Вячеслав Андреевич Имшенецкий

Зашифрованные маршруты

ТАЙНИК КОМИССАРА

Глава 1

Надсадно выла сирена. В маленьких низких домах от ее звука мелко дребезжали стекла. Петька, сбросив с себя ветхое одеяло, сел на кровати, коснувшись голыми ногами пола, прислушался. Из черного репродуктора, висящего на столбе, на противоположной стороне улицы усталый голос повторял:

«Тревога… Товарищи, спешите в бомбоубежище… Воздушная тревога! Курсом на город идут бомбардировщики…»

Петька, протерев кулаком глаза, встал, отодвинул маскировочную штору, сшитую из старого черного бабушкиного халата, посмотрел в окно. Густые облака закрывали солнце, но дождя не было.

Мальчик стал быстро одеваться. Подпоясал ремнем заплатанные на коленях штаны, одним махом набросил рубаху. Застегнул пуговицы.

Петькина рубаха походила на солдатскую гимнастерку, и поэтому вызывала зависть у всех мальчишек на улице. Весной, когда в городе у них стояла 161-я Сибирская стрелковая дивизия, солдаты, видя, что у Петьки совсем порвалась курточка, подарили ему гимнастерку. Она оказалась велика, и Петькина бабушка сшила из нее целых две рубахи и пришила к ним маленькие военные пуговицы.

Положив в карман большой складной нож, компас, снятый с немецкого самолета, и зажигалку, сделанную из винтовочной гильзы, Петька поспешил на улицу. Теперь выло уже несколько сирен. Посреди заросшей лебедой улицы стоял дряхлый дед Андрей. Опираясь худыми руками на толстую самодельную трость, подняв кверху седую косматую голову, смотрел в пасмурное утреннее небо. Тяжело дыша, сказал Петьке:

- Беги, сынок, в убежище. Вишь, воронье проклятое опять летит к нам…

Петька побежал в переулок, а дед так и остался на пустынной улице и смотрел в небо, откуда уже доносился нарастающий гул вражеских самолетов. Но Петька спешил не в убежище. Он давно потерял всякий страх, и даже во время вражеских обстрелов, когда фашистские хваленые «фердинанды» пытались бить прямой наводкой по оружейному заводу, мальчик бегал по улицам, не пригибаясь и не прячась за углы домов. Пренебрежительно он относился и к вражеским бомбардировкам. Сейчас Петька спешил к хлебному магазину. Там еще рано утром его бабушка заняла очередь за хлебом. Петька сменял ее в очереди, потому что в восемь часов утра она должна быть уже на работе.

Петькина бабушка, Вера Ивановна, была мамой Петькиному отцу. К ним в Краснокардонск она приехала перед самой войной в гости. А когда Петькиного отца призвали в армию, а мама по приглашению военкомата уехала работать на химический завод, бабушка осталась с Петькой навсегда и пошла сторожить музей. Все сотрудники музея ушли на фронт, и она считалась и за директора, и за экскурсовода, и за сторожа. Она хотела увезти внука к себе на Байкал, но Петькина мама заплакала и умолила тогда не уезжать из Краснокардонска. Она говорила, что война долго тянуться не будет, а в тайге с ребенком невесть, что может случиться.

Петька года четыре назад, когда еще собирался идти в первый класс, ездил с отцом к бабушке на Байкал, И жил на берегу в поселке Большие Коты. Он запомнил огромные скалы и горы, с которых, в какую сторону ни смотри, все тайга и тайга, и такие же горы.

Петька переходил улицу Арсенальскую, когда справа, там, где находился главный пункт противовоздушной обороны, резко затараторил пулемет. Сразу же заухали зенитки. За городом, где было Мертвое болото, раздался тяжелый взрыв фугасной бомбы. Петька понял: нарвавшись на заслон, стервятники, чтобы спасти свою шкуру и удрать, освобождались от груза - сбрасывали бомбы, куда попало.

- Бомбите болото, - злорадно улыбнулся Петька, - оно стерпит.

В просвете облаков мелькнула тройка наших истребителей. Горбоносые бомбардировщики, увидев их, заходящих со стороны солнца, бросились было наутек, но опоздали. Закрутилась невероятная карусель. Вдруг из-за туч вынырнул четвертый ястребок, незаметно подошедший к месту схватки. Блеснув на солнце, он с огромной скоростью бросился на один из бомбардировщиков. В упор дал длинную очередь, штопором прошел через центр круга и снизу полоснул очередями длинное черное брюхо второго крестоносца. Смрадно дымя, как старые галоши на костре, бомбардировщики падали на землю. Немного спустя раздались почти одновременно глухие взрывы.

«Лежать вам теперь в болоте веки вечные», - вспомнил Петька поговорку деда Андрея.

Внезапно Петька заметил, как один из вражеских самолетов, уклонившись в самом начале от схватки, пошел низко-низко в сторону леса. Издалека казалось, что брюхом он задевает макушки деревьев. Потом из открытого люка выпал какой-то продолговатый предмет, похожий на бомбу. Петьке бомба показалась странной: белая и, кажется, не совсем круглая.

«Раз. Два. Три. Четыре… - считал про себя Петька, ожидая взрыва, - пятнадцать, шестнадцать…» Он досчитал до двадцати восьми, но взрыва не было. Странная бомба молчала.

Вспомнив о бабушке, которая его ждет, Петька вихрем помчался к магазину, решив: «Завтра обязательно схожу посмотрю бомбу, где она лежит, и почему не взорвалась».

Очередь за хлебом была, как всегда, большая и растянулась на целый квартал. Стояли старики, мальчишки такие же, как Петька, и пожилые женщины. Все крепко сжимали в руках хлебные карточки. Отыскав бабушку почти у самых дверей, Петька пролез к ней в очередь.

Бабушка не ругала за опоздание, а только сурово посмотрела на внука и сказала одноногому старику:

- Я иду на работу. Он будет брать вместо меня. Он тоже Жмыхин.

Старик посмотрел в список, прочитал вслух Петькину фамилию и укоризненно сказал:

- Ты что же бабушку подводишь?

Петькина очередь подошла только к двенадцати часам дня. Получив четыреста граммов хлеба, на себя и на бабушку, он дождался, когда продавщица вырежет из хлебных карточек два квадратика, обозначающие, что сегодняшняя норма хлеба Жмыхиным выдана, и подошел к окну. Петька аккуратно завернул хлеб в белую полотняную тряпку, выбрался из очереди и поспешил к бабушке на работу.

В историческом музее, в бабушкиной вахтерской комнатушке, они всегда варили чай в тяжелом чайнике, на боку которого старинными буквами было написано: «Обереги очаг свой от ворогов». Бабушка Вера Ивановна уверяла, что чайнику больше двухсот лет и что принадлежал он дружинникам Александра Невского, которые разбили псов-рыцарей. Кипяток из музейного чайника мальчику всегда казался вкусным.

По дороге к музею Петьку от голода слегка пошатывало, потому что из свертка, который он крепко держал в руках, аппетитно пахло свежим хлебом. Поднимаясь по узкой музейной лестнице в комнатушку к бабушке, Петька опять вспомнил о странной бомбе, которая почему-то не взорвалась.

Глава 2

Выпив железную кружку подслащенного чая, заваренного чешуйками сушеной моркови, которую бабушка покупала в аптеке, Петька стал есть хлеб. Его он ел всегда отдельно после чая. Откусывая помаленьку, долго жевал, чтобы протянуть удовольствие, и каждый раз перед тем, как откусить, с сожалением замечал, что ломоть уменьшается.

Петька часто думал о хлебе. Бабушка говорила, что когда кончится война, карточки ликвидируют, и хлеб свободно будет продаваться в магазине, каждый сможет купить себе, сколько захочет. Слушая бабушку, Петька представлял, как он зайдет в любой магазин, ну скажем, в «каменушку» на улице Польских Повстанцев, и купит целую буханку хлеба или даже две. Правда, он сомневался, что две буханки хлеба навряд ли продавец отпустит в одни руки. Ну, пусть даже одну буханку. Петька нарежет ее большими мягкими ломтями, поставит на стол солонку, и они будут сидеть с бабушкой и весь день пить чай.

- Закройся и посиди здесь один, а я схожу к военкому, сдам носки и перчатки, - сказала бабушка.

Вера Ивановна, неся свою вахтерскую службу, одновременно вязала на длинных спицах теплые шерстяные носки и перчатки, затем сдавала их бесплатно в военкомат для бойцов Красной Армии.

По узкой винтовой лестнице они стали спускаться вниз, к маленькой толстой двери, выходящей во двор.

Закрыв обитую железом скрипучую дверь на длинный, чуть ли не с Петьку ростом, крючок, мальчик стал подниматься по боковой лестнице в верхний зал, или, как его до войны называли, «зал истории оружия».

Топоры, длинные стрелы с каменными неуклюжими наконечниками, всякие там «тесалы и кресалы» Петьку не привлекали. Он равнодушно прошел мимо них и поднялся по маленькой чугунной лестнице во флигелек, в отдел огнестрельного оружия. Здесь, если рассматривать экспонаты один за одним начиная от двери, можно узнать всю историю здешнего оружейного завода. Первыми в витрине лежали пистолеты. Их было шесть: два длинных, двуствольных, и четыре короткоствольных, с курками, похожими на красивых лебедей. Однажды Петьке разрешили подержать их в руках. На современные пистолеты они нисколько не походили: не было у них ни затвора, ни обоймы, ни самих патронов - порох засыпался прямо в дуло. Такие пистолеты завод выпускал сто лет назад.

Петька подошел к старинным пушкам, рукой залез в ствол. Там, как и прежде, лежали круглые металлические шарики, картечь. Назывались орудия «единорогами» и могли стрелять и бомбой, и картечью, и ядрами.

После пушек в музее стояли пулеметы всяких заграничных марок. Краснокардонский завод их не выпускал в гражданскую войну, их отбили у врангелевцев. Заводскими числились только два пулемета «максим». Но сейчас их здесь не было. Как только началась война, пулеметы взяли в штаб противовоздушной обороны, установили на вращающуюся железную площадку на крыше Петькиной школы и метко стреляли по вражеским самолетам.

Своим заветным уголком Петька считал небольшую мансарду с круглым маленьким оконцем. Сюда бабушка не поднималась, потому что скрипучая приставная лестница могла переломиться от ветхости. В мансарде пол был выложен дубовым паркетом, как и во всем большом здании. У глухой темной стены стояла широкая железная кровать с тяжелыми, литыми из чугуна головками. Ржавыми от времени болтами она крепилась к полу. Прямо под кроватью, в полумраке, виднелась чугунная крышка люка, замкнутая на старинный замок. Говорили, что это какой-то тайных ход, но куда он ведет, Петька не знал.

Раньше дом принадлежал владельцам оружейного завода. В мансарде тогда сам хозяин-старик из единственного маленького окошечка наблюдал за территорией своего завода. Сейчас здесь склад неоприходованных экспонатов: найденный на чердаке завода мушкет, бивень мамонта, два кривых меча-ятагана и куча различных кинжалов с серебряными ручками, но без ножен. Кинжалы когда-то принадлежали Жмыхиным, потому что нашел их Петька. Случилось это так.

Петькин отец, собираясь в экспедицию на ловлю сусликов и барсуков, не взял с собой сына, как обещал. Петька очень обиделся и, чтобы не видели его слез студенты, которые помогали отцу упаковывать капканы и ловушки, забрался на чердак старого амбара и там горько плакал… Внутри двойной стены сарая Петька заметил что-то блестящее. Забыв про обиду, стал внимательно разглядывать. Предмет походил на нож или на конец старой сабли. Отодрав от пола чердака щепку, Петька засунул ее в щель и стал шевелить. Посыпались желтые гнилые опилки, и к щели подкатился блестящий короткий кинжал. Взять его рукой Петька не смог, не пролезла рука, а когда вытащил щепку, внутри стены что-то зашуршало, и он увидел еще несколько чуть заржавленных лезвий. Мальчик вихрем слетел по гнилой лестнице вниз.

Бросив приготовления, отец легко взобрался на чердак, а потом позвал туда студента дядю Колю. Они оторвали доски, и оттуда посыпалась груда кинжалов, затем два совсем новых револьвера, какие-то планшеты и полевая сумка. В истлевшей сумке обнаружили кусок самодельной непонятной карты, лафтак бересты с какими-то знаками и толстую исписанную тетрадь. Она была пробита пулей и залита кровью, побуревшей от времени. Студент дядя Коля прочитал в тетради несколько записей и сказал, что это дневник красного командира, по-видимому, убитого в гражданскую войну. Найденное оружие и сумку с документами сдали в милицию. Экспедиция биологов в тот раз задержалась на несколько дней, а потом мама уговорила отца взять Петьку с собой.

Вернулись они осенью. Через несколько дней Петька пришел в школу, и оказалось, что о его находке знали почти все. Старую кожаную сумку вместе с кинжалами передали в музей.

Петька подошел к висящей над графской кроватью сумке. Ее тоже не оприходовали. Сейчас в ней документов не было. Их перед самой войной взял под расписку Петькин отец. Он изучал записи убитого командира, и Петька помогал ему разбирать стершиеся, едва заметные следы слов. О том, что Петькин отец изучает обстоятельства гибели командира, знали в Краснокардонске многие. Об этом несколько раз писалось в газете.

Глава 3

Петька услышал гул в пустых комнатах музея и не сразу понял, что там внизу, на первом этаже, стучат в дверь.

По узким лестницам и темным переходам Петька бросился вниз.

- Ты оглох, что ли? - бабушка барабанила худыми кулаками в дверь. Петька поднял крючок, распахнул дверь и тут же сощурился от солнечного света.

- Письмо нам из Сибири пришло, - бабушка показала большой самодельный конверт. - Придем сейчас домой, прочитаем.

Замкнув музей и по привычке проверив замки на всех дверях, бабушка и Петька пошли домой. Опять где-то выла сирена. Репродукторы предупреждали о возможном налете фашистских бомбардировщиков. Торопливо шагая рядом с бабушкой, Петька рассказывал об утреннем воздушном бое и попросил отпустить его завтра посмотреть сбитые самолеты. Про бомбу он не стал говорить, потому что смотреть ее и подходить к ней бабушка никогда бы в жизни не разрешила.

Дома бабушка сразу же распечатала письмо от своих земляков, взяла с кухонного стола очки с длинными веревочками вместо дужек, не спеша намотала веревочки на уши и стала читать, рассуждая над каждой фразой.

- …Зовут к себе. Да доедем ли мы с тобой, Петька? Отощали мы сильно, а дорога, не дай бог, какая длинная.

Бабушка положила письмо на стол.

- Поезда теперь идут все на запад, на фронт, да и кто нас кормить в дороге станет? Пишут, что там к осени будут грибы, ягоды, орехи - это все правильно, но ведь мне, Петенька, чуть ли не сто лет! - Опять взяла письмо в руки, отыскала нужную строчку и, положив на нее палец, чтобы не потерять, стала говорить: - А вдруг в дороге беда, какая случится, ведь ты, Петька, пропадешь без меня! - Вера Ивановна выговаривала Петьке свою обиду, как будто он в чем-то виноват. - Тебя сразу надо было увезти на Байкал, как началась война, я же маме твоей говорила, застряли мы с тобой, Петька. Вон фашистские налеты опять начались, боюсь, не уберегу я тебя!

- Ничего, бабушка, не случится. Краснокардонск фашистам все равно не взять, а страну нашу тем более.

- Ты прав, унывать пока нечего, другим еще хуже живется. Вон Танюшке Котельниковой, например. Совсем сиротой осталась, и родители погибли, и дед погиб, и брат где-то пропал. - Вера Ивановна прочитала первый листок письма, положила его на стол, разгладила худой почерневшей рукой. - Война проклятая. Ох, горе, горе. - Она посмотрела на внука как-то странно и сказала: - Слушай, Петр.

Петька удивился, потому что бабушка никогда не называла его так по-взрослому.

- Я вот о чем подумала: на Байкал мы поедем втроем, нельзя бросать Танюшку. Как ты считаешь, Петр?

- Конечно, возьмем. Разве можно бросать человека в беде.

- Хороший ты у меня, Петька.

Второй листок письма был написан графитным карандашом и предназначался для Петьки. Писал ему Валерка Рубцов, двоюродный брат. Петька видел его только один раз, когда гостил у бабушки в Больших Котах. Валерка был немного старше Петьки. Он водил Петьку в тайгу, учил разводить костер, ставить капканы, показывал целебные травы. Ночевали они всегда в пещере. Валерка и другие мальчишки, живущие на Байкале, разжигали там огромный костер и показывали маленькому Петьке всяких мамонтов и носорогов, нарисованных на шершавых мрачных стенах. Валерка говорил, что зверей нарисовали первобытные люди. Петька, слушая их рассказы, пугался и с ужасом смотрел в темную даль пещеры, боясь, как бы не вышли оттуда эти самые первобытные люди. Хитрый был Валерка. Он чувствовал, что Петька боится, и рассказывал еще страшнее и с такими подробностями, что как будто сам лично знал пещерных людей и охотился с ними на мамонтов.

Сейчас Валерка сообщал, что его приняли в комсомол и что он работает в Иркутске на заводе и готовит «подарочки» для Гитлера.

Читая вслух письмо, Петька очень завидовал и жалел, что ему, Петьке Жмыхину, так мало лет. Будь ему сейчас пятнадцать или хотя бы четырнадцать, он бы пошел к себе на оружейный завод и тоже бы готовил «подарочки» для Гитлера. А когда тебе двенадцать и когда тебя никуда не пускают, как можно помочь родной армии? В разведку не берут. В морскую пехоту нельзя. На фронт нельзя. И на заводе загвоздка вышла. Петька приходил туда с товарищами и просил, чтобы ему позволили укладывать готовые снаряды в зеленые ящики. Всем разрешили, а Петьку, даже не спросив, сколько ему лет, прогнали. То, что Валерка написал на другой стороне листка, окончательно расстроило Петьку… «Мы, иркутские комсомольцы, собрали три миллиона рублей, и на деньги, заработанные на субботниках, была построена танковая колонна. Назвали мы ее «Иркутский комсомолец»…

Заканчивая письмо, Валерка крупными буквами написал: «Здесь, в Сибири, мы все от мала до велика помогаем фронту».

Наступила ночь, а Петька все еще не спал. И все из-за письма.

В городе опять завыла сирена. Петька видел, как в небе шарили лучи прожекторов, а когда они гасли, за окном становилось еще темнее. Петька встал с кровати и опустил маскировочную штору. «Три миллиона рублей собрали». Петька почти воочию видел зеленые приземистые танки, построенные на эти деньги. Ему даже казалось, что он слышит лязг стальных гусениц и грозный рокот моторов.

Петька лежал в темноте с открытыми глазами. «Иметь бы сейчас три миллиона и тоже бы построить на них танки. И надпись сделать: «Подарок фронту от пионера Петьки Жмыхина». И шли бы Петькины танки лавиной, били бы фашистов не жалеючи, и отомстили бы за всех погибших и за Таню Котельникову, за то, что она теперь осталась совсем одна. Три миллиона - найти бы их где-нибудь. Здесь можно бы поискать. Город старинный, фабриканты да купцы жили, прятали награбленное, - рассуждал сам с собой Петька. - А там, в Сибири, на Байкале, разве что найдешь, там самому потеряться можно.

Вдруг Петька сбросил одеяло, спрыгнул на пол, в темноте ударившись о стол. «Как же я забыл! Там же, в тайге, отряд погиб с золотом. Командир убитый писал: «Спасите достояние Советской республики». Щупая руками стену, Петька вышел из комнаты, закрыл за собой дверь и ощупью направился на кухню. Там, в старом шкафу в отцовском ящике, лежали документы, взятые из сумки командира. Петька достал тугой сверток бумаги, аккуратно перевязанный шпагатом, так же тихо вернулся в постель и положил его под подушку. «Возьму документы с собой на Байкал. Организую отряд и найду золото, спрятанное командиром Быль-Былинским. Танки построим и самолеты». Петька повернулся на другой бок и, засыпая, подумал: А если никто не захочет идти со мной, пойдем с Таней вдвоем».

Петька почти спал, когда ему стало чудиться, что в темном дворе кто-то ходит. Он стал прислушиваться и решил, что это шумит ветер, разгоняющий дождевые тучи.

Глава 4

Утром Петька вышел во двор. Дождик уже давно кончился. Светило солнце. В маленькой луже у крыльца отражались быстрые белые облака. Ночью, наверно, дул сильный ветер, потому что в сарае были распахнуты двери, а оконные рамы, прислоненные к стене, в которой Петька когда-то нашел оружие и сумку командира, лежали теперь на земле. Доска у стены, самая нижняя, была оторвана, земля под стеной взрыхленная, как будто кто-то копал там лопатой. Петька хотел пройти к сараю и посмотреть: кому это понадобилось там шариться. Но тут его окликнула бабушка.

- Я пошла за хлебом. Как придешь со своей самолетной свалки, сразу же иди ко мне в музей. Железяк всяких оттуда не приноси, а то их складывать некуда.

- Бабушка, сколько золото может пролежать в земле и не испортиться?

- Сколько угодно, Петька. Потому оно и золото.

Бабушка ушла. Петька, сунув в карман корку хлеба, заготовленную с вечера, взял сверток из-под подушки, прошел на кухню, остановился, о чем-то, глубоко подумав, положил его в старинный рукомойник, давно не действующий. Рукомойник был сделан в виде тумбочки из дорогого красного дерева. В задней стенке тумбочки был плоский медный бачок - Петькин тайник.

Петька вышел на крыльцо, захлопнул тяжелую скрипучую дверь и навесил замок. Выходя за ворота, он посмотрел еще раз в глубь двора, заросшего высокой крапивой. Увидел распахнутую дверь сарая, и ему стало как-то не по себе, потому что там, в сарайной темноте, как будто что-то мелькнуло… «Собака какая-нибудь прибилась. Вечером надо будет посмотреть, а то отцовы коллекции перевернет».

Он перебежал дорогу и подошел к дому Котельниковых.

- Та-ня! Та-ня! - Петька кулаком постучал в закрытые ставни, послушал: «Ушла она куда-то, что ли?» - Ко-те-ль-ни-ко-ва! - «Может, случилось что?»

Петька стал бить босыми пятками в наглухо запертые ворота. Наконец железная щеколда соскочила, и в распахнутую калитку он увидел Таню. В самом конце огорода она рвала какую-то траву.

- Что, Петька, случилось?

- Ничего. Пойдем со мной в Калякинский лес. Там вчера я видел бомба упала и почему-то не взорвалась.

Таня тяжело вздохнула.

- Не могу я, Петька, сегодня идти. Суп надо сварить, - она показала на пучок сорванной крапивы. - Я есть очень хочу.

- Пойдем, а суп сваришь вечером. - Петька залез в свой бездонный карман, вытащил корку хлеба. - Ешь, я для тебя захватил. По дороге я тебе такое интересное расскажу. Мы уезжаем в Сибирь, и ты с нами тоже поедешь. Хорошо?

Таня кивнула, а в глазах появились слезы.

Они шли по разбитой бомбами старой дороге, когда Таня, обходя большую лужу, спросила:

- Петька, я вот уеду с вами, а если мой брат найдется? Если он не погиб? Он же приедет сюда, меня будет искать.

Петька ответил словами бабушки:

- Оставим записки в военкомате и на заводе, и всем соседям, что ты живешь у нас на Байкале, в поселке Большие Коты. А когда фашистов разобьют, вернемся сюда все трое.

…После вчерашней бомбежки Петька не узнал знакомого леса: березы и осины лежали кучами, корнями кверху. Вырванные взрывом зеленые кусты перемешались с черной землей. Многие деревья стояли без макушек. Тропинка, по которой они шли, и луг, где дед Андрей собирался косить сено, были засыпаны зелеными ветками, листьями и огромными комками красной глины. Без веток и листьев лес казался мертвым и просвечивал насквозь. Не было птиц и даже кузнечики здесь не стрекотали.

- Петька, смотри, нашу березу убило!

Они подошли к большой березе. Ударом осколка ее переломило надвое, и, как слезы, крупными тяжелыми каплями тек березовый сок. В пне торчали осколки фашистских бомб.

Вскоре они добрались до старой огромной сосны, высоко поднявшей в небо свою единственную ветвь, похожую на костлявую руку. Оставив Таню на лужайке у сосны, Петька раздвигал и осматривал кусты, спускался к ручью, разрывал руками толстый мох, но бомбы нигде не было. Мальчик вытер пот со лба.

- Таня, пойдем к, ручью. Там попьешь воды, а я еще немного поищу.

У холодного родника Таня села на корточки и, черпая загорелыми ладошками воду, стала пить. Петька стоял рядом и смотрел на кусты, деревья и болотные кочки. Ему было очень досадно, что бомбу не удалось обнаружить, «Лежит где-нибудь здесь, в болоте, толстая, как свинья, и попробуй ее найди». Петька снова перешел полянку. «Не может же она, такая длинная, исчезнуть бесследно. Если найду - доложу в штаб, что мы с Таней бомбу обнаружили. Капитан Ладейщиков поедет ее взрывать и, может, нас с собой возьмет».

Капитана Ладейщикова в Краснокардонске знали все дети. В школе он преподавал физику и мастерил с ребятами всякие интересные приборы. Еще в гражданскую войну беляки отрубили ему саблей ногу, он как-то спасся, но остался калекой. На фронт драться с фашистами его не взяли, а причислили к городскому штабу противовоздушной обороны.

Петька услышал быстрые шаги, оглянулся и испугался: лицо у Тани было белое-белое, а глаза от страха стали круглыми.

- Пе-ть-ка! Пе-ть-ка, та-а-ам, там кровь человеческая и рубаха…

- Где? - шепотом спросил Петька.

Таня испуганно спряталась за спину мальчика и рукой показала на место, где она только что сидела и пила воду.

- Там, под бревном, в кустах!

Петька почувствовал, как у него слегка задрожали коленки. Пригибаясь, он побежал к бревну. За толстым, прикрытым кустами бревном лежало торопливо сложенное белое шелковое полотнище с яркими пятнами крови. В одном месте на материи остался кровавый отпечаток маленькой, как будто детской ладошки.

- Парашют! Таня, это парашют был, а не бомба! На нем кто-то спустился вчера… - Петька говорил срывающимся голосом: - Надо… Ладейщикова… Срочно!..

Через кусты и лужайки, теперь не по старой дороге, а прямо по болоту, первым несся Петька Жмыхин. За ним, всхлипывая, мчалась Таня. Через час они сидели уже в кабинете начальника контрразведки, куда по распоряжению капитана Ладейщикова доставили их на зеленом военном мотоцикле.

Выслушав Петькин рассказ, начальник контрразведки спросил Таню, не заметила ли она еще что-нибудь. К удивлению Петьки, Таня спокойно сказала:

- На краю бревна я заметила глинистый след от ботинка. След был тоже маленький, как будто какой-то мальчишка наступил. Чуть больше моей ноги.

Начальник контрразведки поднял телефонную трубку. Выслушав кого-то, он ответил:

- Да, мальчика берем с собой.

У Петьки зазудились ладошки. Посмотрев на Таню и переборов стеснение, он спросил:

- А Таню, можно с собой взять?

Начальник контрразведки погладил девочку по голове:

- Таню мы пригласим потом, а сейчас она отнесет записку твоей бабушке, Вере Ивановне, чтобы тебя не теряла.

- Ждите, меня в музее, мы скоро вернемся, - шепнул Петька.

Девочка не пробежала еще и площади имени Кирова, как обогнав ее, промчались два зеленых мотоцикла с красной звездой на боку. У военных на груди висели автоматы. В коляске рядом с огромной овчаркой сидел Петька, прищуривая глаза от бьющего в лицо встречного ветра.

Мотоциклы подвезли автоматчиков почти к самому ручью. Петьке было приказано сидеть в коляске и на землю не ступать. Ручей, парашют и маленький след на бревне военный, ехавший на первом мотоцикле, сфотографировал два раза. К парашюту подвели собаку. Понюхав кровавую материю, собака слегка взвизгнула и дернулась.

- Ищи, Кирам, ищи! - Собака натянула поводок и опять встала в нерешительности. Проводник слегка подтолкнул ее рукой. - Вперед, Кирам, ищи, ищи!

Собака, нюхая землю, медленно шла вперед к лежащей впереди куче валежника. Изредка поднимая голову вверх, она, шумно втягивая воздух, принюхивалась. Автоматчики быстро разворотили кучу валежника. Начальник контрразведки поднял какой-то ящичек с толстыми стенками:

- Противоударный футляр от маленького радиопередатчика.

В кармашке футляра обнаружили небольшую батарейку.

- Диверсант, по-видимому, очень нервничал, если с запасной батарейкой выбросил, - сказал офицер-фотограф.

На голубом футляре виднелись кровавые отпечатки маленьких рук. В валежнике были найдены испачканные кровью обрывки бинта.

Кирам обошел кучу валежника и сильно потянул в сторону ручья. Нюхая вязкий ил, он зашел в воду и встал; потоптавшись на месте, поднял голову и заскулил. Следы диверсанта терялись. Офицер водил Кирама и вверх по ручью и вниз, но ни на том, ни на другом берегу следов не было.

- Не мог же он в ручье остаться, - сказал совсем молоденький солдат-мотоциклист.

- А он и не оставался. Шел прямо по ручью до озера и наверняка там, не ступая на сухую землю, ушел к городу, - произнес начальник контрразведки.

Автоматчики, обшарив лес, вернулись тоже ни с чем. След диверсанта, казалось, исчез навсегда.

Через два часа отряд вернулся в город. Петьку на мотоцикле подвезли прямо к музею. Пожав ему руку, как взрослому, мотоциклист круто развернул свою машину и умчался. Подходя к каменному крыльцу музея, Петька удивился: на ступеньках сидели бабушка и Таня. Увидев мальчика, радостно заулыбались.

- Ну, слава богу, хоть ты-то пришел, - облегченно вздохнула Вера Ивановна. - Пойдем наверх, а то у нас здесь история непонятная случилась, и мы боимся.

В вахтерской комнатушке, дав Петьке кусочек хлеба и налив в кружку чаю, бабушка тихо сказала:

- У нас в музее кто-то чужой был.

- Когда?

- Замок на маленькой двери кто-то отомкнул, она была раскрыта настежь. Что похитили - непонятно. Здесь внизу мы посмотрели, вроде все на месте, а туда, - бабушка показала рукой на потолок, - подниматься с Танюшей забоялись. Вдруг он там. Ударит чем попало, много ли нам надо.

Петька взял с полки тяжелую бронзовую трость.

- Пойдемте, посмотрим.

Осторожно прошли по темному коридору в противоположный конец здания. Поднялись наверх. Осмотрели затемненный зал на втором этаже, но ничего не обнаружили. Все лежало на месте. Через узкую дверь в толстой стене прошли в низкую комнату, где на полках лежали черепа и кости ископаемых животных. В комнате было еще две двери, одна была замкнута на старый замок и никогда не открывалась, другая вела к узенькой лестнице в мансарду, где лежали кинжалы, и стояла чугунная графская кровать. Вера Ивановна, тяжело переводя дыхание, сказала:

- Ты бы не лазил туда, Петька. Не дай бог, если там кто есть.

Но у Петьки уже давно прошла дрожь в коленках, и он молча стал подниматься по лестнице. Набрав воздуху, он проскочил четыре последних ступени и залетел в комнатушку. Заметил: экспонаты на месте. Взглянул на противоположную стенку и вздрогнул: на гвозде над кроватью не было сумки командира. Петька не поверил своим глазам. Может, упала. Может, вчера он ее небрежно повесил. Он посмотрел под графскую кровать и в ужасе откачнулся: открытый люк тайного хода дышал прохладной темнотой. На чугунной крышке явно отпечаталась маленькая подошва. Вскрикнув, Петька подскочил к двери и кубарем скатился к ногам Тани и бабушки.

- Сумка исчезла! Командирская! Там следы! Надо срочно сообщить!

Все трое с опаской посмотрели на дверь под потолком и стали торопливо спускаться на первый этаж по запасной мраморной лестнице. Вера Ивановна расстроилась окончательно:

- Как я могла прокараулить. В ней же документы лежали ценные. По ним твой отец спрятанное командиром золото хотел найти.

- Бабушка, не волнуйся, документов там не было. Они у нас дома спрятаны.

Бабушка с Таней пошли домой, а Петька помчался к капитану Ладейщикову. Ключ от большой двери музея Ладейщиков взял себе. Петька бросился домой.

Открывая калитку, он вспомнил, что утром хотел посмотреть, кто это отпер дверь сарая, и кто там утром копошился. Бабушка с Таней по деревянному тротуару пошли к крыльцу, а Петька помчался к сараю. Подбежал и опешил: двери оказались закрыты так же, как и прежде. Оконные рамы без стекол кто-то поднял и поставил на место, а толстую нижнюю доску вновь придвинул к стене. Открыв дверь, Петька заглянул в сарай. Ничего подозрительного: рассохшаяся большая кадушка с упавшими обручами, отцовские особые клетки для ловли степных птичек, ящики с коллекциями - были не тронуты. Показалось. Конечно, утром спросонья показалось. Петька обвел глазами огромный пустой сарай и замер. На доске, лежащей у самого входа, отпечаталась маленькая подошва.

- Петь-ка! - в голос звали его Вера Ивановна и Таня.

Петька забежал в дом и не поверил своим глазам: все перевернуто вверх дном. Кто-то опрокинул этажерку с книгами, раскидал коллекции трав, сорвал карту и репродукции со стены. Пол разворотили. Совсем вырвали две крашеные доски. Кто-то, по-видимому, спускался в подполье. Старая большая печь, красиво обложенная плитками, тоже была разворочена. Вверху у самого потолка в ней пробили дыру. Вынутые сухие кирпичи валялись тут же на полу.

- Петенька, ты посмотри, в кухне-то что наделали: разбили шкаф и отцовские записи про зверей и птиц, и пакеты, которые он хранил пуще глаза, разорвали и свалили в одну кучу.

Петька побежал в кухню, перелез через лежащий на боку шкаф, подскочил к рукомойнику, засунул руку в медный бачок: рука наткнулась на тугой сверток.

- Здесь! - вырвалось у него.

В проеме двери появилась Таня. Постукивая зубами, словно ее трясло от простуды, шепотом спросила:

- Петька, что «здесь»?

- Дневник командира!

Во дворе послышались тяжелые шаги и голос капитана Ладейщикова:

- Разрешите войти, хозяева!

Глава 5

Осматривая усадьбу Жмыхиных, следователь, прибывший с Ладейщиковым, обнаружил небольшую, ямку у задней стены сарая. Из нее, возможно, вынули какой-то четырехугольный предмет, что-то вроде маленького ящичка. В крапиве у забора Таня обнаружила цинковую коробку. Сверху коробка была почерневшая, а изнутри блестела через пробитую дыру, как зеркало. На боку был нарисован летящий Змей Горыныч с раскрытой пастью. Пустую коробку следователь вложил в ямку. Коробка точно вошла в углубление. Подошел Ладейщиков.

- В вашей усадьбе, Вера Ивановна, по-видимому, были тайники, в которые для диверсантов кто-то несколько лет назад положил снаряжение и документы.

В кухне, коридоре и комнате военные осмотрели каждый предмет. Отодвинув в сторону оторванные доски, следователь с пистолетом в руке спустился вниз, в подполье.

- Ух, какая темень, - донеслось оттуда.

Петька слышал, как следователь там пошел куда-то, что-то задел где-то, вроде уж и не под домом, чем-то зашуршал и потом вдруг совсем затих. Петька, лежащий на полу, сначала видел тусклое пятно его фонарика, но потом, когда не стало слышно шагов, фонарик как будто погас. Свесив голову вниз, в темную щель, Петька испуганно позвал:

- Дядя, а дя-дя!

Но из подполья никто не ответил. Слушая тишину, Петька уже хотел бежать во двор, звать на помощь капитана Ладейщикова, но услышал внизу шаги, увидел тусклый свет фонарика. Через минуту в просвете показался следователь, Он тяжело поднял на вытянутых руках что-то черное и большое.

- Мальчик, прими-ка!

Петька схватил перетянутый веревкой узел какой-то одежды и с трудом втащил его в комнату. Следователь, опершись худыми руками в доски пола, подтянулся и вылез. Сел на пол, опустил ноги в темное подполье и, еле переводя дыхание, сказал вошедшему Ладейщикову:

- По-видимому, он переоделся. Здесь целый склад одежды. Много старого оружия и ходы. Чуть в них не заблудился.

В сенях заскрипела, дверь. Послышался кашель, и в комнату вошел начальник контрразведки с двумя незнакомыми Петьке офицерами.

- Вера Ивановна, вы не помните, где держал ваш сын документы, взятые из сумки командира? - спросил один из офицеров.

- Не знаю. Он мне только говорил, что после войны хочет организовать экспедицию из своих студентов и выехать к нам, в байкальскую тайгу. Рассказывал еще, что какую-то тайну разгадал, и теперь, мол, легко можно будет найти пещеру с драгоценностями, но я, простите, точно ничего не помню. Может, Петьку, внука моего позвать, он, наверное, знает.

- Не надо, Вера Ивановна. Пока не надо.

Офицеры, следователь и начальник контрразведки вновь спустились в подземелье. Громко переговариваясь, они уходили куда-то вдаль. Потом их голоса совсем затихли.

Петька складывал на кухне разбросанные книги и документы, когда услышал, что его зовет Таня. Он зашел в большую комнату и поразился: у окна лежала груда всякого оружия, слегка тронутого ржавчиной: винтовки, пистолеты, кинжалы, револьверы, карабины. У развороченной печки валялись кучи одежды, желтых ботинок и легких сапог. Такую обувь в гражданскую войну носили интервенты и белые офицеры.

В дальнем углу зала начальник контрразведки тихо, почти шепотом, объяснял Вере Ивановне сегодняшнее происшествие.

Ограбление музея, погром квартиры, поиски в сарае - это все сделано одним человеком, спрыгнувшим накануне с фашистского самолета. Просмотрев архивные документы и сопоставив данные, сотрудники установили, что человек - известный органам убийца-рецидивист. Фамилия его Мулеков. Маленький, ловкий, с короткими руками и ногами, он за кордоном получил кличку Хорек. Одно из главных преступлений против Советской власти он совершил в гражданскую войну. Когда японцы оккупировали Дальний Восток, из Катушевска таежными тропами ушел отряд. Командовал им комиссар Михаил Быль-Былинский. В отряде было много лошадей, груженных вьюками со слитками золота, серебра, платины… После гражданской войны подсчитали, что секретный отряд Быль-Былинского вывез более трех тонн благородных металлов. Отряд был вооружен, люди проверены, но, как ни странно, ни в Иркутск, ни в Верхнеудинск, ни в какой другой поселок или город он не пришел. Отряд исчез бесследно в суровой сибирской тайге. Много лет страшная загадка волновала людей. Позже иркутская контрразведка установила, что проводник отряда жив и находится в Японии. Новая кличка-Хорек. Диверсант - уроженец Краснокардонска. Его дядя являлся владельцем дома, в котором жили теперь Жмыхины. В 1924 году дядя и племянник организовали убийство директора завода Ивана Железнова и скрылись.

Перед Великой Отечественной войной, когда Петька Жмыхин обнаружил сумку командира, кое-что прояснилось. По дневнику Быль-Былинского составили примерный маршрут, и шесть иркутских экспедиций почти одновременно ушли в тайгу на поиски спрятанных сокровищ. Но вернулись они ни с чем: шифровку Быль-Былинского разгадать не удалось. Лесник, на которого он ссылался в своем дневнике, погиб. Поиски сокровищ после всех неудачных попыток были прекращены. Таким образом, единственным обладателем тайны стал Хорек.

Его японских хозяев, а может, теперь и гитлеровских, золото, спрятанное комиссаром Быль-Былинским, по-видимому, снова забеспокоило. Не исключено, конечно, что Хорек послан с другим заданием, документами заинтересовался попутно. Есть предположение, что здесь, в Краснокардонске, он не задержится, потому что открыто оставил свои следы: парашют, поиски в музее, квартиру, сарай. Конечно, это может быть и отвлекающий маневр, но слишком уж рискованный. Несомненно, что в городе у него есть сообщники или были, ведь откуда-то он узнал, что сумка командира находится в музее.

На улице прогромыхал грузовик и остановился возле Петькиного дома.

- Вера Ивановна, когда вы собираетесь ехать в Сибирь? - громко спросил начальник контрразведки.

Бабушка тяжело вздохнула:

- Желание у нас хоть сегодня, да возможности… - она замялась. - Какие нынче возможности?

- Мы вам поможем. Завтра к вечеру будьте готовы. За вами заедет наш шофер. Продуктов на дорогу дадим и на поезд посадим. Я сегодня разговаривал с Иркутском. Вас там встретят и помогут добраться до Байкала, до ваших Больших Котов.

В комнату вошли двое рабочих и, беря винтовки и карабины охапками, как березовые дрова, стали выносить их на улицу и складывать в кузов старого автомобиля. Уходя, один из офицеров сказал бабушке, что в Петькином доме до конца войны хорошо бы разместить штаб рабочей дружины.

- Что же вы меня спрашиваете, - ответила Вера Ивановна, - размещайте. Да и нам с Петькой в таком доме страшно было бы жить. Под домом вон обнаружилось целое подземелье, придут ночью бандиты, что я буду делать, как Петьку защищать?

Поздно вечером к Жмыхиным приехал на военном мотоцикле офицер и привез полную наволочку сухарей.

Таня с Петькой, укладывая рассыпанные Хорьком книги, с удовольствием вдыхали вкусный запах сушеного пшеничного хлеба. Петька взял подгоревшую маленькую корочку, подал ее Тане.

- Ешь.

- Нельзя, Петька. - Таня положила корочку обратно. - Без бабушкиного разрешения нельзя, а то нам на дорогу не хватит. - Таня вздохнула. - До Сибири ехать, Петька, теперь придется долго.

В последнюю ночь в Краснокардонске Петьке спалось плохо. Сначала думалось, что мешает сирена, но потом, когда она затихла, Петька все равно не мог заснуть. Ему стало казаться, что под домом кто-то ходит, оставляя на досках маленькие следы ног и отпечатки ладошек, запачканных кровью.

«Хорек - кровожадный и коварный зверь, поэтому и бандита так назвали. Весь отряд загубил, на золото позарился. Комиссара убил, негодяй. Попадись он мне! - засыпая, думал Петька. - Расправлюсь я с ним по-своему».

Петьке снилась байкальская тайга, бесконечные цепи гор и пещера на головокружительной высоте, куда командир Быль-Былинский перед гибелью умудрился спрятать золото. Снились танки. Приземистые и грозные, построенные на золото, которое обнаружил он, пионер Петька Жмыхин. И опять снился Мулеков, похожий на Хорька. Он ехидно улыбался и тянулся окровавленными руками к Петькиной тонкой шее. Петька в страхе просыпался, но, пощупав под подушкой тугой сверток с документами Быль-Былинского, успокаивался и снова затихал.

- Петька! Вставай же, Петька!

Мальчик открыл глаза, непонимающе посмотрел на Таню.

- Ты заболел, что ли?

- Я никогда не болею. Просто во сне видел…

Таня грустно улыбнулась.

- Дед Андрей меня похвалил за то, что я с вами еду. Привет, говорит, передай сибирякам, смело они бьют фашистов.

Бабушка пришла через час и удивилась: в квартире было хорошо и чисто, а возле порога стояли три маленьких узелка с вещами: бабушкин, Танин и Петькин. В каждом узелке лежало по десять сухарей.

- На всякий случай так делается, - говорила бабушка, - если в ночной суматохе кто из нас потеряется, так хоть с голоду не пропадет.

Потом они обошли всю усадьбу: закрыли колодец тяжелой, белой от дождей деревянной крышкой, забили ржавыми гвоздями дверь в сарай, подперли ворота длинной железякой, чтобы не упали осенью от сильного ветра. А вскоре приехал военный шофер на старой машине со скрипучим кузовом.

- Сейчас грузить будем. Где ваши вещи?

Тяжело роняя слова, бабушка сказала:

- Сыночек, ведь война идет! Какие могут быть вещи?

Молоденький шофер, поняв свою оплошность, смутился.

Глава 6

На вокзале, у железных ворот с красной звездой на перекладине, машину задержал солдат с автоматом в руках. Он долго проверял документы у молоденького шофера, а, возвращая их, устало сказал:

- К железнодорожному полотну идите, пешком, на машине нельзя.

Бабушка, Таня и Петька, взяв из кузова свои узелки, прошли к рельсам. Справа, где заводской двор примыкал к вокзалу, грузили на платформы военную технику. Подъемный кран осторожно поднимал пушки с длинными стволами, рабочие легко их разворачивали в воздухе, сигналили флажком крановщику, и он мягко ставил пушки на платформу. Для маскировки боевую технику закрывали пятнистыми огромными брезентами.

Послышался шум поезда, старое, изуродованное осколками кирпичное здание вокзала задребезжало лопнувшими стеклами. Полным ходом станцию проходил тяжеловесный состав. От напора воздуха углы брезента на платформах кое-где поднимались, трепетали, оголяя рубчатые гусеницы тяжелых танков.

- Из Сибири прет, - прокричал шофер на ухо Петьке.

А через минуту тихо, без шума к вокзалу подошел санитарный поезд. Почти на каждом вагоне был нарисован огромный красный крест. Петька знал, что такие же кресты есть и на крышах вагонов, чтобы видели все летчики. По международному положению никто не имел права причинять вред такому поезду. Это было законом для всех людей на земле. Для всех, кроме фашистов. Они бомбили беспомощные поезда. Глубокие шрамы от осколков виднелись по бокам всех вагонов.

Таня, бабушка и Петька ждали, когда из вагонов вынесут тяжелораненых, забинтованных с головы до ног. Петька со страхом подумал, что это выносят мертвых, потому что никто из них не стонал. Но, подойдя ближе к носилкам, которые стояли на асфальте, увидел, как из-под кровавых бинтов на него глянули немножко грустные от боли, но живые карие глаза.

В дверях одного из вагонов показалась высокая седая женщина в белом халате - начальник санитарного поезда. Бабушка подала ей записку. Она прочитала и всех троих пригласила в вагон.

- Мы поместим вас в нашем маленьком медицинском складе. В вагонах, к сожалению, все заставлено носилками.

В тамбуре она обняла Таню и спросила ласково:

- Вы с братом умеете петь или стихи рассказывать?

- Умеем.

Бабушке начальник поезда пояснила:

- У нас целый вагон раненых детей, с ними надо поговорить, развеселить их, чтобы не думали о своем горе.

- Понятно, доченька, понятно. - Бабушка положила узелок на пол, о чем-то подумала, поправила руками волосы: - А я разве не сгожусь? В гражданскую мы по окопам ходили: агитировали, песни пели. Детишкам я могу сказку рассказать, Таня споет, Петька стихи наизусть знает, в школе в самодеятельности участвовал.

Петька, бабушка и Таня прошли в маленькую кладовочку в конце вагона. Когда поезд, дав короткий гудок, мягко тронулся с места, к ним через узенькую дверку протиснулся солдат в белом халате, с перевязанной рукой. Он поставил на пол большой алюминиевый чайник с кипятком, на столик положил три ломтика хлеба и три кусочка сахара. И пояснил:

- К обеду вы опоздали, а на ужин мы вас зачислим. - Он подмигнул Петьке: - Так что кашу вечером будем есть вместе.

Вера Ивановна виновато посмотрела на солдата.

- Мы итак принесли много хлопот, а вы еще и питание от себя отрываете, разве так можно?

Солдат улыбнулся:

- Можно, мамаша, обязательно можно.

Выпив чаю, бабушка прилегла на деревянном диванчике, а Петька, глядя на плывущие за окном обгорелые трубы и печи, на исковерканные снарядами деревья, шепотом говорил Тане:

- Командира Быль-Былинского убил Мулеков, но драгоценности найти не мог никто.

- А сам Мулеков искал?

- Я не знаю, но, наверно, не искал, документы он спрятал и ждал, когда белые победят, чтобы спокойно взять золото. А когда беляков разбили, он удрал за границу.

Таня приблизила лицо к глазам мальчика.

- Петька! - зашептала она. - Я поняла, почему ты согласился ехать с бабушкой на Байкал. - Девочка оглянулась по сторонам: - Ты хочешь найти спрятанные сокровища! Да, Петька? Ну, скажи, о чем ты думаешь?

- Таня, а ты пойдешь со мной искать пещеру Быль-Былинского?

- Пойду, Петька. А если найдем, отдадим в фонд обороны. - Таня в волнении пересела с места на место. - Петька, а ты знаешь, где искать?

- Не знаю. У меня есть только дневник командира, - Петька ударил ладошкой по животу. - Под рубахой спрятан. Приедем на Байкал, дам прочитать, карту составим, а сейчас нельзя.

Вечером Вера Ивановна, Таня и Петька, надев белые халаты, пошли в детский вагон. Петька шел, высоко поднимая ноги, стараясь не наступать на полы длинного халата.

В вагоне почти на всех носилках лежали по две девочки. Многие из них не могли приподняться, чтобы посмотреть на гостей, и Вера Ивановна, Петька и Таня прошли по рядам носилок. Вера Ивановна спросила девочку с перевязанной ногой, как ее зовут. Девочка быстро и четко ответила:

- Светлана Снежникова, семь лет, Ленинград, улица Арсенальская девятнадцать, квартира тридцать девять.

Бабушка улыбнулась и погладила Светлану по голове.

- А мы жили в Краснокардонске, а сейчас едем в Сибирь, на Байкал.

Девочки стали называть свои города: Брест, Орел, Смоленск, Сталинград…

Вера Ивановна опустилась на край носилок.

- Слушайте, внученьки, я расскажу вам сказку о русском богатыре Илье Муромце, который победил проклятого Соловья-разбойника.

В вагоне сразу же наступила тишина, и бабушка под стук колес стала рассказывать певучим голосом любимую Петькину сказку. Вначале Вера Ивановна называла Соловья разбойником, потом как бы невзначай окрестила фашистом, а под конец сказки величала проклятым Адольфом Гитлером.

- Илья Муромец, - сказала бабушка, - разбил племя фашистов, потому что ему помогал весь народ.

Девочки захлопали в ладоши и наперебой стали дополнять бабушкину сказку.

Когда Вера Ивановна, Петька и Таня зашли к себе, то на столике уже стояли три алюминиевых котелка с вкусной овсяной кашей. Поужинав, легли спать. Бабушка с Таней уместились на деревянном диванчике, а Петька лег на ящики, которые стояли у фанерной перегородки. За окном была жуткая темень. Вагон покачивало. Тук-тук, тук-тук, словно сердце, постукивали колеса. Петьке не спалось. Он слышал, как за фанерной перегородкой тяжело бредил, потеряв сознание, молодой танкист. То он командовал боем, то звал свою маму.

- Петька, а Петька, ты, почему не спишь? - зашептала снизу Таня.

Он не ответил, потому что по щекам у него уже текли слезы.

- Ты Петька, не расстраивайся. Найдем золото и отдадим его на танки, ты же сам говорил. И танкисты отомстят, Петька, за всех убитых и раненых. Как приедем в Большие Коты, так сразу и пойдем искать. Вдвоем пойдем. Я теперь никого бояться не буду. Ты не волнуйся, Петька, и спи, наши все равно победят.

Петька от Таниных слов успокоился и затих.

…На четвертый день, когда поезд остановился в каком-то большом городе, детский вагон разгрузили и всех девочек повезли в госпиталь. Адрес госпиталя Тане и Петьке дала медицинская сестра, и они пообещали написать девочкам письмо из Больших Котов.

За эти дни Петька познакомился с тяжелораненым танкистом. Лейтенанту шел двадцатый год. Он диктовал Петьке письма домой. Сообщал, что скоро выздоровеет и снова поедет бить фашистов, только жалел, что его танк подбили. Когда офицер кончал диктовать, Петька складывал листок треугольником и старательно выводил адрес. Потом осторожно раздвигал бинты на лице лейтенанта и показывал письмо. Танкист смотрел, точно ли написан адрес, и устало закрывал глаза: «Можно сбрасывать».

Набрав по вагону целую пачку писем, Петька на ближайшей остановке бежал на вокзал к почтовому ящику. Таня с бабушкой всегда боялись, что Петька не успеет прибежать обратно и поезд тронется и уйдет без него, Но Петька носился по рельсам как угорелый и всегда прибегал вовремя.

В Иркутск санитарный поезд прибыл рано утром. Его отвели на запасной путь и стали выносить раненых. Петька, бабушка и Таня, попрощавшись с врачами, пошли к зданию вокзала. Они уже перешли все рельсы, когда их нагнал старик-милиционер.

- Вы из Краснокардонска будете? На литерном? Мне приказано о вас позаботиться.

Милиционер завел их в свою комнату на вокзале, посадил на скамейку и велел подождать.

- Вы сможете в кабине грузовика доехать до Листвянки? - спросил он Веру Ивановну.

Петька знал, что поселок Листвянка находится на самом берегу Байкала. Там кончается дорога, идущая из Иркутска, а дальше в Большие Коты нужно плыть на лодке.

Бабушка твердо ответила:

- Доеду. Потихоньку доеду. Вы не смотрите на мой возраст, я еще очень крепкая.

Старый милиционер с сомнением посмотрел на худую бабушкину фигуру.

- Мы бы вас отправили поездом до станции Байкал, а там лодкой. Но ждать вам пришлось бы целые сутки, а так к вечеру доберетесь.

Милиционер вышел. Петька с Таней рассматривали на стене большой плакат. На нем был нарисован токарный станок, на котором мальчик вытачивал снаряды, рядом худой старик готовил гранаты, а бабушка вязала теплые носки при свете керосиновой лампы. Под плакатом стояла подпись: «Все для фронта, всё для победы!»

Глава 7

Бабушка села в кабину. Шофер закрыл за ней старую фанерную дверку, обошел машину вокруг. Ударяя ногой по колесам, проверил, хорошо ли накачены баллоны. Заглянул в кузов.

- Девочка, садись в кабину, вдвоем с бабушкой уместитесь.

Оставшись один, Петька залез в ящик с соломой и удобно там устроился. Наконец заурчал мотор, и машина покатила по булыжной мостовой. Бочки в кузове запрыгали, и Петька испугался, что они могут, его придавить. Но они, прыгая, с места не сдвигались, потому что были накрепко привязаны проволокой.

Петька стал рассматривать Иркутск. Дома почти все деревянные, но аккуратные. Солнце еще только взошло, а трубы заводов уже дымили. Вспомнив про Валеркино письмо, Петька с завистью посмотрел на удаляющиеся заводы.

Лежа в ящике, на соломе, Петька смотрел на плывущие с левой стороны высокие горы, на столбики с черными цифрами, на летящих куда-то белых чаек.

О том, что Петька собирается искать пещеру, бабушка догадалась и то ли в шутку, то ли всерьез обещала познакомить внука со стариком Торбеевым, знаменитым на Байкале таежником. Петька думал, что сначала нужно внимательно прочитать дневник, посоветоваться с Торбеевым и попытаться разгадать шифр Быль-Былинского. А пойдут они втроем, он, Таня и еще кто-нибудь. Хорошо бы, согласился неизвестный Петьке Тимка Булахов, который, как говорит бабушка, пустым из тайги никогда не возвращался.

Петька размечтался и не заметил, что машина давно уже стоит.

- Эй, ты живой там или заснул на мягкой соломе?

Петька вскочил, взглянул поверх кабины и зажмурил глаза. Впереди до самого горизонта была вода. Она играла солнечными бликами так, что веки закрывались сами, словно на поверхности качались тысячи маленьких зеркал. Прямо в воду смотрелись высокие неприступные скалы.

- Вот вам и священный Байкал! - торжественно произнес шофер.

Пожелав всем доброго здоровья, он залез в кабину. Сильнее заурчал мотор, и грузовик въехал в ворота, над которыми было написано: «судоверфь».

Таню и Петьку бабушка оставила на берегу, а сама пошла в сельсовет договориться о попутной лодке. Взяв узелки в руки, ребята подошли к решетчатым воротам судоверфи. Старик с ружьем, сидящий на толстом бревне, взглянул на них добродушно и ни слова не сказал. Петька удивился, что ни одного корабля на судоверфи не было. Правда, в дальнем углу, где забор примыкал к высоким скалам, на стапелях стоял остов огромного судна. Но его тоже не строили, потому что возле него было пустынно и чисто, а брусья и доски каркаса давно почернели от дождей.

- Петька, а где наша машина?

Петька посмотрел по сторонам. Машины на территории не было, она как будто сквозь землю провалилась.

- Ну и судоверфь! - покачала головой Таня. - Ничего нет, а часовой караулит. Чудно мне, Петька. И машина куда-то исчезла.

Ребята тогда не знали, что судоверфь выполняла секретный заказ: изготовляла противотанковые мины в деревянном корпусе. Такую мину, спрятанную в земле или в траве, невозможно обнаружить. Пройдут фашистские саперы и ничего не обнаружат своими приборами. Поползут фашистские танки - мины взрываются и летят танки и всякие машины, разбитые на куски. Секретный цех на судоверфи был сделан под скалами, в глубоком ущелье.

- Вы откудова, мальцы? - спросил, наконец, дед. - Поди, из Иркутска?

- Мы, дедушка, из Краснокардонска, - ответил Таня.

- Ого! Из центра самого. Фронт, значит, видели! - Он поставил ружье на землю между колен, оперся на него руками и сказал печально: - У меня два сына под Москвой погибли. Просился я на фронт - отплатить за них, не взяли, стар.

Дед посмотрел вдаль, на сверкающую воду Байкала:

- Знаю, что погибли, а все равно почтальона жду.

Дед увидел идущую по переулку Веру Ивановну.

- Ваша бабушка? - Он всмотрелся из-под лохматых седых бровей: - Постой, постой. Дак это же Вера Ивановна. Как же я ее не признал. А вы ее внучата?

- Да, внучата, - сказал быстро Петька.

- Вот те на, не признал, - сокрушался дед. - Ну, Вера Ивановна, богатая в скорости будешь! - Дед встал, подал шершавую руку бабушке.

- Здравствуй, Пантелей. Почему же я буду богатая?

- Не признал я тебя, как с машины-то выходили. Да где и признать, лет восемь, почитай, я тебя не видел. То ты в экспедиции, то вот, мне дед Торбеев сказывал, на запад укатила. Сейчас-то к себе в Коты едешь?

- В Коты, Пантелей, внучат везу. - Бабушка увидела выходящую из-за поворота лодку. - Пока, Пантелеймон, прощай, к лодке тороплюсь, обещали в сельсовете до Котов добросить.

Дед махнул рукой.

- Прощай, Вера Ивановна, не уедешь, дак заходите ко мне пообедать. Хлеба нынче нет, но грибы, ягоды найдутся, да и рыбой угощу.

- Спасибо, большое спасибо, но мы торопимся.

С высоченной кручи все трое спустились к воде. Дед Пантелеймон замкнул ворота на замок и тоже спустился к берегу.

- Привет там Торбееву передайте! Ты слыхала, Вера Ивановна, с ним нехороший случай случился. Не знаю, правду здесь говорят или нет, но будто приходил к нему разбойник. Угостил будто его водкой и стал требовать, чтобы тот составил ему карту, от Синей Стрелки до Волчьего коридора. Торбеев спросил зачем, а тот - не твое, мол, дело. Торбеев то ли вправду, то ли понарошку ответил, что он все забыл, помнит только, что до Волчьего коридора сорок шесть хребтов надо перейти, а в какую сторону, хоть убей, не помнит. Ночной-то разбойник стал деда стращать: «Ты, мол, не ври, я маршрут знаю, но не весь, карту мол, посеял и документы. Доведешь до Волчьего коридора, рассчитаюсь потом золотом, нет - убью сейчас же». Стал бандит цапать Торбеева за рубаху, а потом и за горло: «Рисуй, мол карту или показывай сам». Дед отказался и хотел схватить полено, но бандит полоснул его несколько раз ножом и скрылся в тайге. Лежит теперь Тарбеев весь перевязанный, того и гляди, помрет.

- Беда-то какая! - воскликнула бабушка. Петька и Таня многозначительно посмотрели друг на друга.

Пантелеймон увидел подходивший к воротам грузовик, поспешил наверх.

- Ну, прощайте, земляки!

Подошла лодка. На ее борту белой краской было написано: «райвоенкомат». Бабушку и ребят моторист усадил посередине лодки, подал им большой кусок брезента.

- Накрывайтесь, сейчас в море выйдем, холодно станет.

Затарахтел мотор, эхом ответили ему высокие скалы. Если честно признаться, Петька с Таней немного трусили. На лодке, да еще по такому коварному морю, они никогда не плавали. Таня осторожно повернула голову, посмотрела за борт: байкальская вода просвечивала насквозь. Глубина была огромная, но через воду все равно просматривалось скалистое дно, какие-то темные ущелья и странные кусты, похожие на человеческие руки с длинными круглыми пальцами. Таня судорожно вцепилась в край скамейки. Моторист заметил Танин испуг.

- Вода у нас беда, какая светлая, туда смотреть не надо. Вперед смотреть надо.

Лодка шла быстро. Встречным ветром прижимало к телу твердый брезент. Иногда в лицо летели мелкие холодные брызги. На волосах у Петьки они блестели, как крупные капли росы. Слева огромными уступами уходили в небо горы. На самом краешке скалы, почти в облаках, небольшой серый камень как будто пошевелился. Петька стал вглядываться еще пристальней и, когда лодка подошла близко к скале, понял что это дикая коза. Он хотел показать ее Тане, но увидел, что прижавшись к бабушке, она спит. Моторист козу тоже заметил.

- Все зовут ее коза да коза, и я так ее звал. А потом, когда в Иркутске учился, в пушном техникуме, узнал, что кабарга и не коза вовсе, а, однахо, олень. Самый настоящий олень, только маленький.

Петька еще раз посмотрел вверх: кабарга стояла на крохотном зубчике скалы и внимательно рассматривала проходившую вниз лодку.

- Ты не смотри по сторонам, - сказала бабушка, - с непривычки укачает еще.

Вдруг стали появляться большие волны, и лодку начало бросать из стороны в сторону. То она взбиралась на волну, как на гору, то с водяного холма стрелой скользила вниз. Летели брызги и пена. Лодку опускало и поднимало, а Петьке казалось уже, что это берег то поднимается, то плавно опускается.

- Держись, парень! Сейчас дома будем! Байкал мало-мало разгулялся - это ничего! - прокричал Петьке моторист.

Скалы на берегу вдруг расступились, как в сказке, и между ним оказался поселок. Петька насчитал двенадцать маленьких домиков. Ближе к берегу волны стали круче и злее, но с каждой волной лодка все ближе и ближе подлетала к золотистой песчаной косе.

- Выходить быстро надо, - сказал моторист, - я поплыву дальше, до вечера в Голоустной надо быть.

Таня спросонья удивленно смотрела на залитый солнцем поселок и на мальчишек, сидящих на высоком старом маяке. Наконец, лодка, брошенная волной, ткнулась в берег, зашуршала днищем по песку. Петька подхватил два узелка и пощупал сверток за пазухой, выпрыгнул на берег и сразу отскочил, потому что набегавшая волна чуть не окатила ему ноги. Спрыгнула и Таня с бабушкиным узелком. Вера Ивановна поднялась тяжело, моторист помог ей сойти на берег. Большая волна стянула лодку в воду. Затарахтел мотор, и моторист, помахав всем старой кепкой, направил лодку в море.

Мальчишки спрыгнули со ступенек старого маяка.

- Здравствуйте! С приездом! - почти хором сказали они.

Вера Ивановна улыбнулась:

- Здравствуйте, мальчики. Вот мои внучата - Таня и Петя. Вы с ними будете дружить?

- Будем, - ответили ребята.

Через полчаса Таня, Петька и бабушка крепко спали в своем домике, напившись козьего молока, которое принесла им соседка тетя Нюша.

Глава 8

На другое утро, проснувшись раньше всех, Петька, прежде всего, подошел к печурке и, запустив в нее руку, проверил сверток. Все в порядке, он заткнул печурку сухой тряпочкой, потянулся, сладко зевнул и вышел на крыльцо. Поселок еще спал. Где-то рядом в лесу куковала кукушка. Байкал был совершенно спокоен. От утренней зари вода его казалась слегка розоватой. К такой тишине Петька еще не привык. Ему все казалось, что вот-вот завоют сирены, задрожат стекла, тяжело застучат пулеметы. Но ничего такого не было. Мягко шуршал под ногами песок, когда Петька обходил вокруг бабушкин домик, спокойно и грустно куковала невидимая в лесу птица.

Первым делом Петька решил осмотреть чердак дома и разыскать там старинные карты прибайкальской тайги, о которых рассказывала бабушка. Очень давно в доме Веры Ивановны жил лесник Потапов. О нем в своем дневнике упоминает командир Быль-Былинский. Петька навсегда запомнил его строчки: «Координаты шифрую, боюсь, что перехватит предатель, который, я теперь точно знаю, есть в нашем отряде. Расшифровать поможет лесник Потапов. Я пользуюсь его методом, составляя маршрут».

Петька подошел к дровянику, осторожно, боясь скрипнуть дверью, вытащил оттуда две сосновые чурки и поставил их к стене дома одна на другую. Придерживаясь рукой за острые обросшие мхом бревна, стал подниматься. Легко подтянувшись на руках, он головой оттолкнул маленькую узкую дверку и проник на чердак. Встав на перекрытие, обернулся и с высоты дома посмотрел на Байкал. Бесконечно вдаль уходила блестевшая вода, и нескончаемо тянулись горы. На вершинах некоторых гор, высоко за облаками, лежал искристый снег. Налюбовавшись, Петька приступил к поискам потаповских карт. Старик Потапов еще до революции сочувствовал большевикам и помогал им совершать побеги с царской каторги. Когда колчаковцы пришли в Сибирь, лесник отказался вести карательный отряд через тайгу в поселок Тутура, и его тут же на берегу, расстреляли. А Быль-Былинский, ничего не зная об этих событиях, в дневнике просил обращаться за расшифровкой к Потапову.

Незадолго до войны бабушка, обмазывая на чердаке трубу глиной, случайно в старой козьей шкуре нашла потаповские карты. Разгадав их, можно было расшифровать и записи в дневнике. Вера Ивановна возила карты в Листвянку, в сельсовет, но там какие-то новые работники, не знавшие даже об отряде Быль-Былинского, взглянув на карты, сказали, что они слишком старые и выполнены технически безграмотно. Ни севера, ни юга не указано. Вместо названий речек стояли только цифры от единицы до двадцати двух и после каждой цифры (это бабушка запомнила) стояли странные буквы: сз, слщ, сл. Карты бабушке вернули обратно. Тогда Вера Ивановна, коротко рассказав суть дела, попросила карты свозить в Иркутск, но председатель сельсовета ответил: «Не такое сейчас время, чтобы легендами заниматься». Вернувшись в Большие Коты, бабушка снова завернула карты в шкуру и положила на чердак. И забыла. И только в санитарном поезде вспомнила о них и рассказала Петьке и Тане.

В дальнем углу чердака Петька заметил ветвистые рога и отшатнулся, потому что белый череп изюбра неприятно смотрел на него пустыми глазницами. Оттащив рога в сторону, Петька обшарил темный угол, но ничего не нашел. В одном месте он нащупал какую-то мягкую вещь, вытащил из опилок, которыми было засыпано перекрытие, подошел к двери и рассмотрел на свету. Это была старая папаха с пробитой в самом центре красной ленточкой. Петька положил папаху возле выхода. Он шарил в карнизах, шарил между досками перекрытия, шарил через щель за наличниками окон - ни шкуры, ни карт не было.

- Петька, что ты ни свет, ни заря туда залез, известка с потолка сыплется, - раздался снизу голос Веры Ивановны.

- Бабушка, - почему-то шепотом сказал Петька, - здесь ничего нет, я все обыскал.

- Плохо, значит, искал. В левом переднем углу, под дощечками, надо было искать. Эх ты, Петька, Петька! Слазь-ка. Сходим, приведем козу, подоим ее, а потом с Танюшкой найдете. Много лет лежали, два часа полежат, никуда не денутся.

Петька слез и подошел к Тане.

- Знаешь, мне показалось, что там кто-то уже шарился. Дощечки, про которые говорила бабушка, разбросаны. В опилках тоже ничего нет, я руками прощупал их по всему чердаку. Папаху старую нашел, а карт нету.

- Не переживай, Петька. Сейчас сходим за козой и вместе поищем. Может, бабушка забыла, куда их спрятала.

И они пошли к Подметкиным.

Коза Майка принадлежала Жмыхиным, но когда Вера Ивановна поехала в Краснокардонск, то попросила посмотреть за ней Агриппину Подметкину, заплатив ей деньги.

- Узнает Майка меня или нет? - рассуждала вслух бабушка. - Почти два года мы с ней не виделись.

Подметкины жили сразу в двух домах. Особняки стояли в лесу, у самых скал. В одном доме жили старики, а в другом Шурка Подметкин и его родители.

Вера Ивановна рассказывала, что раньше, до революции, Подметкины были богачами. У рыбаков скупали рыбу, у охотников - ценные шкурки соболей и горностаев. Пушнину продавали за границу. У них была даже своя фактория, но перед революцией старый Подметкин все продал, бумажные деньги обменял на золото и удрал за границу. Шуркины дедушка и бабушка, как говорил сам Шурка Подметкин, остались здесь, на Байкале, совсем нищими. Шурке не верили. В поселке знали, что «у Подметкиных зимой снега не всегда выпросишь».

Бабушку Шуркины родители встретили очень приветливо, пригласили в дом, но, заметив в руке веревочку, сразу стали другими.

- Сколь хлопот с косой было, не тай, коспоти, - запричитала Шуркина бабушка, - намучились мы с ней! Ат, сущий ат. - Она посмотрела в угол на икону: - Не тай, коспоти.

Вера Ивановна встала с табуретки.

- Молоко она вам давала. Козленочка вам принесла. За уход я вам заплатила, так на что же вы жалуетесь, Агриппина Федоровна?

Лицо Агриппины Федоровны совсем сморщилось.

- Ты пы, Вера, топавила еще руплей тватдать пять али хотя пы тесять.

- Сейчас у меня, Агриппина Федоровна, денег нет. Потом дам двадцать пять рублей, но козленочка заберу.

Шуркина бабка испугалась.

- Что ты, матушка? Ты итак много тала, не нато польше ничего, окромя косленочка, все-таки память будет о Майке. Молоко у ней, ну просто сливки, с нашими косами ни в какой счет не итет. Спасипо тепе, соступница!

Через калитку коза выбежала сама, но потом заупрямилась. Бабушка шла сзади, помахивая тонким прутиком, а Петька с Таней тянули козу за веревочку. Майка идти не хотела и упиралась копытцами в землю. Тогда на помощь приходил Шурка Подметкин и, бесконечно шмыгая носом, толкал козу сзади плечом. Когда Майку втолкнули, наконец, во дворик, Шурка, стоя у калитки, спросил:

- Петька, можно я с вами буду дружить.

- Можно.

- Я приду в таком разе сегодня, - Шурка галопом помчался к берегу Байкала.

Вера Ивановна вышла с небольшой кастрюлькой доить Майку. Она подвела ее к стенке дровяника, набросила на рога ременную петлю, которая много лет назад была прибита к столбику. Коза не сопротивлялась. Но стоило бабушке присесть возле нее, как она стала бить острыми копытцами в землю и мотать головой. Ласково называя ее Маечкой, бабушка попробовала доить, но только первые струйки ударили по дну кастрюли, как Майка подпрыгнула, словно угорелая, и ногой перевернула кастрюлю.

- Она боится вас, - сказала бабушка, - зайдите в избу.

Петька с Таней быстро спрятались за дверь. Коза повторяла свои дикие прыжки несколько раз, и кастрюля, звеня о камушки, катилась к крыльцу.

Бабушка позвала на помощь. Петька стал держать Майку за одну заднюю ногу, Таня - за другую. Передними ногами коза до кастрюли не доставала, и Вера Ивановна доила спокойно. Полную кастрюлю теплого молока бабушка отнесла в избу и сказала, что козу отвязывать пока не будем, пусть привыкнет к новому жилью.

Вскоре пришла тетя Нюша и еще две женщины. Одна из них принесла в кастрюльке несколько кусков жирной вареной рыбы. Рассмотрев Петьку и Таню, женщины стали разговаривать о войне.

Петька незаметно выскользнул за дверь, подождал Таню. Продвигаясь на цыпочках, чтобы не услышали гости, они снова обшарили весь чердак - старинных карт лесника Потапова не было. У Петьки ноги ослабели от волнения. Он уже хотел спускаться вниз, когда Таня вытащила из-под опилок у самой двери клубок спутанных бинтов, испачканных засохшей кровью. Таня испуганно отбросила бинты в сторону. Петька вполголоса произнес:

- Бинты Мулекова, карты унес он.

Ребята быстро спустились на землю.

- Эй, вы! - За калиткой стоял их новый знакомый Шурка Подметкин. С ним были двое мальчиков и смуглолицая девочка с узкими черными глазами: - Пойдемте с нами рыбу ловить.

Петька от расстройства ничего не ответил, а Таня подошла к самой калитке:

- У нас нет удочек.

Черноглазая девочка улыбнулась:

- У нас тоже нет удочек. Крючков и жилок нынче не продают. Мы ловим мордами.

- Чем, чем?

Шурка Подметкин пояснил:

- Мордами ловим, корзины такие из прутьев. Мой отец умеет делать, - добавил он, хвастаясь.

- Мой папа тоже умел плести, - сказала смуглая девочка, - только он нынче на фронте.

Худенький мальчик подошел к Петьке:

- Меня звать Тимка Булахов. Моя мамка у вас сидит, рыбу принесла.

Девочку с черными узкими глазами звали Люба Тороева. Тане и Петьке она понравилась. Таня пошла в избу, отпроситься у бабушки на речку. Мать Тимки Булахова сказала:

- Пущай сходят, Вера Ивановна. Мой их в обиду не даст, с ним не заблудятся.

Таня смутилась, потому что женщины внимательно на нее смотрели, а когда она в сенях брала Петькин компас и нож, то услышала, как тетя Нюша тихо сказала:

- Славная девочка.

А Тимкина мать добавила:

- В случае чего, Вера Ивановна, рассчитывай на нас, ребенку пропасть не дадим.

Таня быстро вышла на улицу. Компас и нож Петька положил в свои бездонные карманы и спросил Таню:

- Молоко пила?

- Нет.

Петька вошел в избу, налил полную кружку молока и вынес.

- Пей.

Место, где рыбачили ребята, оказалось далеко в тайге. Долго они шли по широкому распадку, потом таежная тропа вывела их к небольшому лесному озеру. Оно было мутное, потому что в него впадало сразу два ручья, вытекала широкая, но мелкая речушка. Вода в ней едва покрывала большие валуны. Речка так грохотала камнями, что ее, как сказал Тимка Булахов, прозвали Большая Шумиха. Сверху по воде плыла клочками пена.

Рыболовные морды были похожи на круглые, плетенные из тонких прутьев корзины. Отверстие в корзине закрывалось дверкой, похожей на воронку, с дырой посередине. В эту дыру, объяснил Шурка Подметкин, заходит рыба, а обратно выйти не может и попадается.

Тимка, Шурка и Люба Тороева, взяв длинные палки, полезли в воду искать морды, которые они поставили еще вчера, а Петька с Таней под самой скалой разводили костер, как велел Тимка. Раздирая на кусочки бересту, Таня тихо спросила:

- Петька, мы же все равно пойдем искать пещеру, да?

- Обязательно пойдем, Таня, и позовем с собой Тимку и Шурку Подметкина. Любу не возьмем, она еще маленькая.

- А если они не пойдут?

- Пойдем с тобой вдвоем.

- Эй, помогите нам!

Ребята подняли со дна огромную морду, но вытащить из воды не могли - скользкая, она вырывалась из рук. Петька на бегу засучил штаны и по камням бросился на помощь. Вчетвером они едва-едва вытащили тяжелую морду на камни. Из всех щелок текла вода, а внутри тяжело билась рыба. Вторая морда стояла почти у самого берега и оказалась пустой, если не считать двух маленьких налимчиков. Рыбу Тимка вывалил на берег, осмотрел ловушки, поправил их и, положив приманку, опустил снова в воду у самых коряг.

- Завтра, если ветра не будет, налимы попадутся, - улыбнувшись Тане, сказал он.

Больших рыбин Тимка раздал ребятам, каждому по две штуки.

- А мелких слопаем сейчас.

Маленьким складным ножичком Тимка с Любой стали чистить рыбу. Ножичек был совсем тупой, и Петька достал из кармана свой трофейный.

- Ого, какой ножище! - воскликнул Шурка. - Твой?

- Мой, в сбитом немецком самолете нашел. У меня еще одна штука есть, - и Петька показал им компас, снятый с фашистского бомбардировщика.

Рассматривая Петькины трофеи, ребята спрашивали о войне, о танках, о фашистах.

- Собраться бы всем мальчишкам да на фронт, - сказал Тимка, - да надавать им…

- Руками фашиста не сразу остановишь, - с горечью произнес Петька. - Нужны самолеты и танки.

Таня заметила, что у Шурки и Тимки глаза стали суровые, а маленькие кулаки крепко сжались.

Трещал костер. Искры летели высоко-высоко в голубое небо. Блики огня отражались в черных глазах ребятишек.

Люба Тороева обняла Таню и сказала Тимке:

- Рыбу надо жарить, а то я, однако, с голоду помру.

Тимка судорожно вздохнул и стал орудовать Петькиным ножом. Каждую рыбу он рассекал пополам, вдоль хребта, и подавал Шурке, а тот нанизывал половинки на острые палочки и втыкал палочки в землю, наклонив их над костром, чтобы рыба была в огне. Тимка, посыпая рыбу солью, поворачивал куски то одной стороной к огню, то другой, Когда рыба поджарилась и стала золотистой, первый кусок Люба подала Тане. Рыба вкусно пахла костром.

Домой вернулись под вечер, и Таня сразу легла отдохнуть. А Петька долго сидел с бабушкой на крыльце. Он смотрел на Байкал, на горы и не говорил ни слова.

- Петька, ты, почему сегодня неразговорчивый?

- На чердаке карт нету. Их, наверное, кто-то давно выбросил.

Чтобы не напугать бабушку, Петька не сказал про бинты и про свои подозрения на Мулекова.

Вера Ивановна молчала и следила, как над Байкалом в сумерках мечутся какие-то птицы. Вечерний ветерок приносил тонкий запах цветов. Тайга засыпала.

- По одному дневнику ты навряд ли составишь маршрут. Сколько экспедиций…

Петька вздрогнул:

- Значит, не искать?

- Не горячись. Ты весь в своего отца, никогда не выслушаешь. - Бабушка пододвинулась к внуку: - Была я сегодня у Торбеева. Рассказала ему о дневнике командира и о твоих планах.

- А если он кому-нибудь…

- Да ты что такой недоверчивый стал? Я Торбеева шестьдесят лет знаю. В гражданскую войну он с твоим дедом каппелевцев бил, белочехов бил, барона Унгерна бил… - Вера Ивановна перевела дыхание. - Так вот, Петька, он попросил причитать ему дневник. Может, говорит, удастся расшифровать маршрут Быль-Былинского. Я бы, мол, тогда сам с ребятами прошелся по тайге-матушке.

- Это же хорошо, бабушка!

- Я и сама знаю, что хорошо, но раны-то у него еще кровоточат. Подождать, Петька, надо.

- А мы подождем, когда он полностью поправится.

На крыльцо вышла Таня, ладошкой протерла глаза.

- Я лежала, лежала, да и заснула, а сейчас проснулась и не знаю, утро теперь или ночь? Мне без вас вдруг страшно сделалось.

Сумерки сгустились. В траве прямо у крыльца трещали кузнечики. В дровянике мирно спала коза Майка. Вдруг откуда-то вырвалась черная птица, обогнула домик, крыльями чуть не задев лица сидящих, и так же стремительно скрылась в темноте. Таня не успела испугаться и только прижала руки к груди.

- Танечка, что ты, - бабушка обняла девочку.

- Я только что сон про птицу видела. Как будто все мы птицы. Петька - птица, я птица и вы тоже птица. И как будто вы из гнезда улетели, а мы с Петькой остались одни и мне страшно-страшно стало. Я хотела проснуться и не могла, а черная птица такая же, которая только что пролетела, ходит вокруг нас и на дощечках следы от лапок оставляет.

- Глупые мои, - поднялась на ноги бабушка, - куда же я от вас улечу, да еще черной птицей. Пойдемте-ка лучше спать.

Глава 9

Едва только солнечные лучи заскользили по Байкалу, Петька вышел во двор и занялся домашним хозяйством. Мелко расколол десять тяжелых чурок, сложил дрова и два раза сходил к берегу за водой. Вспомнив бабушкин наказ, починил старую метелку и аккуратно подмел двор. Устав, сел на крыльцо и слушал, как в лесной тишине кукует кукушка. Стал считать вслух: «Один, два, три, четыре, пять…» Птица куковала не останавливаясь.

- Ого, - воскликнул Петька, - целых сорок лет проживу.

Услышав Петькин голос, коза Майка завозилась в дровянике и даже тихонько мекнула. Петька посмотрел на нее в щель сарая. Коза тоже посмотрела на Петьку. И Петька заметил, что глаза у Майки карие, а ресницы длинные и черные. Майка затрясла торчащим кверху коротеньким хвостиком и стала легонько бить рогами в дверь.

- Майка, может, ты есть хочешь?

Коза подошла к щели, через которую они смотрели друг на друга, и понюхала Петькин нос. Петька почувствовал ее теплое дыхание и засуетился:

- Сейчас, Майка, сейчас! Я нарву тебе травы, и водички холодной дам.

В ответ на Петькино обещание коза со всей силой ударила рогами по двери, просясь на волю.

- Сейчас, Маечка, сейчас!

Петька перескочил через ограду. Там, между изгородью и скалой, росла сочная кудрявая трава с какими-то крохотными белыми цветочками. Петька нарвал целую охапку и, прижав ее обеими руками к себе, перелез через изгородь обратно в ограду. То, что он увидел, очень удивило его. Дверь сарайчика была открыта настежь, а коза Майка стояла возле крыльца и аккуратно, стараясь не замочить черную бороду, пила из ведра воду, которую Петька только что принес с Байкала. Заметив Петьку, Майка тряхнула бородой, подошла к нему и стала есть траву прямо из рук. Убегать к Подметкиным она, видно, не собиралась. Петька положил траву на землю, еще раз восхищенно посмотрел на Майку и пошел в дом.

Коза Майка удивила еще больше, когда Петька, Таня и бабушка пришли ее доить. Увидев зеленую кастрюлю, коза сама подошла к сарайчику и встала, прижавшись боком к стенке. Стояла она спокойно, даже ремень на рога не пришлось надевать. И пока бабушка доила ее, жевала траву и мелко трясла хвостиком.

Напившись парного козьего молока, Петька с Таней пошли к деду Торбееву читать дневник командира. Избушка деда стояла на самом краю поселка прямо в лесу. Она была маленькая, но крепкая, сделанная из толстых почерневших бревен.

Чердака у избушки не было, крыша лежала прямо на домике и засыпана была толстым слоем земли. А сверху росла трава и даже маленькая березка.

По гладкому бревну, зеленому от водорослей и тины, они перешли через тихий ручеек. Он вытекал струйкой тут же, из трещины в скале. На крылечке домика лежала большая тощая собака. Она спала, но ее уши слегка шевелились. Когда Петька и Таня, остерегаясь, подошли почти вплотную, собака встала на длинные ноги и хрипло тявкнула. Потом, крутя головой, понюхала воздух и спокойно отошла к двери, чтобы не пугать ребятишек. Петька заметил, что губы у нее седые, как будто в пудре, зубы желтые, клыки почти стертые.

Деда в избушке не оказалось. На маленьком столе из толстых досок стояли две железные кружки с какой-то напаренной травой. Печка была сложена не из кирпича, а из камней-валунов. Над ней висели пучки цветов, похожих на ромашку. Вместо кровати у Торбеева стояла широкая полка из толстых досок. На ней лежала старая медвежья шкура и одеяло, сшитое из шкур какого-то белого зверя.

Шепотом Таня спросила:

- А где же дедушка Торбеев, может, он под своим меховым одеялом лежит?

Петька громко сказал:

- Дедушка, здравствуйте, мы пришли.

Под одеялом никто не шевелился.

Подождав немного, Петька подошел к нарам и осторожно поднял огромное меховое одеяло. Под ним никого не оказалось, а лежал только большой охотничий нож.

Таня заволновалась:

- Петька, а вдруг с ним опять что-нибудь случилось? Может, Мулеков сюда второй раз…

Она не договорила. На крыльце залаяла собака, забила хвостом о дверь.

- Небось, Гильза, рада, что я глухарика добыл. Вишь, какой красавец! Гостей нынче угощать будем. А то у нас с тобой житье-то без хлеба, да и без мяса.

Торбеев тяжело поднялся на крыльцо и с трудом отворил дверь. Увидев Таню и Петьку, улыбнулся:

- О, гостей проворонил! Запоздал я вернуться с охоты. Стар стал да от нападения бандита контузию получил. - Дедушка Торбеев положил добычу у порога - Сейчас глухарика поставим варить и делом займемся.

Петьку он попросил принести из ручейка воды и дров, которые лежали сразу за стеной.

- Собаку, не трусьте, - сказал он, - Гильза малышей не трогает.

Все трое взялись за дело. Вскоре весело потрескивали в печке дрова, а в огромном ведре закипала глухариная похлебка. Дедушка бросил в ведро пучочек травы, какой-то корешок и горсточку соли. Потом, опираясь о стол, дошел до порога, приоткрыл дверь.

- Гильза, никого не пущать.

Булькая пузырями, варилась похлебка. Блики огня через открытую дверку печки отражались на противоположной стенке избушки. Таня вслух читала дневник погибшего командира Михаила Быль-Былинского. Шелестели пожелтевшие, ветхие от времени страницы. Закутавшись в меховое одеяло, дед Торбеев сидел на скрипучих нарах и внимательно слушал.

«…На юго-восточной окраине города канонада усилилась. Белые стремятся окружить город со всех сторон, чтобы отрезать Красной Армии выход на железнодорожную магистраль. В городе появились какие-то типы. Среди мелкой буржуазии - оживление, по-видимому, готовятся поднять мятеж в тылу красных отрядов. Сегодня в 19 часов вечера, на последнем заседании большевиков, принято решение: не дать сомкнуться белогвардейцам и под покровом ночи отвести сражающиеся красные отряды к линии железной дороги. Мост, связывающий город со станцией, намечено после отхода взорвать.

Лично мне приказано организовать срочно отряд и вывезти из города золото и драгоценности, конфискованные у местного купечества и частных банков. Задача сложная. Нужно где-то разыскать много кожаных мешков и, самое главное, лошадей. Где искать, когда пушки бьют прямой наводкой по городу? Бьют наугад, но разрушения есть. Проводником мне рекомендовали сухонького молодого человека с бегающими глазками. Фамилия у него Мулеков. Глядя на него, я почему-то подумал о нем плохо. Проклятая настороженность, в каждом я уже вижу плохое! Спросил о нем в отделе. Сказали, что Мулеков человек большой храбрости, бежал от белых, убив охрану кинжалом. В ряды Красной Армии пришел добровольно. Я смутился, услышав похвальную характеристику человеку, которого я чуть не посчитал скверным…»

Последнюю строчку Таня прочитать не могла, слова были стертыми от времени. Читалась только одна фраза: «…выполняет с охотой». Это, наверное, говорилось о проводнике Мулекове. Таня перевернула страницу.

«Ночь. Три ноль-ноль. Через час последний заградительный отряд покинет город. У.нас все готово благодаря энергии Мулекова. Ему удалось раздобыть еще пятнадцать лошадей с большими переметными сумками. В ограде банка, где лошади загружаются золотом, собрался наш отряд. Каждому я выдал оружие: кинжал и наган. Мулеков от нагана отказался и взял только кинжал. Наконец последняя сумка засыпана золотом и увязана. Потихоньку, без разговоров, двинулись в путь. Успеем ли пройти в темноте три улицы и выйти к заросшему болоту? Отряд шел без звука, как в кинематографе. Молодец Мулеков - копыта всех лошадей обмотал тряпками. Тишина. Только где-то сзади ухали пушки и короткими очередями строчил пулемет. Лошади торопятся, как будто понимают опасность нашего положения. Наконец, мы в спасительном лесу. Стрельбы и взрывов давно не слышно, а Мулеков все еще торопит и торопит людей. Поднявшееся солнце неимоверно печет затылок. Бойцы-погонщики еле тащат ноги. Я дважды, оступившись, падал - сказались бессонные ночи последних суток. Мулеков неутомим: идет, идет, идет. Хочется пить. Наконец, проводник махнул рукой. Привал. Люди повалились на траву, как убитые. Мулеков, набрав в котелки холодной воды, напоил всех лежащих. Сегодня пройдено очень много. Я распорядился распрячь лошадей, дать им отдохнуть и потом напоить холодной водой.

Бойцы, немного утолив голод, засыпали тут же на месте. Вдвоем с Мулековым мы сносили мешки с золотом в кучу, закрыли ветками. Мулеков с готовностью согласился охранять наш бивак один всю ночь, без смены. В его бегающих глазах - ни капли усталости. Я согласился. Проводник с кинжалом в руках сел на корень и почти слился с деревом. Сейчас допишу эти строки и лягу спать…»

Таня подняла глаза на Торбеева.

- Ночью же он их мог убить, забрать золото и вернуться к своим белякам.

Торбеев потрогал раненое плечо.

- Наверное, у него, душегуба, другая задача была. Рассмотрел я его. Вот тут на чурке сидел. - Дед рукой показал на Петькино место. - Коварен…

В следующий день в дневнике у командира записи не было. Вместо нее шел список отряда: «…Командир Быль-Былинский - сорок шесть лет. Сопровождающие бойцы: Юрий Кондратьев - двадцать лот, уроженец Волочаевки, Тимофей Черепанов - двадцать один год, из города Хабаровска. Иван Тархаев - девятнадцать лет, уроженец Верхнеудинска. Владимир Воробьев - двадцать лет, из города Иркутска. Тарас Величко - двадцать шесть лет, уроженец города Якутска. Лаврентий Муле…Конец листка был кем-то оторван, и Таня стала читать на другой странице.

«День шестой. Нас окружают непроходимые дебри. Лошади выдыхаются. Преследования у нас не было, а проводник почему-то торопит отряд. Вечером подошли к бурной речке, скачущей с уступа на уступ. Странно, что проводник название речки не знает. Берег и место, где мы остановились, мне не понравились. Кругом нависли мрачные скалы, а впереди - бурная река. Брось с любой скалы камень - и в отряде будут жертвы. Мы оказались словно в ловушке. Не раздумывая, я приказал переходить речку и торопиться, чтобы дотемна перейти. Люди зароптали. Мулеков сначала тоже возражал, говорил, что бойцы устали и переправы могут не выдержать, а потом вдруг сам стал уговаривать товарищей переправляться.

Переправа была, действительно, трудной, лошади, борясь с сильным течением, скользили ногами по каменному дну. Моя лошадь попала в водоворот, не смогла справиться с течением, и ее понесло к водопаду. Она ржала, прося о помощи. Я побежал, но, опередив меня, в воду бросился бурят Иван Тархаев с длинной веревкой. Конец веревки он сунул мне в руки. Течение подхватило Тархаева и сразу бросило в водоворот. Я, испугавшись за него, хотел тянуть за веревку. Но он каким-то невероятным прыжком приблизился к конской голове, торчащей из воды. Веревка задрожала, и мы потянули лошадь к себе. Ваня рукой держался за переметные сумы. Вытянули обоих едва живых. Запылали костры, наскоро поужинав, люди крепко заснули. Мулеков, уже в который раз, добровольно вызывался охранять ночной лагерь, но я велел ему спать. Всю ночь я сам сидел у костра и вел эту запись. От ночного ветерка колышутся листья деревьев, а мне кажется, что это разговаривает кто-то на том берегу реки. Забавно спит Мулеков. Лежит на животе, подобрав под себя руки и ноги, и в темноте походит на зверька».

Тревожной была запись, сделанная на двух оборванных сверху страницах.

«Я подошел к Тархаеву, наклонился, и он сказал мне на ухо: «Командир, мы, однако, неправильно идем». «Почему ты так думаешь?» - тоже шепотом спросил я. Он подошел к старой сосне: «Тут север, - он указал на голую сторону сосны, - а мы, командир, идем совсем не туда. Мы, однако, кружим». Чтобы не поднимать среди бойцов панику, я попросил Тархаева молчать. Подозвали к себе Мулекова. Они заспорили. Решив уточнить маршрут, я полез в свою полевую сумку за компасом. В сумке не только компаса, но и планшета не оказалось! Бойцы обшарили траву, просмотрели кусты. Переправа, проклятая переправа! «Но ведь сумка была закрыта», - сказал мне Тархаев. Какая-то чертовщина! Из закрытой сумки на глазах у всех исчез компас и планшет, на котором я отмечал наш путь. Я с красноармейцем Юрием Кондратьевым переправился обратно на низкий берег. Поиск ничего не дал. Может, перед переправой я положил их не в сумку, а по привычке в широченный карман своего кожана и они выпали в мутную воду! Проклятая переправа! Теперь идти будем вслепую, доверяясь только проводнику. Мулеков, обходя шагавший караван, подошел к моей лошади и стал поправлять сбрую. Странно, что на этот раз лошадь от него шарахнулась. Иван Тархаев незаметно отвел меня, в сторону…»

Дальше все было залито, пятнами, похожими на кровь, и читалось только два слова: «Тархаев просил…»

Что просил Тархаев, было непонятно. Таня подошла к окошечку, стараясь рассмотреть запись. Дед Торбеев, склоняясь над берестой, наносил черным угольком предполагаемый маршрут отряда.

- Хорек специально водил отряд по таежным дебрям, старался измотать людей, запутать их, чтобы, в случае чего, ни один из них из тайги не вышел, - глядя на дедовскую карту, сказал Петька.

- Это понятно, варнак есть варнак.

Торбеев отодвинул в сторону кусочки белой коры, на которых что-то вычерчивал, и попросил Таню достать с полки большую бересту. Береста, варенная в кипятке, была мягкая, как кожа. Взяв уголек, Торбеев в левом нижнем углу бересты поставил черную точку и стал вслух рассуждать:

- Вышли они из города прямиком в болото. На юго-запад они не пойдут, там белые. Значится, - дед о чем-то подумал и нанес на бересту тоненькую черную линию, и быстро обозначил большим овалом болото. - После командир пишет: «Солнце печет в затылок», значится, был полдень, утром и вечером солнце не может из-за хребта «печь в затылок».

Торбеев нанес еще несколько линий и нарисовал извилистый ручей. Петька с радостью следил за его рукой.

Таня продолжала читать.

«Давно не вел дневник. Сегодня решил продолжить. По моим подсчетам, мы уже тридцать дней в тайге. На высоких скалах появился снег, а выхода все нет и нет. Вчера Тархаев снова попросился назначить его проводником отряда. Не видя другого выхода, я согласился. Но сегодня случилось несчастье. Рано утром, когда все еще спали, Тархаев теперь уже как проводник пошел обследовать ущелье, он уверял, что «из ущелья есть выход «по земле», и нечего нам лазить через хребет». Я был на ногах и проверял пули в пистолете, когда раздался ужасный крик. Пробежав метров двести по ущелью, я обнаружил Ваню Тархаева, лежащим лицом к земле. Затылок его был разбит. Кровь заливала траву. Все попытки привести его в сознание успеха не дали. Через несколько минут сердце остановилось. Ваню похоронили на первом широком уступе скалы. Со дна ущелья на плащ-палатках наносили и засыпали тело.

Мулеков утром шел вместе с Тархаевым и рассказал, как случилось несчастье: «Я хотел пройти до конца ущелья, а Тархаев, чтобы не терять зря времени, предложил забраться на верхний уступ и оттуда смотреть. «Если, говорит, есть выход, то мы его обязательно увидим с уступа». И Тархаев стал подниматься на уступ. Поднялся уже метров на десять, и вдруг нога его соскользнула, он полетел вниз и ударился затылком о камень».

Смерть Тархаева удручающе подействовала на людей; в глазах Мулекова я заметил страх, он, по-видимому, боялся, что из ущелья мы не выйдем».

Через две залитых страницы шла небрежная запись. Буквы стояли вкривь и вкось. Видно, командир очень торопился.

«…Тархаев был прав, мы нашли выход из ущелья, и вышли на озеро, о котором он спорил с Мулековым. Впереди опять хребты с заснеженными вершинами. Боюсь, что мы никогда не выйдем из этих бесконечных таежных дебрей. Боимся не за себя, а за золото, его сотня килограммов. Мулеков советовал спрятать золото в ущелье, там, где лежит сейчас боец Тархаев, а самим налегке искать выход. «Золото не гниет, за ним можно прийти хоть через год, хоть через два», - поддержал Мулекова Тарас Величко. Я посмотрел на худые лица, заросшие щетиной, на ввалившиеся глаза и все-таки отказал. В Иркутске нас, наверное, давно потеряли. Завтра отряд поведу сам. Шифровать маршрут буду по методу лесника Потапова. В случае чего, обращайтесь к нему. Ом живет на Байкале, в поселке Большие Коты. Можно разгадать по его картам. Шифровать мне необходимо, боюсь, что документы могут попасть в руки врага.

Завтра, как только проснемся, поведу отряд по направлению СЗ, как советовал мне погибший Ваня Тархаев».

Таня перестала читать. Торбеев, загибая пальцы, что-то считал в уме, посмотрел на Таню, потом на Петьку:

- Выходит, ребята, что целый месяц он ничего не писал в дневнике. Ущелье? А где оно? Слева или справа? Ясно только, что оно не по пути, убивец специально их запутывал.

- Может, СЗ обозначает северо-запад? - сказала Таня.

- А как же он без компаса точно определил северо-запад? И при том такое каждый поймет, здесь, Таня, что-то другое, потому что в дневнике есть и другие обозначения. - Петька стал угольком писать на столе: СГ, СЛГ, СПГ, СЛУ.

Торбеев нарисовал волнистую линию и сказал вдруг твердо:

- Ущелье, в котором Хорек убил Тархаева, тянется на северо-запад, то есть как раз по пути. Иначе бы Хорек не стал убивать красноармейца. Мулеков испугался, что Тархаев выбрал правильный путь. Назови-ка мне, Петя, остальные буквы.

Петька, прикрывая глаза, чтобы не сбиться, повторил: СГ, СЛГ, СПГ, СЛУ…

Торбеев перестал записывать, за дверью раздался лай собаки.

- Гильза, Гильза, - кто-то звал ее детским голосом.

Но Гильза рычала еще сильней. Дед, кряхтя, слез с нар, показал глазами на стол:

- Живо запрячь! - и пошел к порогу.

Петька едва успел сунуть дневник за пазуху, как широко распахнулись двери: вошли Люба Тороева и Тимка Булахов. Перебивая друг друга, они сообщили, что Таню и Петьку срочно зовет бабушка.

Торбеев сел на кран скрипучих нар.

- Так уж и скоро? Похлебкой глухариной угощу, а там все вместе и пошагаете. Притом, Тимка, скажи маме, пускай придет ко мне, болячка гноится, и жар по телу идет.

- Петька, а Петька, - затормошила его Люба, - вам телеграмму принесли, с фронта пришла, и бабушка звала быстро-пребыстро.

Таня вскочила со своего места, а у Петьки от Любиного сообщения вдруг сухо стало во рту.

- Погодите вы бежать, - дед взял с полки большой котелок, поставил его на печь и деревянной ложкой положил в него три больших куска мяса из похлебки. Залил их из ведра кипящим бульоном. Котелок подал Тане: - Гостинцев бабушке отнесите!

Глава 10

- Петя, Танечка, не беспокойтесь, ничего страшного не случилось!

Бабушка стояла на крыльце, в опущенных худых руках подрагивал листок серой бумаги. Глаза были сухими, и Петька знал: если бабушка не плачет, значит, произошло что-то очень серьезное.

- Дети, мне срочно нужно ехать в город Красноярск. Твоего, Петя, отца привезли туда в госпиталь. За ним я буду ухаживать.

Петька растерялся. Он почему-то думал, что папа у него самый сильный и его никогда не ранят.

Бабушка подала ему серый листок. Телеграмма показалась очень короткой: «Краснокардонск. Музей. Жмыхиной. Копия. Иркутская область. Большие Коты. Жмыхиной. Ваш сын доставлен с фронта в красноярский госпиталь. Состояние тяжелое. Сообщите возможность приезда. Врач майор Зоринцев».

Бабушка прижала к себе Петьку и Таню.

- Детишки мои родные, сможете ли вы прожить без меня? Я еду завтра и, может, надолго. - Вера Ивановна всхлипнула. - Господи! Хоть бы остался живой. Я попросила тетю Нюшу присмотреть за вами. Ты, Петенька, помогай ей по хозяйству.

В кухне возле печки лежал небольшой узел, рядом стояли маленькие блестящие галоши.

- В кладовке сейчас прибиралась, - сказала Вера Ивановна, - одежонку вам кое-какую подобрала. Галоши эти почти новые. Ты их, Танечка, в дождь надевай, ноги хоть будут сухие. - Ах, ты! Забыла самое главное. Муки я достала, ребятки, полкуля! Пеките лепешки, делайте кашу заваруху.

- Мука? Откуда?

- Швейную машину я сегодня сменяла. Приплыл утром родственник Подметкиных, у него запасы муки, говорят, еще довоенные.

Вера Ивановна с грустью посмотрела на пустое место у комода, где всегда стояла швейная машинка. Петька уверенно сказал:

- Не волнуйся. Победим фашистов, тебе новую машинку купим и не какую-нибудь, а ножную подольскую.

…Потом Вера Ивановна с Таней пекли в дорогу лепешки, а Петька читал бабушкину старую книгу:

«…Если голод тебя в тайге доймет, не готовься помирать. На горах произрастает зелень: листья под вид капустных, хрустящие, корень веревочный, баданом называется. Тех корней надери из земли много и в ручье вымой, очистив от шкуры. Подожди малую толику, чтобы в воде сей корень освободился от кислоты. Хлебец или каша получаются из него отменные. Не забудь сразу заготовить такого хлеба впрок, он не портится. Если сей корень не вымочить, а напарить, от болезни живота применять можно, когда понос случится».

Петька перевернул страницу.

«В горном ручье рыбу без снасти поймать можно, и голод отступит. Собери сухие…»

- Петька, а Петька!

- Что, бабушка?

- В тайгу, пока я не вернусь, не ходите. Ты знаешь, я сама всю жизнь в тайге, вдоль и поперек ее прошла, а терялась сколько… - Бабушка сняла с плиты несколько лепешек: - В лес ходить можешь, только недалеко. Я тебе и оружие нашла. Арбалетом называется. Мой дед с ним еще охотился. Тетива у него сохранилась хорошо. И стрелы есть, я не считала, но, кажется, штук десять-двенадцать.

У Петьки заблестели глаза:

- Где он?

- Не торопись. Сейчас принесу.

Бабушка сходила в кладовку и вынесла оттуда не ружье, как ожидала Таня, а целое сооружение. Большой красиво выгнутый старинный боевой лук был прикреплен к самодельной ложе ружья. Тетива, сделанная из жилы оленя, гудела как струна. Стрелы с металлическими наконечниками выглядели очень внушительно.

- Бабушка, а из него зверя можно убить?

- Можно.

Схватив стрелы, Петька с Таней выскочили на крыльцо, прислонили к ведру кусок старой фанеры и стали заряжать арбалет. Сначала Петька один оттягивал тетиву, но ничего сделать не смог, позвал Таню. Вдвоем они еле-еле зацепили тетиву за крючок, но неудачно. Как только Петька повернул арбалет, тетива сорвалась. На помощь пришла бабушка. Арбалет прикладом она уперла в крыльцо, и втроем они легко натянули тугую жилу.

Первым стрелять Петька отказался. Таня тоже побоялась. Тогда Вера Ивановна взяла арбалет, показала, как с ним надо обращаться, и прицелилась в фанеру. Тяжело ударив, стрела насквозь пробила фанеру и стенку ведра. Бабушка, глядя на струйку воды, бежавшую из ведра, сокрушенно покачала головой:

- Правильно говорят, что малый, что старый - последнее ведро испортили.

Ночью, лежа на печке, Петька долго не мог заснуть, он слышал, что бабушка тоже ворочается на своей скрипучей кровати и тяжело вздыхает. Вот она встала и, шлепая босыми ногами по полу, прошла в кухню, к фанерному шкафчику. Зазвенела стаканом, зачерпнула ковшиком воды. В кухне запахло валерьяновыми каплями.

Утром через тайгу бабушка пошла в поселок Листвянку. Ее сопровождал целый отряд: Люба, Таня, Петька, Тимка и Шурка Подметкин. Высокие сосны не пропускали вниз солнечные лучи, и по хорошо протоптанной тропинке идти было легко. Когда тропинка, извиваясь по вершинам, подошла к Байкалу, Тане вдруг стало страшно. Тимка крепко схватил ее, велел не смотреть вниз и, придерживая за руку, осторожно провел над пропастью.

В Листвянке Вере Ивановне повезло, у пристани, дымя трубами, стоял пароход «Красная звезда». Он загружался каким-то специальным грузом, потому что солдаты никого к берегу не подпускали. Капитан, стоя у поручней, помахал бабушке рукой и сказал, что когда люки будут запечатаны, он ее проведет к себе в каюту. Наконец пароход дал короткий гудок. Бабушка быстро обняла Петьку и Таню и уже с парохода прокричала:

- Как доеду, пошлю телеграмму, ждите!

Обратно шли по старой, заросшей кустами дороге. Мальчики внимательно слушали Петькин рассказ про командира Быль-Былинского.

Шурка наклонился к Петьке и зашептал:

- Если отыщем пещеру, себе маленько золота возьмем.

- На фронте, Шурка, самолетов не хватает.

Шурка смутился и покраснел.

Тимка Булахов серьезно, как взрослый, сказал:

- В тайгу идти - дело трудное. У меня есть ичиги, у Шурки есть, а вам, - он посмотрел на голые ноги Петьки и Тани, - надобно добывать…

…Солнце шло на закат. Ребята молчали. Каждый думал о своем. Петька волновался за отца и представлял, как он лежит на койке в неизвестном госпитале, стонет и зовет Петьку, Петькину маму и бабушку. Куда его ранило? Если в голову, то это совсем страшно…

К Петьке приблизилась Таня:

- Тимку и Шурку спрашивал?

- Они согласны с нами идти, но нужны ичиги.

- А что такое ичиги?

- Сапоги такие самодельные, тонкие, как чулки, их дегтем смазывают, и они воду не пропускают.

Шурка Подметкин вдруг сообщил:

- Петька, я смекнул, ичиги добудем. У мово дедушки их цельная прорва, в кладовке к потолку привязанные болтаются.

- К потолку? - удивилась Таня.

- К потолку, а то мыши слопают. Я возьму две пары на вас. Он не углядит.

- Украдешь, что ли?

- А чего.

- Нам краденого не надо. Лучше попросить.

Шурка усмехнулся.

- Наших, Подметкиных, не знаешь? Моя бабка прижилила вашего козленочка. А токмо вы тогда утопали, она, улыбалась от радости, что вас обдурила.

- Все равно нам краденого не надо.

В разговор вмешался Тимка Булахов.

- В тайге без ичигов делать нечего. Пускай Шурка возьмет, а после с ихним дедом расквитаемся.

Уже совсем стемнело, когда ребята подошли к поселку. На прощание договорились: поторопить Торбеева с картой и выйти в поход в четверг. Последний четверг месяца - как будто бы говорил Тимкин отец - счастливое начало для зверолова.

Дома Таня с Петькой зажгли самодельную керосиновую лампу и сели ужинать. Достали большую лепешку и, откусывая от нее по очереди, запивали вкусным глухариным бульоном из торбеевского котелка. Тихо стукнула калитка. Петька прислушался. На крыльце заскрипели доски, и в дверь постучали. Таня посмотрела на Петьку и не шевельнулась. Стук повторился.

- Эй, отворите. Это я, Шурка Подметкин.

Петька сбросил крючок. В руках у Шурки было что-то большое, завернутое в желтый мешок, от которого резко пахло дегтем.

- Ичиги вам припер. Ненадеванные ни разу. Примеряйте.

Таня натянула на ноги странную обувь, которую никогда не видела. Шурка пощупал носок ичига на Таниной ноге.

- С суконной портянкой как раз будет. - Он вынул из куля два больших куска серого сукна. - У бабки упер, - и, как бы оправдываясь, добавил: - У ней все равно сопреет.

Петька вынул складной нож, и каждый кусок они разрезали на половину. Портянки Шурка даже не дал примерить и положил их обратно в мешок. Затем вытащил оттуда ичиги для Петьки, по-хозяйски ощупал и сказал:

- С двойной подошвой, надолго хватит. Завтра добуду спичек, а к мешку лямки привяжем. Тимка сулился веревки добыть.

Пламя в коптилке задрожало. Огонек сделался маленьким и вдруг потух.

- Керосин кончился, - сказала Таня.

Шурка, глядя на темное окно, вдруг вскрикнул, потому что оттуда глянула ушастая морда с большими рогами. Тонкая длинная борода мелко подрагивала, в круглых глазах отражалась луна!

- Черт! - Шурка подскочил к двери и набросил крючок. - Черт, воистину черт! Нечистая сила! - и стал креститься.

Таня хохотала до слез.

- Шурка, ты с ума сошел! Шурка, это же наша коза Майка! Опять из дровяника выбралась, ей, видать, там скучно.

Петька смело вышел во двор, завел Майку в дровяник. Слышно было, что чем-то он стучал по перекладине. А когда вернулся, тихо сказал:

- Когда пойдем в поход, Майку отдадим, Шурка, твоему деду за ичиги, чтобы даром от него ничего не брать.

- Ты что, Петька, а Вера Ивановна что скажет?

- Не беспокойся, Таня. Там, в Листвянке, бабушка мне шепнула, что в госпитале она будет месяца два. Мы вернемся тоже осенью. Майка без нас совсем одичает, а то и волки могут сожрать. Лучше мы ее отдадим и рассчитаемся с Шуркиным дедом.

Во дворе послышались удары. Майка, обидевшись, что ее заперли, опять била рогами в дверь дровяника.

Шурка с дрожью в голосе сказал:

- Поди, Майка ваша ноне не совсем коза.

- Что ты, Шурка, мелешь. Кто же она, корова, что ли?

Шурка пододвинулся ближе к окну, где было светлее от луны, и зашептал:

- У нас единыжды была коза красная и лохматая. Молока видимо-невидимо давала. Подметкины радешеньки были. И с радости запамятовали, что не бывает красных коз, им лишь бы молоко. - Шурка, по-видимому, верил в свою историю, потому что зубы у него начинали тихонько стучать. - Коза как коза, - продолжал он, - токмо не любила, когда ей прямо в глазищи вытаращишься, а эдак никого не пужалась: ни волков, ни рыси, ни росомахи. Пужалась токмо старуху Солуяниху. Та маленькая, сухонькая - царство ей небесное, - а коза ее пужалась, потому как Солуяниха каждый день богу молилась. Понятно, нечистая сила эдаких людей пужается. Зима прикатила, выпал снег, и тута во дворе у нас стали ночью появляться козьи следья, хотя коз дед запирал в сарае, и замок цельный был. «Откудова чертовщина? - гадали все. - Собаки ночью лают, а следья появляются». Тута приперся к нам дед Парамонов. Сидит ночью у окна с моим дедом, сивуху глушит и говорит тихо-тихо: «А коза у вас и вовсе не коза, а сила нечистая». Всех затрясло, а отец мой эдак и шлепнулся на пол от страха. И теперя морока с ним: шлепнется откудова ни на есть, лежит и дрыгает руками и ногами.

- Шурка, ты про козу рассказывай.

- Опосля надумали ночью доглядеть за козой. На другой вечер заперли сарай на два замка. Наглотались самогонки и сели у окна. Лампу керосиновую потушили и ожидают. Час проходит - никого. Два проходит - никого. Луна светит, тишина. И вдруг дверь сарая сама по себе тихонько распахнулась, и оттудова выходит наша красная коза. Идет, как человек, на задних ногах, глазищами вращает, по сторонам глазеет и прет через двор, через огород, через лужайку и… и… под-хо-ди-т, - зубы у Шурки опять мелко застучали, - и… и подходит к старому кладбищу. Подошла к могиле и тута давай танцевать, и тихо петь человеческим голосом:

Сундуки у меня все окованы.

В них полным-полно чиста золота.

Но одной лежать шибко холодно.

И дедушка признал голос своей матери, которую в живых прозвали байкальской колдуньей. Пока коза танцевала, дедушка шмыгнул на улицу и перекрестил отворенную дверь сарая. А коза от энтого как прыгнет, и огненным пламенем ушла в небо…

Шурка замолчал, но, услышав, как Майка стучит в дверь, попросил:

- Петька, проводи меня домой, а то я в темноте не найду вашу калитку.

- А ты через плетень перелезь, - сказала Таня.

Но Петька уже открыл двери и вышел на крыльцо. Потом брякнул в сенях дверной крючок.

- Таня, тебе не страшно от Шуркиного рассказа?

- Чуть-чуть страшно. А почему красные козы не бывают?

- Один студент, который с папой ездил в экспедиции, мне рассказывал, что раньше, тысячи лет назад, у одного египетского фараона были красные козы, и их считали святыми, и на них молились, как на бога.

- Петька, а бог есть или нету, как ты думаешь?

- Я не знаю, Таня. Если есть, то он, наверно, злой.

Глава 11

- Петька, вставай лепешки делать на дорогу.

Петька легко спрыгнул с печки на пол.

- Еще же козу доить надо.

- Засоня, я уже подоила.

Через два часа шестьдесят больших лепешек, величиной с блюдце, были готовы. Таня подсчитала, что в тайте их хватит на целый месяц, а то и больше.

Вежливо постучав в дверь, зашел Тимка Булахов. Поздоровавшись, он положил на стол коробочку с солью, камушек, мягкую ватную веревочку, полукруглую железку, похожую на маленькую подкову, и две деревянные ложки. Тимка пощупал верхнюю лепешку и велел их все положить на плиту, но чтобы не горели, а сохли.

- А то в дороге заплесневеют, - объяснил он.

Кроме всего прочего, Тимка принес еще длинную крепкую веревку метров в тридцать.

- Мальчишки, а зачем камушек, железка и вата?

Тимка взял камушек, положил на него скрученную ватку и ловко ударил железкой. Искорки полетели на ватку, Тимка стал ее раздувать, и она задымилась.

- Вишь, Таня, огонь получили без спичек.

Петька вытащил из-под лавки Шуркин желтый мешок, и мальчишки стали укладывать туда все необходимое: старую Петькину рубашку, длинную веревку, котелок, деревянные ложки, коробочку с солью, шило и другие мелкие вещи. Сверху Таня положила небольшой мешочек с мукой. Нож, компас, арбалет решено было нести в руках.

- Достать бы маненько пороху! - Тимка показал на кончик пальца: - Хотя бы пол-ложки. Торбеев зарядил бы патрона три. Нам бы хватило за глаза. Торбеев, он фартовый, мимо еще ни разу не стрелил.

У Петьки вдруг заблестели глаза. Он повернулся на месте, бросился в комнату, схватил свой узелок, привезенный из Краснокардонска, и стал развязывать. Таня и Тимка с удивлением следили за ним. Вот Петька развернул маленький газетный сверток, разорвал синюю тряпочку и радостно воскликнул:

- Целые!

Он показал на ладони обойму от фашистской винтовки с пятью толстыми патронами.

- Мы из них порох только вытащим, а Торбеев насыплет его в свои патроны.

- Петька, они взорвутся, когда их разбирать начнем. Боязно.

- Если головка пули красная, тогда опасно. Я сейчас покажу, как их разряжать.

Петька взял пулю, засунул ее в щель и стал осторожно заламывать. Острая пуля медленно вылезла из гильзы. Порох оказался какой-то зеленый, с резким неприятным запахом. Петька осторожно ссыпал его в маленькую бутылочку. Остальные патроны разрядил Тимка. Пороху получилась чуть ли не полная бутылочка. Взяв с собой дневник командира, ребята быстро пошли к деду Торбееву. По дороге к ним присоединился Шурка Подметкин.

Торбеев лежал на нарах и накладывал себе на плечо какую-то примочку из травы.

- Худо мне, совсем худо. Грешным делом думал, что ночью помру. Разболелись мои болячки, жар пошел. - Торбеев пощупал свой морщинистый лоб. - Окаянный убивец!

- Дедушка, мы лепешек вам принесли.

- Ох, Танечка, не беспокойся, я и без хлебушка проживу, себе оставьте. Корешков я нынче заварил хлебных, дня на три мне хватит. Спасибо, родные.

- Спасибочки опосля говорить, дедуля, будешь, - сказал Шурка Подметкин и положил лепешки на полку.

- Дедушка! - Петька стал шарить в кармане: - Мы пороху винтовочного принесли.

Рассматривая крохотную бутылочку-пузырек, Торбеев несколько порошинок вытряхнул на стол, попробовал раздавить их пальцем.

- Добрый порошок, зарядов на восемь хватит. Вечерком, ежели полегчает, патроны заряжу.

Через несколько минут, когда переговорили о всех неотложных делах, Таня начала читать дневник. Командир Быль-Былинский записал:

«…Стал вести карту, черчу ее на крайней странице дневника. Мулеков охотно мне помогает». Таня стала переворачивать листы, чтобы разыскать карту, но Петька ее остановил:

- Не ищи. Карту вырвал Мулеков и, наверно, потерял ее или не может расшифровать. - Петька кивнул головой на дверь. - Не зря же он сюда приходил.

Таня стала читать дальше.

«Путь, пройденный по моему маршруту, оказался счастливым. Вышли в большую, еще зеленую долину. Здесь почему-то теплей, чем везде. Приказал остановиться на двухдневный отдых. Развьюченные лошади стали жадно щипать мягкую траву. Люди повеселели, чинили сeбe обувь и одежду. Одежда вызывает во мне тревогу. У многих уже видны голые локти и коленки. Но с пищей опять повезло. На привале один из бойцов увидел в долине какую-то серую точку. Она двигалась. Иногда становилась больше, иногда меньше. Я, никому не говоря, взял карабин, позвал с собой бойца Воробьева и по кустам стал подкрадываться. Огромный медведь пасся на склоне. Лапами он разрывал землю так энергично, что мелкие камушки чуть не долетали до меня. Медведь был увлечен своим делом и ничего не замечал. Вытаскивая из земли какие-то белые корешки, он ел их, громко чавкая. Я заполз за камень и, обернувшись, рукой показал бойцу Воробьеву, что буду стрелять. Он кивнул.

Я прицелился. Зверь повернулся ко мне своей огромной мордой и, видать, почуял нас, маленькие ушки прижались, шерсть на загривке встала дыбом. От выстрела, казалось, обрушились скалы. Медведь попятился, взревел и прыгнул в сторону. Меня он не увидел, и я успел выстрелить второй раз. Он прыгнул в мою сторону и на задних лапах пошел на меня. Передернув затвор, я опять выстрелил; как мне показалось, попал в голову. Он заревел и на мгновение остановился. Выстрелив четвертый раз, я бросился за дерево. Одним прыжком зверь настиг меня. Ударом лапы переломил сосну, разделявшую нас, и тут я последнюю пулю всадил ему прямо в лоб, уперев ствол в голову. От удара его лапы карабин разлетелся в щепки. Я упал, пытаясь выхватить нож. И тут между мной и медведем возник красноармеец Воробьев с наганами в обеих руках. От первого же выстрела медведь рухнул и перевернулся на спину, задрав лапы так, что я видел его запачканные глиной подошвы. Бистро я вскочил на ноги и стал себя ощупывать. Кости были целы. «А синяки, товарищ командир, сойдут», - пошутил Воробьев.

Подошли к медведю. Что за черт! Я всегда хорошо стрелял, а тут какое-то колдовство. Наклонившись к огромной разинутой пасти медведя, я двумя руками ощупал его череп. Кости были переломаны, потому что под ладонями они ходили ходуном. Позднее, когда мы сняли с него шкуру, все пять моих пуль обнаружились в голове. Какой живучестью наделила природа этого зверя. Пуля из нагана Воробьева сидела в самой середине звериного сердца.

Уставшие бойцы пировали до вечера, делали шашлыки, жарили мясо на камнях. Мулеков почему-то был угрюмым. Его я спросил, доводилось ли ему коптить мясо в таежных условиях, чтобы заготовить пищу впрок. «К сожалению, коптить не умею», - ответил он.

Вынимая документы из переметной сумки, я заметил, что лошадь моя дрожит, Я сказал об этом Мулекову, он, небрежно посмотрев на лошадь, ответил, что она напугалась медведя. Но красноармеец Величко возразил, что лошадь мою стало трясти до медведя и причина, вероятно, кроется в чем-то другом. Вечерняя заря гасла, сгущались сумерки. Слева, на низкой горе, мы услышали, как под чьими-то ногами скрипит и осыпается вниз щебень. Мы насторожились, держа наганы наготове. И вдруг раздался голос человека: «Эй, эге-е-гей! Стрелять, однахо, не надо!»

Человек! Первый человек, встретившийся нам в этой проклятой заколдованной тайге! В волнении мы вскочили на ноги и закричали охрипшими голосами. Захрустел валежник, качнулись ветки, и к огню вышел небольшой сухонький человек: «Стластвуй, люди. Моя охотник. Сетене мою звать». Я определил, что он удэгеец. Сетене, указывая пальцем на моих людей, спросил: «Экспедис?»

- Нет, не экспедиция, груз везем срочный.

- Куда, начальник?

- К Байкалу надо выйти.

Старик вдруг вскочил на ноги:

- Совсем, совсем не туда идете. Кто так покасывает?

Я указал на Мулекова.

- Твоя шибко плохо покасывает.

Я посмотрел на лохмотья, в которые был одет удэгеец.

- Сетене, - спросил я, - а ты как сюда попал, тоже заблудился?

- Один сдесь живу, совсем один. Давно ушел я с Амура. У меня все умерли с голоду. А купеза Порошин шибко плохой человек, требует: дай белка, дай соболь.

- Тайгу, Сетене, знаешь?

- Мало-мало снаю.

- Где мы сейчас находимся?

- Моя курить пудет и говорить пудет. - Он вытащил из-за пояса тонкую, сделанную из корня древовидного вереска трубку, отвязал от пояса кисет и, не торопясь, стал набивать трубку пахучим табаком. - Моя думает, люди совсем нигде не находятся.

Хворостиной он стал быстро чертить возле самого костра. Нарисовал извилистую линию. Против нее - неровный эллипс. Я сразу же понял, что это Байкал.

- Сдесь, - он ткнул хворостиной в извилистую линию, - вода, море, оке-а-ан.

- Как оно называется?

- По-русски совсем запыл.

- Охотское?

Он быстро закивал головой:

- Та-та-та, - начальник хорошо сказала.

Про себя я ужаснулся: выходит, что все время мы или кружили на месте, или шли в противоположную сторону.

- Твоя, начальник, толжна путь тержать вот так, - он прутиком провел по земле, - каждую речку пересекать.

Он повернулся к Мулекову:

- Твоя плохая провотник, совсем нигте не вела. - Сетене посмотрел на одежды бойцов. - Холодно скоро пудет, как идти пудете? - Подогнув ноги под себя, он горестно качал головой: - Снег пудет, лошадь кушать нечего пудет.

Я подал ему кусок медвежатины. Он вежливо взял, почтительно кивнул головой:

- Спасипо.

Я спросил, что он делает в тайге. Сетене ответил, что будет ставить капканы на соболя, куницу, горностая, чтобы рассчитаться с амурским купцом Порошиным.

- Может, с нами пойдешь? - спросил я его, но он замахал обеими руками, как будто отгонял комара.

- Таких денег у начальника нет, сколько нужно отдать купезе Порошину.

- Много ты ему должен?

- Мноко, ой мноко! - Он показал три пальца. - Столько зим я пуду ловить соболя, чтопы с Порошей рассчитаться.

Я смотрел на удэгейца, и совсем не мирные мысли обуревали меня. Про себя я решил: «Если охотник откажется провожать наш караван, задержу его силой. Ему от этого хуже не будет. И сделал бы это я не во имя спасения отряда и не во имя спасения себя, но во имя спасения золотой валюты республики».

- Сколько соболей ты ловишь в зиму?

- Мноко, ой мноко!

- Сколько все-таки?

- Однако, тесять.

- Три зимы, говоришь, надо на Порошина работать?

- Та-та-та, - и опять снова показал три худых пальца.

- Хорошо, мы заплатим тебе за тридцать соболей и еще раз за тридцать, пойдешь с нами?

- Я пойду, а купеза не таст потом на Амуре рыпачить и ружье, отнако, отнимет.

- Я тебе берданку дам новую и денег.

- Начальник, пертанку восьму, спасипо, больсая спасипо, а тенек не нато.

- Пойдем завтра.

- Холосо, начальник.

Я не верил в счастье! Бойцы смотрели на удэгейца, как на спасителя, спустившегося с неба. А он, поев мяса, улыбнулся и сказал:

- Моя слышал, как вы его, - он показал на медвежью шкуру, - стреляли. Его ревела: у-у-у-у.

Сетене снял свою старую котомку, вынул оттуда мягкую, уже местами облезшую козью шкуру и, отойдя от костра, расстелил ее на поляне возле сосны, что-то пробормотал про себя и лег.

Его чертеж на земле я перенес на всякий случай к себе в дневник».

Таня посмотрела на притихших ребят, на деда Торбеева и перелистнула страницу.

«Проклятый день! Опять несчастье. Погиб удэгеец Сетене. Как будто какой-то жестокий рок закрывает нам выход из тайги. Смерть неотступно преследует наш отряд.

На рассвете нас разбудил пронзительный крик Мулекова. Все вскочили на ноги. Лошади храпели. Мулеков рассказал, что в тайге раздалось какое-то хрюканье. Моя лошадь, дрожавшая с вечера, от страха вздыбила, оборвала привязь и стала метаться. Прыгнув к сосне, задними подковами ударила удэгейца. Мы бросились к нему. Голова его была разбита ударом подковы. Из ушей и рта текла кровь.

Рухнула наша надежда!

Мою лошадь мы нашли в километре от бивака. Она забилась в густой орешник и дрожала всем телом. Когда к ней попытался подойти Мулеков, она дико захрапела и вздыбила. Он едва успел увернуться от ее подков. Бойца Воробьева - подпустила без страха. «Медведь ее напугал, - сказал Мулеков, - вот и бесится, человека угробила».

У меня же сомнение стало холодить сердце. «Неужели среди нас кто-то оказался предателем?» Своими мыслями я поделился с Мулековым. По-кошачьи зевнув, он совершенно спокойно ответил, что в тайге с лошадьми такое бывает часто, от усталости ваши сомнения. Кому же охота в тайге оставаться. Меня его доводы немного успокоили.

Похоронив удэгейца, мы спешно снарядились и вышли. О том, что карту охотника я вечером перерисовал к себе в дневник, решил никому не говорить.

Вышли. Направление я взял СЛУ. Это совпадает с картой удэгейца. После обеда будем идти СГ».

- Погоди, Таня, - дед Торбеев взял свой уголек, пододвинул бересту: - Повтори буквы.

- Взял направление СЛУ, а после обеда СГ.

Торбеев отметил что-то на своей берестовой карте, положил уголек на стол.

- А ведь Хорек угробил удэгейца. Кровопивец поганый! - Дед потрогал опять разболевшееся плечо: - Был бы я помоложе, не ушел бы Хорек от меня, расквитался бы я с ним сполна. Собаку я зря тогда в сарайчик запер. Она как чуяла - визжит от злости, доски кусает.

В избушке стало тихо. Слышно только было, как за дверью на крыльце повизгивает во сне спящая дедовская собака Гильза. Может быть, ей снилась погоня за зайцем, а может быть, схватка с медведем или коварной рысью.

«Вчерашний день был удачным, прошли верст сорок. Вышли на ручей. Я сориентировался. Его русло идет по направлению СЛГ. Отряд поведу вдоль него. Левый берег пологий. Лошади идут охотно».

Слушая, дед Торбеев делал пометки на бересте.

«Сегодня по направлению СЗ прошли около двадцати пяти верст. Последние четыре версты продвигались по кромке ущелья. Лошадь бойца Кадникова, оступившись правой задней ногой, дернулась в испуге, в ущелье посыпались камни, и она сорвалась, но сумела зацепиться передними ногами за кромку ущелья и повисла. Кадников тянул ее за повод изо всех сил, она ржала и пыталась выкарабкаться. Мы не успели опомниться, как подскочил Мулеков. Рискуя жизнью, повисая над пропастью, он сумел обвязать лошадь за круп. Выскочив оттуда, второй конец веревки прикрепил к своей лошади и стал быстро погонять. Лошадь Кадникова скребла задними ногами по шершавой стенке ущелья. Наконец ее вытащили. Я осмотрел ноги лошади. Подковы с задних ног слетели. Только благодаря Мулекову лошадь и сорок два килограмма золота были спасены».

Торбеев, колдуя над картой, переспросил Таню, какой ногой соскользнула лошадь.

- Правой, - почти в голос сказали Таня, Шурка и Тимка.

- Значится и ущелье было справа. Чует моя душа, промышлял я там, в давние времена. Почитай-ка, Танюша, еще.

«Курс держали СЗ, но, обходя горный хребет, сбились. Погода портится. Мулеков сказал, что будет снег. Лошадей погоняли не жалея. Через час горы расступились. Впереди лежало горное озеро. Наконец-то мы на правильном пути. Об озере упоминал удэгеец. Мулеков оказался прав, началась легкая метель. Проходя между берегом и скалами, я увидел большую пещеру. У входа в нее лежали какие-то старые кости. В глубине пещеры я обнаружил следы от больших костров. Угли были покрыты толстым слоем пыли, по-видимому, костры жгли лет сто назад. Второго выхода из пещеры не было, потому что, пройдя вглубь метров семьдесят, я не заметил сквозняка. Лошадей завели в пещеру и развьючили. У входа в пещеру разложили костер. Через неровную арку входа было видно, как тихо кружатся снежинки.

Два дня метель продержала нас в пещере. Люди мерзнут, но настоящего мороза еще не было. Обошли озеро справа. С высоты рассмотрели бесконечные цепи гор, покрытых ранним снегом. Идем осторожно. Ориентир примерный СЛУ. Если все будет хорошо, через три дня выйдем на водораздел. Там можно ориентироваться по ручьям. Воробьев говорит, что за водоразделом можно встретить стойбище охотников. Ему кажется, что в детстве с отцом он там бывал и обещал вспомнить эти места. Если вспомнит, мы спасены!..»

Половина страницы дневника была вырвана, а дальше шло синим карандашом.

«Ночь прошла очень дурно. Холод донимает людей. Многие кашляют. Лошадь Воробьева, не видя под снегом узкой щели, провалилась и упала, сломав передние ноги. Покалеченное животное я велел пристрелить. Но никто на это не решился.

Пришлось пристрелить самому. Тушу разделали с Мулековым. Мясо разложили по лошадям. Направление держу СЛГ».

На двух других страницах дневника шла какая-то совсем стертая схема.

«…Третий день идем по горному хребту. Высота огромная. Не хватает воздуха. Снега здесь нет, его снесло. Ветер пронизывает до костей. Лошади голодные, потому что под ногами только голые камни. Мы на водоразделе. Воробьев, по-видимому, действительно в детстве здесь охотился с отцом. Он сказал, как спустимся с водораздела, будут кварцевые скалы, образующие ущелье, по которому мы и пойдем. Рассказ Воробьева воодушевил бойцов. Идти стало веселее. Воробьев подкашливает. Боюсь, как бы не разболелся совсем. Направление держали СЛГ. Спускаясь, обошли трещину, и направление взяли СЛУ».

Таня осторожно перевернула ветхую желтую страницу.

«Сегодня вышли к белым кварцевым скалам. Издали они похожи на ледяные океанские айсберги. Снега здесь почти совсем нет. И хотя до вечера еще далеко, я велел разнуздать лошадей. Бедняги с жадностью стали есть желтую траву. Воробьев доволен, что вывел нас к белым скалам. Удивительная память таежников. Был, оказывается, здесь семилетним ребенком, а ведь запомнил! Завтра, по словам Воробьева, будем идти дотемна и выйдем на старые гари. Примерно я прибросил направление. Надо идти СПУ.

Осмотрев лош… я наше… резким ударом…

Снег… тож… следы… не…»

Таня подняла голову:

- Стерлось все.

- Читай, Таня, на следующем листке. Здесь мой папа даже через увеличительное стекло не смог прочитать.

«…Утром мы обнаружили пропажу Воробьева. Обшарили все камни, трещины. Он исчез бесследно. Личных его вещей тоже не было.

- Он ушел, вероятно, с вечера, - сказал Мулеков.

Бойцы сосчитали лошадей. Все на месте. Кожаные сумки с золотом не тронуты.

- Может, его скараулил медведь или рысь, - сказал вслух кто-то из бойцов. Мулеков ухмыльнулся:

- А кто же вещи унес? Не медведь же?

Проводник прав.

Неужели Володя мог пойти на предательство и бросить нас на верную гибель? Нет, нет и нет. Здесь что-то другое. Может, вечером, при яркой луне, он пошел посмотреть ориентиры и заблудился? Навряд ли. Бросил, чтобы только спасти себя? Но я вспомнил, как он с двумя наганами кинулся на медведя, защищая меня. Нет, Володя предать не мог. Я сидел у затухающего костра. Один за одним возвращались люди и говорили, что никаких следов не обнаружено.

Может, пошел добыть зверя, и его нужно ждать! И бойцы молча сели у костра, ожидая товарища. И вдруг я понял! Ждать Воробьева не надо! Я приказал собираться и быстро, пока не разошелся снег, идти вперед. Думая о происшедшем, я понял, что Воробьев убит. Кто-то в отряде получил, наверное, задание белых погубить нас в тайге. Но зачем? Политические убеждения? Золото? Да. Ради него кто-то идет на преступление. Но кто? Неизвестно. Но я уверен, что он знает дорогу и, как только мы выходим на правильный путь, совершает убийство.

В скорбном молчании наш отряд медленно двинулся вперед. Отстав от отряда, я на сосне сделал засечку и написал: «Здесь убит комсомолец Воробьев». Уходим. Направление беру примерно СЛУ».

Таня вздрогнула, потому что за дверью отрывисто залаяла собака. Послышался голос:

- Гильза, Гильза! Да ты в уме ли своем?

Петька выхватил у Тани дневник, спрятал за рубаху. Торбеев ловко закинул свою берестяную карту на полку.

- Эй, дедушка, живой ты али нет?

Шурка, подскочив, открыл дверь.

- О-о-о, сколько, однако, у тебя гостей-то? - Зашла мама Любы Тороевой. - В лес иду, саранок накопать надо, да решила рану твою посмотреть.

- Спасибо, что заглянула, а то болячки опять покою не дают.

Любина мама осторожно сняла повязку, рана затянулась, но худое плечо деда было ярко-красным. Любина мама пощупала опухоль пальцем и сказала:

- Плохая это примета, шибко плохая. Чалотник надо парить да накладывать сверху, а то шибко беда будет. Сейчас я сделаю припарку. У тебя есть чалотник?

Дед рукой показал на маленький мешочек, висящий в углу на деревянном колышке.

Мама Любы Тороевой стала готовить из травы лекарство, а ребят отправила домой, но попросила вечером обязательно попроведывать больного.

- Ах, дедушка, дедушка! - говорила она. - Какого ты, однако, нехорошего человека приютил, кушал у тебя, а потом ножом.

Глава 12

Вечером к ребятам пришел Шурка Подметкин. Он чинно сел на порог, поджал босые ноги и сообщил:

- Дедушка Торбеев шибче захворал. Мама Любы Тороевой говорит, что у деда дурная болезнь от раны началась. Ему то холодно, то жарко и зовет он тебя, Петька, одного. И чтобы, говорит, взял с собой большую бумагу и карандаш, карту делать.

Петька заторопился и стал упрекать Шурку, что тот не сразу сообщил, а заходил еще к Тимке. Взяв в бабушкином комоде лист крепкой толстой бумаги и большую лепешку для деда, Петька выскочил на улицу и помчался во всю прыть. Перебегая по бревну ручей, он услышал, как, сидя на крыльце, скулит и даже слегка воет собака Гильза.

Увидев Петьку, она, вильнув хвостом, бросилась к нему, потом отскочила и стала лапами скрести дверь. Петька, не понимая, остановился. Тогда Гильза вновь подскочила к нему, схватила осторожно зубами за рубаху и потянула к порогу. Петька понял, она зовет его быстрее идти к деду.

Вместе с Петькой в избушку залетела Гильза. Радостно взвизгнув, заскочила к деду на нары, лизнула его в лицо и легла рядом. Торбеев был закутан в меховое одеяло. Казалось, он спал, но когда Петька подошел вплотную, он открыл опухшие глаза и тихо сказал:

- Худо мне, внучек, не дай бог, что приключится. Карту надобно составить. Возьми бересту мою, поставь у меня перед глазами, я тебе говорить буду, а ты рисуй.

Петька вспомнил, что в кармане у него лепешка, достал ее и предложил больному. Торбеев поблагодарил, но отказался:

- Не до еды мне, Петенька, хоть бы карту вам успеть составить.

Петька положил на стол бумагу. Торбеев, подолгу всматриваясь в берестяную карту, медленно и едва слышно говорил, куда тянуть карандашную линию: на север, на юг или на восток. На конце одной линии, идущей строго на запад, Торбеев велел поставить две буквы КС - кварцевые скалы.

Больной вдруг перестал разговаривать. Петька взглянул на него и испугался. Рука деда свесилась с нар и касалась пола, он дышал хрипло и часто. Глаза были закрыты.

Петька схватил холщовую тряпку, которая служила полотенцем, намочил ее холодной водой и положил деду на горячий лоб. Через минуту больной открыл глаза. Пощупал мокрую тряпку:

- Фу, совсем чуть богу душу не отдал.

- Дедушка, я позову кого-нибудь?

- Не надо, Петенька, теперь никто не поможет, от проклятого поранения лихоманка приключилась. Карту давай, внучок, скорее делать. Проводи линию на юг.

Петька вопросительно посмотрел на деда.

- Проводи, сынок, не пужайся. Командир написал: «шли СГ». Я разгадал вчера значение всех букв. Я тебе расскажу, а то, наверно, думаешь, что дед бредит от сильного жару. Вечером или в непогоду Быль-Былинский каждый раз пишет, что направление берет «примерно», а в ясную погоду буквицы свои ставит точно. Почему так? - Торбеев едва заметно улыбнулся: - Да потому, что буква «С» обозначает всегда солнце. Например, он пишет направление СЗ - это не значит, что северо-запад, как мы считали, а проще - солнце светит в затылок. Сокращенно и выходит СЗ. А вот СЛГ разгадывается, что солнце светит в левый глаз, а СПУ - значит, что солнце светит в правое ухо. - Дед перевел дыхание. - А когда солнышка не было, он брал примерно.

Петька был поражен открытием Торбеева. Сколько людей мучилось, разгадывало, а оказалось все очень просто. Целый час Петька, слушая указания деда, чертил карту. Особенно они намучились с реками. Быль-Былинский называл четыре реки, текущие строго на запад, а Торбеев знал три таких реки: Малая Нахорка, Средняя и Большая Нахорка. Текли они совершенно параллельно, но откуда командир взял четвертую реку? Может, Хорек их так запутал, что они одну и ту же реку перешли два раза?

- На крайность, Петя, запомни, что Малая Нахорка от средней отделяется двумя хребтами, Средняя Нахорка от Большой - тремя хребтами. Дальше идет лощина, в конце ее - узкий коридор между скалами. - Дед попросил воды, выпил целую кружку и продолжал говорить, с трудом выговаривая слова: - Не вздумайте переваливать хребты - бесполезно. Там вечный снег, ищите ущелья, соединяющие долины Нахорок, они есть. Мне еще до революции, помнится, говорил Потапов.

Много таежных секретов передал Петьке в этот вечер старый байкальский охотник.

Прощаясь, он сказал:

- Путь тяжелый, но верный. Малая Нахорка - последний мне знакомый пункт. Дальше пойдете вслепую, но, Петя, придерживайтесь моего плана и помни мой наказ. И за меня не беспокойтесь. За мной присмотрит мама Любы Тороевой. А как только оклемаюсь, постараюсь нагнать вас в тайге.

В четверг, как и договаривались, ребята покинули поселок. О том, что они идут в поход, не знала ни одна живая душа, кроме, конечно, Торбеева. Тимка у себя дома сказал, что уходит на речку Брусничную. Мама Тимку не задерживала, потому что каждое лето он жил там, у своего деда Егора Булахова. Она была вовсе не против, чтобы сын взял туда друзей, только предупредила:

- Следи за Таней и Петькой в оба глаза, в лесу далеко от себя не отпускай.

Шурке Подметкину, когда он стал отпрашиваться, дед пробурчал:

- Живи хоть у черта на куличках, дома убытков меньше будет.

Домик Веры Ивановны Жмыхиной снова стоял сиротливый и одинокий. Окно на кухне было закрыто ставней. Дверь в дровяник подперта поленом, а калитка аккуратно завязана веревочкой. Легкий ветерок с Байкала, пробегая по пустому дворику, колыхал ромашки, выросшие у крыльца, ударялся в закрытую дверь, на которой Петька написал: «Бабушка, ключ у Тороевых, а коза у Подметкиных».

Ласково шелестели березы, и крохотный бурундучок, как будто учуявший, что хозяева покинули домик надолго, шмыгал по ступенькам крыльца, брал в лапки прошлогодние орешки, рассыпанные кем-то, воровато оглядывался по сторонам, быстро засовывал их за щеку и, блеснув глазками-бусинками, убегал под коряжину, лежавшую у дровяника. Через секунду появлялся снова на крыльце, прислушиваясь к тишине, легонько свистел и опять хватал орех.

Глава 13

Петькин отряд медленно продвигается вдоль хребта. Ноги скользят по наклонной каменистой поверхности. Серым дождем сыплется вниз теплый от солнца щебень. Крупные камни, задетые ногой, скачут вниз с уступа на уступ. Иногда они делают сразу большой прыжок и беззвучно летят в пропасть. Оттуда доносится слабый удар, а иногда и короткое бульканье. Тимка осторожно подошел к острому краю ущелья, посмотрел вниз и сказал, что на дне растет мох, какие-то кусты и там, наверное, болото.

«Весной, когда тает снег или при сильных дождях, по ущельям несется такой бешеный поток воды, что стволы деревьев ломаются, как спички», - вспомнил Петька рассказ Торбеева.

- Сроду в ущелине не ночуй, - прошептал Шурка. - Ежели ночью ливень, токмо и поминай как тебя звали.

Таня впервые в жизни видела горы такой высоты и речки, несущие в белой пене тяжелые камни. Впервые видела бездонные ущелья и жуткую тайгу, где дикие звери совсем не боятся человека. Почти каждый день им встречались глухари. Большие таежные птицы, разглядывая ребят, не думали улетать, а только неуклюже отбегали в сторону. Таня заметила, что у глухарей есть брови, и притом ярко-красные, хотя сами птицы черные.

Как-то утром, когда путь им преградили поваленные бурей деревья, они вдруг увидели рысь. Тимка сразу всех остановил и приказал не двигаться с места. Рысь стояла на другом конце завала, на упавшем дереве, и, фыркая по-кошачьи, била передней лапой по стволу, сдирая когтями сухую кору. Ребята замерли. Рысь свирепела, рычала, из-под когтей горстями летела древесная труха.

- Надоть уйти, - зашептал Шурка, - у нее тут гнездо и, наверно, там дитятки.

Прыгая с одного поваленного дерева на другое, ребята сошли с завала на землю и спрятались за толстые сосны. Рысь мгновенно запрыгнула на макушку обломленного дерева и скрылась в дупле. Петька на всякий случай держал наготове арбалет. В отверстии дупла снова показалась ушастая голова рыси. Петька увидел, как мелко подрагивают кисточки на концах ее ушей.

- Злишься, нечистая ты сила! - сказал громко Тимка и заколотил камнем о камень.

Таня схватила его за руку:

- Ты что, с ума сошел?

Но Тимка продолжал стучать. И странное дело - рысь вдруг испугалась и спряталась в гнездо, Тимка засмеялся:

- Потопали. Теперь она с дерева не слезет. Я их замашки знаю.

В дупле опять заметалась голова рыси, засверкали ее глаза. От злости она кусала клыками край дупла, нехорошо ревела, но с дерева не спускалась. Обходя стороной завалы, ребята быстро ушли от опасного места. Задумавшись, Таня запнулась и, упала, но успела схватиться рукой за острый выступ скалы. Подскочил Петька, оттащил ее от края ущелья, помог встать:

- Потерпи, Таня, сейчас немного поднимемся и отдохнем.

Сгущались сумерки, и ребята торопились. Петька, уцепившись за полусухие кусты, первым вскарабкался на ровную площадку хребта. Таня и Тимка тоже поднялись сами, а Шурку Подметкина пришлось затягивать, он совсем ослаб. Едва ребята успели развести костер, как наступила ночь такая темная, что Тимка не велел никому отходить от костра, мало ли что может случиться. Оступись ногой или запнись - и полетишь в бездонное ущелье. В темноте казалось, что оно совсем рядом, что его темный край начинается сразу же за костром.

Ночь. О чем-то слегка грустит большая старая сосна, поскрипывая ветками. Легкое дуновение, поднимающееся из ущелья, подхватывает искры костра, уносит вверх, кружит их над ущельем. Языки огня, прыгая по сухим коряжинам, озаряют лица четырех маленьких скитальцев. Стоя на коленях перед костром, Шурка немигаючи смотрит на огонь. Тимка тоже задумчив. Он сидит рядом с Шуркой на траве и держит в руках Петькин заряженный арбалет. Сам Петька, отмахиваясь рукой от дыма, наносит на свою карту пройденный за день путь.

Таня сидит на обнаженных корнях сосны и читает вслух дневник командира Быль-Былинского.

«…Третий день бушует вьюга. Мокрый снег облепил нас с головы до ног, так что люди походят на белых призраков, осторожно идущих вперед. Ветер сменился, и сразу же усилился мороз. Шерсть лошадей и наша одежда покрылись ледяным панцирем. Чуть не случилась беда. Рудаков, идущий позади отряда, вдруг исчез в снежной пурге, и никто этого не заметил. Случайно обнаружив исчезновение бойца, я остановил отряд и приказал всем искать. Люди, привязав лошадей к дереву, закрывая лица от секущего снега, двинулись на поиск.

В белой мгле, ощупывая каждый занесенный снегом валун, мы прошли метров двести. Неожиданно справа послышался выстрел из нагана, Мулеков звал нас к небольшому снежному холмику. Руками разгребли тяжелый сырой снег. Рудаков лежал, свернувшись в комочек, прижав окоченевшие колени к подбородку.

Мулеков своими маленькими руками сквозь дыру в шинели стал ощупывать Рудакова. Он был живой - упал от усталости. Начали разминать тело руками, растирать лицо. Когда он зашевелился, попробовали его поднять и поставить на ноги. Но он, поджимая ноги под себя, что-то шептал посиневшими губами и снова валился. Я едва разобрал его шепот: «Не могу. Оставьте меня здесь». Пробовали тащить его волоком - тяжело, потому что сами едва стояли на ногах. На все наши уговоры он невнятно шептал: «Оставьте. Не пойду!»

- Апатия у него, - прокричал мне на ухо Мулеков. - Ему теперь все равно. Надо попробовать его напугать. Иногда помогает. - Он подскочил к Рудакову, выхватил наган и наставил в голову лежащему: - Не пойдешь, пристрелим! Ну? - Рудаков не шевелился. Только мигал от летящих в глаза снежинок. - Ну? - снова крикнул Мулеков.

Я не успел подскочить, как проводник выстрелил. Но Рудаков тотчас вскочил, глаза его теперь блестели:

- Ты чего?..

Мулеков спокойно засунул за пояс наган:

- Иначе бы ты не встал, а теперь пойдешь быстрей медведя.

И действительно, Рудаков сам стряхнул с себя снег и, не глядя на нас, пошел к ожидавшим лошадям. Мне его стало жалко. Он самый молодой. Ему только исполнилось семнадцать лет. Я хотел догнать его, подбодрить. Но Мулеков остановил меня:

- Не надо! Раскиснет от утешения, выстрелом второй раз не поднимешь…»

Таня перестала читать, посмотрела на лица мальчиков, на искры, летящие в темноте, и спросил Петьку:

- Почему Мулеков вдруг стал помогать отряду?

Петька, подумав, ответил:

- Еще в Краснокардонске один человек, который собирался с папой идти искать пещеру говорил, что Мулеков, измотав отряд, решил под конец подвести его ближе к известной ему какой-то тропе, чтобы легче было взять потом золото. Но мой папа с ним не соглашался и говорил, что Мулеков своим поступком просто снял с себя подозрение.

Таня снова наклонилась над дневником.

«Сегодня опять снег. Он летит с какой-то песчаной пылью и больно режет глаза.

Устали люди. Выбились из сил голодные лошади. Что делать? Когда подняли второй раз Рудакова, он плакал и просил его пристрелить. Возле отвесной скалы сделали привал. Изможденные лошади с хрустом жевали мелкий кустарник. Когда я сидел у костра и записывал эти строки, ко мне подошел Рудаков и предложил план спасения.

Золото он предложил спрятать в скалах. И, дав отдохнуть лошадям, отправиться верхами, вдоль русла, занесенного снегом ручья. Ручей наверняка впадает в речку, а речка в крупную реку. Продвигаясь на лошадях вдоль реки, говорил он, мы обязательно подойдем к какому-нибудь стойбищу охотников.

Многие план Рудакова поддержали. Против были только двое бойцов, потом к ним присоединился Мулеков. Я тоже возразил. Но сама идея Рудакова навела меня на решение, как я понимаю, единственно возможное. О своем решении пока записывать не буду.

Мулеков удивляет меня своими способностями. Ночью, когда, согревшись у костра все спали, он своим длинным кинжалом вырезал из толстой лошадиной шкуры унты. Заготовки ловко сшил узким ремешком. Я попросил его сделать такие же унты для Рудакова. Он согласился и, горько усмехнувшись, сказал: «Скоро кожи для унтов будет сколько угодно», - и головой кивнул в сторону наших тощих лошадей, жующих кустарник. Я поинтересовался у Мулекова, почему он против плана Рудакова. Он, прокалывая кинжалом дырочку в коже, спросил:

- А как золото потом будем искать?

- Составим карту.

- Без компаса?

- По приметам. Нас же много каждый что-то запомнит.

- Товарищ командир, вы впервые в тайге и поэтому думаете, что все закончится благополучно? Мы же все обморожены, кашляем. Лошади едва тащат ноги.

- Тогда, - сказал я ему, - мы должны принять план Рудакова.

Он с выражением горечи покачал головой:

- Командир, если мы вернемся в Иркутск без золота, нас расстреляют свои же.

- Почему?

- Разве они поверят, что мы спрятали золото?

- Поверят. Иначе не логично. Сами, выходит, украли и сами пришли на расправу.

- Время горячее, командир, разбираться не будут.

- Будут. Ведь местонахождение золота будем знать только мы. А весной приведем сюда людей и докажем свою правоту.

Мулеков втянул голову в плечи:

- Золото нужно республике сейчас, а не через год.

- Что же ты предлагаешь? - спросил я его.

- Идти! - Он отложил в сторону готовый унт. - Идти, насколько хватит сил. А план Рудакова, - он с силой воткнул кинжал в коряжину, - план труса. Шкуру свою спасать, не думая об ответственности за порученное дело. Если бы все ручьи вели к цели, мы бы давно были в Иркутске. И не хоронили бы здесь своих людей».

В дневнике одна страница была кем-то оборвана. Перевернув оставшуюся половинку листка, Таня продолжала читать:

«…Глядя на меня, он сказал тихо, что в смерти Рудакова подозревать никого не надо. Он сам искал смерти и, по-видимому, специально лег ночью подальше от костра, чтобы замерзнуть и не мучиться. «Если он сделал это нарочно, то его поступок достоин презрения», - сказал я бойцам у его могилы.

А если тут опять рука предателя?

…Вечером пришлось пристрелить лошадь, самую, в общем-то, крепкую. Поскользнувшись, она перевернулась на спину и сломала себе шею. Груз распределили на…»

Несколько слов стерлись, но ясно было указано направление маршрута - С Г.

Потом шли неровные строчки.

«Сильный мороз. Вокруг голые скалы. Согрелись только у костра. Мулеков подбадривал всех тем, что ночью слышали шум незамерзшей еще реки. Стали торопиться. Лошади скользили, падали. Их поднимали и погоняли снова. Река - спасение и для лошадей. На берегу под снегом может быть сухая трава. У меня очень болит голова, начался кашель».

Через страницу шла запись графитным карандашом, она была, пожалуй, самая длинная из всех, которые делал командир Быль-Былинский.

«Река здесь, по-видимому, замерзнет только при сильном морозе. Правда, забереги в одном месте почти касаются друг друга. Грохочут водопады, их три. Речка пенистая, широкая, но неглубокая. Левый берег высокий и ровный, как стол. Снег там мелкий. Местами даже видно желтую траву.

Видно пещеру, в которой можно переночевать. Но как туда, на этот левый берег, переправиться? А переправляться надо, потому что наш берег заливает наледь - ледяная каша из снега, воды и кусочков льда: ее Мулеков назвал шугой, она обходит наш отряд и сзади. Есть опасность, что ночью эти два потока соединятся, и мы будем отрезаны от тайги. Для нас это значит смерть. Свою мысль я высказал вслух. Но никто, даже Мулеков, не прореагировали. Все лежали возле своих лошадей, тяжело дышали и не могли себя заставить встать. Тогда я громко, насколько позволил мне хриплый голос, приказал: «Будем переправляться на тот берег». Но никто не шевельнулся. Я стал уговаривать людей. Но все, абсолютно все молчали и на меня смотрели, как на сумасшедшего.

Илья Холомянский, державшийся всегда бодро, здесь от усталости заснул. Я стал его будить. Одежда на нем совершенно прохудилась. Местами видать голое тело. «Здесь мы замерзнем, нас зальет вода!» Но ничего не помогало. Мулеков тоже был против переправы. «Отдохнем, командир, идти я больше не могу, - заявил он мне.

Я смотрю на лежащих в снегу бойцов, на покрытых инеем лошадей и не знаю, как их заставить встать. Они понимают, что это конец. И Мулеков понимает, что смерть всего отряда неминуема, но, видать, всему бывает предел, человеческой выносливости тоже.

Тогда я решил показать людям пример. Разгрузив одну из лошадей, я положил сумку с золотом на две другие, более сильные. Связал лошадей вместе. С трудом забрался на первую и стал погонять ее к ледяной кромке реки. Хрупкий лед крошился под ее ногами, и она не захотела идти в воду. Я понукал ее, но, сунувшись в холодную жижу, она пятилась назад. Лошади, привязанные сзади, тоже сопротивлялись, И тогда я впервые рукояткой нагана ударил лошадь по крутому крупу. Она пошла. Вода была лошадям только чуть выше колен. Но сильное течение заставило их сопротивляться. У меня от температуры кружилась голова, и я боялся упасть с лошади. Посередине реки все три лошади вдруг заупрямились, захрапели, задергали головами. Сначала я подумал, что там, в темной воде, они почувствовали глубину и стал погонять. Но они еще яростней затоптались на месте. Я видел, что на конце хвостов у них образовывается ледок, почувствовал, что лошади слабнут, и спрыгнул в холодную, парившую на морозе воду. Взял лошадь под уздцы и, скользя ногами по камням, вывел их на правый берег. От мороза промокшие ноги стало сводить. Я сдернул разбитые сапоги и хотел выжать воду из своих ветхих портянок, но они на морозе сразу же заледенели. Тогда я пробежал к скалам босиком по снегу, нарвал сухой травы и, растерев ноги, обмотал их, надернул сапоги. Подскочив к лошадям, я сбросил груз, развязал уздечку. Подрагивая шкурой, лошади стали с жадностью щипать траву, присыпанную немного снегом.

Возле скалы окоченевшими руками я собрал сухой мох, он здесь висел на скале, как огромные бороды великанов. Я сумел поджечь его. И прямо в огонь сунул руки. Куча еще тлела, а я, уже отогрев руки, набросил сверху сухих веточек, а потом положил большую смолистую коряжину. Пламя рванулось вверх. Я стал кричать на тот берег. Но люди не шевелились. Тогда я перенес костер под самую скалу, где лежало несколько стволов сухих деревьев. Огонь, крутясь от ветерка, лизал скалу, прогревалась земля. Из переметной сумы, снятой с лошади, достал несколько кусков замерзшего, как камень, лошадиного мяса. Разложил их на горячие камни возле костра. Через минуту запах жареного мяса пополз на тот берег. Люди зашевелились.

Переправа прошла, в общем-то, удачно. Если не считать, что мне второй раз пришлось лезть в холодную воду. Дело в том, что Мулеков нечаянно на перекате уронил в воду сумку с моими документами и с этим дневником, который я сейчас заполняю».

Таня перевернула страничку дневника.

«Ночь прошла хорошо. Земля, прогретая костром, грела спины, скала тоже отражала тепло в нашу сторону. Лошади подзаправились неплохо, бока у них поднялись. Ночью они почему-то храпели. Утром я пытался выяснить, что их пугало, но никаких следов не обнаружил. Только в сером рассвете летали над нашим биваком четыре вороны. Три больших и одна маленькая, которая постоянно каркала. Ворон я невзлюбил. Они, появлялись над нами перед тем, как погиб удэгеец, каркали они незадолго перед смертью бойца Воробьева, совсем низко летали перед гибелью Рудакова. Видя, что люди уже проснулись, я решил прогнать наглых вестников беды. Хорошо прицелившись из нагана, я выстрелил. Тяжелым эхом ответили холодные скалы. Маленькая ворона, крутясь в воздухе, полетела вниз и упала возле меня. Тут же я услышал крик бойцов. Обернулся. Прямо на меня несся огромный медведь. Почти не целясь, я выстрелил и хотел отпрыгнуть в сторону, но поскользнулся, и в тот же момент медвежья туша рухнула на меня и заскребла огромной лапой почти у самого моего лица. Направив ствол нагана вверх, я опять выстрелил. Туша дернулась и затихла. Подскочившие бойцы, вытащили меня. Медведь лежал, разинув совершенно беззубую пасть. Он был тощий. И больше походил на скелет, обтянутый шкурой. Шатун. Сняв шкуру, мы стали пробовать мясо. Оно было с таким неприятным запахом, что есть его никто не стал. Бросив тушу и свернув шкуру, мы стали упаковываться. Три большие вороны, не боясь нас, сидели и клевали мясо больного медведя».

И снова шли торопливые строчки, командир, по-видимому, опять нервничал.

«…Второй день идем вдоль берега. Река стала шире, глубже. «Та ли эта река?» - спрашиваю у Мулекова. Он, виновато мигая, ответил, что сам теперь во всем сомневается. Мороз крепчает. И опять новый сюрприз: река разъединилась на сотни ручейков и уходит куда-то в скалы. Снег стал сыпучим как песок».

Следующий день был записан почему-то синим карандашом, и читать было трудно.

«Сижу у костра. Закутавшись в лохмотья, спят бойцы. Меня знобит. Тощие лошади грызут кору у звенящих от мороза сосен. Теперь я понял, что нам не выйти. Лошади падают от истощения. Сейчас здесь, у костра, я должен что-то решить. Мысль, подсказанная Рудаковым, не дает мне покоя. Где-то в горах бухают громы - это деревья лопаются от мороза. Сегодня утром я скажу свое решение бойцам».

Вдруг Таня вздрогнула. Петька и Шурка вскочили на ноги и тоже посмотрели в сторону ущелья. Тимка Булахов, повернувшись на траве, поднял в руках заряженный арбалет. Из темноты ущелья явственно доносилось какое-то сиплое дыхание. Как будто оттуда, по крутой стенке, поднимался запыхавшийся человек.

Ребята замерли, устремив взгляды в темноту. Там посыпались камушки, и наступила такая жуткая тишина, что Таня слышала даже, как бьется сердце.

- Тимка, что это? - шепотом спросила она.

- Не знаю, может, горный козел подходил.

- Тимка, а может, медведь?

- Не-ет, - неуверенно ответил Тимка. - Медведь, он непременно бы, уходя, рявкнул.

Петька вдруг снова поднял кверху палец. Ребята прислушались, но на этот раз ничего подозрительного не услышали. Шурка спросил тихо:

- Петька, а ежели нас Хорек скрадывает? - Шуркины слова показались страшными, и ребята снова посмотрели в пугающую темноту.

Тишина. Только слегка поскрипывает старая сосна. Таня повернулась к костру:

- Ребята, я думаю, дневник командира и наши карты надо на ночь прятать под какой-нибудь камень. Если нас сонных захватят, чтобы ничего не нашли.

Шурка, Петька и Тимка с уважением посмотрели на Таню.

Страх у Тани действительно прошел. Она подняла с травы дневник командира.

- Давайте дочитаем до конца, осталось всего несколько листочков.

Мальчики снова придвинулись к костру.

«Сегодня последний день нашего каравана. Бойцы об этом пока не знают. Морды и ресницы лошадей покрылись инеем. Бедные животные, им тяжело дышать. Река снова появилась, но теперь слева от нас. А может, это другая река? Сейчас я меньше всего смотрю вперед на заснеженную тайгу, я шарю глазами по скалам, мне нужно найти там, на неприступной высоте, небольшую пещеру. Справа, рядом с нами, тянется стена горного массива. Сейчас…»

Только в конце страницы Таня разобрала несколько строчек:

«Почти под самыми облаками прямо в отвесной стене - пещера. Она неприступна ни человеку, ни зверю. Я оставил отряд прямо под скалой. Пещера находилась над нами. Бойцы недоуменно смотрели на меня. Подошел Мулеков.

- Командир, почему остановились? Мы теперь на правильном пути. Надо торопиться.

Когда вокруг меня собрались все бойцы, я обратился к ним:

- Товарищи, мы везем золото, принадлежащее Советской Республике. Нас преследуют мороз, голод. Лошади без кормов долго не протянут. Может случиться так, что упадет сразу несколько лошадей. Куда мы переложим золото? Сложить под первую попавшуюся кочку, чтобы потом потерять навсегда? Чтобы оно доступно было врагу?

Подошел Мулеков.

- Что же, командир, придумал?

В его голосе слышалось неподдельное волнение.

- Мы обязаны сохранить золото для республики, поэтому должны спрятать его в надежном месте. - Я рукой указал вверх, на пещеру, находящуюся в облачной выси. Мулеков неприятно улыбнулся:

- Как же мы заберемся, чтобы там сложить мешки с золотом?

- Что-нибудь придумаем, - ответил я (свой секрет раньше времени раскрывать не хотелось).

Приказал разгружать лошадей. У костра, невдалеке от намеченной мною скалы, мы кое-как отогрелись. Был полдень, но мороз не сбавлял. Я спросил у Мулекова, сколько примерно градусов. Он, задумавшись, чего с ним никогда не бывало, не расслышал моего вопроса и попросил повторить. Посмотрев по сторонам, быстро ответил:

- Градусов пятьдесят будет.

Лошади стояли понуро, не пытаясь даже искать под снегом траву. А может, они чувствовали свой ужасный конец. Бойцы отогрелись, и я открыл им свой замысел. Они не верили тому, что я им сказал, и глядели на меня, как на человека, потерявшего рассудок. Мулекова стало трясти, словно в лихорадке:

- Командир, что это даст нашей республике?

- Во-первых, мы сохраним людей, во-вторых, спрячем золото в одном месте, недоступном человеку и запомним координаты. По нашему маршруту придет экспедиция со специальным оборудованием и снимет золото. - Я указал на большую поляну слева: - Там можно даже сесть на аэроплане.

Бойцы продолжали молчать, глядя то на меня, то на лошадей. Мулеков подсел ко мне совсем близко:

- Командир, отмени приказ. Я вспомню дорогу. Мы будем двигаться насколько хватит сил, а там уже спрячем. Командир, отмени, - он умоляюще сложил руки на груди.

Бойцы продолжали молчать. И я повторил им свое страшное, но единственно правильное решение:

- Мы сейчас убьем лошадей, будем рубить их на куски и теплое мясо примораживать к скале. Поднимаясь по примороженным кускам, как по лестнице, будем намораживать все выше и выше, пока не доберемся до пещеры. Потом один человек спустит оттуда веревку, связанную из уздечек. Здесь, внизу, мы будем привязывать к веревке мешки с золотом, а он их будет поднимать наверх и там складывать.

Мулеков нервно ходил вокруг костра и вдруг спросил:

- Командир, а как же он из пещеры спустится обратно, уставший и замерзший?

- Привяжет там веревку и спустится по ней.

Мулеков, видно, испугался, что я его пошлю лезть в пещеру и отговаривал меня всячески:

- Командир, мы спрячем золото и уйдем, а по нашим ступенькам и по веревке вдруг кто-нибудь залезет?

- Не залезет. После себя мы не оставим никаких следов. Разведем под самой скалой огромный костер, - и веревка сгорит, и ступеньки оттают, и упадут на землю. А самые верхние весной отвалятся.

На маленьком лице Мулекова я прочел какое-то непонятное мне отчаяние. Бойцы по моему приказу мешки с золотом сложили к подножию скалы. Будет ли примерзать мясо? Стараясь не смотреть на стоящих рядом лошадей, я прошел к скале и, поплевав на обшлаг шинели, прислонил его к скале. Через мгновение потянул обратно и не смог сразу оторвать. К скале подвели самую худую лошадь, покрытую инеем.

- Кто будет стрелять?

Но бойцы, те бойцы, которых я знал в бою, которые, не страшась пулеметного огня, шли в штыковую атаку, вдруг опустили глаза. Я понял, что ни у кого из них рука не поднимется на беззащитное животное.

Я выстрелил лошади в лоб. Она сразу же упала. Мулеков, видя, что я не отступил от своего плана, вдруг переменился. Нервозность у него прошла, он вышел из-за сосны и, помогая мне, работал как фокусник своим кинжалом. Я подносил квадратные куски к скале и с силой прижимал. Они мгновенно примерзали. Пока я нес следующий кусок, этот превращался почти в чугун.

Я стал осторожно ставить ноги на ступеньки. Один из бойцов поддержал меня. Я уже поднялся по ступенькам на два метра от земли, когда почувствовал, что руки мои совсем окоченели. Меня сменил Мулеков. Маленький, юркий, он спокойно держался на ступеньках без всякого страха. Нагибался, принимал кусок из рук тоже поднявшегося по ступенькам бойца и прижимал. Уже трое бойцов висели на ступеньках.

Вечерело. Усилился мороз. И я приказал прекратить намораживание ступеней. Ночью, высунув голову из-под лошадиной шкуры, к удивлению своему, увидел я, что Мулеков, сидя у костра, что-то чертит на бересте. Заметив меня, он быстро положил бересту возле костра и тревожно сказал:

- Командир, волки воют, как бы не напали на нас.

- Спите, - сказал я, - сюда они не придут, им хватит остатков от тех лошадей.

Грызня у скалы становилась яростней. Мулеков пошел по направлению к пещере и выстрелил из нагана два раза. Пока он ходил, я, немного выбравшись из-под шкуры, дотянулся рукой до бересты, на которой он что-то рисовал. Посмотрев, я вздрогнул. Линиями были обозначены три речки, по которым мы шли последние дни, хребты и скала, на которую мы намораживали ступени.

Странно. Я же приказал никому не составлять карт. Может, Мулеков боится, что я потеряю свою запись и золото пропадет. Бересту я быстро бросил в огонь и этим напугал лошадей. Они шарахнулись, задели ногами запас валежника, и он упал в костер, взметнулось пламя. Я залез снова под шкуру и видел, как Мулеков, вернувшись, шарил вокруг костра и, не найдя бересты, сердито ударил кулаком по морде лошади и выругался. Завтра, как только загрузим пещеру, бойцам скажу свое второе решение».

Дальше Таня не смогла читать, текст был залит, а посередине листа зияла дыра с рваными краями.

- Петька, а сколь танков можно наделать на золото, которое мы найдем? - спросил вдруг Шурка.

Посмотрев на черное небо, на котором сигнальными огоньками мигали большие звезды, Петька не очень уверенно сказал, что построить можно целую танковую армию.

- Петька, а сколь их в армии?

- Наверно, тысяча танков, а может, и больше.

- Тысяча! - раскрыл широко глаза Шурка. - А ежели…

Он не договорил, потому что Тимка вдруг прислушался. Ему показалось, что совсем рядом с ними хрустнула сухая веточка.

- Тимка, слышь, опять кто-то.

- Зверь, наверно, шарится. Давайте все вместе закричим, он от испуга уйдет.

В четыре голоса ребята закричали:

- О-о-о-о-о-го-го-го!

Послышался легкий треск. Ребята опять закричали. Шурка, чтобы скрыть свой страх, кричал громче всех: «О-о-го-го-го-о-о!» Прокричав несколько раз, прислушались. В тайге наступила тишина.

- Давайте спать, - сказал Петька, - а дневник я сам дорасскажу завтра.

В стороне от костра, где свет падал на небольшой валун, ребята спрятали дневник командира и карты своей экспедиции.

Свернувшись маленькими комочками у костра, ребята уже засыпали, когда Шурка спросил:

- А как мы будем сымать золото?

- Спи, Шурка, придумаем что-нибудь!

Но Шурка сквозь сон опять спросил:

- Петька, а ежели Мулеков за нами крадется?

- Пусть идет, а встретимся, арестуем.

- А мы одолеем его?

- Одолеем, Шурка, нас же четверо!

Немного помолчав, Шурка снова спросил:

- A y него пистоль есть?

- Спи ты, есть, конечно. У шпионов у всех пистолеты есть. Но мы его все равно арестуем, обманем как-нибудь и арестуем.

Через несколько минут ребята крепко спали. Ночной предрассветный ветерок тонким голосом гудел в глубоком ущелье.

Глава 14

Тимка проснулся первым. Ему очень жгло спину. Спросонья он подумал, что слишком близко подкатился к костру. Встал на коленки, посмотрел на небо и быстро вскочил. Прямо над ними висела тяжелая черная туча, Ее края клубились белыми барашками. Вторая туча, еще больше этой, мягко плыла в синем небе навстречу первой. Лес и горы стояли притихшими. Птицы тоже умолкли. Тимка стал будить ребят:

- Поднимайтесь живей. Драпать отсюдова надо.

Таня и Петька, проснувшись, посмотрели на небо и сразу поняли всю опасность. Шурка никак не хотел просыпаться. Он перевернулся на спину, на теплые от солнца камни, что-то пробормотал и снова заснул. Тогда Петька и Таня взяли его за руки, подняли и посадили. Шурка открыл глаза, посмотрел на ребят, повалился на бок и опять заснул. Таня стала трясти его за плечи:

- Не смей спать!

Но Шурка, бормоча про какую-то шапку, крепко спал. Подскочил Тимка и выплеснул на Шуркину голову холодную воду из котелка. Шурка вскочил на ноги, протер глаза и спросил почему-то шепотом:

- Драпать надоть, да?

- Засоня! Гроза идет. Ливнем нас смоет.

- Тимка, не ругайся, я живо соберусь!

Ветер раскачивал кроны сосен. Огненный шар солнца наполовину утонул в чернильной мгле. Запахло хвоей и цветами.

Дети бежали вниз. Тонкой змейкой сверкнула молния. От удара грома вздрогнули деревья. Почти рядом с ребятами сорвался кусок скалы и, разваливаясь, полетел в ущелье.

- Тимка! - закричал Шурка Подметкин, - в низину нельзя. Нас водой уволокет.

- Совсем вниз мы не пойдем.

- А куда?

- В ту пещеру, которую вчера на подъеме видели.

Небо продолжало темнеть. Казалось, что наступает ночь. Когда второй раз ударила молния, ребята были в нескольких шагах от пещеры. Из расселины вылетела птица с длинным клювом и, мелькнув в воздухе, камнем полетела в ущелье. Опять ударил гром, сотрясая старые горы. Забежав в темноту пещеры, ребята побросали вещи, выскочили обратно собрать немного валежника для костра. Гроза развернулась с полной силой. С неба лились потоки воды. Пещера дышала сыростью и холодком. Мимо пещеры по уступу несся пенистый ручеек. Шурка выглянул наружу, дождь был теплый. Таня тоже подошла к выходу и подставила ладошку под упругие струи дождя.

Дым от костра наружу почему-то не выходил, а скапливался под потолком. Его накопилось так много, что стало пощипывать горло. Вдруг огромная молния, похожая на десятикилометрового Змея Горыныча, осветила белым светом испуганные глаза ребят. Страшный грохот потряс скалы. С потолка пещеры посыпался песок, казалось, что она разрушается. С криком Шурка вскочил и бросился из пещеры под ливень. Петька с Тимкой ринулись за ним, поймали его и мокрого притащили обратно.

Второй удар грома потряс горы. В воздухе перед входом в пещеру промелькнули какие-то черные куски. Один с силой ударил в гранитную кромку входа. Ребят обдало брызгами и мелкими чешуйками древесной коры, обломки дерева сразу же подхватил пенистый поток и понес в ущелье.

- Не трусьте, - прокричал Тимка, - пещера не завалится.

Таня смотрела на град летящих в ливне камней и слушала, как в ущелье, перекрывая шум ливня, надрывно гудит ветер.

Удары грома становились все слабее и слабее, а когда совсем стихли, стало слышно, как шуршит дождь по зеленым листьям. Ручеек возле пещеры превратился в мутный поток, несущий зеленые ветки и небольшие камни.

Посветлело небо, и ребята, успокоившись, сели около костра. Таня, достав из мешка две лепешки, с треском переломила их и подала каждому по куску. Сквозь мелкую сетку дождя было видно, как над вершинами гор медленно поднимается легкий туман.

Ребята, притихшие от пережитого, сидели, не шевелясь, и слушали Петьку. Он рассказывал о последних трагических днях командира.

- …Когда наморозили все ступеньки, в живых осталось четыре лошади. Быль-Былинский приказал Мулекову разыскать под снегом и собрать лошадям хоть немного травы. «Эти лошади, - сказал командир, - наше спасение». Они были единственными, у которых не болели ноги и сохранились все подковы. «Слабые бойцы будут ехать верхом. А в случае надобности одна из лошадей пойдет на пищу», - так думал Быль-Былинский. Мулеков только попросил, чтоб без него не загружали пещеру. Хорек стал очень старательным, и через полчаса лошади уже жевали сухую траву. Затем Мулеков сам попросился подняться по ступенькам в пещеру. Он ловко закарабкался туда и сбросил вниз веревку. Первую сумку он едва поднял, но, когда командир хотел послать ему на помощь еще одного бойца, Мулеков воспротивился. Следующие сумки он поднимал быстро.

Закончив дело, он спустился на землю возле костра, вступил в спор, что оттаивать ступеньки не надо. «Людей здесь нет, а весной они сами упадут, и время терять не стоит», - говорил он. Некоторые бойцы его поддержали. Но командир на этот раз оказался несговорчивым. И через некоторое время возле скалы они зажгли огромный костер. Но скала нагревалась медленно и ступеньки стали отпадывать только к вечеру. Отряду снова пришлось заночевать. Видя недовольное лицо Мулекова, командир сказал: «Золотом рисковать мы не имеем права, а упущенное время нагоним - слабые теперь поедут на лошадях».

А утром случилась большая беда. Ночью на отряд напали волки и перегрызли шеи двум лошадям. И тут командир понял, что в отряде находится лазутчик белых, это он погубил лошадей, а не волки.

- Петька, - перебил Шурка Подметкин, - а как командир смекнул?

- Командир знал повадки зверей, потому что изучал зоологию и в молодости мечтал быть ученым. Когда Мулеков сообщил о волках, командир не поверил и подумал: «Здесь на всю тайгу пахнет горелым мясом и шерстью, любой зверь уйдет, а во-вторых, зачем волкам подходить близко к костру и рисковать, нападать на лошадей, когда там, в далеких кустах, лежит целая гора лошадиных потрохов. Ведь в первую ночь, когда даже большого костра не было, волки не нападали, а жрали только потроха. И раны на шеях у лошадей больше походили на удары ножа». Быль-Былинский вслух ничего не сказал. На кого подумаешь? Ножи в лошадиной крови у всех, одежда тоже. Но то, что лошадей убил кто-то нарочно, командир не сомневался. И тут Быль-Былинский догадался, что предатель убьет всех, чтобы, подходя к тропе, остаться одному. Сборы в дорогу прошли в сомнениях. Командир искал выход: нужно перехитрить преступника. Но как?

Вскоре отряд Быль-Былинского вышел к широкой реке. Она была глубокой, еще не успела замерзнуть и парила на морозе. Командир остановил отряд и приказал лежащие на берегу сухие деревья связать в большой плот.

«Мы будем сплавляться по реке?» - спросил Мулеков. Командир посмотрел в маленькие глаза Хорька и громко ответил, чтобы слышали все: «Да, весь отряд поплывет на плоту».

Мулеков усердно стал помогать. Плот для крепости связывали кожаными ремнями и уздечками. Сверху бревна накрыли конскими шкурами в два ряда, шерстью кверху. Шкуры ловко прикрепил к плоту Мулеков. Их положили, чтобы не мочить ноги и вещи. Когда плот спустили на воду, Мулеков спросил командира, что делать с лошадями. И тогда Быль-Былинский сказал бойцам: «Все поплывут по реке, а мы вдвоем с Мулековым поедем вдоль хребта. Кому из нас повезет, тот и сообщит в городе о пещере».

Мулеков растерялся и со злостью спросил: «Почему разделяется отряд?»

«В этом варианте, - ответил Быль-Былинский, - есть возможность кому-то остаться в живых, а значит, сообщить правительству о золоте».

Старшим по плоту командир назначил Тигунова. Ему он доверял полностью.

Петька прислушался к шумевшему дождю, помолчал, вспоминая подробности, подкинул в костер веточек.

- Отведя в сторону Тигунова, командир поделился с ним своими мыслями и незаметно передал ему наскоро сделанную карту. Остальным бойцам он тоже велел в любом случае сообщить в ЧК об отряде и рассказать обо всем, что им известно. Когда на плот погрузили мясо и длинные шесты, Мулеков стал говорить, что плохо отправлять людей «на ночь глядя». Он стал уговаривать остаться на берегу и переночевать всем вместе. Но командир приказал на плоту развести костер и отплывать. На каменных плитах, которые положили на самом конце плота, Тугунов разжег костер и, попрощавшись, оттолкнул плот. Командир стоял на берегу до тех пор, пока плот не скрылся за далеким поворотом. Быль-Былинский и предатель Мулеков остались на берегу вдвоем.

- Петька, обожди-ка! Петька, - сказала Таня, - значит, о золоте и о пещере знают еще они, а не только Мулеков.

- Папа говорил, что о тех, кто уплыл на плоту, точных сведений нет. Рассказывали, что какой-то отряд перед самой весной вышел к Байкалу. Папа думает, что это был отряд Тигунова. Так вот этот отряд сходу вступил в бой с какими-то бандитами, в перестрелке многие погибли. А теперь о командире. Хорек ночью подвел к краю ущелья его лошадь и столкнул вниз. Свою лошадь он привязал к сосне. Вернувшись к сонному командиру, нанес ему удар кинжалом. Но во время удара поскользнулся и только ранил Быль-Былинского. Началась борьба. Командир сумел выбить кинжал и выхватил из-под шкуры наган с единственной пулей. Мулеков успел, как кошка, прыгнуть за камень и закричал: «Командир, тебе все равно крышка. Лошадь твою я угробил. Отдай мне дневник и карту. Я тебе оставлю свою лошадь и уйду. А нет - брошу тебя здесь, все равно сдохнешь».

Раненый командир стал подниматься и, держа наган наготове, пошел к камню, за которым прятался Хорек. Но Мулекова за камнем уже не было. Маленькие следы Хорька шли по самой кромке ущелья в тайгу. Внимательно осмотрев заснеженные деревья и завалы, Быль-Былинский вернулся назад. Помогая зубами, кое-как перевязал себе ремнем руку. У него закружилась голова, а когда он пришел в себя, то увидел на вершине горы Мулекова, сидящего неподвижно на коне.

«Командир, - кричал он, - зря сопротивляешься! Отдай карту и дневник, получишь коня».

Быль-Былинский стрелять, не стал, было далеко для нагана.

«Отдай, иначе я тебя буду преследовать. День буду за тобой идти, два дня, неделю - все равно ты сдохнешь, и золото будет мое. Я опережу твоих плотовщиков. Согласись, дело проиграно. Отдай, а я оставлю тебе коня. Тропа вот она, рядом». Но когда командир стал двигаться к нему, он, поспешно стегая лошадь, уехал.

Шел густой снег. Пушистые невесомые снежинки обсыпали деревья. Больной, раненый командир шел вперед, держа наготове револьвер. Неотступно по его следам крался на лошади предатель.

На четвертый день Быль-Былинский потерял сознание. Очнулся от храпа лошади, встал на колени, но, Мулеков, видя опасность, опять отъехал подальше. Тогда, собрав все свои силы, командир записал события последних дней в дневник; вырвал и уничтожил некоторые страницы и записал, что попробует сегодня сделать засаду на Хорька, если до вечера не умрет.

В сумерках он разжег костер, расчистил снег и лег. А когда совсем стемнело, оставил у костра шинель, отполз за соседнюю толстую сосну и стал ждать. Мулеков подкрадывался к костру тихо и осторожно, оставив лошадь далеко в кустах. В правой руке предателя Быль-Былинский различил блестевший кинжал. Не доходя метров двадцать, Хорек спрятался за обломок скалы и нарочно хрустнул веткой. Шинель на снегу, которую оставил командир, понятно, не шевельнулась.

Мулеков вышел и стал прыжками приближаться. Как только он очутился возле костра, командир выстрелил. Хорек вскрикнул, свалился в костер, но тут же, подпрыгнув, бросился в кусты на четвереньках, волоча ногу. Командир едва выбрался обратно к костру и, взяв в руки острую коряжину, забылся. Очнулся он утром. Кружилась голова, но он пошел по следу Хорька. След вел в распадок. На снегу, где Хорек останавливался, были пятна крови. В одном месте валялись куски окровавленной материи. Командир побрел дальше и на бугорке увидел лошадиные следы, а на березе, на нижней ветке, узелок от узды. Видать, Мулеков не в силах был развязать ремешок и отрезал его кинжалом.

Три дня брел в тайге Быль-Былинский. Рана от ножа у него загноилась и кровоточила. Выйдя к тропе, он сделал об этом запись.

Петька, вспоминая, наморщил лоб, и слово в слово повторил последние строки командира:

- «Снова показался Мулеков. В руках у него охотничье ружье. Попытаюсь спрятать документы. Нашедшего мой дневник именем революции прошу передать в органы ЧК. Золото должно принадлежать…».

Петька перевел дыхание.

- Дальше мы с папой разобрать не могли. Мулеков, наверно, убил командира, забрал его сумку и удрал.

Глядя сквозь редкий теперь дождик, на несущиеся по ясному небу облака, ребята молчали, думая о коварстве Хорька и о гибели командира. Вдруг Шурка сказал:

- А ежели Мулеков с нами встретится, он же нас угробит!

Презрение появилось в синих глазах Тани:

- Трусишь, Шурка? Зачем тогда согласился идти?

Петька не дал вспыхнуть ссоре. Шевеля палочкой почерневшие угли, он медленно стал говорить:

- С Мулековым мы, может быть, и не встретимся. А если встретимся, ни слова не говорить о пещере, о золоте и вообще о всяких сокровищах, про которые пишут в книгах. Мы должны следить за ним. Ни днем, ни ночью не спускать с него глаз.

- Петька, а если он спросит, почему мы в лесу и зачем так далеко ушли от всех городов и поселков?

- Надо что-нибудь придумать.

Ребята задумались. Действительно, чем они могли усыпить бдительность Хорька? Тимка вдруг улыбнулся.

- Ты что-нибудь придумал? - спросила Таня.

Тимка поднялся на ноги и стал говорить четко, как будто отвечал урок в школе.

- Ему скажем, мы, мол, из Иркутска и удрали из детского дома.

- А если он спросит из какого?

- Надобно сказать: детский дом номер пять, - Тимка показал пять пальцев на руке. - Стоит на улице Коммунистической. Двухэтажный, бревенчатый. Покрытый зеленой краской. Ворота и заплот дощатые, покрашенные тоже зеленью. Недалече протекает река Ангара. Там остров, на нем лесопильня. Наискосок от детского дома двухэтажная школа из кирпичей, номер у нее восемнадцать. Мы в той школе не обучались. Смекнули теперь?

- Смекнули, - ответил Шурка.

- Тимка, а про детский дом - это точно?

- Точно, Петька, я там цельный месяц гостевал. Моя бабушка там работает.

Петька вдруг предложил:

- Давайте, я буду как будто Мулеков и вас буду спрашивать, а вы отвечайте. - Петька скосил глаза, сделал страшное лицо и подошел к костру. - Ты откуда, Шурка?

- Мы, дядя, удрали с детского дома, с Иркутска.

- А где он расположен?

- На улице Коммунистической, недалече от Ангары.

- Знаю, знаю, - грубым голосом сказал Петька. - Он такой каменный с балконом.

Но Шурка не поддался на уловку и ответил:

- Нет, дядя, он бревенчатый.

Таня с Тимкой, слушая их разговор, засмеялись. Петька вошел в азарт и быстро спросил:

- А мать тебя, Шурка, часто бьет?

Шурка, не чувствуя подвоха, ответил:

- Мамка не лупцует, а токмо дедушка с отцом.

Таня смеялась громче всех.

- Шурка, а почему ты в детском доме, если у тебя родители есть?

Шурка и сам понял, что попался, и смутился.

Когда ребята вышли из пещеры, ни одного облачка на небе уже не было. На ветках, на зеленых листьях сверкали от яркого солнца капли дождя. Свежий хвойный воздух слегка кружил голову. Скинув ичиги, ребята, ступая прямо, в мутный теплый ручеек, снова поднимались в гору, туда, где они провели ночь. Местности они не узнали. Площадка, на которой ночевали, стала шире.

Остатки костра смыло водой. Мелкие березки и сосенки исчезли, вместо них из земли торчали только махонькие пеньки, словно кто-то безжалостно рубил деревья топором.

Таня оглянулась вокруг:

- А где сосна, которая ночью скрипела?

Вместо нее ребята обнаружили в кустах разбитый вдребезги широкий пень - все, что осталось от высоченного дерева. Метров за двести от пня стали попадаться огромные трехметровые щепки, вонзившиеся в трещины скал.

Глава 15

Петькин отряд долго шел по узенькому каменистому карнизу вдоль хребта. По карте, составленной Торбеевым, Петька знал, что скоро начнется спуск, потом несколько километров они пройдут по лощине, а там должно быть зимовье, построенное еще дедушкой лесника Потапова.

Ребята вышли из-за скалы и остановились пораженные: поперек их пути несся с грохотом поток воды. В кипящей пене крутились вырванные с корнем деревья, сшибались огромные камни. Поток образовался всего час назад от большого ливня.

Перекрывая грохот воды, Тимка прокричал на ухо Петьке:

- Надобно погодить, когда вода схлынет.

Выбрав место повыше, ребята уселись среди валунов и стали ждать.

- Собака! Смотрите, овчарка! - закричала Таня.

В волнах показалась голова собаки, снова исчезла и снова показалась. В огромной пасти она держала щенка. Всмотревшись, Тимка сказал:

- Не собака это, а волчица, волчонка выручает.

Волчица, не замечая ребят, изо всех-сил гребла к торчащим из воды камням. Волны накрывали ее голову, и тогда волчонок тонко визжал по-собачьи. Наконец волчице удалось уцепиться за шершавый камень. Она подтянулась, но залезть на камень у нее не хватило сил. Тогда она подняла голову, напряглась, заколотила задними ногами и сумела затолкнуть волчонка на камень, туда, где не доставала вода. Сама от камня не отцеплялась, а, положив на него голову, отрывисто дышала. Щенок от страха полез было к ее голове, но она так рявкнула, что он отпрянул и свернулся клубочком на высокой верхушке камня. Новый поток воды оторвал волчицу. Теперь, когда в зубах у нее не было тяжелого груза, она быстро приближалась к суше. Вот она ловко взобралась на плывущее дерево, пробежала по нему и, оттолкнувшись всеми четырьмя лапами, прыгнула на берег; промчалась вверх по течению и, встав против камня, на котором сидел волчонок, предупреждающе зарычала ему. Он визгливо, по-щенячьи, ответил и еще плотнее прижался к камню. Волчица успокоилась, отряхнулась от воды и тут только увидела ребят. Она слегка по-собачьи присела, потом легла в траву, быстро на животе поползла к куче камней и спряталась.

- Не глазейте в ее сторону, - сказал Тимка, - она трусит за волчонка.

Постепенно вода в потоке стала убывать, оголялись большие камни. Из-за кучи щебня зорко следили за волчонком глаза старой волчицы.

Ребята отошли подальше от берега, чтобы не пугать зверей, и разговорились о том, кто лучше плавает.

- Я плохо плаваю, - сказал Петька. - А Таня не умеет совсем.

- А я, - хвастливо сказал Шурка, - перемахнул бы Байкал, ежели бы вода была теплая.

- Врешь ты, наверно?

- Ей богу не вру, спроси Тимку.

И Тимка подтвердил, что Шурка действительно плавает лучше всех. Шурка от похвалы зарделся и стал рассказывать, как он в Байкале проплыл целый километр, правда, потом болел воспалением легких.

- А зачем ты плыл в такой холодной воде?

- Штормом лодку опрокинуло, она разом на дно. Я испугался и махнул к берегу. Едва выбрался, лежу и дышу, а дед Подметкин наскочил и давай меня лупцевать, и в воду скидывать, доставай, мол, лодку. - Шурка горестно вздохнул: - Не смог я достать, глубина там была, не дай господи!

- Смотрите! - зашептала Таня. - Волчица опять встала!

По обмелевшему потоку прыжками, поднимая тучи брызг, старая волчица подскочила к камню и, схватив за шиворот волчонка, серой стрелой вылетела на берег. Выпустила сына, отряхнулась и побежала к высоким кустам. Волчонок неуклюже бежал за ней, слегка косолапя.

Ребята, наблюдая за волчицей, не заметили, как ниже по ручью легкой тенью прыгнул с уступа и перелетел через поток человек. Взглянув в сторону ребят, он мгновенно исчез в кустах.

Когда ребята перешли ручей, им пришлось надеть ичиги, босиком идти стало невозможно: склон горы был завален кучами дробленых белых камней. На солнце их острые края блестели как кусочки весеннего льда. Ребята, прыгая с камня на камень, внимательно смотрели по сторонам, но зимовья, о котором говорил Торбеев, нигде не было. По карте получалось правильно, а на самом деле слева вместо зимовья начиналось болото, а за ним опять шли каменистые белые кучи. По компасу определили направление, и Петька решил вести свой отряд через болото.

- Оно от дождя совсем жидкое сделалось, как бы не затянуло нас?

- А мы, Таня, по краю попробуем, может, и пройдем.

Пекло солнце. Тихо посвистывали кулики. Чавкала теплая болотная жижа под босыми ногами ребят. Первым шел Петька, последним Шурка. Когда вода стала доходить до пояса, а жижа все крепче затягивать ноги. Петька свернул вправо к одиноко торчащей среди болота сухой сосне, без веток. Собравшись на крохотном затопленном островке, ребята не знали, что делать дальше. От твердого каменистого берега их разделяло теперь настоящее озеро, по которому торопливо проплыла серая утка с выводком крохотных утят.

- Шибко глубоко, - сказал Тимка, - не перейти.

Петька молча подошел к сосне и стал ее раскачивать. Она только дрожала, но не гнулась, потому что была совершенно сухая. Тогда ребята нажали на нее все вместе, и она, лопнув внизу, стала, падать. Треск сосны напугал утиную стаю, селезень, крякнув в кустах, взлетел в воздух. Выгнув над озером дугу, он мелькнул прямо над ребятами и плюхнулся тут же в двух шагах.

- Не отвлекай нас, - сказал Петька, - твои утята нам не нужны.

Из мешка Петька достал веревку, привязал один конец к сосне, лежащей в воде, и повернулся к Шурке.

- Ты сможешь переплыть озеро?

Шурка посмотрел на воду, слегка рябившую от тихого ветерка:

- Перемахну, тут вода теплая.

Он снял рубашку, передал ее Тане, поднял повыше гачи штанов, обвязался веревкой и смело шагнул в воду. Он плыл быстро, на полную длину выбрасывая руки из воды. Тонкая веревка тянулась вслед за ним. Петька руками держал ствол дерева, чтобы он не уплыл за Шуркой. Когда Шурка вылез на каменистый берег, Таня спросила, сможет ли он вытянуть сразу двоих - ее и Петьку?

- Неча делать, - прокричал Шурка.

Переправились быстро. Таня и Петька держались за сосну, которую на веревке тянул Шурка. Тимка плыл сзади и придерживал мешки с вещами, лежавшие на древесном стволе. Выбравшись на высокий берег, ребята сразу же взяли направление на круглую, как вулкан, красную гору.

Было жарко. Желтые мелкие мушки назойливо вились перед самым лицом. Давно взмокли спины. Хотелось пить. Но ни зимовья, ни холодного ключа, о котором говорил Торбеев, не было. Стало ясно, что где-то они сбились с маршрута.

Начались россыпи. Лес стоял безмолвный и черный: на деревьях ни веток, ни листьев. Он был словно заколдованный, не росла трава, не пели птицы, и даже назойливые мушки перестали виться перед глазами. Тимка сказал, что на этих местах два года назад, а может быть и больше, бушевал лесной пожар.

Вдруг Петька поднял кверху руку. Ребята притаились. Впереди на черной лужайке странно вела себя лисица. Она вставала на задние лапы и, стоя столбиком, махала головой, потом пригибалась, как кошка, и прыгала на несколько метров вперед, распушив в воздухе хвост. Лисица хватала что-то на земле. Сверкали ее белые зубки, и она опять вставала столбиком, рассматривая полянку и кустики.

- Тимка, почему она так танцует? - шепотом спросила Таня.

- После расскажу, поглядим еще.

Но лисица, услышав голоса, развернулась на месте. Мелькнул ее огненный хвост, качнулась какая-то обгоревшая былинка, и хищница исчезла.

Тимка объяснил:

- Она не танцует, а мышей ловит, мышкует. Встанет столбиком и выжидает, когда мышка выскочит из норки.

Горелый лес кончился. Сразу за журчащим ручейком пошел березняк. Огонь пожара сюда не проник, и земля была покрыта сочной зеленой травой. Раскаленными углями виднелись в траве нежные сибирские цветы - жарки.

Солнце медленно садилось за соседнюю небольшую гору. Справа, где к березам подбирался вплотную темный ельник, начинали сгущаться сумерки. На смену жаркому хвойному дыханию потянулись из распадка струи прохладного воздуха.

Где же зимовье? Петька взобрался на обломок скалы, похожий на черный айсберг, и огляделся зимовья нигде не было. Шурка прищурил глаза:

- Поди, его вовсе и нет. Торбеев сам…

Тимка перебил:

- Торбеев врать не станет. Он не как твой дед! Сыщет ягоду в одном месте, а скажет, что сбирал в другом. Люди идут туда, а твой дед глазеет им вслед и лыбится, и прищуривается ехидно, как ты.

Шурка опешил. К нему на помощь поспешила Таня.

- Что же вы в тайге ругаться вздумали. Шурка не виноват, если у него такой дед. Сам-то Шурка хороший, а от усталости мало ли что можно сказать.

Петька спрыгнул с каменного айсберга:

- Ждите! Я пробегу по распадку.

- Захвати арбалет! - успел только крикнуть Тимка.

Петька не ответил, лишь слышалось легкое потрескивание валежника.

- Зря он пошел один, тайга-то тут чужая, - с досадой проговорил Тимка.

Не чувствуя Таниного беспокойства, Шурка стал рассказывать, как у отца Любы Тороевой однажды случилось несчастье - на него напал медведь.

- Летом разве медведи нападают?

- Знамо дело, токмо не все медведи, а хворые, которые к осени шатунами делаются…

Таня, не дослушав, решительно встала, взяла арбалет.

- Я пойду искать.

Тимка крепко схватил её за руку.

- Ночь подступила, где же сыщешь? Маленько с Шуркой поорите, а я костер разожгу на камне, он издалека приметит.

- Пе-ть-ка! Мы здесь, Петь-ка-а! - кричали Таня и Шурка.

Но из наступившей темноты не доносилось ни звука. Только пустынные горы вторили раскатистым эхом. Ребята прислушивались. И снова над тайгой неслись два тоненьких голоса: «Пе-ть-ка! Где ты! Пе-ть-ка-а!»

Тимкин костер наверху, на Черном камне, как ребята назвали позднее этот обломок скалы, быстро разгорался. Стоя перед ним на коленях, Тимка дул изо рта со всей силой. Когда пламя поднялось высоко, он осторожно спустился вниз.

- Не кричите теперь. Огонь видится далеко.

Таня стала уговаривать пойти искать. Но Тимка неожиданно спокойно сказал:

- Ныне лето, не зима - не закоченеет, а утром сыщем. Хужее будет, ежели впотьмах все разбредемся.

Забравшись к костру на Черный камень, Тимка, Таня и Шурка кричали, долго аукали, но Петька словно растворился в чернильной темноте.

Пылал костер. Внизу о чем-то задумалась тайга. Шурка Подметкин, сжавшись, печально смотрел на огонь. Только Тимка Булахов был невозмутим и вел себя, как будто ничего страшного не случилось. Он развязал мешок, раздал каждому по куску лепешки и положил возле костра пучочек горного лука:

- Ешьте на здоровьице.

Слева из-за горы выглянула желтая, как медный таз, луна. Ее свет тихо струился на листья берез, на посветлевшие скалы, отражался в синих глазах Тани. Вдруг явно послышались шаги человека и кашель. Ребята закричали, но шаги сразу стихли.

- Наверно, он нас дурачит, - сказал Шурка, - ходит кругами, кашляет, топает как медведь и не откликается.

Шурке не ответили. Таня и Тимка напряженно всматривались в кусты.

- Черт его поймет, - наконец произнес Тимка, - то ли зверь притаился, то ли человек, а может быть, и пень горелый. - Он повернулся к Тане: - Посмотри-ка вон туда, тень какая-то!

С удивлением Тимка заметил, что пока он оборачивался, тень бесшумно исчезла.

- Тимка, может, Мулеков здесь бродит?

- Он бы подошел! Нас бы он не испугался!

- А вдруг он?

Тимка, не отвечая, быстро схватил арбалет, вскинул к плечу, нажал спусковой крючок. Там, в темных кустах, кто-то громко почти по-человечески вскрикнул от боли. Затрещали ветки и вновь наступила тишина.

Шурку затрясло:

- Тим, что тама?

- Зверюга. Росомаха, кажись, подкрадывалась.

…Проснувшись утром, Шурка не сразу сообразил, где он находится. Спросонья посмотрел на Тимку, на костер, на Таню, на посветлевшее небо и спросил хриплым голосом:

- Петька тут?

Тимка бодро встал, по-взрослому расправил плечи и сказал, стараясь казаться беззаботным:

- Сейчас отыщется.

Таня тоже заторопилась. Сложила в мешок вещи, написала Петьке записку, которую они укрепили веточками на краю Черного камня, и спустились вниз.

Ребята сходили к кустам, где Тимка вечером видел исчезнувшую тень, но никаких следов не обнаружили, стрелы тоже не было. Тимка обошел деревья вокруг и сказал, что стрела в кого-то попала, потому что исчезнуть она не может. Они стали шарить в кустах, и нашли ее возле упавшей гнилой березы. Стрела была переломлена. На стволе березы отпечатался кровавый след маленькой, как будто человеческой ладошки.

Таня отшатнулась и, испуганно глядя на кусты, зашептала:

- Тимка, я видела такие же отпечатки в Краснокардонске на стене в музее.

Тимка осмотрел пятно, прошел осторожно вперед и, вернувшись, сказал, что отпечаток оставил не человек, а росомаха: на остром наконечнике стрелы он обнаружил несколько темных шерстинок.

Ребята, прислушиваясь к каждому шороху, пошли, по темному ельнику. На самом спуске в распадок Тимка обнаружил сломанную веточку. Ее конец, заостренный ножом, указывал направление, в котором вчера ушел Петька. Ветку, несомненно, оставил он, так всегда делают таежники, бродя в незнакомой тайге. Петьку этому научил еще отец. Вскоре ребята вышли на старое болото. Оно давно заросло, и зеленый мох, слегка прогибаясь под ногами, легко держал всех троих.

Ночь, проведенная на камне, исчезновение Петьки как-то странно подействовали на Шурку Подметкина. Он стал непрерывно оглядываться назад и теперь не хотел идти последним. Тимка остановился. Путь преградила скала. Ни вправо, ни влево обойти ее не смогли и вернулись назад, к небольшому холодному ключу. Вдруг Шурка, выпучив глаза, часто задышал, втягивая с силой воздух. Таня испугалась:

- Что с тобой?

- Дым! Пахнет дымом!

Таня ничего не учуяла. Они прошли совсем немного и остановились пораженные. Между двух берез стоял и улыбался Петька Жмыхин. Рубаха на нем была разорвана, лицо в саже, волосы прилипли к потному лбу.

Петька рассказал, что вчера он, как только прошел заросшее болото, взял вправо и спустился с горы. Он думал, что успеет засветло добежать до конца и вернуться, но ошибся. В конце осинового леса, на развилке, чуть в стороне от маленького ручейка, он увидел зимовье. Добежал до него, заглянул внутрь и повернул назад. Но тут наступила такая темень, что Петька, пройдя немного, понял, что сбился с пути. Попытался вернуться в зимовье, но заблудился окончательно. Наткнувшись на огромный пень, сел и, плотно прижавшись к нему спиной, уснул. А утром быстро развел костер и бросился искать друзей.

- Мы едва в сторону от тебя не ушли, - сказала Таня. - Хорошо, что дымом запахло, а Шурка учуял.

Теперь ребята шли бодро, весело болтая. Петька жевал сухую лепешку и внимательно слушал рассказ о звере, в которого стрелял Тимка.

Светило солнце, пели птицы, роса поблескивала на цветках шиповника. Мелкие, величиной с тарелку, лужицы, уже нагретые солнцем, были облеплены синими мотыльками. Они взлетали, сталкиваясь в воздухе, и снова садились, хлопая по увлажненной теплой земле нежными крылышками. Шурка уже давно устал и, смахивая со лба капли пота, умоляюще смотрел на ребят, но Петька сказал, что пока они не дойдут до зимовья, отдыхать не будут.

Зимовье оказалось не тем, о котором говорил дед Торбеев. До самой крыши оно было завалено землей, на которой рос колючий кустарник и мелкие деревца. Дверь едва открывалась. В зимовье было темно. Тимка, ощупывая руками стены, обнаружил узкую четырехугольную щель. Раньше она служила окошком. Когда ее расчистили, в избушку проник узкий луч солнца. В нем заискрились легкие пылинки, которые поднялись, когда Шурка сбросил с нар какую-то старую закопченную доску. Положив доску на место, Шурка рассмотрел дверь. Она была пробита в трех местах. Круглые дырочки едва просматривались. Но когда Шурка сунул туда тонкий прутик, он пролез насквозь.

- Глядите-ка, дырочки-то от винтовки!

В противоположной стене ребята тоже обнаружили такие же отверстия.

- Во хлещет! - Шурка поднял большой палец. - Насквозь взяла и двери и стенку.

Тимка тоже внимательно посмотрел: две пули расщепили толстые доски в изголовье нар, и ушли в пол.

- В человека палили, - сказал он. - Сквозь двери его спящего ранили, а опосля открыли дверь и стрелили в упор.

- Тимка, а кто стрелял?

- Знамо дело, варнаки - пепеляевцы всякие, семеновцы. Когда их Красная Армия расколошматила, в тайгу кинулись спасаться. Шариться да пакостить стали по зимовьям, как росомахи, людей жестоко убивали. У охотников отымали пушнину, харчи и удирали, куда глаза глядят.

- Теперя их - нету, - успокаивая самого себя, сказал громко Шурка. - Да, Тимка?

- В тайге передохли, а которых переловили, как волков, иные, мне отец говорил, удрали в Монголию, а оттудова в Китай.

Петька вытряхнул все содержимое из мешков и сказал, что сегодня они дальше не пойдут, что нужно хорошо отдохнуть и напечь лепешек.

Вечером, когда горячие лепешки были уложены в мешок, ребята приступили к одному из своих тайных дел. В зимовье у порога они вырыли глубокую ямку и спрятали туда документы и дневник командира. Сверток, аккуратно завернутый в бересту, засыпали старой золой.

- Теперь двести годов пролежит и не сопреет, - пояснил Тимка.

Поверх всего он положил кусок глины и старательно утрамбовал.

Трещали в печурке дрова. Пламя сквозь щели неровно освещало лица ребят и черные от копоти стены. Где-то далеко-далеко, как будто на краю заснувшей земли, тихо свистела потревоженная кем-то птица. Вдруг в лесу что-то затрещало, что-то повалилось на крышу зимовья. Петька подскочил к порогу, быстро захлопнул тяжелую дверь и вставил в деревянную ручку палку. В тот же миг послышался удар по двери. Тимка схватил арбалет. Рядом встал Петька, зажав в руке раскрытый складной нож.

С бревенчатого потолка посыпалась труха. Кто-то вскочил на крышу и топтался там, тяжело пыхтя. Слышались удары, как будто сражались костяными мечами. Трещали ветки. Костяные удары усилились. Крыша перестала прогибаться, пыхтение слышалось теперь прямо возле двери. Иногда в дверь ударяли так сильно, что зимовье тряслось и ходило ходуном.

Таня стояла позади ребят напружинившись, готовая броситься на невидимого врага, спасать Шурку, Петьку и Тимку. Теперь костяные удары сопровождались не только пыхтением, но и каким-то непонятным стоном. Сыпалась сквозь щели земля. В темном углу на нарах ежился от страха Шурка Подметкин.

- Люди это или кто? - спросила Таня.

- Наверное, нет. Звери пришли сюда. По-моему, косули дерутся.

- Может, закричать?

- Нельзя, - шепотом ответил Тимка. - Они одуревшие и ничего не боятся, растопчут нас в лепешку.

Вдали послышался протяжный крик. Рядом с дверью таким же жутким голосом кто-то ответил. Затрещали ветки, раздался топот, и вновь наступила тишина.

Петька с шумом выдохнул воздух:

- Ушли! - и хотел распахнуть дверь, но Тимка отдернул его.

- Не открывай, иногда они не все убегают и со злости бодают и топчут даже кусты. - Тимка зевнул: - Давайте спать!

…Когда Таня проснулась, дверь в зимовье была открыта настежь. Зажмурясь от солнца, она вышла и оглядела полянку: кругом кучки земли и глины. Кусты и маленькие деревца справа у зимовья затоптаны и смешаны с землей, как будто по ним прошелся тяжелый танк. Земля на крыше изрыта рогами и копытами зверей.

- Маль-чиш-ки! - крикнула Таня. - Мальчиш-ки, где вы?

Из кустов вышел Шурка Подметкин. За жабры он нес большую рыбину.

- Откуда? - удивилась Таня.

- Мы реку обнаружили и в ней добыли. А Петька с Тимкой плот мастерят, я тебе рыбу оставлю и тоже пойду. Им подсобить надобно.

- Плот? Зачем?

- Петька сказал, ежели по реке плыть, то можно попасть в другую реку, а опосля еще в другую и приплыть на Байкал.

- Так мы поплывем обратно домой?

- Нет, ему про это Торбеев говорил. Мы вниз спустимся до поворота, а там опять пешком попрем.

Глава 16

- Добрый плот, ни в какую волну не перевернемся. - Шурка Подметкин, широко расставив ноги, стоял посередине плота и раскачивал его на воде. В разные стороны по тихой заводи разбегались круги. В щелях между бревен пузырилась вода.

Ребята перенесли на покачивающийся плот свои вещи и сели на корточки ближе к центру. Только Тимка стоял во весь рост, отталкиваясь тонким шестом от глубокого дна. Когда плот вышел на середину течения, его почему-то развернуло задом наперед. Таня, крепко держась за веревку, стягивающую плот, беззвучно смеялась. Тимка перешел на противоположный конец, правя то к правому берегу, то к левому, чтобы не налететь на пороги. Временами плот ударялся о подводные камни, и деревья, из которых он был связан, скрипели, стараясь порвать веревку. Тимка от таких толчков едва удерживался на ногах, но успевал выровнять плот, и тот мчался вниз, только летела сзади легкая пена да кружились глубокие воронки. Иногда навстречу плоту, когда он выплывал из-за поворота, попадались утиные стайки. Селезень всегда взлетал первым и делал над плотом круги, а утка, испуганно крякая, гнала пушистых утяток берегу. Однажды над плотом низко-низко, чуть не задев Тимку вытянутыми длинными ногами, пролетела серая цапля.

Петька рассматривал правый берег. Скалы, мимо которых они неслись, были неприступны и мрачны.

Неожиданно плот развернуло, накренило на повороте и вынесло на гладкое зеркало тихой заводи. Течение кончилось. Плот, качаясь, стоял на месте, как раз против широкого распадка. Петька осторожно встал на ноги и внимательно рассматривал место, где им предстоит высадиться. С крутого берега гляделись в воду могучие высоченные кедры. Прямо по корням деревьев бежал холодный ключ и, громко булькая, стекал в реку.

Высадившись на берег, ребята решили сохранить плот: пусть дожидается их возвращения. В случае чего, на нем можно проплыть дальше, до реки Громатухи, как говорил Торбеев, а там, если не проворонить правый рукав реки, подплыть к седловине хребта, с которого в ясные дни видны заснеженные вершины байкальских гор.

Пока Шурка с Петькой закрепляли плот, на берегу уже пылал веселый костер. Выпив чая с лепешками, ребята разлеглись на траве у костра и вспоминали, как прошедшей ночью их напугали дикие косули.

- Тимка, - спросила Таня, - а почему они дерутся и так страшно стучат рогами?

- По-правдашнему драться еще рано. Они новые рога только пробуют, крепкие или нет.

- Тимка, а по-настоящему они зачем дерутся?

Тимка, подумав, ответил, что они вожака выбирают на всю зиму; он должен быть самым сильным, чтобы любого волка мог отогнать.

День угасал. Огненный шар солнца скатился в горы. Тимка, готовясь к ночи, укладывал на землю ветки кедра, расстилал одежду. Таня наклонилась к Петьке и зашептала:

- Когда мы собирали коряжины, я там, - Таня показала в сторону маленького ручейка, - видела остатки от костра.

- Может, год назад тут были геологи.

- Я тоже так думала, а когда угли рукой потрогала, они еще теплые.

Шурка, слушая разговор, вздрогнул, вскочил на ноги, пугливо оглянулся по сторонам и сел поближе к костру.

Позвали Тимку. Он, ни слова не говоря, почерпнул из реки котелок воды и залил свой костер, сверху завалил песком и камнями. Дождавшись сумерек, ребята крадучись пробрались к ручейку. Тимка пощупал золу и сказал, что костер жгли утром.

Спать ребята легли у самой воды, в кустах, чтобы подкрасться никто не смог. Глядя на далекую яркую звезду, Таня сказала, что, в случае чего, можно прыгнуть на плот и оттолкнуться, а на воде их никто не достанет.

- Да нас и здеся никто не тронет, - сказал Шурка, прижимаясь дрожащей спиной к Петьке.

Пекло солнце. От реки пахло рыбой и водорослями. Крутясь на сухой ветке, громко стрекотала сорока.

Вдруг Петька вскочил на ноги.

- Где Шурка?

Стали громко звать. Но Шурка не отвечал. Тимка, что-то сообразив, бросился к берегу. Плота не было. Только рядом с деревом, за которое он был привязан, лежал Петькин заряженный арбалет, нож и записка: «Уплыл домой. Нас могут убить, я боюсь».

Петька подбежал к кустам и остановился как вкопанный: мешка, в котором лежала вся их пища, не было!

Таня впервые увидела слезы в Петькиных глазах.

- Ты что, Петька? Достанем пищи, у нас арбалет есть, рыбы как-нибудь поймаем.

Но Петька расстроился не из-за пищи. Выяснилась непоправимая ошибка. Вчера, когда устраивались на ночлег, он положил карту в карман пиджака. Пиджак был Шуркин. И Шурка забрал его с собой, сам не зная, что увозит карту маршрута.

- Может, он нарочно увез?

- Нет. Он не знал, что я туда положил.

Тимка подошел к лежащему на берегу сухому дереву и попробовал его сдвинуть в воду.

- Свяжем плот из двух бревен. Я попытаюсь Шурку нагнать.

- Это же очень долго будет.

И Тимка, и Таня понимали, что в таком положении, да еще без карты, искать пещеру Быль-Былинского бесполезно. Если сейчас Петька прикажет возвращаться назад, они этому не удивятся. Но то, что сказал Петька, поразило ребят еще больше, чем позорное бегство Шурки Подметкина. Тане сначала показалось, что Петька от злости так шутит, но он, печальными глазами глядя на ребят, повторил:

- Сейчас нужно догонять не Шурку, а Мулекова! Мы должны найти Хорька. Он маршрут знает. Скажем, как договорились, что мы сбежали из детского дома и пробираемся к океану. Он поверит. Ему наверняка нужны будут помощники, и он возьмет нас с собой до пещеры.

- Петька, а если ему помощники не нужны?

- А, может, впереди идет не он, а кто-нибудь другой?

Вместо ответа Петька раздвинул кусты и показал пальцем следы на песке. Они были глубокие и маленькие, как следы карлика.

- Помнишь, Таня, мы такие видели в Краснокардонске.

Таня вспомнила свой страх, когда в лесу увидела парашют диверсанта и маленькие следы на песке.

Последний раз оглядев реку, как бы с ней прощаясь, Тимка догнал ушедших вперед Петьку и Таню и сказал, что к вечеру, если они не уйдут далеко, их застанет дождь. Шли, громко разговаривая о всякой чепухе, чтобы только говорить. Чтобы Мулеков, если он вблизи, услышал их и подошел к ним. Пробирались через буреломы, карабкались на скалистые кручи, брели по ручью, но никто их не слышал, никто не окликал.

Тайга, подернутая легкой дымкой, притихла. Ни человек, ни зверь, ни птица не попадались ребятам. Все округ притаилось, ожидая ненастья. Легкая дымка превратилась во мглу, которая, не торопясь, затягивала солнце. В глубокой пади вдруг совсем потемнело. Тяжелая и серая туча лениво переползла через левый хребет и повисла над ребятами. Резко запахли цветы, трава; откуда-то потянуло запахом болота, но дождя так и не было.

Прошагав до глубоких сумерек, ребята легли спать голодными. Второй день после бегства Шурки Подметкина начался тоже неудачно. Тимка, ушедший с арбалетом еще на рассвете, вернулся к костру пустой. Даже крикливые кукши и те куда-то исчезли. В этот день ребята съели только пучок каких-то корешков, которые Тимка нашел в расселине скалы.

Таежная падь, по которой двигался Петькин отряд, изо дня в день становилась все уже и уже и превратилась в скалистый коридор, по дну которого бежал холодный говорливый ручеек. Тимка, шагая с заряженным арбалетом в руках, задирал высоко голову, высматривая на уступах маленького горного оленя - кабаргу.

У всех троих от голода давно кружилась голова. В одном месте Тимка увидел длинную траву, растущую дудками. Это был горный лук. Наевшись его, ребята почувствовали себя лучше. И шагать стали быстрее. Но уже через час голод стал просто нестерпимым. Вечером Тимка, для виду порывшись в своем кармане, вытащил оттуда - Петька удивился - кусочек лепешки, который давала ему Таня еще в день бегства Шурки Подметкина. Тимка разделил его на три равные части и проследил, чтобы Таня и Петька их съели.

…Проснулась Таня от вкусного знакомого запаха. Она повернулась лицом к костру и увидела, как Тимка тонкой палочкой перемешивает в котелке какое-то варево.

- Вот корешков маленько нашел. Есть можно.

Тимкин суп показался ребятам вкусным дорогим кушаньем.

- Приятно как пахнет, - сказала Таня, - как борщ, который мы из крапивы варили в Краснокардонске. Помнишь, Петька?

Петька отхлебнул несколько ложек и признал, что Тимкин суп из корешков, пожалуй, вкуснее.

С охотой в этот день опять ничего не вышло. И зверь, и птица, как будто зная назначение арбалета в Тимкиных руках, вообще перестали попадаться на глаза.

Много дней вел Петька свой голодный отряд. Тимкины супы из корешков и травы сил не прибавляли. Через час после такого супа снова мучительно хотелось есть. Однажды вечером у Тани вдруг заболел живот. От резкой боли она вздрагивала.

- Что с тобой, Таня? Ты съела, наверное, что-нибудь вредное?

- Ничего, Петька, вредного не ела.

Тимка зачем-то спросил, тошнит ее или нет, а потом набрал полкотелка холодной воды:

- Выпей всю, тут же полегчает. От голодухи такое получается.

Таня, мелко постукивая зубами о край котелка, стала пить. Петька смотрел на Тимку Булахова, как на кудесника. Через несколько минут Таня встала на ноги и засмеялась.

- Совсем не больно, теперь можно шагать.

Постепенно ребята дошли до истока ручейка. Маленькой струйкой он бил из-под белых отшлифованных камушков. Скалистый коридор вдруг так сузился, что ребята едва протиснулись между стоящих почти вплотную друг к другу скал. Первым проскочил Петька. То, что он увидел, поразило его. Перед ребятами лежала холмистая долина, залитая солнцем. Она была красная от цветов. Жужжали дикие пчелы, перелетая в тишине с цветка на цветок. На деревьях, растущих невдалеке, на холмике нежно пели синебокие пичуги.

Оставив ослабевшую Таню в тени деревьев, мальчики подошли к каменистой куче и стали внимательно рассматривать землю. Тимка взял зачем-то в рот несколько камешков, почмокал и выплюнул в кусты. Потом намочил слюной палец и поднял его кверху. Таня знала, что так определяют направление ветра. Подумав, Тимка стал присаживаться на корточки и смотреть то на край каменистого холмика, то на небо; И делал руками движения, как будто он целится. Петька тоже осматривал землю и тоже садился на корточки. Отмерив шесть шагов, Петька присел между огромными четырехугольными камнями так, что его совсем не стало видно, и в щель просунул арбалет. Тимка вытащил из кармана крохотный узелок с солью и, взяв щепотку, посыпал на щебень и том месте, куда был направлен арбалет.

Когда перестала кружиться голова, Таня поднялась На ноги и подошла к ребятам.

- Что собираетесь делать?

- Закрадку. Зверя вечером будем караулить. Косуля ходит, вишь, следы от копыт. Они тут соль языком лижут.

- Тимка, без ружья опасно, ты сам же говорил, что стоптать копытами могут.

- За такими каменьями не стопчут.

Целый час ребята носили коряжины и делали крышу над камнями. Тимка то и дело спускался с холмика и придирчиво осматривал закрадку: не слишком ли она видна снизу.

Закончив работу, сели отдохнуть, и тут Тимка заметил, что лицо у Тани стало совсем белое, а под глазами словно кто-то намазал чернилами синие пятна.

- Тимка, - сказала она, - может, эти красные цветы можно варить и есть? Ты вспомни, Тимка.

- Сейчас ничего нельзя варить, дым от костра поползет, запах будет, зверь учует и не придет. Потерпи маненько, только стемнеет, в закрадку сядем. Зверя добудем, костер разложим, - Тимка сглотнул слюну, - жареным мясом запахнет. Все вороны сюда слетятся, росомаха припрется, и наш Хорек прискочит, как на приманку. - Тимка опять глотнул слюну. - До темноты потерпим, а там пировать начнем.

- А вдруг зверь не придет?

- Придет, Таня, я на закрадках фартовый. Торбеев завсегда брал меня на солонцы для фарта.

- А ты стрелял по зверю?

- По белкам и зайцам стрелял много, а по зверю только один раз, когда дед меня одного на солонце оставлял, а сам геологов, которые заплутали, к Байкалу выводил.

- И ты попал?

- В упор стрелять, кто не попадет!

Ребята тихо залезли в закрадку. В наступившей темноте все смолкло. Неожиданно из-за макушек деревьев выплыла луна. Стало светло как днем. Петька даже видел на холмике комочек соли, которую бросил Тимка. Тишина. Только сердце стучит, и кажется, что стук раздаётся по сонной долине и отражается от заснувших скал.

Вдруг раздался такой крик, что Петька вздрогнул.

- Ре-ее-е-рек!

Тимка прилег у арбалета, шепнул:

- Зверь прет.

Второй раз зверь рявкнул совсем рядом. И вот застучали его копыта по камням. Он встал на бугорок и шумно втянул воздух. В лунном свете рогатая голова казалась большой и грозной. Тимка, затаив дыхание, держал руку на спусковом крючке арбалета.

Зверь начал бороздить мордой по щебню, ударил несколько раз копытами по камням, опять втянул воздух, рявкнул и стал прислушиваться. Петька видел, как злобно сверкнул глаз зверя, закачались рога, он встал на дыбы, приготовясь ударить копытами невидимого врага. Но в этот момент тонко дзенькнула тетива. Зверь рухнул.

Таню разбудили, когда похлебка была готова. На голодный желудок Тимка не велел есть мясо, и они поили Таню густым бульоном. Каждый из них выпил всего по нескольку глотков, и приятый непреодолимый сон повалил ребят наземь, прямо тут же, возле затухающего костра, на зеленом пригорке.

Они крепко спали, когда из кустов осторожно вышел мужчина маленького роста. Короткими руками он отодвинул ветку и пристально посмотрел на спящих. Увидел в руке у Петьки раскрытый складной нож. Человек стоял неподвижно, его можно было принять за обгоревшую лесную коряжину. Ветка снова качнулась, встала на место, и пришелец исчез. То ли от его взгляда, то ли еще от чего Петька шевельнулся, подсунув под себя руку с ножом, и, слегка коснувшись Тимки, тихо произнес:

- Хорек!

Наступила сонная тишина. Лунный свет тихо лился на листву, на траву, на лица уже притворившихся спящими детей. Снова шевельнулась ветка, теперь совсем рядом с головами ребят. Маленький человечек, присев на корточки, воровато огляделся и, касаясь руками камней, легко, как собака на четырех лапах, подбежал к ребятам и стал рассматривать их лица, и как будто даже нюхал их своим носом, похожим на кнопку. Долго он разглядывал лицо Тимки Булахова и даже провел по нему пальцами, как делают слепые, узнавая знакомых.

Петька чуть приоткрыл глаза и крепче сжал нож. Но тот отошел от Тимки и, наклонившись низко, так, даже чувствовалось его дыхание, стал пристально всматриваться в лицо Петьки. Петькины веки, по-видимому, дрогнули, потому что Хорек, а это был он, мгновенно выхватил из-за пояса кинжал, наклонился еще ниже и, касаясь губами Петькиного уха, сказал:

- Не бойся меня, мальчик. Я вижу, что ты не спишь. - Петька открыл глаза. Маленький рот Мулекова шептал: - Не кричи, мальчик, я геолог. Не буди остальных.

Петька как будто спросонок, протирая глаза кулаком, сел на землю и спросил:

- Геолог из экспедиции?

- Тихо, мальчик. Я из экспедиции, а вы как здесь оказались? Вас кто-нибудь сюда привел?

- Мы сами пришли, потому что из детского дома удрали.

- Из какого? - нетерпеливо, шепотом спросил Хорек.

Петька подозрительно посмотрел на пришельца и, как бы испугавшись, сжался, и хотел отодвинуться, но Хорек цепко схватил за коленку.

- От меня не удерешь.

- Дядя, - взмолился Петька, - не отправляйте нас обратно в детский дом. Мы к океану пробираемся.

- Зачем вам?

- Там, дядя, хорошо жить! Там рыбы много, капусты морской. Селедки…

- Селедка там есть, а все-таки, из какого детского дома?

- Скажу, дядя, скажу, только обратно не отсылайте.

- Тихо, мальчик! - Мулеков покосился на спящих. - В детский дом я не отправлю.

- Мы, дядя, из иркутского бежали. Нас туда привезли с запада. А мы несколько минут побыли и сбежали. Скучно там!

- На какой улице он находится?

Петька молчал.

- Ну, говори, - зашипел Хорек.

- Я, дядя, не помню, наш поезд по всяким городам останавливался. Социалистическая улица или Коммунистическая, кажется.

- Говори номер!

- Номер пять, а напротив школа восемнадцатая.

- Ладно, сойдет. Видать, не брешешь. - И вдруг Хорек спросил: - Как фамилия этого пацана? - он указал на Тимку. - Отвечай, только тихо.

Петька усмехнулся:

- Это Тимка, а фамилия у него Усольцев, У него дед раньше на Волге купцом был. А девочку звать Таня Котельникова.

- Вас трое сбежало или сколько?

Хорек вплотную пододвинул морщинистое лицо к глазам Петьки. Но Петька, зевая, ответил:

- Бежали четверо, а один парень, Шурка, фамилии мы не знаем…

- Где он? - перебил Хорек. - Разбился, заблудился, умер?

- Умер бы ладно, а то удрал от нас и лепешки украл.

- Ночью мясо жрали, кто дал.

- Зверя подстрелили из арбалета.

- Арбалет, где взяли?

- У детдомовского сторожа стащили.

Тимка во сне перевернулся на бок лицом к Мулекову. Хорек быстро присел. Маленькой рукой ловко придавил к земле Петьку.

- Молчи!

Подождав, когда Тимка снова засопит, взял Петьку крепко за руку:

- Пошли! Только осторожно, вон к тем скалам! Как тебя звать?

- Петька.

Он завел Петьку в каменную расселину. И угрожая кинжалом, связал веревкой.

- Сиди здесь и не вздумай пикнуть. Спрошу у тех, если наврал, всех троих… - Мулеков расплылся в улыбке, - всех троих в детдом отправлю. Нечего вам но тайге шляться, честных геологов пугать.

Хрустнула веточка под ногой уходящего Мулекова. И потянулись долгие минуты. Петька мучительно ждал. Что там, у костра сейчас происходит? Может, бандит уже расправился со всеми и, захватив пищу, уходит подальше.

Мулеков появился перед Петькой бесшумно, как тень:

- Не обижайся! У меня государственная тайна, я не должен каждому доверять.

- Я не обижаюсь, дяденька.

У костра, когда ели мясо, Хорек, глядя на разливающуюся на востоке зарю, по-видимому еще не доверяя, в которой раз спросил:

- Ребята, никто из взрослых не знает, куда вы убежали?

- Никто, дяденька, не знает.

Хорек маленькими остренькими зубами перегрызал мясные жилы, о чем-то долго думал, глядя то на Тимку, то на Таню. Петька острой палкой рыл ямку в земле, готовя самодельную коптильню.

- Копченого мяса вам все равно хватит ненадолго, и до океана вы не доберетесь даже при вашем немецком компасе.

- Дядя, а что же делать?

- Хочу вас с собой взять, да не знаю, пойдете или нет.

- Обратно, дядя, мы не пойдем.

- Не бойтесь, обратно я вас не поведу, кому вы в Иркутске нужны, кормить вас. У меня правительственное задание, и, если вы мне согласитесь помогать, я вам расскажу о нем.

Мулеков замолчал, поглядывая чаще всего на Тимку Булахова. Ему, наверное, казалось, что Тимку он где-то видел.

- Но учтите, проболтаетесь - смерть! - ловким движением Мулеков выхватил из-за пояса пистолет с тонким длинным стволом. - Застрелю сразу за разглашение. Ясно?

- Дядя, почему вы так говорите, мы понимаем и никому ничего не скажем.

Петька, взглянув на пистолет Мулекова, определил сразу: «Многозарядный парабеллум бельгийской конструкции. Из него, говорил капитан Ладейщиков, можно стрелять даже по низко летящим самолетам». На стволе пистолета была какая-то надпись на немецком языке.

- Ты, почему меня невнимательно слушаешь?

Петька вздрогнул:

- Я внимательно!

- Повторяю: если в тайге кого встретим, говорите, что я учитель из вашего детского дома. Разыскал вас, а теперь тащу домой. Ясно?

- А как, простите, вас звать? - спросила Таня.

- Мое имя засекреченное и называть его тоже нельзя. Поэтому зовите меня Захар Поликарпович Калиткин. Запомнили, ребятишечки? - Глаза Хорька заблестели: - Вы, ребятишечки, пионеры?

- Да, пионеры! - гордо сказала Таня.

- Тогда поклянитесь, что тайну никому не выдадите. Ну, клянитесь!

Петька, Тимка и Таня, отдавая салют восходящему над горами яркому солнцу, в голос сказали:

- Клянемся служить Родине до конца и тайну не выдавать!

- Теперь садитесь.

Засунув пистолет за пазуху. Хорек стал рассказывать, постоянно оглядываясь по сторонам:

- Случилось такое, ребята, много лет назад спасали мы золото от белых гнид - белопогонников. Отрядом, который вывозил золото, командовал я. На лошадях мы повезли много золота: стаканы, кубки, браслеты, слитки - все так и сверкает… Вы представляете, какое богатство я ищу для нашей страны?

- Конечно, представляем, сказала Таня. - На золото можно построить танки, самолеты.

Петька испуганно взглянул на Таню и быстро добавил:

- Велосипед можно купить, ножик перочинный.

- Вот именно, ребятишечки, вот именно! Но в отряде у меня завелась белая гнида, предатель, он уничтожил весь отряд.

- А где, дядя, золото?

- Золото я успел спрятать так, что оно и поныне там. Сам я едва спасся от этого изверга, ранил он меня тогда… - Мулеков маленькой ладошкой хлопнул себя но ноге. - С тех пор хромаю. На фронт из-за этого не взяли фашистов бить, а вызвали прямо в Москву и приказали, во что бы то ни стало найти пещеру.

- А в пещеру страшно опускаться?

- Туда, девчушечка, не надо опускаться, в этом и секрет, туда надо подниматься. Она высоко под самым небом.

- А как же мы поднимемся?

- Меня не с пустыми руками послали. В рюкзаке у меня крохотный баллончик и оболочка от резинового шара. А в баллончике - сжатый водород. Впустишь его в оболочку - и поднимайся хоть на седьмое небо, к самому господу богу. Ясно?

- Ясно! - улыбнулся Петька.

- Согласны идти со мной и помочь стране?

- Согласны, Захар Поликарпович.

- Молодцы, хорошие вы, умные ребятишечки. Давайте теперь козлятину коптить.

Петька и Тимка вырыли возле одной ямки другую, поглубже, и соединили их маленькой глубокой канавкой. Канавку Мулеков осторожно, чтобы не осыпать края, накрыл толстым слоем дерна. В одну ямку набросали сухого хвороста, в другой на острых камнях разложили куски мяса. Яму с мясом Мулеков накрыл большим плоским камнем и поджег в другой яме сухой хворост. Когда костер разгорелся, он ее тоже закрыл камнем, оставив только узкую щель. Дым по закрытой канавке побежал в яму с мясом, накапливался там и тонкими струйками, едва заметными на солнце, выходил наружу.

Запахло вкусно, словно копченой колбасой.

Мулеков посмотрел на наручные часы:

- Как продукт будет готов, тронемся в путь. Надо торопиться. Страна ждать не может. Я и так много проплутал. Дорогу совсем забыл.

Глава 17

Мулеков, просунув руку под плиту, пощупал горячее мясо, выдернул кусочек, откусил, по-крысиному задвигал челюстью.

- Мясо, ребятишечки, готово! Можно мешочки загружать да и в путь-дорогу трогаться.

Из своего аккуратного рюкзака он выложил на траву прибор, похожий на фотографический аппарат, только с наушниками, клеенчатый сверток, застегнутый ремешком с эмблемой: летящий большекрылый змей… «Оболочка там от шара», - догадался Петька. В кожаном круглом, как бутылка, футляре оказался маленький, окрашенный серебряной краской баллончик. На нем тоже стояла эмблема: Змей Горыныч с открытой зубатой пастью. Из левого кармана рюкзака Мулеков вытащил желтую, всю в дырах, самодельную карту, развернул.

- Этой карте, ребята, цены нет, ей памятник нужно поставить, она вывела меня на верный путь. - Мулеков сморщил губы: - Не она, конечно, а ее хитрая шифровка. Видите надпись СЛУ. Что это такое? - Хорей развел коротенькими руками. - Сам черт не разберет, а я вот, старый геолог, разобрался. И еще одной вещице я поставлю памятник. - Он вытащил из рюкзака сверток и развернул материю.

Петька чуть не вскрикнул. Это была тетрадь Петькиного отца. В нее отец когда-то тщательно записывал все известия об исчезнувшем отряде Быль-Былинского. К счастью для Петьки, да и для всего его отряда, что он не назвал своей фамилии Мулекову. Потому что на обложке тетради стояла отчетливая роспись Петькиного отца. Хорек погладил тетрадь сморщенной ладошкой.

- Случайно ее забрали у одного бандита. В сговоре был с моим проводником. Ишь, роспись свою поставил «Жмыхин»!

Тимка заметил, как гневно сошлись брови у Петьки, как он полез рукой в карман, но Таня, как бы нечаянно прикоснулась к нему и сказала:

- Петька, почему в твоей фамилии пишется буква «и», а не «е», Витров, лучше было бы Ветров, а то Витров.

Петька мгновенно понял, что чуть не совершил свою последнюю в жизни ошибку. Как бы нехотя он ответил:

- А у тебя-то фамилия - Котельникова, подумаешь, котелок какой-то!

- Не придирайся ко мне, - миролюбиво сказала Таня, - фамилию не я придумала, а кто-то в далекой древности.

Разложив копченое мясо, Мулеков тяжелый рюкзак взял себе на плечи, а легкий мешок, с веревочными лямками дал Петьке и Тимке.

- Несите по очереди. А ты, Танюшечка, неси баллончик и свою игрушку, - он рукой показал на арбалет. - Баллончик неси осторожней, ударишь - нас всех поднимет к небесам. Ясно? Ну, с богом тронулись!

Мулеков шел быстро. Даже на подъемах не сбавлял шага. Он ловко проскакивал между колючими елками, уклонялся от торчащих сухих коряжин, прыгал с кочки на кочку, как молодой козел. Когда Петька, выливая воду из ичига, отстал, Таня тихо его спросила:

- Может, баллон или оболочку «нечаянно» уронить где-нибудь в ущелье?

- Не надо. Как же золото доставать будем?

- Петька, у него пистолет и кинжал!

- Ничего, справимся, будь только осторожней!

Тропа пошла круто в гору и превратилась в настоящую дорогу, как будто здесь прошла целая лавина диких лошадей. Трава была выбита, и глина слегка пылила под ногами ребят.

- Откуда дорога взялась? - спросила Таня.

- Не дорога это, а звериная тропа. Здесь, - Хорек маленькой рукой показал куда-то в небо, - будет горный перевал. Прямо в облаках шагать будем. Тут, ребятишечки, звери и переходят из одной горной системы в другую. Ночью опасно - затопчут, а если хищники будут - сожрут, костей не оставят.

Вскоре идти стало так трудно, что ребята останавливались через каждые два-три метра. На ровную площадку перевала, где влажным туманом стояли облака, Мулеков поднялся первым. Он сел на камень и спокойно ждал, когда к нему докарабкаются Тимка, Петька и Таня. Он не пытался им помочь. Только когда Таня, оступившись, едва не полетела вниз, Хорек ласково сказал:

- Танюшечка, осторожнее надо, свалишься туда, - он показал на дно ущелья. - Что мы будем делать без баллончика? - Когда Таня выбралась к нему, он забрал у нее свою «сумочку», надел себе на правое плечо. - Тут ему будет спокойнее.

Он поправил лямку рюкзака, пощупал за пазухой пистолет и, не глядя на ребят, быстро полез вверх на седловину хребта.

- Мы еще не отдохнули, подождите, пожалуйста, - попросила Таня.

- Все скоро отдохнете, - прокричал он в ответ откуда-то из тумана.

Тимка забеспокоился.

- Пойдемте, а то удерет от нас.

- Не удерет, мы ему зачем-то нужны. - Петька посмотрел на темные камни; вдруг схватил мешок и бросился вперед: - Ребята, быстро за мной. Он нарочно ушел, чтобы там без нас по рации поговорить.

Туман немного рассеялся и внизу можно было рассмотреть тайгу. Она была так далека, что отсюда казалась мягкой зеленой ватой. Петька первым увидел Хорька. Он сидел, прижавшись к скале спиной, склоняясь над своим рюкзаком. На рюкзаке стоял маленький приборчик, похожий на фотоаппарат. Тонкий, словно бы шелковый шнур тянулся от аппарата к наушникам, которые были на голове Мулекова. Почти касаясь сухими губами мягкой металлической сеточки на аппарате, он монотонно повторял: «Цунами, Цунами, я - Прозелит, отвечайте». Таинственный Цунами, по-видимому, молчал, потому что Хорек переключал какой-то рычажок и повторял это же на другом языке: «Ахтунг, ахтунг! Их бин Прозелит, антвортен, антвортен! Цунами - антвортен!».

Ребята, затаив дыхание, наблюдали за шпионом. Вот он посмотрел на часы, плюнул, рывком снял наушники и сразу услышал шорох за спиной. Быстро схватил с земли парабеллум. Но, увидав три детских головы, засунул пистолет за пазуху и сказал:

- Добрались, ребятишечки. А я здесь пытался с Москвой связаться, доложить, как у нас идут дела. Просили меня регулярно докладывать, но я сегодня опоздал. В случае чего, подмогу пришлют.

- В тайге-то они нас как отыщут? - спросил Тимка, слегка толкнув локтем Петьку.

- Они, парень, не пешком пойдут, а самолетом и, где я им укажу, сядут на поляну или спрыгнут на парашютах. Ясно?

Мулеков выдал ребятам по кусочку копченой козлятины и по четырехугольному прянику, которые он называл галетами.

- Слышал? - шепнул Тимка. - Значит, как найдет золото, он вызовет самолет, наверно, с Японии, погрузит драгоценности - и поминай, как звали.

- Ничего, - ответил Петька, - у самой пещеры мы сломаем его рацию. Я придумал как.

Мулеков застегнул рюкзак, забросил его на спину:

- Пойдемте дальше. Время - деньги, как говорят хорошие люди, а у нас время - золото.

На другой стороне хребта, как только они спустились ниже облаков, их встретил нудный дождь. Мулеков хмурился, внимательно рассматривал с высоты горные цепи, далекие хребты и заснеженные вершины каких-то гор, едва блестевших на горизонте. Он явно заволновался и приказал ребятам отсюда, с головокружительной высоты, смотреть вниз, и искать небольшое озеро. Сам. Хорек оставив рюкзак возле ребят, спускался несколько раз вниз, уходил в стороны, но озера, о котором он столько говорил, не было. От этого озера он знал дорогу к пещере наизусть. Но оно теперь куда-то исчезло. То самое озеро, где когда-то Быль-Былинский обнаружил пещеру, в которой ночевал отряд вместе с лошадьми.

- Проклятье! - прошипел, запыхавшись Мулеков. Упершись ладошками в камень, он по-кошачьи запрыгнул к ребятам на площадку. - Проклятье! - повторил он. - Пойдемте к перевалу, выше облаков поднимемся, мокнуть не будем. Переночуем на перевале, а завтра отыщем озеро. Будь оно трижды проклято!

На перевале, как только они поднялись выше облаков, дождь прекратился. Собрав в кучу сухие стебли и куски коры, занесенные сюда ветром, зажгли костер. Мулеков распорядился ложиться спать. Петька лег так, чтобы видеть Мулекова, но Хорек в эту ночь, видно, не собирался выходить в эфир. Подогнув под себя руки и ноги, как делают хищные зверьки, он сразу заснул.

На следующий день, как только проснулись, Хорек вытащил из рюкзака карту, которую украл на чердаке бабушкиного дома, тетрадь с росписью «доцент Жмыхин» и по часам, как по компасу, стал искать ориентир.

- Проклятье! Проклятье! - шептал он. - Направление правильное, а озера нет.

Таня с Тимкой сидели на корточках рядом с Мулековым, а Петька бродил среди обломков скал и рассматривал разноцветные лишайники. Они, как высохшие капустные листы, покрывали черные валуны. Петька знал, что стоит дождю или снегу случайно на них попасть, лишайники возвратятся к жизни. Одни камни от лишайников были синие, другие какие-то фиолетовые, а южные склоны скальных обломков ярко рыжие, как будто их специально кто-то покрасил краской.

Петька прошел метров двести, а когда спрыгнул с уступа, очень удивился: большая ровная площадка была усеяна небольшими, величиной с рюкзак, камнями красного цвета. И Петьке почудилось, что здесь шла жестокая битва, что мертвую тишину нарушали когда-то удары кованых мечей и тяжелое дыхание воинов. В тишине Петька прошелся по площадке до края, где следующий уступ шел круто вниз. Петька хотел пройти по уступу, но, оглянувшись на камни, заметил на одном, из них странный предмет, похожий… Петька сделал огромный прыжок и схватил его. Да, это была подкова! Обыкновенная, совершенно ржавая лошадиная подкова! У Петьки учащенно забилось сердце: «Подкова! Значит, здесь, среди красных камней, проходил отряд Быль-Былинского. И тогда кто-то из его погибших бойцов, а может, и сам командир, положил оторвавшуюся подкову на камень. Положил, надеясь, что кто-то, может, пойдет по их маршруту».

Когда Петька подошел к ребятам, Мулеков все также чертыхался над своими бумагами.

- Как ты, Тимка, думаешь, откуда здесь взялись подковы?

Хорек вскочил на ноги, оглянулся, рука шмыгнула за рубаху:

- Какие подковы?

- Там лежат красные камни.

- Где красные… - Мулеков вдруг осекся и добавил: - камни?

Испуг Хорька ребята заметили.

- Про подкову я говорю, а не про камни.

Мулеков рассмотрел подкову.

- От лошади из моего отряда. - Он улыбнулся. - Молодец! Подброшу я тебе золотишка. Дай только срок. Он схватил свои пожитки и так рванулся вперед, что ребята едва за ним успевали.

Среди красных валунов Мулеков быстро стал шариться. Тане показалось, что он даже нюхает камни.

- Петенька, подойди ближе: на каком камне лежала подкова?

- На том, который у края. Видите, полукруг отпечатался.

Мулеков бросился к камню, маленькими ладошками приналег на него и сдвинул в сторону. Как кошка лапами, быстро разрыл щебень и вытащил какой-то сверток бересты. Начал ее разворачивать, но береста лопалась, тогда он, разозлясь, с хрустом переломил ее надвое. Внимательно рассмотрел какие-то знаки и нахмурился. Подошел к краю ущелья, сбросил туда бересту и вдруг подобрел:

- Хорошо, что я раньше, когда шел с бандитом, успел сюда спрятать записку. Золото теперь у нас! - Он морщинистую ладошку сжал в кулак: - А теперь, ребятишечки, будем спускаться вниз, с этого проклятого хребта. - Он забросил рюкзак на спину: - Два-три дня мы потеряли зря.

…Когда отряд спустился вниз, где росли деревья и цветы и где можно шагать, не боясь споткнуться, наступила такая темень, что даже Мулеков, видевший, как он говорил, во тьме, и тот дважды наткнулся на деревья. Послав кому-то проклятье, он велел остановиться. Тимка, Петька и Таня упали на траву и лежали, не шевелясь от усталости.

- Вставайте, вставайте, ребятишечки. Быстро собирайте дровишки, покушаем себе на здоровье и потом уж баиньки. Без костра здесь нельзя, звери бродят. - Он исчез в темноте, где-то брякнул котелком о камень, а через минуту так же бесшумно появился с полным котелком воды. Мулеков был расторопным, через полчаса ребята уже ели вареное мясо. Интересно Мулеков ел мясо. Не раздирал его, а откусывал передними острыми зубами сразу, как откусывают мягкий хлеб.

- Петька, дай-ка твой нож, я косточку обрежу, - попросил Тимка.

Петька полез в карман - ножа не было.

- Ты у меня, по-моему, уже брал.

- Нет, я не брал. - Тимка на всякий случай обшарил свои карманы. - Вишь, у меня нету. Ты его, наверно, посеял, Петька!

- Я его только что у вас, кажется, видела, - сказала Таня Мулекову.

- Кажется, так перекрестись! - ответил Хорек.

- Я подумала, если мясо нарезано, значит, был нож.

- У меня свой, - уже миролюбиво ответил Мулеков, показывая на рукоятку кинжала. - Не переживай, Петя, скоро весь мир будет наш.

Легко, как воздушный шар, из-за края гор выплыла луна. Завороженная тишина странно подействовала на Хорька, он стал беспокойным, часто поглядывал на часы и, наконец, пошел к высокой скале. Ребята видели, как он легко, словно ночной хищник, перескакивал с камня на камень, пока не исчез в расселине скалы.

- Наверно, скоро у него сеанс связи. Место ищет, - предположил Петька.

- Он идет обратно! Давайте притворимся спящими.

Мулеков бесшумно подошел к костру, посмотрел на ребят, носком маленького ботинка ткнул потихоньку Петьку и Таню, взглянул в лицо Тимки. Уставшие за сутки дети спали глубоким сном. Послушав их ровное дыхание, Мулеков достал из рюкзака радиопередатчик с наушниками, легко нырнул под ветки дерева, дал небольшой крюк и побежал в сторону высокой скалы. Петька едва заметно шевельнулся:

- Я пойду следить. Если оттуда закричу какой-нибудь птицей, хватайте рюкзаки и бегите вон в ту сторону. - Петька показал на скальную вершину горы, над которой висела круглая луна.

- Петька, у него же нож, пистолет. Давай пойдем все вместе.

- Нельзя. Лежите и, в случае чего, хватайте, как я сказал, баллон и оболочку и бегите… - Петька посмотрел туда, где лежал рюкзак и обомлел: рюкзака Мулекова не было!

Петька, подтянув штаны, так быстро исчез, словно и не стоял на поляне. Тимка с Таней, прижавшись к земле, ждали, когда Петька появится на открытом пространстве у подхода к пещере. Диск луны поднялся еще выше, и казалось, что он медленно и беззвучно плывет к горному хребту.

Петька подкрался к скале, когда Хорек, развернув рацию, надевал наушники. Послышался щелчок, и на приборчике вспыхнул выпуклый красный глазок. Мулеков, глядя на часы, подождал, когда секундная стрелка сделает круг, и, нажав второй раз кнопку, проговорил:

- Цунами! Цунами! Внимание, внимание! Говорит Прозелит. Отвечайте.

Петька услышал, как в приборчике треснуло, и сразу вспыхнул зеленый глазок. Хорьку что-то говорили, потому что он, кивая головой, повторял: «Ясно, ясно, ясно».

Глазок потух. Мулеков оглянулся вокруг, перевел рычажок и вновь наклонился к прибору:

- У главной тропы встретил трех детей. - Видно, что-то сказали Хорьку, потому что, как только мигнул глазок, он ответил: - Сейчас они нужны. Как я докладывал, большой баллон водорода при посадке повредили, и несколько дней назад я его выбросил. На малом мне не подняться, а одного из ребят он поднимет легко до пещеры. Когда золото будет снято, вызову самолет, как договорились.

Опять вспыхнул глазок. Он горел долго. Мулеков внимательно слушал, поворачивая рогатую от наушников голову в Петькину сторону, и трогал рукой лежащий рядом пистолет, блестевший от лунного света.

Петька едва успел отпрыгнуть в сторону - Мулеков, сказав что-то непонятное, вероятно, пароль, снял быстро наушники и, водя по сторонам стволом пистолета, прислушался.

Когда он пришел к костру, ребята спали в тех же самых позах. Хорек посмотрел каждому в лицо, послушал дыхание и, успокоившись, прилег возле костра…

Только разгорелась заря, отряд двинулся по-новому маршруту, указанному Мулековым. Двенадцать суток тяжелого пути отделяли ребят от пещеры, в которой лежали сотни килограммов золота, нужного сражающейся Советской Армии.

Глава 18

Как-то недалеко от стоянки Тимка увидел угли костра. Рядом под плоским камнем он обнаружил старый совершенно изъеденный ржавчиной револьвер. Спусковой крючок отгнил совсем, рукоятка была пустая - механизм давно превратился в труху. Возле костра на сосне, на старом затесе, виднелась надпись, залитая капельками смолы. Мулекова, ушедшего проверять направление ручья, все еще не было, и Тимка рассказал Петьке и Тане о своей находке, Таня смогла на затесе прочитать всего два слова: «…направление… Быль-Былинский».

- Петька, а не здесь ли, как писалось в дневнике, Мулеков ночью убил молоденького бойца?

Они еще раз осмотрели остатки костра и подошли к краю ущелья. Там, внизу, в болотистой воде, куда предательская рука Мулекова столкнула бойца, отражались красные вечерние облака. Несколько минут ребята постояли молча и вернулись к своему биваку.

Где-то далеко хрустнула ветка: Мулеков торопился к костру.

- Соскучились без меня, ребятишечки? - Он вынырнул как из-под земли. - Сейчас зачаевничаем, завтра прямиком к золотишку двинемся.

Мулеков был возбужден, подбросил веток в костер, быстро, как паук лапками, расстегнул рюкзак, вытащил мясо, рядом положил пучок черемши.

- Питайтесь, ребятишечки!

Глотая горячий чай, заваренный молодыми побегами дикой смородины, Мулеков повернулся лицом к ребятам:

- Не хотел вас расстраивать, но скажу: памятное мне это место. Здесь погиб мой лучший друг. Он знал местность и мог вывести отряд на тропу. Но предатель-проводник, столкнул моего друга в болото. Утром все засыпало снегом, и, ищи-свищи ветра в поле. - Глаза Мулекова радостно засветились: - Завтра, ребятки, у нас свидание с золотом. Один из вас, вот ты, Петя, поднимешься на шаре в пещеру и по веревке оттуда спустишь вниз мешочки с золотом. Потом вызовем самолет. Там рядом добрая полянка, он легонько сядет. Снесем туда мешочки, запрыгнем в самолет и улетим, как птахи малые.

- А куда?

- Улетим мы, Танюшка, прямо в Москву. Не сразу, конечно, в столицу нашу белокаменную, а сперва в Иркутск или в Хабаровск.

- Можно я поднимусь на шаре вместо Петьки? - попросился Тимка. - Он трусит, а сказать стесняется.

- Ладно, полетишь ты. - Мулеков по-кошачьи облизнул губы.

Но на второй день свидания с золотом, как обещал Мулеков, не произошло. Уставший отряд подошел к реке, к тому самому месту, где много лет назад командир Быль-Былинский, спасая отряд, в мороз переправил бойцов…

Сейчас, спустя много лет, Хорек реку не узнал. Она изменилась. Стала грозная в своем спокойствии и теперь подмывала скалы обоих берегов. Тимка ткнул шестом в воду, но даже у самого берега дна не достал. Мулеков занервничал, заметался.

- Черт побери, кто мог подумать, что дурацкая речонка превратится в проклятое море!

Он сбросил рюкзак на камни и стал оглядывать берег. Как назло, здесь не было ни одного дерева, ни одной сухой коряжины, на которой можно было бы переплыть. Каменные глыбы, нагретые солнцем, для переправы, конечно, не годились, и Мулеков в ярости стал на них плевать, но, немного успокоившись, спросил:

- Вы умеете плавать?

Петька сразу понял, что Хорек испугался воды, а может быть, он и вовсе не умеет плавать, и поэтому ответил:

- Плаваем мы неважно, но реку переплыть можем, за нас вы не беспокойтесь.

Мулеков взбесился:

- За вас я еще буду беспокоиться! Мне самому надо перебраться, а я плыть теперь не могу, ранение у меня…

- Давайте, - сказал Тимка, - мы трое возьмем ваш рюкзак и перемахнем на тот берег, а оттудова я вам сухое бревно пригоню. Видите вон там между камнем валяется. Вы за него уцепитесь, и я вас переплавлю. Ребята! Пошли к воде.

Хорек выхватил пистолет:

- Стой! - Он отпихнул Петьку от воды. - Меня бросить хотите одного в беде?

Тимка за спиной Мулекова шагнул за дерево и, собрав все силы, натянул тетиву арбалета. Но в этот момент Петька стал между ним и Мулековым.

- А вы скажите нам, как сделать, так мы и сделаем.

Мулеков посмотрел в верные глаза Петьки и засунул пистолет за пазуху. Его узенький лоб покрылся морщинками, кончики маленьких ушей подрагивали:

- Плывите! Но Таню я оставлю здесь. Ясно?

- Я один сплаваю, - зло сказал Тимка.

- Веревка в правом кармане рюкзака, бери, Тимка, не бойся и плыви на здоровье.

…Загорелое худенькое тело Тимки то пропадало в волнах, то снова появлялось. Петька с Таней, волнуясь за своего верного друга, не сводили с него глаз.

Наконец Тимка вылез на противоположный 6eperу оглянулся, помахал рукой и исчез в прибрежных кустах, нависших над водой, и очень долго оттуда не показывался.

Петька заволновался. Мулеков, сощурив глаза, тоже всматривался в каменистый берег.

Диверсант усмехнулся:

- Петенька, запомни: человек обычно терпит крушение, когда ему кажется, что он уже победил. Вон она, там пещера, за темным увалом.

Из кустов показался Тимка, тянувший из заводи два связанных бревна. Вытянув их на открытое место, он распустил всю веревку и разложил ее на берегу. Помахав ребятам рукой, Тимка обмотал конец веревки вокруг пояса, смело шагнул в реку и поплыл. Веревка с берега тонкой змейкой бежала в воду. Но плот все еще стоял на месте. .

- Петька, а вдруг ему веревки до этого берега не хватит?

Хорек быстро оглянулся на Таню:

- Хватит! Там триста метров. - И похвалил Тимку. - Технически грамотно преодолевает течение.

На сушу Тимка выбрался как раз против Мулекова, подал ему мокрый конец веревки.

- Причаливай корабль, дяденька.

Хорек, ловко перебирая руками, перетянул на эту сторону плот, уложил на него вещи и сел сам. Взял в руки пистолет и приказал:

- Ну, ребятки, поплыли!

Таня хотела сесть за спиной Мулекова, но он приказал «быть всегда перед глазами».

Петька с Тимкой забрели в реку, оттолкнули плот, взялись руками за край и, толкая впереди себя, забарабанили ногами по воде. Через двадцать минут по мулековским часам отряд достиг противоположного берега.

До наступления темноты успели перевалить только небольшую заваленную буреломом горку. Ночь прошла очень беспокойно, потому что Хорек почти не спал и прислушивался к каждому шороху, держа наготове свой многозарядный парабеллум.

На следующий день, чтобы сократить путь к пещере, Мулеков не стал обходить многокилометровое болото, а повел отряд напрямик. Ребят он пустил вперед, а сам шел сзади, размахивая пистолетом. Но поспешность ни к чему не привела. Болото задержало отряд на двое суток.

Мулеков вел себя, как помешанный, он вздрагивал от малейшего шума, шарахался от темных кустов, принимая их за человека.

Но однажды утром, когда от солнечных лучей заискрились кварцевые зубья гор, ребята заметили наверху, в скале, черную, почти круглую дыру. Это была пещера Быль-Былинского!

Мулеков почти лишился рассудка, он то убегал вперед, то ему вдруг казалось, что за кустами кто-то сидит, и он бросался туда с нацеленным пистолетом.

- Она! - кричал Хорек. - Она! Родимая! Сколько лет снилась!

От счастья он погладил себе уши и вдруг выхватил пистолет:

- Ни с места! Перестреляю!

Ребята, прижавшись, друг к другу, остановились.

- Девочка, иди ко мне!

Таня подошла. Мулеков, как паутиной, обвязал ее своей крепкой шелковой веревкой.

- Садись сюда, - он кивнул на большую кучу белых от солнца лошадиных черепов. - Если эти сбегут, - он стволом пистолета показал на Тимку и Петьку, - золото доставать будешь ты! - Он повернулся к мальчишкам:

- Быстро на поляну. Работать.

Хорек заставил ребят собирать хворост и складывать его в одну кучу посредине поляны:

- Сигналить, ребятки, сегодня ночью будем самолетику.

Сам Мулеков откатывал тяжелые камни к краю поляны.

Когда вернулись к скале, Таня лежала на боку. Там, где была веревка, руки, распухли и были красными. Хорек грубо ее растолкал:

- Живая? - Таня не ответила предателю. На лице у Мулекова появилась слащавая улыбка - Терпи, Танюшенька, Родина мне не простит, если я в последний момент ошибку сделаю и золотишко упущу.

«Предатель! - подумала Таня про себя. - Разве Родина у тебя может быть?»

Мулеков вытащил из рюкзака своп шпионские приспособления. Растянул по камням длинную шелковую веревку и начал заряжать шар. Петька, Тимка и Таня внимательно следили за его действиями. Специальной пилкой он подпилил черный колпачок на баллоне и ловким ударом отломил его. Под колпачком оказался небольшой бронзовый краник с приборчиком, похожим на часы. Мулеков осмотрел краник, выкрутил из его носика бронзовую пробочку с резиновой прокладкой и вместо пробочки вкрутил туда трубку от оболочки, потом стал вращать рукоятку краника. Что-то слегка бахнуло и зашипело как змея. Оболочка стала медленно наполняться, Мулеков неотрывно смотрел на стрелку приборчика. Наконец, оболочка расправилась вся, и шар стал большим. Тогда Хорек закрепил веревку за сухое упавшее дерево и полностью вывинтил рукоятку. Шар стал гладким, как огромный школьный глобус. Он рвался в небо, натягивал веревку и даже поднимал немного макушку сухого дерева. Внизу шара, там, где находилась трубка, были крепко пришиты две кожаные петли для ног.

Хорек так увлекся снаряжением шара, что не заметил, как Петька развязал Тане руки и рядом с ней под широкую бересту положил заряженный арбалет.

- В случае чего, стреляй, Таня, сразу!

Вторую веревку Мулеков привязал к металлическому кольцу на шаре, там, где находился какой-то никелированный рычажок.

- Иди-ка сюда, - позвал он Петьку, - подержи-ка шарик!

Петька едва удерживал шар, когда Хорек одевал Тимке кожаные петли. Застегивая пряжки, он ласково щебетал:

- Смотри, Тимочка, куралесить там, у золотишка начнешь, ее, - он кивнул головой в сторону Тани, - не пожалею.

- Зачем куралесить, - обиделся Тимка, - мы же золото для страны достаем.

Шелковую веревку стали потихоньку отпускать, и шар потянул Тимку в поднебесье. Ухватившись обеими руками за горловину шара, он ногами касался шершавой стенки скалы. Серая пыль из трещин летела вниз и облаком опускалась к ногам, державшим веревку. Казалось, что Тимка по отвесной скале бежит вверх к облакам легко, как маленький лесной муравей.

Снизу Таня и Петька следили за каждым движением своего друга. Тимке с первого раза удалось зацепиться за острый край пещеры и подтянуться к скале. Мулеков ослабил веревку, и Тимка полностью заполз в пещеру. Держась за какой-то камень, он освобождал ноги от стременных петель. Мулеков, помогая ему, то тянул веревку на себя, то ослаблял ее. Как только расстегнулись петли, Тимка вскочил и схватился руками за вторую веревку, подтянул к себе шар и вынул из-за пояса кинжал, который дал ему Мулеков. Шар, освободившись от шелковых пут, рванулся вверх, ударился о шероховатую макушку скалы, отскочил в сторону метров на двадцать и поплыл в бездонное синее небо.

Мулекова трясло, он не мог стоять на месте и, бегая у подножия скалы, задрав лицо кверху, кричал:

- Тим-ка, Тимо-чка! Там? Золотишко, я спрашиваю, там?

Тимка Булахов как будто ничего не слышал и спокойно затягивал к себе веревку, к концу которой Хорек крепко привязал свой рюкзак.

- Ты что, подлец, молчишь? Там или нет?

- Здесь они! Здесь! Только кожа малость сопрела.

Мулеков, запинаясь о белые лошадиные черепа и кости, подбежал вплотную к скале и, сложив маленькие ладошки рупором, пронзительно закричал:

- Тимочка, родной, ты мешочки осторожней поднимай и сразу в рюкзачок.

Тимка исчез в темноте пещеры и почему-то долго не появлялся. Мулеков весь извелся. Кричал на Таню, стал придираться к Петьке. Наверно, чтобы успокоить нервы, вынул из кармана алюминиевую круглую коробочку и проглотил сразу четыре зеленых таблетки.

Показался Тимка:

- Дядя, мешок один рассыпался. Я собирал золото в рюкзак!

Тимка взялся за веревку, и тяжелый рюкзак, покачиваясь, задевая боками стенку скалы, пополз вниз. Хорек не мигая, как смотрит кошка на солнце, следил за покачивающимся грузом.

Петька, воспользовавшись этим, взял рацию Хорька и швырнул ее в кусты. Хорек уже схватил рюкзак с золотом, но вдруг резко оглянулся:

- О! Сволочь! - Он наклонился, чтобы рюкзак с золотом поставить на землю и выхватил пистолет.

Но тут раздался звонкий голос Тани:

- Ни с места, Хорёк!

Тимка, смотревший сверху, видел, как пропела стрела, и предатель упал на камни. Но вскочил, сделал невероятный прыжок в сторону и выстрелил в кусты, в которых исчезла Таня. Повернувшись, наставил пистолет на убегающего Петьку.

- Остановись! Иди сюда, бандит!

Петька подошел и вдруг ногой ударил Мулекова в живот. Уронив от неожиданности пистолет, Хорек бросился на Петьку. Мальчик прыгнул к пистолету, но схватить его не успел, железные ладошки Мулекова стиснули ему горло. Петька смог только пинком отбросить пистолет к кустам. В ярости предатель стал бить мальчика головой о камень.

Потерявшего сознание Петьку он швырнул в мох.

- Сам залезу, негодяи, и сниму золото.

Он подобрал пистолет, перевел прицельную планку на большую цифру и стал ласково звать Тимку.

- Тимочка, выгляни сюда, посмотри, что сделали эти негодяи. Они хотели украсть золото, принадлежащее нашей советской стране. - Хорек тщательно прицелился в отверстие пещеры:

- Тимочка, выгляни хоть на минутку!

Тимка, притаившийся за острым выступом, молчал. Но когда предатель, взяв в зубы пистолет, попробовал полезть по веревке, Тимка крикнул:

- Полезешь, Хорек, перерублю веревку, шмякнешься.

Ругаясь, Мулеков стал подальше отходить от скалы, держа под прицелом вход в пещеру.

Очнувшийся Петька видел, как Хорек, не спуская ствола пистолета с пещеры, поднял с земли рацию, поставил ее на камень, открыл крышку и нажал какой-то рычажок.

«Сейчас вызовет японский самолет, и все пропало», - подумал Петька, он попытался встать, но руки и ноги оказались тяжелые, как свинец.

Хорек, злобно ругаясь, настраивал рацию. Загорелся красный огонек, и предатель заговорил по-русски:

- Цунами, Цунами, - я - Прозелит. Нахожусь у пещеры. Щенки взбунтовались. Двоих ликвидировал, третий запрятался в пещере. Посадочная площадка готова. Вылетайте. Ночью зажгу костер в центре поляны. Запишите географические координаты для посадки самолета. Сорок пять градусов… северной… - Хорек не успел договорить, камень, запущенный Тимкой из пещеры, шлепнулся о гранитный валун, на котором сидел Хорек.

Осколки камня врезались ему в щеку. Не сбрасывая на ушников, он схватил пистолет, вытянул руку по направлению к пещере. Раздался оглушительный выстрел. У Петьки сжалось сердце. Но что это? Хорек вдруг выронил пистолет и, взвизгнув, упал на зеленый мох, извиваясь как змея. Из опрокинутой рации несся хриплый голос: «Прозелит! Прозелит! Антвортен! Загте Цунами!»

Петька, собрав все силы, привстал и, упав, накрыл собой рацию и мулековский пистолет. Рация смолкла, Петька рукой почувствовал тяжелую рукоятку пистолета. Пальцы сжались, но поднять оружие не смог, опять закружилась голова. Петьке показалось, что с грохотом несутся на врага советские пушки-самоходки, а он, Жмыхин, боец легендарной Иркутской дивизии, ползет к вражескому доту со связкой гранат; но вот в голове у Петьки быстро-быстро закружились вершины кварцевых гор.

- Ре-бя-та! Держитесь!- раздался сверху голос Тимки Булахова. - Наши пришли! Ура!

Петька заставил себя подняться на ноги.

Качаясь от слабости, обвел взором поляну, лес, пики скал и, напрягшись, сделал шаг к кустам, где застонала Таня.

- Петька! Стой! Петька! Это мы! - Петька повернулся, на всякий случай, поднимая вверх парабеллум. И увидел неясно, как будто сквозь слезы, стоящего на уступе деда Торбеева и рядом с ним бледное лицо Шурки Подметкина. Из ствола длинного торбеевского ружья вилась тонкая струйка дыма.

«Торбеев стрельнул в Мулекова», - падая от слабости, подумал Петька. И снова в голове загрохотал бой, закружились березы и даже послышался мамин голос:

Румяной зарею покрылся восток,

В селе за рекою потух огонек…

Когда Петька очнулся, он увидел стоящую перед ним на коленях Таню. Левая рука у Тани была перевязана в двух местах. На худенькой шее, там, где всегда билась синяя жилка, - большая ссадина.

- Ты живая?

Таня улыбнулась:

- Нас дедушка Торбеев спас, его сюда Шурка Подметкин привел.

- А где Хорек?

- Вон лежит возле камня, связанный. Ремень грызет от злости.

Петька стал подниматься. Сев на землю, ощупал голову. Она была аккуратно перевязана. У скалы шла спешная работа. Тимка в пещере нагружал золотом рюкзак и отправлял вниз, а там его принимал дед Торбеев.

- Таня, а где Шурка?

- Обратно в поселок ускакал сообщить, что золото нашли, чтобы людей нам послать на помощь.

Петька слабо улыбнулся:

- А на чем он ускакал?

- На лошади. Они сюда на лошади пришли.

Петька устало закрыл глаза и снова лег на землю.

Живуч был Петька Жмыхин. Отлежался на зеленой траве и, когда разгрузка пещеры была закончена, мог уже самостоятельно вставать и ходить. Правда, лицо его заплыло от ударов и ссадин, а повязка на голове в одном месте насквозь пропиталась кровью.

Первым делом Петька подошел к связанному Хорьку, посмотрел на него и сказал презрительно:

- Предатель Родины, - и сплюнул в сторону.

Хорек испуганно смотрел на деда и умолял развязать его и божился, что не убежит. Всех называл ласково: Танечкой, Петенькой, а Тимку называл Тимонькой. Но на просьбы предателя дед Торбеев замахнулся прутом:

- Молчи, иуда!

Правая рука у Мулекова тоже была перевязана белой тряпкой. Дед Торбеев проверил, крепко ли связан бандит и сказал:

- Молись богу, что дробью тебя шибанул, а не картечью.

Мулеков стал ругать всех подряд и просил, чтобы его убили. Торбеев, раскуривая трубку, усмехнулся:

- Убить просишь, народного гнева боишься? Нет, Хорек, у нас законы другие - наши советские. Народ тебя судить будет! В Иркутске о своих пособниках расскажешь, посмотришь людям в глаза, зверь ты ненасытный, послушаешь, что они тебе скажут.

Мулеков молчал, стараясь зубами подтянуть ремень, связывающий руки. Потом вдруг рывком сел на землю.

- Дед, отпусти меня. Я помогу тебе захватить самурайский самолет! Вызову сейчас по рации, ночью он придет, вы всех перестреляете, и самолет ваш. А потом меня отпустите. - Мулеков облизнул губы: - Военный самолет, специальный, он же миллион стоит! Слышишь, дед?

- Молчи, Хорек! Надеешься, что они прилетят и нас перебьют? Иуда!

- Дед, пододвинь рацию, я им ложные координаты дам, они в скалы врежутся, и сами увидите, как они сгорят!

Никто Хорьку не ответил.

- Может, испробовать?

- Не верь ему, Тимка! У него наверняка запасной шифр есть. Скажет, и все. Здесь десант выбросят и нас захватят, и они, - забинтованной головой Петька кивнул в сторону туго набитых кожаных мешков с золотом, - и они уйдут за границу.

Как только стемнело, Мулеков вдруг стал мелко трястись, жаловаться, что ему холодно.

- Согрейте, согрейте меня, проклятая лихорадка! - жаловался он. - Согрейте, иначе я умру. Я знаю много тайн. Не дайте мне умереть, я назову фамилии резидентов, работающих на Кругобайкальской железной дороге. Разведите мне костер. - Он трясся, судороги сводили ему руки и ноги. Зубы постукивали. - Костер, - умолял он, - согрейте меня. Я… я… я при-при-го-жусь, - задыхаясь, просил Мулеков.

Тимка, Таня и дед Торбеев стояли и растерянно смотрели на дергающегося Мулекова.

- Может, собрать костер, а то еще сдохнет до суда, как ты, Петька, думаешь?

Петька тяжело слез с камня, пошатываясь, подошел, наклонился над Мулековым и спокойно сказал:

- Придуривается.

- Петька, а зачем ему придуриваться, видишь, как его корежит?

- Не тепло ему нужно, а костер. Сигнал самолету дать. Слышите!

Торбеев поднял к небу лицо. Подставил ладонь к уху, прислушался. В темном небе отчетливо послышался мягкий рокот самолетного двигателя. Гул нарастал. Задрожали скалы. В темноте вспыхнул синий луч небольшого прожектора, и гул стал удаляться.

Потом видно было, как далеко на западе мелькнули огоньки разворачивающегося самолета, и снова шум стал нарастать. Мулеков рывком вскочил вдруг на связанные ноги и закричал во все горло:

- Я - Прозелит. Я - Прозелит! Применяйте парашюты! - Он кричал так пронзительно, что, казалось, заглушал шум двигателей вражеского самолета.

В небе словно услышали визг Хорька. Самолет дал круг и пошел на снижение. Теперь уже четыре прожектора, два синих и два зеленых, шарили по земле, высвечивая пики скал и отдельные деревья. Через специальный усилитель с самолета раздался голос:

«Прозелит, Прозелит! Я - Цунами, зажигайте костры!»

Но Прозелит, или по-русски новообращенный, уже лежал в глубоком мху, накрытый сверху куртками ребят.

- Напрасно стараетесь, - глухо говорил он из-под курток. - Они сейчас выбросят десант: пять солдат и две собаки.

Но самолет больше не появлялся. Петька наклонился над Хорьком:

- Мулеков, куда он везет десант?

- Петенька, я тебе все расскажу. Золото теперь у вас. Зачем я нужен. Отпусти, я уйду за кордон - даю слово!

- Отвечай, Мулеков!

- Петенька, они диверсии будут устраивать, туннели взрывать на Кругобайкальской железной дороге. Ты, Петенька, меня отпустишь? Видишь, что я тебе сообщил. Я же предлагал зажечь костер на скале, они бы врезались в нее, и крышка.

Сообщение предателя насторожило. Самолет действительно ушел в сторону Байкала. Не знали встревоженные ребята, что на подходе к Иркутску, недалеко от поселка Горячий Ключ, перехватит лазутчика советский истребитель. Вражеский транспортировщик, тяжелый от баков с запасным горючим, будет долго огрызаться двумя пушками и шестью крупнокалиберными пулеметами.

Но у высоченной горы советский маленький истребитель пошел на таран. Вражеская машина, развалившись, вспыхнула синим пламенем и рухнула в темное ущелье. Через минуту оттуда донесся грохот страшного взрыва. Но и советский «ястребок» вдруг блестящей стрелкой скользнул с высоты и воткнулся в самую вершину горы со странным названием Аракчей. Пройдут годы, а останки советского самолета так и будут покоиться среди могучих сосен, на солнечном каменистом гребне. Потом будут приходить сюда пионеры и отдавать салют безымянному советскому герою, выполнившему свой долг перед Родиной.

Когда совсем рассвело, Торбеев разложил костер, приготовил вкусные лепешки. Хорек из рук есть отказался, требуя, чтоб его развязали.

- Убить тебя надобно, а ты еще требуешь! - сказал ему дед Торбеев. - Жри, гад, а то пристрелю, и мороки с тобой не будет! - Дед сделал вид, что потянулся к своему длинноствольному ружью.

Накормив Мулекова, старик сходил к ручью, тщательно вымыл руки и подсел к ребятам пить чай. Торбеев рассказал о Шурке Подметкине.

- …Когда он объявился, суматоха поднялась. Смекнули, что вас бросил, стали кастерить на все лады. А он, худой, - в лохмотьях, опустил голову и стоит, в глаза людям смотреть боится. Приехал на лошади милиционер. Шурка плачет и рассказывает ему о своей трусости. Тут я и решил за вами идти, не дожидаясь, когда милиция соберет отряд. - Дед поправил в костре дрова. - Говорить Шурке ничего не надо, сам казнится за свое малодушие.

В тот же день они построили недалеко от пещеры большой, высокий шалаш. Торбееву удалось подстрелить изюбра. Копченое мясо таежного зверя действовало как лекарство. Раны у Тани и у Петьки заживали быстро.

Днем Торбеев обычно спал в шалаше, а ночью один сидел у костра, карауля предателя.

Мулеков с каждым днем становился злее. Однажды он чуть не погубил ребят. Ночью, когда все крепко спали, он, видя, что дед задремал, сел на землю и, оглянувшись по сторонам, сунул свои ноги в костер и быстро отдернул обратно. Веревка, которой он был связан, затлела. Подогнув ноги к лицу, он стал раздувать огонек. Сбросив с ног перегоревшую веревку, он встал, подошел к костру, схватил зубами тлеющую головешку и швырнул на сухой шалаш. Пробежав к краю поляны, он сел спиной к скальному обломку и стал тереться руками об острые грани камня, стараясь перетереть ремень, стягивающий руки.

Торбеев открыл глаза, когда шалаш, в котором спали ребята, пылал как факел. Возле него, спасая вещи, гоношились три юркие фигурки. От огня ребята не пострадали, если не считать, что у Тани волосы немного обгорели и она стала походить на худенького мальчишку.

Едва рассвело, бросились на поимку предателя. Шли цепью, осматривая каждую кочку. Дед шел со своим длинным ружьем, рядом Таня с арбалетом. Петька нес парабеллум, а Тимка шел с кинжалом.

Вдруг Таня увидела Хорька. Он притаился за огромным пнем, и уже в свободных руках держал большой камень. Он ждал, когда к нему приблизится ничего не подозревающий Торбеев. Таня встала за деревом и, прислонив арбалет к сосне, тщательно прицелилась. Мулеков, подняв камень в обеих руках, размахнулся что было сил, целясь в голову Торбееву. Плавно, как учил ее Петька, Таня нажала спусковой крючок. Дернулась звенящая тетива, тонко запела стрела. От неожиданной боли взвизгнул Мулеков и упал навзничь.

На визг оглянулся Торбеев и, держа ружье наготове, подскочил к Хорьку. Стрела вонзилась ему чуть ниже поясницы. Торбеев посмотрел на предателя:

- Что, получил укол в мягкое место? Сам виноват, иуда.

Хорек от боли скрипел зубами.

- Танечка, - сказал дед, - иди к костру, завтрак готовь, а мы его лечить будем.

Когда девочка ушла, Торбеев приказал диверсанту:

- Снимай, подлец, штаны, стрелу вытаскивать будем.

До Тани стали доноситься визг и ойканья. Вернулись они через час. Мулеков шел, едва переставляя ноги и по-звериному косился на Таню.

После этого случая Хорек затих, затаился. Снова стал ласково разговаривать с ребятами, пытался втянуть в разговор деда Торбеева. Он опять что-то замышлял. Но все теперь были начеку, возле него дежурили и днем и ночью.

Однажды на закате раздался в таежной пади радостный крик:

- Ребята! Это я, Шурка Подметкин, отряд привел!

Дед сложил рупором руки:

- Эге-гей! Шурка! Обожди, я к вам приду, проведу вас сюда!

Таня и Тимка тоже побежали вслед за дедом на Шуркин радостный крик. Мулеков, видя, что про него забыли, быстро вскочил на ноги, оглянулся… и вздрогнул.

Возле сосны, не спуская с него глаз, стоял в своей ветхой рубахе Петька Жмыхин. Подняв пистолет на уровень глаз, он произнес тихо:

- Сядь, Хорек, на место! И дураков здесь не ищи!

Услышав ржание лошадей и возгласы погонщиков, Хорек в ярости стал кататься по земле.

Эпилог

Было теплое летнее утро, стрекозы, как будто стараясь поймать свою тень, носились над водой. Плывущие в синем небе облака отражались в глубине Байкала. Оставляя за собой искристую дорожку, к пристани причалил быстроходный катер. На берег сошел лейтенант со шрамами на лице. У прибежавших ребятишек он спросил, кто из них Жмыхин. Люба Тороева побежала по каменистой тропинке к домику Веры Ивановны звать Петьку. Поздоровавшись со всеми и с Петькой лично, лейтенант сказал, что привез специальный пакет на имя пионера Пети Жмыхина. Он попросил Петьку расписаться в тетради и вручил пакет с красными сургучными печатями. Петька не знал, как распечатываются такие пакеты, можно ли ломать печати и разрывать шелковый красный шнурок и попросил помочь офицера. Лейтенант с удовольствием выполнил Петькину просьбу.

В пакете лежал голубой бланк. Офицер, окинув взглядом поселок Большие Коты, посмотрел на стоящих вокруг себя мальчишек и девчонок, одернул китель и стал громко читать:

«Наркомат танковой промышленности СССР благодарит пионеров Петю Жмыхина, Таню Котельникову, Тиму Булахова и школьника Шуру Подметкина за помощь фронту. На средства, найденные вами, построена танковая колонна, которой присвоено имя «Советский пионер».

С коммунистическим приветом нарком В. А. Малышев.»

Слушая лейтенанта с обожженным в бою лицом, Петька видел как будто наяву идущие в бой советские танки, сметающие на своем пути фашистскую нечисть.

Представил Петька, как будут входить танки в освобожденные от фашистов города. Счастливые люди, вытирая слезы, радостно встретят своих освободителей, и боевые машины будут идти по улицам, слегка покачивая тяжелыми стволами. И все будут читать гордую надпись на каждом танке: «Советский пионер».

СЕКРЕТ ЛАБИРИНТА ГАУССА

Святой памяти советских детей, пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны

В гражданскую войну, спасая от японских интервентов ценные секретные документы, таежными тропами ушел из Катушевска отряд красноармейцев. Командовал отрядом комиссар Михаил Биль-Былинский. Отряд был вооружен. Люди проверены. Но, как ни странно, ни в Иркутск, ни в Верхнеудинск, ни в какой другой поселок или город он не пришел.

Отряд бесследно исчез в сибирской тайге. Позднее органам контрразведки удалось установить, что проводник отряда Лаврентий Мулеков, погубивший людей, был японским диверсантом (агентурные клички - Миякодори, Хорек, Прозелит).

В лютый мороз обессиленных бойцов он завел в непроходимые горы и скрылся. Оставшегося в живых командира долго преследовал.

14 января 1922 года на одном из горных перевалов он убил Биль-Былинского из засады. Похищенные документы и путевой дневник комиссара он спрятал в тайнике и, боясь разоблачения, ушел за кордон.

Прошло двадцать лет, три месяца и двадцать семь дней.

11 мая 1942 года Мулеков снова был заброшен на территорию СССР, теперь уже как немецкий диверсант. Ему поручили взять спрятанные в тайнике у Байкала документы.

Но было у Мулекова и еще одно, не менее важное задание…

Фашистскому лазутчику удалось проскользнуть Свердловск, Омск, Новосибирск, Красноярск. Ночью он обошел по тайге Иркутск и вышел к Байкалу. В лесу встретил скитавшихся беспризорных детей: Петю Жмыхина, Таню Котельникову, Тиму Булахова и Шуру Подметкина. Им представился заблудившимся геологом. Дети поверили и охотно согласились проводить его к Онотскому хребту. В пути кормили супами из трав и кореньев, а если случалось подстрелить из лука тяжелого на подъем глухаря, то «геологу» отделяли самый сытный кусок…

Попав на другую сторону хребта, «геолог» вдруг вспомнил местность. Он вывел ребят к большому обросшему мохом зимовью и сказал, что здесь нужно ждать экспедицию.

Утрами он уходил, взвалив на плечи свой рюкзак, а возвращался поздно ночью или на другой день. Говорил, что ему поручено обследовать отроги хребта, нет ли где здесь железной руды.

Однажды Петя Жмыхин увидел его на горном ручье. «Геолог» шарился в дупле. Выбросил оттуда труху и засунул какой-то сверток. Дыру заткнул сухим мхом. Потом, воровато оглядываясь, вытащил из рюкзака портативную рацию. Устроившись за камнем, стал что-то торопливо выстукивать ключом. Петя подкрался так близко, что даже видел на рации маленькую эмблему: летящий Змей Горыныч с красным пламенем в разинутой пасти.

Вечером мальчик сходил к дуплу и вытащил сверток. В новом клеенчатом мешочке лежала толстая старая тетрадь. На потускневшей коленкоровой обложке едва читалась надпись «Дневник командира» и роспись «Биль-Былинский».

Петя неотлучно стал следить за «геологом» и обнаружил еще несколько его тайников с картами и схемами на пожелтевшей бумаге и рассказал об этом ребятам. Заподозрили недоброе.

Дневник командира перепрятали, зарыв его под нарами в зимовье. И теперь вчетвером наблюдали за «геологом». В одну из лунных ночей он несколько раз переговаривался с кем-то по рации. Непонятные для ребят звуки морзянки уносили в эфир какие-то важные секреты. А утром он попросил всех четырех побродить в лесу, может, даже с ночевками, поискать большую поляну для посадки самолета. Они сделали вид, что пошли искать. На самом деле трое помчались к Байкалу, чтобы сообщить в милицию о подозрительном человеке. А Петя остался тайно наблюдать за «геологом».

Через пять дней фашистский агент Мулеков был захвачен врасплох работниками контрразведки и арестован.

Глава 1

Возле крыльца гостиницы остановился зеленый мотоцикл с красной звездой на боку. Солдат-водитель, прищурившись от солнца, посмотрел на окна второго этажа и нажал кнопку сигнала. Пик. Пик. Пик. Три коротких и один длинный. П-и-и-и-к.

Петька Жмыхин вскочил с дивана, посмотрел в окно: «Наконец-то!» Он охватил с тумбочки свою старую кепку и помчался по гулкому коридору. Петька спускался на первый этаж, когда услышал, как вахтер шепчет своей внучке:

- Это тот самый мальчонка, о котором в газете писали, он и его друзья шпиона немецкого помогли изловить.

Натянув кепку до глаз, Петька выскочил во двор. Солдат-водитель шутливо поздоровался:

- Привет, служба! - Он похлопал загорелой ладонью по кожаному сиденью: - Карета подана! Поедем. Ты уж извини, запоздал я малость. Мотор барахлил.

Петька хотел сесть в коляску, чтобы, проезжая по городу, держаться, как всегда, за ручки пулемета, торчащие из-под брезентового чехла, но оглянулся. Из окна смотрели на него старик-вахтер и его внучка. Петька застеснялся и сел на мотоцикл позади солдата.

Вторую неделю Петька живет в Иркутске. С Байкала его доставили гидросамолетом, потому что срочно потребовались свидетели. Немецкий агент Мулеков вдруг опять на допросах начал врать и стал затягивать следствие. Шифры, клички агентов, адреса явочных квартир, настоящие и выдуманные, сыпались из него, как горох из дырявого мешка. Запутывал он умело и тонко. И следователи ночами просиживали над протоколами, выискивая действительные факты. Мулеков со временем обнаглел. Он почувствовал, что у следователей нет главного доказательства - дневника командира, и заявил, что об убийстве Биль-Былинского слышит впервые. Он и не подозревал, что Петька давно рассказал о тайнике и о тетради, которую они закопали в зимовье под нарами.

Мулеков выкручивался и не знал, что начальник следственного отдела капитан Платонов приготовил ему неприятный сюрприз. Сегодня, в три часа дня, в Иркутск прилетят на гидросамолете Петькины друзья: Таня Котельникова, Тимка Булахов и Шурка Подметкин. По просьбе Владимира Ивановича Платонова они ходили с участковым милиционером в тайгу, чтобы показать зимовье, в котором был спрятан дневник командира…

Сегодня состоится очная ставка, и фашистскому резиденту будет предъявлено последнее доказательство…

Как ни гнал солдат свой зеленый мотоцикл, Петька Жмыхин к началу допроса опоздал. Когда он появился в приемной, секретарь Ольга Филипповна поднесла палец к губам. На цыпочках Петька прошел в кабинет, бесшумно закрыл за собой тяжелую дверь и опустился на мягкое кресло. Мулеков сидел спиной к двери и появление Петьки не заметил. Втянув маленькую голову в плечи, диверсант сосредоточенно о чем-то думал. Капитан Платонов глядел на его сжатые кулаки и терпеливо ждал.

Наконец Мулеков поднял голову, выпрямил спину, потер лоб и начал рассказывать то же самое, что говорил и неделю, и месяц, и полгода назад.

- Во время гражданской войны я случайно остался живым. Один из всего отряда. Испугался чекистов. Допрашивать, думаю, будут, что да как. Почему, мол, все погибли, а ты - живой. Не разберутся, думаю, и дело пришьют. А тогда, гражданин начальник, сами знаете, время было раскаленное. К стенке, и конец! Убежал я в Монголию, оттуда в Китай, а потом в поисках куска хлеба попал в Японию. Был слугой при немецком посольстве, - Мулеков тяжко вздохнул. - За миску горохового супа мыл окна, убирал туалеты, получал зуботычины.

Платонов скосил взгляд на лежащую перед ним радиошифровку советского разведчика из Японии, переданную еще в начале войны.

В Кейхине, близ Токио, создан японо-немецкий диверсионный сектор под кодовым названием «Отдел зарубежных связей». Инструктором по диверсиям на Кругобайкальской железной дороге назначен прилетевший из Берлина офицер службы Флика Мулеков. Уроженец царской России.

Авдеев

- Слушай, Мулеков, а ты мне про зуботычины раньше не говорил.

- О, гражданин начальник, разве вспомнишь все унижения. - Мулеков заскрипел зубами.

- Угодил я чем-то немецкому послу Диркенсу, и он мне помог перебраться в Германию. Там не успел я оклематься, войной запахло. Стали меня вербовать в школу диверсантов. Я согласился. Считал, что это единственная возможность вернуться в Россию. Тогда же решил: как только попаду в СССР, сразу сдамся.

- Почему же не сдался?

- Дело в том, что про документы, спрятанные в тайге Биль-Былинским, я нечаянно проговорился фашистам. Меня зацепили. Стали выпытывать. А потом разработали для меня задание - найти документы. Очутившись в Сибири, я решил разыскать эти проклятые тайники, чтобы сдаться, как говорят, не с пустыми руками.

- А про самолет, Мулеков, опять сочинил?

- Не сочиняю я, истинную правду говорю, самолет самурайский я бы заставил посадить в Иркутске…

В дальнем углу кабинета мягко постукивала пишущая машинка. Молодой помощник следователя в солдатской гимнастерке печатал под копирку все, что говорил арестованный.

У окна в кресле приютилась Анна Капитоновна Сергеева, старая учительница. Она приехала тоже из Больших Котов, потому что по закону положено, чтобы при допросе детей присутствовал хорошо знакомый им взрослый или родственник.

Петька почувствовал легкий сквозняк и оглянулся. В бесшумно открытую дверь секретарь Ольга Филипповна подтолкнула Шурку, Таню и Тимку. Что-то шепнула им и указала пальцем на стулья.

- Мулеков, а почему ты не упоминаешь о дневнике командира?

- О каком дневнике?

- О том, который ты спрятал в одном из своих тайников.

- Документы и карты прятал, чтоб не достались врагам, а вот о дневнике первый раз слышу.

- Ну что ж, если первый раз слышишь, попросим о нем рассказать ребят.

Арестованный вопросительно посмотрел на капитана.

- Не удивляйся, Мулеков. Оглянись, я разрешаю.

Резидент резко повернулся на стуле. Увидел Петьку, Таню, Тимку и сидящего у дверей, рядом с часовым, Шурку Подметкина.

- О, ребятишечки! Сколько зим, сколько лет не виделись! Доброго вам здоровьица, мои родные.

Ребята промолчали. А он, как будто ни в чем не бывало, продолжал лебезить.

- Как вы подросли. Тимоньку, Танечку прямо не узнать. - Он покосился в сторону дверей: - А Шурчик-то, Шуренок-то наш - прямо молодец! Героем выглядит, истинным героем!

Шурка от такой похвалы растерялся и покраснел. Мулеков замигал короткими ресницами:

- Скучал я о вас, ребята, сильно скучал.

Владимир Иванович постучал карандашом по столу.

- Хватит, Мулеков, ломать комедию-то. Он подошел к ребятам: - Ну, что, привезли, то, что я просил?

- Привезли.

Тимка вынул из-за пазухи старую толстую тетрадь и подал капитану Платонову. Владимир Иванович бережно принял из рук Тимки дневник. Стал перелистывать хрупкие пожелтевшие листки, внимательно вглядываясь в знакомый почерк своего командира. (Тогда, в гражданскую войну, Платонов был ранен, находился в полевом лазарете, и отряд Биль-Былинского ушел без него).

Владимир Иванович осторожно перевернул последний листок. С горечью прочел:

«…Сегодня 14 января 1922 года. Снова показался Мулеков. Теперь в руках у него охотничье ружье. Подойти боится, думает, наверное, что в револьвере у меня есть патроны. Попытаюсь спрятать документы. Нашедшего мой дневник именем Революции прошу передать в органы ЧК. Документы чрезвычайной важности, и карты… считаю…»

Следующие строчки прочитать было невозможно. Дневник в шести местах пробит насквозь, по-видимому, картечью, и края дыр в этом листке осыпались.

Капитан поднял тяжелый взгляд на Мулекова. Тот вдруг обмяк, рухнул на колени.

- Не убивайте меня. Я же много рассказал. Помог вам… О лабиринте Гаусса рассказал…

- Но насчет лабиринта ты, Мулеков, по-моему, крепко запутался. Ведь старик Костоедов давно на том свете.

- Я истинную правду говорил, гражданин начальник, наверное, сын старика, Сашик, обманул нас. О Флике я тоже правду рассказал. У него в Берлине я и Сашика Костоедова видел - толстый такой, в золотых очках. Я всей душой хочу вам помочь. Там, в лабиринте, лежит золото, спрятанное колчаковцами. Проверьте.

- Не беспокойся, Мулеков, проверим. Будет еще у нас время. Разобьем фашистов и проверим. И твой хозяин Флик и предатель Костоедов никуда от нас не спрячутся.

…Когда увели Мулекова, капитан положил дневник командира в сейф и подошел к ребятам. Улыбнулся и спросил:

- Ну что, в пионерский лагерь поедете, как договорились, или все еще сомневаетесь?

Тимка и особенно Шурка, смутившись, промолчали, за них ответила Таня.

- Ехать согласны, мы и вещи с собой взяли и на Байкале со всеми попрощались.

- Комиссия к вам приезжала?

- Три тети приезжали, разговаривали.

- Вот и хорошо. Отдохнете теперь, а к первому сентября вернетесь и - за учебу. В лагере сейчас находятся дети, вывезенные с прифронтовой полосы, я думаю, вы с ними подружитесь быстро.

Владимир Иванович достал из стола четыре картонных книжечки. На каждой был нарисован пионер с золотистым горном в руках.

- Это путевки вам на все три сезона.

Он надел очки и внимательно рассмотрел цифры на путевках. Сокрушенно покачал головой:

- Из-за нас, ребята, вы опоздали в лагерь на три дня. Вот надо же мне так запамятовать. Вас там, наверное, уже из всех списков вычеркнули и с довольствия сняли. Жаль, что у них телефона нет, позвонить нельзя. Но ничего, сейчас что-нибудь придумаем. - Он сел за стол и на уголке Петькиной путевки написал несколько строчек.

- Покажите директору, если вычеркнул, пусть снова внесет в списки, на все три сезона. Понятно?

- Понятно! - весело ответили ребята.

Потом их возили в солдатскую столовую и досыта накормили вкусной овсяной кашей, политой подсолнечным маслом. Повар, которому что-то сказал дежурный по кухне, принес из склада и положил в мешки к ребятам сухарей, четыре банки консервов, печенье в пачках и что-то в газете. И, кажется, еще, как заметил Шурка Подметкин, кулек конфет в красивых бумажках. А через полчаса легковая машина с красной полосой на дверке мчала ребят по укатанной глинистой дороге в пионерский лагерь «Звездочка».

Глава 2

Дорога шла между гор. То она круто поднималась до самых скальных круч и тянулась по краю ущелья, то резко уходила вниз, к высохшему ручью. На одном из спусков шофер остановил машину и, высунув голову из кабины, к чему-то прислушался. Таня увидела впереди рельсы. Показалось странным: здесь, в дремучей тайге, - и железная дорога. Её, наверно, проложили недавно, потому что шпалы были новенькие, еще не закапанные мазутом. Со стороны скал раздался тихий свист, потом послышался шум поезда. Два мощных паровоза, сцепленные вместе, тяжело тянули состав. Даже в машине чувствовалось, как дрожит земля. Глухо отстукивали колеса на стыках рельс. Бум, бум, бум - эхом отвечали высокие скалы. На платформах стояли приземистые зеленые танки, а в четырехосных вагонах без крыш виднелись какие-то странные машины, закрытые брезентом. На одной из них ветром откинуло угол брезентового покрытия и оттуда торчали рельсы.

Шофер, заметив любопытные взгляды ребят, улыбнулся:

- Это грозное оружие, дети. Скажу по секрету, называется оно «катюша». Под Москвой, говорят, такие «катюши» жгли фашистов, как тараканов, а эти, может, и по проклятой Германии палить будут.

- Дядя, а кто эти «катюши» придумал?

- Советские конструкторы, а фамилии их никто не знает. Военная тайна.

- Потом, конечно, в газетах напишут, кто они такие, и фамилии назовут.

- А когда… потом?

- Когда фашистов разобьем.

Мелькнул последний вагон. Со стороны скал опять раздался тихий свист, и шофер взялся за руль, включил скорость. Переехали рельсы, и дорога пошла круто ввеpx. Зеленые ели загораживали солнце, ветками касались кабины. Несколько раз прямо из-под машины вылетали пестрые рябчики.

Петька Жмыхин не следил за дорогой, не рассматривал птиц, не обращал внимания на стрелку спидометра. Он сжался и о чем-то глубоко задумался. Может, он мечтал попасть на фронт и стать снайпером или выучиться на летчика, чтобы с одного раза сбивать хваленые «хейнкели», «юнкерсы» и всякие «мессершмитты». А, может быть, мечтал и о разведке.

Таня хотела спросить Петьку, почему он стал вдруг такой серьезный, но не успела. Шофер сбавил скорость, вывернул руль до отказа и развернул машину.

- Выходите, пассажиры! Приехали.

Водитель тоже вылез на дорогу и, разминая ноги, обошел вокруг машины.

Таня оглянулась. Со всех сторон их окружала тайга.

- Дядя, а где же лагерь?

- А вон в кустах красная стрелка, видишь, вон справа.

В нескольких шагах от дороги, среди кустов, действительно стоял столбик с фанерной стрелкой. Она указывала вниз на едва приметную тропу. На фанере аккуратная надпись: лагерь «Звездочка» - 2 км.

Шофер помог вынести из машины пожитки и приказал.

- Идите только по тропе, никуда не сворачивайте. Внизу перейдите ручей по бревну и увидите корпуса. Путевки сразу отдайте директору. Ясно?

- Ясно, дядя! - ответил за всех Шурка Подметкин.

Попрощавшись, шофер пошел к машине, но, хлопнув себя по карману, вернулся.

- Надо же, чуть не забыл! - Он вынул узкий запечатанный конверт. - Секретарь Ольга Филипповна просила передать директору лагеря. - Он посмотрел на красную стрелку и вздохнул: - Далеко идти, машину боязно оставлять.

- Давайте, мы отдадим, - Таня протянула руку.

Шофер чуточку помедлил, снова посмотрел на стрелку и отдал конверт.

- Не потеряйте.

- Не потеряем, дядя, отдадим из рук в руки. - Таня сунула конверт за пазуху.

Шофер сел в кабину, пожелал счастливого отдыха, захлопнул дверку, и машина покатила с горы. Шурка поднял на плечо заплатанный мешок и весело сказал:

- Теперь попрем в лагерь шамать кашу с молоком.

- Тебе только шамать, лишь бы задарма, - почему-то рассердился Тимка.

- Я просто так сказал, чего придираешься, как старуха Носониха.

Тимка подскочил к Шурке, но вмешалась Таня.

- Мальчишки, перестаньте. Даже смотреть противно. Ты знаешь, Петька, они сегодня в самолете умудрились поссориться, от окошка друг друга отталкивали.

Петька не ответил. Он сел на белый камень и стал спокойно рассматривать горы.

- Почему ты сегодня такой странный, Петька? - спросила Таня.

- Не странный. Одно дело задумал, но боюсь, что вы откажетесь.

Тимка, Таня и Шурка приблизились к белому камню.

- Говори, Петька, не откажемся.

Петька прислушался к тишине и спросил:

- Вы слыхали, Мулеков про лабиринт Гаусса упомянул?

- Слыхали…

- Так вот, лабиринт - это подземная пещера, и Мулеков на допросе рассказывал, что в гражданскую…

- Все понятно, - перебил Шурка, - там спрятано золото. Пойдемте искать. Я согласен.

- Не кричи ты, Шурка, как угорелый. Капитан сказал, что им некогда сейчас, а только после войны. А мы подарочек сделаем…

У Тимки, у Шурки заблестели глаза. Было ясно, что они согласны хоть сейчас идти искать лабиринт Гаусса.

- Мальчишки, а как же лагерь-то?

- Никак. Не пойдем, и все, - заявил Шурка.

- А если разыскивать будут?

- Не будут, - уверенно сказал Петька. - Во-первых, капитан Платонов говорил, что нас, возможно, из списков давно вычеркнули, во-вторых, с довольствия сняли…

- А в-третьих, - перебил Шурка, - телефона в лагере нет, и ничегошеньки о нас не узнают, а к первому сентября мы в Иркутск припрем. С золотищем-то повстречают нас, как родненьких.

Таня вынула письмо.

- Мальчишки, как же мы его передадим?

- А никак! - нагло заявил Шурка, - под камень его, и все.

- Ты что, рехнулся? Может, там что-нибудь важное.

- Ха, важное! Посмотрим, ежели важное…

Шурка схватил письмо за уголок, дернул.

- Не смей! - закричал Петька. Но было поздно, конверт разорвался на две половины. Тимка бросился на Шурку, к ним подскочил Петька. Шурка вырвался и побежал. Таня подняла выпавший из конверта серый, сложенный вчетверо листок, прочитала заголовок - «Заключение комиссии по опеке эвакуированных детей».

- Мальчишки, не троньте Шурку. Идите сюда, здесь про нас написано.

Текст был отпечатан на машинке.

Обследование детей Жмыхина, Котельниковой, Подметкина, Булахова провела комиссия в составе: врача райздравотдела Ефимовой и инспекторов по опеке Тихомировой и Кореневой.

Петя Жмыхин. Жил в прифронтовой полосе в Краснокардонске. Родители (отец - археолог, мать - инженер-химик) погибли на фронте. Мальчик много голодал, бродяжничал по вокзалам. В связи с усилившейся бомбардировкой города был эвакуирован на родину, в Сибирь. Жил у бабушки. После ее смерти стал бродяжничать по тайге. Гибель родителей и невзгоды породили в нем болезненную ненависть к фашистам и смелость, по рассказам соседей, доходящую до безрассудства. Высокое чувство товарищества. От пребывания в детском доме отказался. С медицинской стороны никаких отклонений не обнаружено. Сердце, легкие, печень в норме. Кожные покровы чисты.

Таня Котельникова. Тоже эвакуирована из Краснокардонска. Родители (мать - учительница, отец - рабочий-сталевар) погибли в первые дни войны. Почти год жила одна, питалась крапивой, корнями, была ранена при бомбардировке города. Отправлена в тыл. На Байкале жила у бабушки Пети Жмыхина. После смерти бродяжничала в тайге в поисках пропитания. По характеру добрая, отзывчивая, но довольно замкнутая. Жалобы на возникающие иногда боли в области сердца. Обследованием установлена легкая аритмия, вероятно, нервного происхождения. Других отклонений не обнаружено. Ехать в детский дом отказалась наотрез.

Шура Подметкин. Живет в религиозной семье. Отец - эпилептик, от воинской обязанности освобожден, профессии не имеет. Мать - домашняя хозяйка. Дедушка властный, деспотичный, грубый. В доме постоянные скандалы. Избегая побоев, Шура Подметкин зимой ночует у соседей, летом бродяжничает в тайге, питаясь черемшой, ягодой, случайной дичью. В доме привыкли к его побегам. Забитость сказывается в характере: очень осторожен, порою пуглив. Много фантазирует. Часто невозможно отличить, когда он говорит правду, когда сочиняет. Склонен к попрошайничеству. На здоровье не жалуется. Легкие, сердце, печень в норме. Кожные покровы чисты.

Тима Булахов. Живет в семье потомственных таежников-зверобоев. Мать, заботливая. Занимается сбором лекарственных трав и питательных кореньев. Мальчик любит лес. Знает повадки птиц и зверей, много охотится и рыбачит. После получения письма о гибели отца несколько изменился в характере - стал менее разговорчивым. С Петей Жмыхиньм, Таней Котельниковой, Шурой Подметкиным стал надолго уходить в тайгу. Жалоб на здоровье не поступило. Легкие, сердце, печень в норме. Кожные покровы чисты.

Ниже фиолетовыми чернилами было написано:

«Все четверо обследованных нуждаются в усиленном питании и в хорошем детском коллективе, где бы незаметно сгладились их душевные травмы и исчезла бы склонность к бродяжничеству.

Врач: Ефимова.

Инспекторы: Тихомирова, Коренева.»

- Ничего важного в письме нет, - сказал Петька, - лучше его ликвидировать.

Серый листок и конверт он разорвал на мелкие кусочки и запихал далеко под белый камень.

- Петька, а мы не заблудимся, - спросила Таня, - ты точно знаешь, где искать лабиринт?

- Точно не знаю, Мулеков о лабиринте столько рассказывал, что сам запутался…

* * *

Из протоколов допроса немецкого диверсанта Мулекова:

…Я заявляю, что в Берлине, в особняке на улице Бэренштрассе, советник Гитлера Флик создал секретную организацию под кодовым названием «Отдел зарубежных связей». Такой же отдел создан им в Японии при немецком посольстве. Отделы засылают шпионов в Советский Союз для сбора данных о золоте, серебре, платине. Проникая в Сибирь и в Забайкалье, агенты Флика составляют карты золотых приисков. Задолго до войны, как мне известно (17 августа 1934 года), Флик, используя дипломатические каналы, послал в Советский Союз двадцать три шпиона под видом литераторов. Объяснили это просто: в Германии хотят издать книгу сказок, легенд и старинных песен Восточной Сибири. Свои записи литераторы доставляли в Берлин, в «Отдел зарубежных связей». Там тайные сотрудники Флика тщательно их анализировали. Сказки, песни, пословицы и поговорки выбрасывались в мусорные ящики. Оставлялись только легенды, в которых говорилось о кладах золота, платины, серебра, спрятанных когда-либо в сибирской тайге.

Литераторы-шпионы при повторном приезде (19 мая 1935 года) уточнили все места возможного нахождения кладов…

…Только за год на карту Флика попали крупнейшие золотые клады: Новиковский, Деминский, Чистяковский и клад серебра - 160 пудов - промышленника Козырева, запрятанный где-то на Нижней Тунгуске. Я эту карту видел. Как только началась война, Флик привел в действие свои оперативные группы. На захваченных фашистами территориях лично Флик, жестоко допрашивая древних стариков, узнал о шести кладах на Украине. По карте Флика пять кладов было найдено, в том числе крупное захоронение 184 килограммов золотых княжеских украшений в Луганске. Не смогли фашисты разыскать только клад Гетмана Мазепы…

…В Восточной Сибири Флик решил действовать совместно с японцами. Он срочно послал в Токио меня, окончившего к тому времени разведшколу. Я утверждаю, что первым моим заданием было разыскать тайники с документами Биль-Былинского, а потом приступить к операции «Лабиринт Гаусса». Подробную инструкцию о лабиринте Гаусса я должен был получить от экипажа японского самолета, пытавшегося совершить посадку на поляне, недалеко от тайников.

…С предателем Александром Костоедовым я встречался дважды: в Берлине в «Отделе зарубежных связей» и в Мюнхене на даче Флика, когда разрабатывался план операции «Лабиринта Гаусса». О золоте, спрятанном в лабиринте, Флик узнал давно от своего литератора-шпиона. Я утверждаю, что какой-то старик-таежник обещал литератору составить карту маршрута. И как будто они договорились, что карту старик положит в условном месте. Фамилию и приметы таежника я не знаю. Верьте мне, я действительно не знаю. В июне 1940 года литератор, это мне доподлинно известно, пытался тайно проникнуть в СССР. Но при переходе границы был убит.

Информация из архивов НКВД:

…В июле сорокового года на восточной границе убит при задержании шпион, ранее посещавший СССР под видом литератора…

Из протокола допроса резидента Мулекова:

…Нам в Берлине казалось тогда, что путь к лабиринту потерян навсегда. Но Флику неожиданно повезло. Костоедов, перебежавший к фашистам, оказалось, знает досконально о лабиринте Гаусса. Я уже говорил, что лично с Костоедовым я встречался два раза…

* * *

Тимка покосился на стрелку с надписью лагерь «Звездочка» и прислушался. Шурка, Петька и Таня тоже повернулись в сторону тропы. Никого. Просто почудилось. Петька поудобней уселся на белом камне. Огляделся по сторонам. Потер лоб. И стал рассказывать все, что говорил арестованный Мулеков о лабиринте Гаусса…

Из протокола допроса резидента Мулекова:

…В самом начале войны (5 июля 1941 года) Александр Костоедов перебежал к фашистам. Он работал бухгалтером в одном строительном батальоне. К побегу готовился заранее. Три года он собирал сведения о военных заводах Ленинграда, Москвы, Киева и Сталинграда. В день побега убил в лесу офицера связи майора Кондрашова и забрал у него портфель с секретными документами. Предателя встретили фашисты приветливо. Через полгода он уже был сотрудником «Отдела зарубежных связей».

Флику Костоедов рассказал о лабиринте Гаусса и открыл тайну своего отца.

До революции отец был жандармом. Сопровождал политических ссыльных. Морил их голодом. Отнимал теплую одежду. В рапортах хвастался: «Мертвые есть - беглых нету». Получал награды. Повышался в чинах. После Октябрьской революции скрывался в тайге. Потом числился у Колчака офицером по особым делам. А точнее говоря, был палачом. Допрашивал с усердием раненых красноармейцев, расстреливал семьи большевиков.

Когда разгромили Колчака, карательный дивизион, захватив мешки с золотом, сумел скрыться. Тайными тропами его увел в тайгу колчаковский палач. Фамилия тогда у него была Крейзер.

На допросе арестованный Мулеков рассказал, что палач Крейзер - это и есть Прокопий Костоедов, отец предателя Александра Костоедова.

Как Крейзеру удалось скрыться от чекистов и сменить фамилию себе и сыну, не понятно. Известно только, что палач провел тогда карательный дивизион по южному берегу Байкала в сторону Саянских гор. И там, в подземной пещере, которую кто-то из карателей назвал лабиринтом Гаусса, колчаковцы спрятали мешки с золотом. А палач Крейзер, переодевшись в гражданскую одежду, под видом монаха-отшельника Прокопия Костоедова остался сторожить клад.

- Петька, а что, Прокопий Костоедов под землей в лабиринте живет, рядом с золотом?

- Мулеков рассказывал капитану Платонову, что старик Костоедов живет далеко от лабиринта в давно брошенной деревне, называлась она Жаргино, а где находится теперь, никто не знает.

Вдоль дороги, чуть не задев крыльями Петькину голову, пронеслась заполошная кукша. Села на красную фанерную стрелку, посмотрела одуревшими глазами на ребят и стала истошно кричать. Шурка запустил в нее куском глины:

- Пшла, дура!

Кукша подпрыгнула и, хлопая крыльями, кинулась к лесу, опять чуть не задев Петьку.

Петька вздрогнул, посмотрел вслед птице и, обхватив колени руками, стал продолжать рассказ.

- В тайге каратели случайно наткнулись на Жаргино. Они шарились в пустых домах и определили, что сто лет назад там жили польские повстанцы. Пошли дальше и через несколько дней наткнулись на лабиринт Гаусса. Там спрятали мешки с золотом. Дивизион ушел. Колчаковцы думали пробраться через горы в Китай или даже в Индию. Крейзера оставили сторожем. Приказали ждать курьера из-за границы. Мулеков рассказывал, что с тех пор Крейзер называет себя отшельником Прокопием Костоедовым. Прошло пять лет, а курьер к нему так и не явился. Костоедов отрастил себе бороду и, одевшись отшельником, съездил в город Катушевск и там разыскал своего сына Сашика. Тот что-то украл, и его хотели судить. Но он сумел улизнуть. И несколько лет жил с отцом в Жаргино. Потом уехал в Калугу под фамилией Александра Костоедова и там учился на бухгалтера.

Тимка молча слушал и строгал ножом березовую палочку. Но вдруг спросил:

- Петька, а где Мулеков назначил встречу с этим стариком Костоедовым?

- Мулеков сказал, что получил бы инструкцию в японском самолете. - Петька о чем-то подумал, потом махнул рукой: - Ладно, скажу вам, только не пугайтесь. Здесь, у Байкала, ждут Мулекова диверсанты. Сколько их, ему не известно. И один из этой группы знает, как выйти на Жаргино. А от Жаргино до Гаусса их проводил бы старик Костоедов.

У Шурки от такого сообщения мурашки поползли по спине, и он пугливо огляделся по сторонам. У Тани расширились зрачки. Тимка, не переставая строгать, спросил:

- А место, где ждут диверсанты, Мулеков назвал?

- Нет. Он не знает. Ему бы сказали в самолете.

Таня подошла вплотную к ребятам, оперлась рукой на березу и шепотом сказала:

- Петька, а капитан Платонов говорил в кабинете, что старик Костоедов умер. Как же так получается?

- Мулеков запутался. Потому что из Москвы прислали документы Сашика Костоедова, а там фотография. Я ее рассмотрел: могила, крест. И надпись - «Прокопий Костоедов. 1870-1939». Мулеков, когда увидел фотографию, взбесился. И аж зубами скрипел - жалел, что не убил Сашика в Берлине. Получилось, что Сашик посылал их к мертвому отцу.

- Петька, а зачем Костоедов наврал немцам, будто отец его живой?

- Черт его знает, зачем. Наверно, цену себе набивал.

Внизу в кустах раздался резкий треск. Шурка от страха шарахнулся с камня в кусты и лег пластом. Треск повторился. Колыхнулась трава, и на тропу выскочил крохотный медвежонок. Увидев ребят, попятился, фыркнул и бросился опять в заросли. В распадке тихо рявкнула медведица, подзывая детеныша.

Таня побледнела:

- Фу, как напугал, косолапый.

Шурка вскочил, поддернул штаны, покосился на кусты:

- Xa! Медведей бояться!

Петька дернул Шурку за рубаху:

- Тихо ты.

Со стороны тропы явно слышался кашель и шаги человека. Ребята замерли. Шурка Подметкин опять успел шмыгнуть в кусты. Возле столбика с фанерной стрелкой качнулась тонкая березка, и на дорогу вышел дряхлый старик. Он был такой тощий, что едва держался на ногах. Увидел ребят и оторопел. Стал застегивать пуговицу на старой рубашке. Потом поправил седые усы и поздоровался:

- Здрасте, добрые странники.

- Здравствуйте, дедушка!

Старик подозрительно посмотрел на Танину сумку, на мешки, покосился на Тимку, строгающего палку, и произнес, стараясь говорить по-военному:

- Я здесь лагерь охраняю! - Он провел рукой по пустому карману: - И оружия у меня с собой. - Он опять покосился на Тимкин нож и добавил: - И собаки есть, волкодавы, на случай, если варнаки вздумают на лагерь напасть.

Таня заметила, что слово варнаки дед произносит особо: варр-на-ки. Дед дипломатично потоптался на месте, поскреб за ухом и заговорил миролюбивее:

- Услыхал я из лагеря, что машина тут тарахтит. И как будто остановилась. Ну, думаю, шефы к нам нагрянули. Жду-жду. Нету. Заподозрил нехорошее. Дай, думаю, поднимусь, проверю. - Старик снова хлопнул по карману: - Вооружился левольвертом, а стреляю без единого промаха.

Таня обиделась:

- Дедушка, вы так говорите, как будто мы бандиты какие. Мы, дедушка, пионеры.

Старик смутился. Оперся худыми руками на трость, сел на краешек трухлявого пенька, повернулся к Тане:

- Хитрость это у меня, маскировка, как говорят на фронте. Но вам скажу по секрету. Только никому. - Он погрозил тощим пальцем: - Ни гу-гу. - И зашептал: - Один я здесь. Лагерь-то пустой! Ни единой души нету!

- Как нету, дедушка?

- А вот так! Все в поход ушли. Памятник там ставить будут. Инструмент у меня взяли, чтобы камень рубить.

- Дедушка, а кому памятник?

- Известно кому - паровозникам. В гражданскую войну их колчаковцы замучили. Старик тяжело вздохнул. - Теперь пионеры им памятник сделают. И клятву дадут - Родину беречь пуще глазу. Бумаги с собой взяли, письма там напишут фронтовикам, чтоб били фашистов, как росомах зловонных.

- Дедушка, а пионеры когда ушли? - спросил Петька.

- Еще вчера. Любо было посмотреть. Трубы на солнце сверкают, красные знамена развеваются, приказы боевые раздаются.

Старик замолчал, сдунул с рукава божью коровку и вдруг пожаловался:

- Ушли, а меня с собой не взяли. Просился я, и пионервожатая Галина Федоровна согласилась. А директор Татьяна Петровна отказала. Во-первых, говорит, ты, Игнат Андреевич, не дойдешь. Во-вторых, ты говорит, есть старший сторож, и кому, как не тебе охранять социалистическое имущество. Приятных слов мне много сказала. Расхрабрился я и даже нашего завхоза Виктора Ивановича отпустил с ними. А теперь вот раскаялся. Страшно одному.

Старик, наклонив голову набок, ласково посмотрел на ребят:

- Вы меня-то простите. Я давеча сгоряча для острастки сказал. Нетути у меня никакой оружии. А тут еще медведица где-то ходит с медвежонком. Ночью ревела, аж жуть…

Позади деда вдруг хрустнул валежник. Дед вздрогнул, выронил палку, вскочил на ноги.

- Дедушка! - закричала Таня, - не бойтесь, это наш… мальчик…

Из кустов осторожно вышел Шурка Подметкин. На ладошке он нес горсточку жимолости.

Таня подняла с земли трость, подала деду. Дрожащими руками он взял трость и стал оправдываться:

- Надо же, как нервишки у меня разгулялись. Раньше такого и в помине не было. А как пионеры ушли, стал вот таким…

Дед прошел к пеньку. Сел.

- Я вот раньше, верите, нет, один на один с любым зверем встречался. Медведи меня за тыщу километров обходили, потому, как чувствовали, что в схватке я не уступлю! - Он вздохнул, стукнул худыми коленками. - Ноги у меня сейчас совсем никудышные стали, а раньше… - дед блаженно улыбнулся, - раньше прытче меня и не было. Я тайгу-матушку вдоль и поперек тыщу раз прошел.

Петька, сидевший в сторонке, вдруг спросил:

- Дедушка, вы говорите, всю тайгу прошли, а не подскажете ли нам, где находится подземное ущелье, лабиринтом Гаусса называется?

Таня, Шурка, Тимка вздрогнули. Он, Петька Жмыхин, запросто выдает тайну. Шурка сделал страшные глаза. Тимка громко закашлял. Но Петька не обратил никакого внимания и продолжал говорить:

- Мы, дедушка, туда в поход идем.

Дед оперся подбородком на трость и глубоко задумался. Серая птичка с длинным носиком, не боясь людей, села на камушек, приветливо свистнула и, наклонившись, стала выклевывать из трещинки букашек. Опять свистнула, подлетела к Таниным ногам, схватила какого-то жучка. Сразу проглотить его не смогла и вспорхнула с ним на фанерную стрелку.

Дед поднял голову:

- Гаусса, говоришь?

- Да, дедушка, лабиринт Гаусса.

- Не могу припомнить. Память стала, как решето. Очень уж я старый, ребятки. Намедни мне из сельсовета председатель Иван Анисимович Черепанов записку прислал. Еще по осени я его просил посмотреть в документах, сколько мне лет там значится. Вот он и сообщил, что полных девяносто семь лет. И предупредил меня: «Ты, Игнат Андреевич, до сотни дотяни обязательно, поскольку в списки старожилов занесен, праздновать будем».

Игнат Андреевич повеселевшими глазами посмотрел на птичку и сказал:

- Вот и тяну потихоньку. - Он по-мальчишески шмыгнул носом. - Мне и самому интересно дождаться, как случится победа над проклятыми гитлеровцами. У нас здесь, в лагере, четыреста детишек, и многие, считай, уже инвалиды. Осколками пораненные, боязно даже смотреть, раны-то почти не заживают. - Он кивнул головой в сторону леса: - А тут, на востоке, еще японцы своих самураев держат наготове. Татьяна Петровна, наш директор, намедни говорила: «Японцы только момента ждут, когда напасть на нашу страну, да никак не решатся. Побаиваются».

Из военных планов Японии:

…План войны против СССР предусматривает в первую очередь захват советского Дальнего Востока. План определяет нанесение главного удара на приморском направлении и на благовещенском с целью захвата Владивостока, Имана, Благовещенска, Николаевска-на-Амуре, Комсомольска-на-Амуре, Советской Гавани, советского Сахалина и Петропавловска-на-Камчатке…

Опершись на палку, дед встал.

- Заговорился я, а там лагерь пустой, социалистическое имущество может пропасть. - Он потер поясницу, выпрямился: - Пойдемте, ребятки, ко мне в гости. Чайку попьем. - Дед хитро сощурился: - Кое-чем разговеемся, не к пустому столу, так сказать, приглашаю.

Тимка, Таня, Шурка вопросительно посмотрели на Петьку. Но Петька почему-то молчал. И тогда Таня нашлась:

- Спасибо, дедушка, мы очень торопимся. На обратном пути обязательно зайдем.

- Да куда вы на ночь, глядя. Без теплого ночлега в горах спать - жуть! Сам знаю, всю жизнь в тайге пробегал. Ночами, как заяц, под кустиками мерз.

Петька кивнул на фанерную стрелку.

- А нас там никто не прогонит?

- Кому, мил человек, гнать-то. Один я, да собака у меня такая же, как я, еле ноги таскает.

Петька поднял мешок на плечо:

- Пойдемте, дедушка.

Глава 3

Дед повел их по узенькой тропинке. За ним спешила Таня. Сзади всех плелся Петька Жмыхин. Он шел и ругал себя за то, что, понадеявшись на удачу, спросил деда о лабиринте Гаусса. Выдал тайну. Хорошо, если дед действительно не знает. А если знает и нарочно притворился? Тогда завтра же сообщит в город:

- Четверо подозрительных ищут лабиринт Гаусса.

Время военное, и милиция сразу примет меры.

Тимка, шагавший впереди, остановился, подождал Петьку и зашептал ему на ухо:

- Не переживай. Ночью у костра Шурка наговорит деду всяких страхов. Тот забудет про все. Ей богу! Только Шурку настропалить надо.

Шифрограмма доклада Флику.

…Исчезновение самолета, посланного к Мулекову, выяснить не удалось. Вероятно, ночью при плохой видимости он врезался в скалы. Связь с Мулековым оборвалась в тот же день. Отказ рации исключен, так как он мог использовать связь по каналу «фогель». Вероятно, он погиб. По-видимому, или внезапное нападение дикого зверя, или другой несчастный случай со смертельным исходом…

Группа, сброшенная в районе Южного Байкала, которую должен был возглавить Мулеков и увести в Жаргино к Костоедову, вышла на связь только раз, сообщив, что Мулеков на встречу не явился.

Группа неопытная, нервничает. Агент по кличке Вислоухий не хочет подчиняться Kpeпышу. Точный план маршрута к лабиринту Гаусса передать им по эфиру не рискнули. Сообщили в общих словах.

Приказали воспользоваться вариантом, полученным от литератора еще до войны. Но план литератора, по-видимому, оказался устаревшим. Старик-таежник, с которым он договаривался о карте, мог давно умереть.

Группе было приказано, в случае нереальности плана литератора, выйти в эфир повторно. Намеревались сбросить им опытного руководителя вместо пропавшего Мулекова, но группа Крепыша на связь больше не вышла…

- Ну вот, ребятки, кажется, добрались до места. - Старик тростью показал на зеленые корпуса домов: - Там отдыхающие живут, а здесь, - он кивнул на крохотную бревенчатую избушку, - мои хоромы.

Наклонившись через штакетник, дед повернул вертушку, открыл калитку. Звякнула цепь. Ребята насторожились. Из-под крыльца вылезла рыжая собака. Посмотрев на гостей, зевнула во всю пасть и, дернув несколько раз ржавую цепь, заскулила.

- Не скули, Нарта, гостей привел, теперь нам с тобой весело ночевать будет.

Шурка погладил Нарту. Пощупал ребра:

- Тощая больно!

- Эти дни на цепи держу. А то носится по тайге за мышами, а мне, чего греха таить, ночевать одному боязно, - дед кивнул в сторону корпусов. - Так и кажется, что оттуда кто-нибудь подкрадется при ночной-то тишине.

Он открыл скрипучую дверь, вошел в сени, что-то переставил, загремел посудой и показался на крыльце с котелком в руках.

- Идите, ребятки, познакомьтесь с моим хозяйством, а я чаек сгоношу, кашицы манной приготовлю. У меня целый стакан крупы. Куда мне одному столько.

Петька шепнул Тане. Она подскочила к мешкам.

- Дедушка, у нас еда есть. Нам всякой разной наложили.

- Ваше трогать не будем - в тайге пригодится.

Таня стала помогать деду готовить ужин, а мальчики пошли осматривать хозяйство. Они завернули за угол корпуса, и Петька сразу же стал рассказывать Шурке о задуманном плане.

- Ты должен сегодня нас выручить. Понимаешь, я зря спросил про Гаусса. Дед может кому-нибудь сообщить.

- А что нужно сделать?

- Вечером рассказывай деду Игнату всякие страшные истории. Ты же их много знаешь, и говори все подряд, чтоб он о Гауссе забыл насовсем.

Тимка подошел вплотную и зашептал:

- Про бабку свою, которая ведьмой была, расскажи. В общем, ври, сколько сможешь.

- Почему это я вру, я завсегда правду говорю.

Поздно вечером, когда непроглядная темень поглотила горы, ребята, отведав дедовской каши, удобно расположились вокруг костра и слушали Шурку Подметкина. Сегодня он добросовестно выполнял поручение своих друзей, рассказывал такую невероятную историю, что даже у Петьки холодели от страха ноги. Дед Игнат, увлеченный рассказом, сжался в комочек.

Шурка, сам пугливо глядя в темноту, шептал:

- И тогда мой отец запер дверь в зимовьюшке. B темноте забрался на нары. А они-то, нары, заскрипели так жалобно, аж отцу нехорошо стало. Лежит он, а глаза в темноте не закрывает. Забоялся их закрыть. Тихо лежит, и тут показалось ему, будто под нарами кто-то притаился. Он опустил руку вниз и стал щупать, - у Шурки застучали зубы, - и нащупал человека. Отец мой заголосил, а тот не шевелится. Задушенным оказался. Отец спрыгнул с нар и хорошо сделал, потому как через оконце тянулась к нему белая рука. Отец стрелил из двустволки, а на призраке, слышь, дедушка, рубаха-то белая, заговоренная, дробь не пробивает…

Дед, трясясь телом, проговорил:

- Из винтаря надо было стрелять.

Тане стало жалко Игната Андреевича, и она, незаметно толкнув Шурку, шепнула:

- Перестань. - И громко спросила: - Дедушка, а что такое винтарь?

- Это мы так винтовку называем. У меня тоже добрая винтовочка была. Она хоть на тыщу метров любого заколдованного призрака насквозь бы взяла.

- Дедушка, а где она сейчас?

Дед Игнат обрадовался перемене разговора и с готовностью стал рассказывать о своей винтовке.

- Сейчас ее у меня нету. Милиция еще до войны отобрала. Сам виноват. По моей глупости. Подарил мне ее, ребятки, один ученый, правда, из немцев. В тридцатых годах он здесь шастал. Называл себя литератором.

Петька вздрогнул и, не веря своим ушам, спросил:

- Как, дедушка, вы его называли?

- Фамилию я не помню. Литератор да литератор. Сказки всякие любил слушать. Прилипчивый такой был, просто ужас. Расскажи то да расскажи это. Как-то услышал он про одну брошенную деревню - Жаргино называется. - Ребята затаили дыхание. - Привязался ко мне: ты, говорит, дед, старый таежник, должен знать эту деревню. Ходил за мной, как тень и ныл - «Вспоминай, дед, вспоминай». А я этих деревень, брошенных на своем веку, перевидел, не приведи, господь, сколько, может, и Жаргино встречал, да позабыл.

- Дедушка, а зачем ему нужно было Жаргино?

- Не знаю. Может, думал, там кто и остался, и сказку ему расскажет. Какой спрос с ученого-то…

Дед потер руки над костром:

- В общем, привез он мне в подарок винтовку. Отдал. Вином заграничным угостил и говорит: а ты, Игнат Андреевич, составь мне карту, как попасть в Жаргино. Хотя бы, говорит, примерную. Я за картой, мол, приеду в следующий раз и пойду по ней в Жаргино. Винтарь добрый оказался. Глаза у меня разгорелись. Сходил к знакомым таежникам. В ту пору им лет по сто было, сейчас давно в земле сырой лежат.

Дед тяжко вздохнул.

- Да-а, от старости, ребятки, не спасешься. Лечись хошь чем. Хоть там рога-панты настаивай, хоть этот самый корень женьшень пей, все равно не уйдешь от старости. Помню одного…

Петька незаметно дотронулся до Тани. Она поняла.

- Дедушка, обождите, дедушка. Вы нам про винтарь рассказывали…

- А на чем я остановился?

- Вы сказали, что пошли к знакомым старикам.

- Ну вот, обошел их всех. Кое-чего тут сам вспомнил. И посулил ученому немцу составить карту к следующему приезду. Он рад, нож мне еще добрый подарил. А я от удовольствия пообещал проводником быть до самого Жаргино. Уехал немец, а меня сомнение взяло. Хоть мы с фашистами тогда и не воевали, зачем ему, думаю, карта. Пошел я в милицию, а там меня же обругали, дурной головой назвали. Велели помогать литератору. Он, оказывается, за границей профессором считался, с дуру я и про винтарь ляпнул. Приехали, забрали. И велели, если немец приедет, сказать ему, что винтарь я, мол, потерял.

Дед бросил несколько хворостин в костер:

- Но немец больше не приехал, а потом началась война.

- Дедушка, а карту вы ему составили?

- А как же. Я же слово давал. Карта, по честности говоря, неточная вышла. С чужих слов составлять хуже нет. Прямо на карте я написал, чтоб от Пихтовой шел строго на юг.

Петька пододвинулся прямо к огню:

- И нигде, дедушка, не сворачивать?

- Почти нигде. Хребты, конечно, надо обходить. Ha карте я все указал. И спрятал ее у себя в Тунке. В избушке своей под порог положил. Под дощечкой, как мы с немцем договорились, ямку выдолбил и туда спрятал. А он так и не пришел.

- Дедушка, может, он взял, когда вас не было?

- Карта на месте, я по весне ходил в Тунку, поднял дощечку, пощупал. Трухлявая стала, а лежит.

Таня, Тимка, Шурка заерзали на месте. Они, казалось, ошалели от сообщения сторожа. Только Петька был осторожным.

- Дедушка, а вот у Шурки в Тунке тоже родственники есть.

- А кто будет? - спросил дед.

- Мамкина сродственница, тетя Аня.

- Да что ты говоришь! По фамилии-то как будет, Михеевских или Кобелева?

- Кобелева!

- О! Да мы с тобой земляки. Я тоже Кобелев по фамилии.

Глаза у деда Игната заблестели:

- Ишь ты, родню встретил.

Петька опять вступил в разговор,

- Мы, дедушка, в Выдрино идем, по пути зайдем в Тунку. Шуркину тетю Аню попроведуем.

- Хе - попроведать. Да в Тунке-то уж никто не живет. На фронт кто уехал, а кто на завод подался в Иркутск.

- А где же тетя Аня?

- Давно уехала с военным поездом, который раненых возит. Последний год я в Тунке один жил. Избушка моя на самом отшибе. Маленькая. В распадочке, у скалы стоит. Видел - нет? - спросил он Шурку,

- Видел, дедушка! - нагло врал Шурка.

- Так это моя и есть. Как-то туда приезжала милиция. Шпионов вроде ловить. Осмотрели пустые дома, шпионов не оказалось, а, может, кто предупредил, успели в тайгу удрать. - Ребята переглянулись. Дед продолжал: - Одному там жить стало неприятно, и собрался я к сестре Ольге ехать. А тут в самый раз удача вышла. Позвали меня этот лагерь охранять. Должность, думаю, солидная, не каждому такое предложат, запер дверь в избушке и прямиком тайгой сиганул сюда. - Он блаженно улыбнулся: - Живу теперь, как король на именинах. - Дед посмотрел на блестевшую в черном небе высокую звезду и сладко зевнул: - Пора спать, ребятки.

Легли в сенях на теплую медвежью шкуру. И сразу сон стал туманить сознание. Только Шурка еще вставал, разговаривал у костра с дедом о Тунке и нудно выпрашивал волчий капкан и какую-то веревку, и громко божился, что все отдаст на обратном пути. Таня слышала, как дед доставал с полки капкан, как снимал веревку, натянутую через весь двор.

«Окаянный попрошайка, - подумала Таня про Шурку, - вечно что-нибудь клянчит».

И всю ночь Тане снилась почему-то веревка: запутанная и бесконечная, похожая на таежную тропу. И снилась война.

Утром разбудил дед Игнат:

- Вставайте, служивые, в путь-дорогу собирайтесь.

Проснулись сразу. Жмурясь от солнца, вышли на крылечко. Вчерашний костер все еще дымил. На красных углях стоял чайник, зеленая крышка подпрыгивала, выпуская струйки пара. За чаем дед Игнат, наклонившись вперед, шепотом заговорил:

- Ребятки, оставайтесь у меня на все лето, зачем вам впроголодь мыкаться по станциям. Я с директором поговорю, она добрая, меня уважает. - Дед посмотрел на зеленые корпуса. - Продукты у нас лишние есть на четыре персоны. - Он погрозил пальцем: - Только ни гу-гу. В этом году к нам в лагерь должны были приехать дети. Четыре человека. Знаменитые. В газете писалось, они немецкого шпиона выследили.

Глаза у деда засветились радостно:

- А потом прибыли в Москву. И прямо главнокомандующему докладывают: - Задание Родины выполнили. - Дед Игнат отхлебнул глоток чаю. - У нас много поначалу о них говорили. Ждали их. А они не приехали. Понятно. Знатные стали. Что им наш лагерь. Питание скудное. Одеяльца заштопанные. Обуток нет вовсе. А они, счастливцы, поди, каждый день пироги пшеничные едят, пряниками заедают.

Дед поставил кружку с чаем на землю:

- И пешком они не ходят, а разъезжают на автомобиле. Им, говорят, сам товарищ Климент Ефремович Ворошилов подарил.

Свой рассказ дед закончил неожиданно:

- Оставайтесь у меня, харчи будут. Вас как раз четверо. Хватит.

Ребята поняли, что это о них ходит такая легенда. Они поблагодарили деда Игната за гостеприимство, но оставаться отказались. Прощаясь, дед Игнат совсем растрогался и, скинув с себя заштопанную телогрейку, подарил Тане:

- Носи, девочка, на здоровье.

Глава 4

Петька повел свой отряд прямо в гору. Таня несколько раз оглядывалась назад и видела внизу на поляне возле корпусов лагеря деда Игната, напутственно махавшего им рукой.

- Быстрей! Давайте, быстрей! - непонятно почему торопил Петька. Хватались руками за кусты багульника, лезли на крутизну. Останавливались на несколько секунд и снова шли. Наконец одолели седловину горы. Где-то здесь, говорил дед Игнат, проходила тропа, ведущая в Тунку. Сбросили с плеч мешки. Повалились в мох, как в пуховую перину.

- В Тунке успеть бы взять дедовскую карту.

- Успеем, Петька, - отозвался Тимка. Заулыбались. Через несколько минут ребята поднялись отдохнувшие. Поклажу решили разложить поровну, но Шурка вдруг закапризничал, и Петьке, кроме своего мешка с вещами, пришлось нести связку веревок и тяжелый капкан. Он его повесил на спину. Капкан походил на чугунную сковородку. Дуги были двойные, по бокам утыканные острыми штырями, чтоб ни рысь, ни волк не могли выдернуть зажатую лапу.

Шурка почти ничего не нес - обиделся. Он думал, что его будут хвалить за вчерашнюю находчивость, но все молчали, как будто, так и надо. Даже за капкан и веревку, выпрошенные у деда, доброго слова не сказали. Он шел и сердился. Именно он, Шурка Подметкин, выведал у сторожа тайну немецкого литератора, а Тимка или Петька даже спасибо не сказали. Скоро придут они в Тунку, отыщут пустую избушку деда Игната, вытащат из-под порога карту, дойдут до Жаргино. Путь не близкий, зато оттуда до лабиринта Гаусса, как говорил Петька, рукой подать. Там найдут они спрятанные колчаковцами золотые деньги…

- Ты оглох, что ли?! - Тимка толкнул в плечо Шурку: - Не видишь, тропа справа!

Вслед за Тимкой обошли покрытую лишайниками скалу. Остановились. Среди кустов багульника по кромке ущелья шла узкая тропа. Поднялись на нее. Подошли к самой кромке и немного испугались. Далеко внизу, ворочая камни, неслась река. Летели хлопья пены. Вода, зажатая скалами, крутила в водоворотах вырванные где-то деревья.

По горной тропе Петькин отряд прошагал до самого вечера. Потом они спустились в распадок, заваленный буреломом, разложили костер. Вскоре в котелке закипела вода. Макая сухари в крутой кипяток, с удовольствием ели размокшую мякоть.

Глядя на засыпающую тайгу, Петька вспомнил, как еще в первом классе они со школой ходили в поход. Была осень. Они сидели на берегу ручья и разбирали желтые листья. И Петьку очаровала природа. Лучи задумчивого солнца просвечивали поредевший перелесок, синий воздух дрожал, и небо от этого казалось живым, а далекие горы - совсем рядышком.

Петька помнит, что тогда ему захотелось все это назвать одним словом. Хорошим и добрым. Но такого слова он не нашел. И на второй день в школе спросил учительницу Юлию Марковну, она в соседнем классе преподавала географию. Юлия Марковна назвала это непонятно: «ландшафт». Петьке такое название не понравилось. Насмелившись, он на большой перемене подошел к директору школы Анне Петровне и спросил. Она ласково погладила Петьку по голове и назвала все это красивым словом - Родина.

И сейчас, глотая размокший сухарь, Петька думал о том, что эти вот горы, и тайга, и костер, и Тимка, и Таня, и Шурка Подметкин - все это Родина. И на все это теперь зарятся фашисты.

Горько было думать Петьке, что, спасая его любимую Родину, гибнут люди, сдерживая проклятого врага. Гибнут взрослые и дети, такие как Шурка, Таня и Тимка. А он, Петька Жмыхин, не может сейчас ничем помочь. Петька вспомнил, как однажды чуть не погиб сам. На обгоревшем поле он собирал колоски. И в этот момент налетел фашистский самолет. Петька поздно заметил его. Фашист на бреющем полете дал очередь из пулемета и промазал. Петька побежал в сторону леса. Стервятник развернулся и дал вторую очередь. Петька помчался зигзагами. Фашист пронесся над самой головой и дал третью очередь, но второпях промазал.

- Ложись! - закричала тогда Таня.

Петька упал. Самолет еще раз прошел на бреющем и, решив, что Петька убит, улетел. Наблюдавшая из кустов Таня видела, как фашист в самолете смеялся, охотясь за Петькой.

Щурясь от дыма костра, Петька поклялся во что бы то ни стало разыскать лабиринт Гаусса. А потом на все золото, которое они найдут в лабиринте, построить танки. И пойдут танки в бой сквозь огонь и дым. И на каждой боевой машине будет пионерский флажок и надпись: «Смерть фашистским оккупантам».

Пи-пи-пик! Пи-пи-пик! Пик-пик! - тихо посвистывала какая-то птица. Короткие звуки уносились в темень, и, казалось, там, за далеким хребтом, усиливались, сливаясь в дробь непонятного радиопередатчика.

- А, может, это и вовсе не птица, - тихо сказал Шурка, - а немецкий шпион или же японский на своей рации наяривает.

- По-твоему, Шурка, здесь за каждым камнем шпион сидит, - сказала Тяня.

- Ну и что же, - не сдавался Шурка, - шпионов много. По репродуктору всегда скажут вначале, как на фронте дела, а потом попросят. - Шурка встал на колени и голосом, очень похожим на голос диктора, стал четко выговаривать: - Жители Восточной Сибири, рабочие и служащие, колхозники, работники транспорта, будьте бдительны. - Шурка перевел дыхание. - Вот дед Ефим Батурин правильно говорил: - «Ежели предупреждают, значится шпиёнов энтих, развелось несть числа». - Ребята улыбнулись: до чего, похоже, Шурка подделывает голоса.

- Петька, - спросил Тимка, - а этих шпионов сюда сам Гитлер посылает или кто?

- Мне один военный в Краснокардонске рассказывал, что у фашистов есть секретные конторы, в которых шпионам готовят задание.

- А много этих контор?

- Я не знаю, Тимка.

- Найти бы лабиринт Гаусса, - мечтательно сказала Таня, - да на все золото, какое там найдется, наделать бы «катюш», какие мы видели на поезде.

- «Катюш» и танков, - добавил Тимка. - И надавать по мордам сначала, фашистам, а после самураям косоглазым.

Окончание шифрограммы доклада Флику:

…Группа Крепыша на связь до сих пор не вышла. Решено срочно создать вторую группу для поиска лабиринта Гаусса. Группа будет действовать только по данным Александра Костоедова (Крейзера-младшего). Выброс группы со стороны «Восхода». В дальнейших рапортах эта группа будет проходить под шифром «Феникс».

- Пик-пик-пик. Пи-пи-пик, - тихо неслось над тайгой. Под монотонное насвистывание птицы уставшие ребята заснули крепким сном.

Утром они проснулись от верещания белок. Прямо над ними на сухой сосне дрались два рыжих зверька. Они злобно стрекотали и, схватываясь, мелко щелкали зубами. Вниз летели сухие коринки и легкие клочки рыжего пуха. Прыгая среди веток, белки увлеклись боем и не заметили проснувшихся ребят.

- Из-за места дерутся, - определил Тимка. - У них так заведено.

Белки, услышав голоса ребят, разбежались. Большая юркнула в дупло, а поменьше, общипанная, взвилась на голую макушку сосны и там притаилась.

Ребята собрали вещи и снова поднялись на тропу. Здесь Тимка заметил следы медведей. Он пошел первым. Шли осторожно. На узкой тропе встретиться с медведем - верная смерть. Бежать некуда: слева - скала, справа - ущелье. Прошагали с полкилометра, прислушиваясь к каждому звуку. И вдруг увидели медведей. В глубине ущелья, стоя в реке, звери что-то вылавливали. Двигали челюстями, по-видимому, громко чавкали. Самый большой медведь стоял далеко впереди, держался лапой за камень, наклоняясь к воде, и другой лапой пытался схватить проплывающую мимо рыбу.

- Давай пуганем его, - предложил Петька.

- Давай!

Тимка, Таня и Петька отворотили от скалы большой камень и стали подкатывать его к краю ущелья.

- Ребята, не надо! - умолял Шурка. - В клочья он нас разорвет. Не испугается, ей богу!

- Испугается, - спокойно сказал Тимка, любой зверь на его месте запросто струсил бы.

Тяжелый камень летел вниз, не задевая уступов. Он развил бешеную скорость и, ударившись, разлетелся на мелкие куски. Пушечный гул потряс скалы. От страха медведь сорвался в воду, подняв тысячи брызг. Ушел с головой, а через секунду вылетел на противоположный берег, рявкнул и бросился к лесу, увлекая за собой остальных медведей. Таня заливисто смеялась.

- Так тебе, косолапый, и надо.

Понемногу тропа стала отходить от реки, а потом круто повернула и пошла по гребню хребта. Потянуло холодком. Тимка радостно сказал:

- К Байкалу подходим.

Начался длинный спуск. Распадок, заросший яркими цветами кипрея, тянулся бесконечно, как коридор. Но вот до слуха стали доноситься гул и отрывистые гудки паровозов. Петька остановился - поперек тропы на кустах лежала длинная жердь. На середине жерди висела дощечка с надписью: «Стоп! Запретная зона».

Ребята проскочили под дощечкой, с разбегу взлетели на каменистый взлобок и остановились удивленные. Горы, словно обрезанные острым ножом, кончались. Петька, Таня, Тимка и Шурка стояли на самом краю обрыва. Внизу плескались волны Байкала. Таня думала, что волны ударяют в хребет, потому что он слегка дрожал. Она легла на живот и посмотрела вниз. И опять удивилась. Волны до хребта не доставали. Там далеко-далеко внизу, между водой и скалами, тянулись по берегу блестящие рельсы.

- Тимка, там, внизу, дорога.

- Я знаю. Она идет вокруг Байкала, а потом в Монголию и в Китай. Сейчас спустимся и по ней до Тунки дойдем.

Спуск был тяжелым. Чтобы не улететь вниз, упирались ногами, волоча за собой кучи щебня, падали на живот, судорожно цепляясь пальцами за острые края трещин. Но едва спустились к рельсам, как грозный голос из-за кустов приказал:

- Стой! Стрелять буду!

Услышали лязг затвора. Кусты заколыхались, и оттуда вышел высокий худой мужчина в черной шинели с полевым биноклем на груди.

- Кто такие? Почему в зону вошли?

- Дядя, - плаксивым голосом сказала Таня, - мы в деревню Тунку идем. Там тетя Шуркина живет.

- Не разговаривать! Кладите на землю шмутки! Теперь отойдите!

Мужчина присел на корточки, быстро осмотрел мешки и сумку. Не нашел ничего подозрительного. Встал.

- Знаете, сколько вашего брата с поездов снимают? А отговорка у всех одна - то к тете едут, то к дяде. - Он тяжело вздохнул: - Эх, война, война! - и достал кисет, прислонил карабин к дереву, стал сворачивать папиросу, высек кресалом искру, закурил:

- По весне мой напарник вот на этом же спуске диверсанта поймал. Вернее не поймал, а нашел. Дохлый тот был. Лежал скрюченный, радиопередатчик под ним. На ящичке Змей Горыныч нарисован.

- Змей Горыныч? - переспросил Петька.

- Да. Любят фашисты всякую нечисть рисовать на приборах.

- Дядя, а кто шпиона убил?

- Непонятно. Говорят, будто его руками задушили. Видать, свои же, а сами скрылись. Тайга большая. А нам теперь велено всех останавливать и проверять. Вдруг динамит несут…

По горам разнесся звук железнодорожного рожка, тарахтение мотора. Обходчик взял карабин на плечо. Из-под ладони посмотрел вдаль:

- Дрезина идет. Попрошу, чтоб вас довезли до Тунки, а то через туннели вас не пропустят, по тайге обойти не сможете, проходы в скалах теперь завалены.

Обходчик, встав на рельс, поднял вверх красный флажок. Дрезина сбавила ход. Пограничники, сидевшие на ней, потянули за какие-то высокие рукоятки, завизжали тормоза.

- Что случилось? - спросил офицер.

- Товарищ майор, возьмите ребятишек до Тунки. Пешком они до ночи не дойдут.

Офицер, нахмурясь, осмотрел худеньких странников и скомандовал:

- Садись!

Таня с Шуркой сели впереди, поставив ноги на железную подножку. Петька с Тимкой устроились рядом с офицерами.

- Трогай! - приказал майор. Солдат опустил какой-то рычажок. Двигатель взревел сразу, и дрезина, набрав скорость, понеслась по блестевшим рельсам.

Гудел мотор. С невероятной быстротой летели под дрезину шпалы, сливаясь в одну серую лепту. Не сбавляя хода, дрезина влетела в туннель. Сразу наступила темнота, и Таня испугалась. Шурка, по-видимому, тоже струсил, потому что крепче сжал Танину руку. Через несколько секунд далеко впереди замаячило полукруглое отверстие - выход из туннеля. Дрезина вылетела на солнечный свет. Справа мелькнул часовой с винтовкой, слева заблестели байкальские волны.

- Довезем только до разъезда, - прокричал майор, - там через лесок прошмыгнете, и Тунка будет.

- Прошмыгнем! - радостно воскликнул Шурка.

Дрезина остановилась у столбика с цифрой 360. Ребята попрощались с пограничниками, спустились с насыпи, и солдат сразу же включил мотор на полный ход. Таня посмотрела на уходящую дрезину и шепотом спросила:

- Мальчишки, а шпион, которого мертвым нашли, наверно, из группы Мулекова?

- Не наверно, а точно. Я сразу понял, - сказал Шурка.

- С чего это ты понял?

- А с того, что обходчик русским языком сказал: «На рации Змей Горыныч нарисован». И у Мулекова на рации, я помню, такой же Горыныч был.

Тимка с тревогой посмотрел на Петьку.

- Может, и мулековский - черт его знает, - неуверенно ответил Петька. - Только зачем диверсанты убили своего же - непонятно.

Глава 5

Поселок Тунка расположился в широком ущелье. Старые домики, словно серые воробышки, прижались к сыпучей горе. Ребята спрятались за глыбами песчаника и пристально всматривались, нет ли там чего подозрительного. Но поселок, заросший крапивой, как будто спал мертвым сном. Не лаяли собаки, не кудахтали куры, не дымили печные трубы.

Ребята осторожно вышли из укрытия и, оглядываясь по сторонам, пошли через брошенный поселок к одинокой скале. За ней, как говорил дед Игнат, стояла его избушка. У многих домиков двери и окна были забиты досками. Кое-где на дверях висели замки, давно заржавевшие от дождей.

У избушки с маленькими окнами торчала в двери берестяная записка. Подошли, прочитали: «Папка, приедешь с фронта, найди нас с Вовкой. Мамка померла. Мы едем искать бабушку. Почему ты не пишешь второй год. Вовка сейчас плачет, у него болит зуб. Найди, папка, нас обязательно, а то мы помрем с голоду. Оля».

Около самой двери, чтоб она не открывалась, лежали два камушка. Один голубой, как кусочек неба, второй маленький, словно ледышка с тоненькими синими прожилками. Пригорюнившись, пошли дальше.

Возле одинокой скалы, за которой пряталась избушка деда Игната, Тимка напружинился. Стал как будто сам не свой. Он рассматривал высокую траву, шарил по земле руками. И вдруг прошептал: - Здесь, кажись, кто-то был.

Первым в кусты юркнул Шурка, за ним Таня с Петькой.

По густым зарослям подошли вплотную к избушке. Дверь подперта березовым колом. Следов никаких нет. Тимка еще раз покосился на печную трубу и вышел из кустов. Он убрал кол, открыл заскрипевшую дверь, заглянул внутрь. Пусто. Махнул рукой:

- Заходите.

С левой стороны во всю длину избушки - нары. В правом дальнем углу маленькая железная печка, обложенная булыжником. Под потолком крохотная иконка. Шурка подошел ближе. Рассмотрел. Прошептал:

- Помоги, Николай Чудотворец.

- Нечего рассматривать, - сказал Тимка. - Иди за водой, а мы с Петькой дров насобираем.

- Сначала карту нужно взять, а потом - все остальное, - возразил Шурка.

- Тебя не спросили. Видишь, темнота наступает!

За водой Шурка пошел с Таней. Они долго искали ручей, а потом, когда шли обратно, Шурка споткнулся и пролил воду. Пришлось возвращаться к ручью. Сумерки быстро сгущались, и к избушке они подошли в полной темноте. Дверь была распахнута настежь. Трещала печка, освещая бревенчатые стены. Порог был изломан, оторванная доска с погнутыми гвоздями лежала на нарах. Петька, обхватив голову руками, сидел на чурбане и, не мигая, смотрел вниз. Тимка ползал на четвереньках по полу, что-то искал.

- Мальчишки, что случилось? - Таня заскочила в избушку: - Ну, говорите!

- Карту кто-то взял!

От этих слов Шурка окаменел и, не мигая, уставился на развороченный порог. Таня поставила котелок на печь и тихо спросила:

- Значит, нам возвращаться обратно в лагерь или в Иркутск?

- Если хотите, идите, а я до Жаргино доберусь один.

- Почему Петька, сразу так? Я просто спросила, что делать. Может, по этой карте идет туда целая банда с диверсантами. Нам же с ними не справиться!

В печке громко треснул сучок. Шурка вздрогнул, покосился на темное окошко и сказал:

- Может, в милицию сообщить?

Петька повернулся на чурке, ехидно усмехнулся:

- Сообщить? А если это не шпионы взяли, а мальчишки какие-нибудь. А может, сама милиция и взяла. Дед Игнат же говорил про милиционеров. Может, они второй раз приезжали.

Шурка повеселел:

- Конечно, милиция взяла, - сказал он. - Или пацаны. Шарятся, где попало, и берут все без спросу.

Тимка, осматривая пол, залез под нары, попросил оттуда:

- Петька, открой-ка дверку у печки, посвети. Здесь что-то лежит.

Шурка, как козленок, быстро запрыгнул на нары. Спросил испуганно:

- Что лежит, а?

- Кажись, стекляшка из-под лекарства.

Тимка выполз, держа в руке пустую толстенькую ампулу. На донышке желтели остатки какого-то порошка. Тимка понюхал, посмотрел на свет и еще раз поднес к носу.

- Опий.

Таня вопросительно посмотрела на Тимку.

- Что?

- Опий кто-то курил.

Шурка тоже понюхал ампулу:

- Точно опий. Нам это знакомо.

И он рассказал, что у них на Байкале, в Больших Котах, еще до приезда Петьки и Тани жил старый китаец. Курил в трубке опиум, а потом, как помешанный, плясал, орал, гонялся с топором за воробьями.

Обшарили избушку, но больше ничего не нашли. Как будто здесь никто и не был. Но откуда появилась ампула? И куда пропала карта?

- Мальчишки, - зашептала таинственно Таня, - посмотрите, что я за печкой нашла. - Она подала обыкновенную смятую коробку из-под папирос. На картинке всадник скачет на коне, а рядом огромные черные горы. «Казбек».

Петька сказал, что ничего странного здесь нет. Такие папиросы мог курить дед Игнат или милиционеры, которые приезжали ловить диверсантов.

Порыв ветра ударил по избушке, захлопнул дверь. Колыхнулось пламя в печи. Где-то в скалах по-волчьи завыл ветер. Пустую папиросную пачку Петька бросил в огонь, снял свою куртку, завесил окно. Потом Таня варила кашу, а мальчики занялись капканом. Они зарядили его и поставили на улицу, у порога. Дверь закрыли на крючок:

- Теперь пусть попробует, кто сунется, - успокаивая сам себя, сказал Шурка.

Тимка засунул в печку смолистую коряжину. Затрещал огонь. По закопченным стенкам запрыгали причудливые блики. Перед открытой дверцей мальчики сели на корточки и пытались составить карту до Жаргино. Вспоминали рассказ деда Игната. Но хребет, о котором он упоминал, и речка без названия ни о чем не говорили.

Вспомнили только, что дед Игнат дважды повторил, что от станции Пихтовой нужно идти строго на юг. А сколько идти, никто не спросил. Может, месяц, а может, и больше.

Петька достал из мешка свой компас, завернутый в тряпки, и положил в карман:

- Главное попасть на Пихтовую, - сказал он, - а там доберемся до Жаргино и опередим всех.

Шурка забеспокоился:

- Петька, ты думаешь, что здесь карту бандиты взяли, да?

- Ничего я не думаю.

Не мог же Петька сказать, что на папиросной коробке, которую он сжег, угольком было написано «Жаргино» и шли какие-то цифры с нерусскими буквами. Тимка тоже заметил цифры и тоже промолчал, чтоб не пугать Таню и Шурку.

Ночью вой ветра и шум сосен не давали Петьке спать. То ему казалось, что возле избушки кто-то шарится, то чудился чей-то разговор. Петька прислушивался к звукам и ругал самого себя: «Понадеялся, что карта здесь, и не расспросил деда Игната как следует. А теперь вот гадай, как попасть в Жаргино. От Пихтовой держать строго на юг, - это понятно, а если промахнемся?»

Петьку разбудил шорох. На этот раз за дверью послышался глухой удар и лязг капкана. Петька вскочил, выхватил из кармана складной нож. Раскрыл его. Ни визга, ни стона, только ветер… Странно, кого же поймал капкан? Тимка тоже встал. Прислонил ухо к двери. Никого. В темноте прокрались к окошку. Тимка осторожно приподнял краешек куртки, закрывающей стекло. Быстро опустил. Прошептал:

- Светает, туман!

Подождали. Нигде ни звука.

- Давай, Тимка, откроем.

- Давай.

Тимка, пошарив у печки, взял клюку. Петька зажал в руке раскрытый нож, откинул крючок. Ногой толкнул дверь. Светло. Капкан лежал на боку, стиснув стальными челюстями кусок бересты. Осмотревшись вокруг, Тимка сказал, что ночью ветер сдул с крыши бересту, она упала на стальную тарелочку, и капкан сработал.

- Тимка, как ты думаешь, когда бандиты карту взяли? - шепотом спросил Петька.

- Наверно, недавно, потому что от печки, когда мы зашли в избушку, еще дымом пахло.

- По-твоему сколько дней назад они были?

- Три дня, Петька, не больше.

- Тимка, я думаю, надо быстрей на Пихтовую, а оттуда по компасу на Жаргино, чтоб обогнать бандитов.

- Пешком до Пихтовой далеко.

- А мы, Тимка, на поезд попробуем сесть.

На порог вышла Таня.

- Мальчишки, не шепчитесь, я все слыхала. И цифры на коробке я вчера видела, но не сказала, чтоб Шурку не пугать, а то со страху вытворит что-нибудь.

Вещи собрали быстро. Стали будить Шурку. Трясли за плечи, переворачивали с боку на бок, но он не просыпался.

- Шурка, проснись, Шурка, идти надо, - уговаривала Таня.

Он что-то бормотал и засыпал снова. Тимка вышел на улицу и, зачерпнув у порога горсть холодных, мокрых камушков, вернулся обратно. И ни слава не говоря, высыпал их Шурке за воротник и пригладил рубаху рукой. Шурка подскочил, чуть ли не до потолка. Взвизгнул и свалился с нар на четвереньки, отскочил в угол, ошарашено глядя на ребят.

- Ну! Чего надо!

- На станцию идти надо, засоня.

- Так бы и сказали сразу!

Глава 6

Недалеко от железнодорожного полотна мальчишки спрятались за скалой, а Таня, поправив влажные от тумана волосы, пошла к разъезду. В кустах осмотрелась. У семафора и возле стрелки стояли часовые. К небольшому столбику на обочине был пристегнут поводок овчарки. Собака, учуяв Таню, подняла морду, потянула воздух и громко залаяла. Часовой оглянулся вокруг, взял в обе руки автомат. Таня не стала таиться, а смело вышла из кустов и подошла к часовому.

- Дядя, мы с братиком хотим сесть на поезд, нам надо до Пихтовой доехать, - выпалила Таня, собираясь с духом.

- Здесь не сядете.

- Почему, дядя? Они же здесь, наверное, тормозят, мы успеем заскочить. Братик у меня очень ловкий.

- Поезда на восток идут со спецгрузом. К ним приближаться не дозволено.

- Дяденька, а как же быть?

Часовой посмотрел в синие печальные глаза Тани и посоветовал идти на станцию. Там можно сесть на пассажирский. Он вынул карманные часы, посмотрел внимательно на стрелки:

- Через три часа шестнадцать минут пойдет пассажирский.

- А он в Пихтовой останавливается?

- Там все поезда останавливаются, - он положил часы в карман, поправил автомат. - А зачем вам в Пихтовую, там же почти никто не живет?

- Бабушка у нас там.

Мальчики, наблюдавшие из-за скалы, видели, как часовой, попрощавшись с Таней, погладил собаку и пошел к семафору, что-то сказал железнодорожнику, а они вместе стали переводить стрелку.

Прибежала запыхавшаяся Таня:

- Мальчишки, здесь не сядешь, а пассажирский будет через три часа.

- Пассажирский нам ни к чему, - сказал Петька, - на нем без билета живо поймают.

Ребята задумались. Идти пешком? По рельсам не пропустят. Через тайгу - долго.

Послышался грохот. Петька спиной ощутил, как задрожала скала. Шел товарный поезд.

- Смотрите, он останавливается! - закричала Таня, - давайте побежим.

- Это он перед туннелем тормозит, - пояснил Тимка, - я сколько раз с отцом ездил, знаю.

- Тимка, а здесь туннели часто встречаются?

- Считай, Петька, через каждый километр. Вон видишь, черный хребет в воду уперся, там тоже туннель. Мой отец здесь на кругобайкалке когда-то работал, рассказывал такое, не дай бог.

- Тимка, а перед той туннелю тоже тормозят?

- Отец говорил, перед каждой сбавляют скорость.

- Тогда все в порядке, - Петька поднял мешок на плечо: - Пойдемте к хребту. Я придумал, как сесть на поезд.

По кустам, крадучись, пошли к черному хребту. Перед полянками останавливались и, посмотрев в сторону железнодорожного полотна, пугливо перебегали открытое пространство. Заслышав лай собак, падали в камни, дожидались тишины. Как тени, промелькнули под деревянным щитом: «Запретная зона». И, очутившись на верху туннеля, залегли в густых зарослях.

Петька сбросил мешок, как ящерица, подполз к краю туннеля и посмотрел вниз на рельсы. Один часовой стоял и сворачивал папиросу, второй склонился над полевым телефоном, бесконечно крутил ручку, вызывая какого-то «триста шестнадцатого». Он кричал, наверное, не очень сильно, просто звук залетал в туннель, усиливался, и ребята слышали рокот:

- Тррриста шестнадцатый, тррриста шестнадцатый - готовьте замену.

Петька отполз. Зашептал:

- В поезд будем прыгать отсюда. Я посмотрел, до вагона недалеко. Прыгать сразу всем, чтоб попасть в один вагон. На Пихтовой, как остановится, выскочим - и в лес…

- А ежели вагон окажется с крышей?

- Не бойся, Шурка, я буду смотреть. Как крикну, сразу прыгайте все, а то между вагонов можно угодить, тогда - конец.

Таня видела, как у Шурки побледнело лицо и широко раскрылись глаза. Петька с Тимкой быстро связали вещи в один узел. Капкан запихали внутрь. Потом все по очереди подползали к краю туннеля, смотрели вниз, примеривались.

- Шурка, а Шурка, ты прыгнешь? - спросила шепотом Таня.

- Прыгну. - Шурка сделался каким-то сонным. - А чего не прыгнуть?

- Шурка, может, тебя за руку взять и прыгнуть вместе? Поезд несется быстро, замешкаешься и в вагон можешь промазать.

К ним подполз Тимка:

- Отталкивайся, Шурка, двумя ногами, а то в воздухе перевернет.

- Не учи ученого. Сам знаю. Не с таких вышин прыгал.

Тарахтя мотором, летел вдоль берега почтовый самолет. Летчик, казалось, заметил ребят, потому что самолет стал разворачиваться. Быстро заползли в кусты, притаились. С самолета выбросили красный узелок с парашютиком. Внизу, у входа в туннель, залаяла собака. Самолет дал еще один круг и улетел.

- Петька, что он сбросил?

- Эстафету, Тимка, он сбросил. Приказ какой-нибудь часовым.

Ребята лежали на спинах, глядели в далекое небо и шепотом разговаривали о фронте, о танках Т-34 и о «катюшах». Тимка вдруг сел:

- Слышите!

Привстали. Прислушались. Приближался поезд, потому что мелко подрагивал туннель.

Петька с Тимкой быстро подтащили узел к самому краю. Глядя вниз на мирно беседующих часовых, приготовились к прыжку. Наконец паровоз, окутанный черным дымом, вылетел из туннеля. Петька заметил, что угля в тендере осталось совсем немного. Замелькали крыши вагонов.

- Приготовиться! - крикнул Петька.

Первый. Второй. Третий…

Показался вагон без крыши. Но хорошо, что Петька разглядел и не скомандовал. По самые края вагон был заложен зелеными ящиками. Следующий тоже был переполнен. Поезд набирал скорость, потому что вагоны замелькали быстрей.

- Давай! - крикнул Петька и спихнул узел.

Оттолкнувшись от сыпучей кромки туннеля, ребята полетели вниз. Приземлились. И не устояв, повалились на брезент.

- Шурки нет! - Закричал не своим голосом Тимка. Петька оглянулся, Шурки Подметкина рядом не было!

Слезы потекли по щекам Тани. Заморщился Тимка. Кусал пальцы, чтобы не заплакать, Петька Жмыхин. Стучали колеса. Паровоз, вытягивая последние вагоны из темноты туннеля, надрывно свистел, как будто оплакивал Шурку…

Петька вдруг подскочил и схватился руками за край задней стенки вагона. Подтянулся вверх, посмотрел в сторону туннеля.

- Живой он!

Таня и Тимка тоже подпрыгнули и подтянулись. Там вдали, на кромке туннеля, стоял Шурка Подметкин. Он побоялся прыгнуть. Шурка глядел на вылетающие из туннеля вагоны, готовился прыгнуть, наклонялся вперед, и каждый раз, в самый решительный момент, какая-то сила отдергивала его обратно. Он понял, что никогда не заставит себя полететь вниз. Вынырнул еще один вагон. И еще. И снова Шурка подскакивал к краю, но пересилить себя уже не смог.

Все произошло в момент. Наверное, он наклонился слишком низко, и у него соскользнули ноги. С криком он полетел вниз. Струя ветра, залетающая в туннель, прокрутила его в воздухе и шмякнула обо что-то мягкое. Раздался собачий визг, испуганные голоса людей. Шурка открыл глаза. Рядом, не мигая, смотрела на него огромная овчарка. У противоположной стенки стояли трое солдат, направив на Шурку автоматы.

- Дядя, я боюсь собаки.

- Откуда ты? Чей?

- Дядя, я сверху спрыгнул, я ничейный. Я бродячий!

- Кто с тобой был?

- Никто. Я в одиночку бродячий!

Петька видел, как Шурка, поскользнувшись, свалился в вагон к охране. Сначала ребята думали, что он упал мимо и разбился. Но когда поезд отошел от туннеля, на пустых рельсах только метался часовой.

- Теперь нас в Пихтовой, наверняка, арестуют.

- Почему, Петька?

- Часовой сообщит по рации, он же видел, как Шурка прыгал.

- Нас-то он не видел.

- Bсе равно, Тимка, вагоны теперь проверят все.

Таня в разговор не вступала. Она сидела на корточках, смотрела вверх, на бесконечно плывущие горные хребты. Петька отполз в угол вагона и через брезент стал ощупывать ящики. Между досок в ящиках чувствовались небольшие щели. Петька откинул край брезента и запустил руку в ящик. Пальцы нащупали маслянистые стволы винтовок.

Стучали колеса. Проскакивая полустанки, паровоз выбрасывал черные волны дыма, оглушительно гудел. Тревожно отзывались ему угрюмые байкальские горы.

- Петька, - спросила Таня, - а если еще японцы на нас нападут. Армия наша справится?

- Справится. Трудно, конечно, придется, но справится.

Тимка прищурил глаза, как будто видел перед собой хищника, и сказал:

- Винтовки возьмем, из-за каждого дерева стрелять будем.

Прижавшись друг к другу, ребята задумались. Прошедшая зима была для них безрадостной. На Байкал в Большие Коты в один день пришли три похоронки. Под Курском погиб Танин брат Василий. И осталась она круглой сиротой. Вторая похоронка пришла Булаховым. Тимкин отец пал смертью храбрых под Сталинградом. Один на белом свете теперь и Петька Жмыхин. В похоронке было написано красными чернилами: «Выполняя особое задание командования в тылу врага, майор Жмыхин отдал свою жизнь во имя Родины». А потом сообщили, что погибла мама, доставляя боеприпасы в осажденный Ленинград. Петька тогда плакал четыре дня и едва пришел в себя, как случилось еще одно несчастье. Утром, в субботу, не проснулась бабушка. Петька с Таней побежали к Булаховым. Тимкина мама сходила, посмотрела и, вернувшись, попросила не ходить пока домой, потому что бабушка Вера Ивановна умерла.

Петьку и Таню Булаховы взяли к себе. Жили впроголодь, но дружно. Помогали соседи. Делились последним. Весной, когда стало известно, что ребят за участие в поимке шпиона направят в пионерский лагерь, женщины в поселке обрадовались:

- Слава богу, - говорили они, - хоть не будете голодать.

В вагоне стало темно и душно, поезд проходил туннель. Быстро договорились: если в Пихтовой арестует милиция, Шурку не признавать и при первой же возможности постараться бежать. Пробираться всем к перевалу у Пихтовой и там ждать друг друга «хоть сто лет».

Поезд заметно сбавлял скорость. Тимка, уцепившись за борт, подтянулся:

- Кажись, Пихтовая.

Заскрипели тормоза. Мальчишки вышвырнули из вагона узел. Подняли Таню:

- Прыгай!

Вскочили сами на борт и, вскрикнув, упали обратно в вагон. Там, на песчаной насыпи, стояли военные, человек шесть и женщина с красной повязкой на рукаве. Слышно было, что кто-то лезет в вагон. Замерли. Сверху на ребят насмешливо смотрел пожилой милиционер:

- Станция Березай, ребятки, там залез, а тут слезай!

Таню, Тимку и Петьку милиционер повел в обход длинного поезда к маленькому зданию вокзала.

- Дядя, вы нас в поселок поведете?

- В поселок не поведу. Далеко, разбежитесь, пожалуй. Выясним все здесь и согласно инструкции в детский приемник отправим.

В комнате на вокзале ребята переглянулись. В углу на скамейке сидел Шурка Подметкин и молча плакал. Увидев друзей, вытер слезы, просиял. Но заметил Петькин кулак и сделал безразличное лицо. Отвернулся.

- Этих знаешь?

- Дяденька, я их первый раз вижу. Я бродячий и ничейный.

- Понятно, тебя, значит, в Иркутский приемник отправлять надо.

Шурка снова разрыдался.

- А как вы, ребятки, в вагоне очутились?

Петька, Таня и Тимка понесли такую околесицу, что Шурка перестал плакать и слушал, разинув рот. Милиционер тоже слушал внимательно. Потом сказал:

- Каждую неделю мне беглецы попадаются, сочиняют все подряд, но такую, простите, жуть слышу впервые. Мое дежурство до самого вечера, с удовольствием выслушаю до конца. А сейчас некогда.

Он вынул из ящика синий лист бумаги со штампом «железнодорожная милиция» и мелким почерком стал писать.

Он заполнил пол-листа, когда в коридоре раздался топот. Распахнув дверь, женщина с красной повязкой на рукаве крикнула:

- Сержант, быстрей, рычаг у семафора заклинило.

Милиционер, позабыв обо всем, побежал вслед за женщиной. Переглянувшись, ребята схватили свой узел, кинулись в коридор. Через запасную дверь вылетели на улицу и, не оглядываясь на вокзал, бросились в лес.

Глава 7

Перевалив скалистую гору, беглецы спустились в распадок, заросший темными елями. Почувствовав себя в безопасности, упали на землю и, раскинув в сторону руки и ноги, смотрели в синее небо.

- Шмутки надо разложить, а то узлом тащить не сподручно, как вы думаете? - угодливо спросил Шурка.

Ему не ответили. Тогда он ни с того ни с сего веселым голосом сообщил:

- А я в вагоне овчарку гладил и нисколечко не боялся.

Ему опять ничего не сказали.

- Почему молчите?

- Потому что ты в вагон испугался прыгнуть.

- Я сначала сдрейфил, а потом-то сиганул, как рыба.

- Не ври, мы все видели.

- Чего вы злитесь, все же обошлось.

- Ну да, обошлось. Он приметы записал и нас поймать запросто смогут.

- Ха, поймать, - Шурка вскочил на ноги и ловким движением выдернул из-за пазухи синий листок. - Во, видели. - Подражая голосу милиционера, Шурка стал читать:

«На перегоне Тунка - Пихтовая охраной задержаны беспризорные дети. Девочка лет 12-13. Волосы светлые, глаза синие большие… Мальчики…».

Шли такие точные описания, что ребята удивились. Графа «осмотр вещей» была пустая.

Петька забрал у Шурки протокол.

- Ты солдатам говорил про нас?

- Не-е. Я сказал, что я один. Они мне дали пошамать. Ломтик хлеба с маслицем поднесли.

- Ну ладно, хоть не проболтался.

Ребята развязали узел, съели по толстому сухарю, поровну разделили поклажу и пошли вверх по распадку. Ельник кончился. Появились яркие цветы. На каменистых осыпях они казались пятнами крови. Солнце быстро садилось, кутаясь в розовую дымку. Тимка забеспокоился.

- Кажись, ураган будет, надо прятаться.

Сбросили мешки и, оставив Таню караулить, пошли искать какую-нибудь пещерку.

Прошарили склон, по ничего подходящего для ночлега не нашли. А ветер, разгулявшись, уже свистел по ущельям.

- Эй, мальчишки, идите сюда, - позвала Таня. - Я нашла. Мы все вместимся.

Танина пещерка оказалась узкой горизонтальной трещиной прямо под скалой. Запихнули туда мешки, протиснулись сами. Старательно засыпали вход щебнем и в кромешной тьме вытянулись на каменистом полу…

Сколько помнит себя Шурка, он всегда боялся пещер. Даже у себя на Байкале в пещеру, которая почти рядом с его домом, он никогда один не заходил. Ему казалось, что стоит только войти под темный свод, скала сразу же рухнет. Сейчас, лежа с ребятами, он незаметно поднимает в темноте руку и щупает шершавый потолок. Шуркина спина холодеет, ему кажется, что потолок становится все ниже и ниже. Шурка начинает представлять, как потолок сейчас пойдет вниз, выскочить не успеешь, и раздавит тебя в лепешку.

- Куда ты полез! - закричал на Шурку Тимка.

- Мне душно. Я возле дыры хочу лечь, рядом с Петькой.

- По шее получишь!

- Мальчишки, пусть он ляжет у входа. Он, наверно, боится.

- Ползи сюда, - позвал Петька.

Шурка протиснулся к выходу и лег на теплый щебень рядом с Петькой.

Ребята быстро заснули под монотонный гул ветра и шелест песка, сдуваемого с уступов.

* * *

Петьку разбудил стон и какое-то грубое бормотание. Он прислушался: Тимка, Таня и Шурка дышали ровно, почти не слышно. На улице ветер утих и из пещеры не доносилось ни звука. Во сне почудилось, - решил Петька. Он засыпал, когда наверху явно раздались человеческие голоса.

- Отдашь карту, отпущу живым!

- Карту захотел, да я тебя, стерва, сам задушу.

Послышался шум возни. Петька нащупал Тимкино плечо, затряс:

- Проснись.

- Я не сплю, слышу.

Шурка тоже зашевелился и в темноте пополз через ребят в глубь пещеры.

- Куда прешь?

Повизгивая от страха, Шурка забился в узкую щель. Проснулась Таня.

- Что случилось?

- Там дерутся.

Раздался выстрел. Затопали ногами, по-видимому, бандиты гнались друг за другом. Грохнуло подряд еще четыре выстрела. Тимка расслышал, как пули тенькнули о скалу. Потом где-то далеко опять выстрелили, и стало тихо. Ребята долго лежали молча, боялись не только шевелиться, но и дышать громко.

* * *

Петька разгреб щебень, высунулся наружу. У скалы, под которой прятались ребята, намело холмики рыжего песка. И на нем ясно отпечатались следы сапог с подковами и другие следы от охотничьих чирков с мягкой подошвой.

- Наверное, это мужики пьяные были, а вовсе не бандиты, - сказал Шурка.

- Глупый ты, они же о карте кричали, о лабиринте. Я с самого начала слышал, а потом Петька проснулся и тоже слышал. Это диверсанты, которые Мулекова ждали. И не трясись ты, а то врежу.

- Я тоже врежу, если надо, - запальчиво крикнул Шурка.

Тимка не успел его схватить, Шурка ловко увернулся и побежал вниз в зеленый распадок.

- Кончайте вы, собираться надо! - строго закричал Петька, - мешки вытаскивайте, завязывайте.

Тимка презрительно плюнул вслед Шурке и подошел к пещере:

- Сейчас, Петька, быстро управимся.

Снизу из распадка донесся пронзительный крик. Подскочили к спуску и окаменели. Навстречу им летел Шурка Подметкин. Лицо перекосил страх. Одним прыжком он взвился на уступ к ребятам.

Петька выхватил из кармана нож.

Щурка хлопал глазами, молчал, его трясло, стучали зубы.

- Там человек лежит, убитый насмерть, - едва проговорил Шурка.

Первым к трупу подошел Петька. Убитый лежал вниз лицом. Левая рука подогнута. В правой зажат пистолет. Пустая обойма валялась рядом.

- Иди, Тимка, сюда. Обыскать его надо.

Словно онемевший, Тимка уставился на затылок убитого.

- Да не бойся ты, - с яростью прошипел Петька.

Тимка, крадучись, сделал два шага и опять замер на месте.

- Мне муторно смотреть на мертвых людей.

- Иди, тебе говорят. - Петька кивнул на лежащего: - Это же фашист. Дохлых я их целыми горами видел.

Тимка, как во сне переставляя ноги, приблизился к Петьке.

Когда перевернули тяжелый труп, оба вздрогнули. Лицо диверсанта походило на медвежью оскаленную пасть. Желтые зубы, как клыки, высоко торчали из-за губы. Застывшие глаза смотрели на ребят по-звериному.

Карманы диверсанта оказались пустыми.

- Мальчишки, - сказала из-за кустов Таня, - посмотрите, у него в кулаке какая-то картонка.

И опять Петька, он совсем потерял страх, стал разгибать толстые пальцы убитого. С трудом разжал и вытащил хрупкий обломок бересты. Внимательно рассмотрели: на нем была только пунктирная линия. И в начале четыре буквы: «Жарг…»

- Понятно, - сказал Петька, - Жаргино.

Убитого снова перевернули вниз лицом и, положив все, как было, отошли, маскируя следы. Пистолет тоже не взяли, патронов в нем не было, носить с собой тяжелую железяку нет проку. Да и опасно. Повстречается убийца, сразу сообразит, откуда взяли оружие. Не оглядываясь, прошли лощину, обогнули по краю полувысохшее болото и скрылись в таежных дебрях. Шли осторожно. Присматривались к колодинам, стороной обходили кусты и каменистые обвалы. Следов диверсанта не обнаружили.

В сумерках вышли к истоку холодного ручейка. Костер разводить побоялись. Спать легли под кучей поваленных обгоревших деревьев. У входа, где мог пролезть человек, насторожили капкан.

Слушая бульканье воды, разговаривали шепотом.

- Обогнать бы этого бандита, да вычистить лабиринт под метелку, - заявил Шурка. - Припрется он туда, а там фига на постном масле.

- Обгоним, - отозвался Петька, - пойдем напрямки, через горы, и обгоним.

Шурка захихикал:

- Диверсант, наверно, мечтает, что старикашка Костоедов ждет его в Жаргино, мол, к лабиринту за ручку проводит. Ха-ха. Не знает, что Костоедову да-а-вно заупокойную отслужили, - Шурка опять засмеялся, а Таня чувствовала, что ему совсем не весело.

Петька рассказал ребятам, как в Иркутске следователь говорил кому-то по телефону: «Не дождавшись действий от группы Мулекова, немцы могут сбросить второй десант из Японии».

- Петька, а если они все-таки сбросят, тогда что?

- По телефону следователю ответили: «Проконтролируем».

- И все?

- Все.

Говорливый ручеек незаметно усыпил уставших детей и, словно радуясь этому, заиграл на перекатах лунными бликами.

ТОКИО. АВДЕЕВУ.

Узнайте новую схему обеспечения укрепрайонов на участке Бета-Гамма-Эпсилон-Альфа. Используйте все возможности получения программы «Отдела зарубежных связей»…

О заброске диверсантов сообщайте через Нулевого и по «Омеге».

Вершинин

Петька проснулся раньше всех. Сухой веткой разрядил капкан и на четвереньках вылез наружу. Из кармана штанов достал компас, щелкнул кнопкой. Красный конец стрелки показал на юг. Туда, где, перегораживая небо, как рубчатый горизонт, высился далекий хребет.

- Дня через два-три к нему подойдем, - подумал Петька, - и диверсанта обгоним.

Петькины расчеты не оправдались. Буреломы, пропасти, топкие болота задерживали продвижение отряда. От усталости заметно ослабла Таня. Шурка тоже едва волочил ноги. Совсем почернело лицо у Тимки. Тогда Петька велел не жалеть пищу. Как ни странно, пища теперь сил не прибавляла. Но все равно утром, как только загоралась заря, Петька будил отряд и брал ориентир строго на юг.

ЦЕНТРУ (ИЗ ТОКИО)

Новая схема Бета-Гамма-Эпсилон-Альфа передана через Нулевого. Дубль дан по «Омеге»… По приказу Берлина здесь создается особая диверсионная группа под кодовым названием «Феникс». Цель группы: извлечение запаса золота, спрятанного колчаковцами в горных массивах Южного Забайкалья, в так называемом лабиринте Гаусса…

Авдеев

Глава 8

- Ого, какой высоченный! За сто лет на него не вскарабкаешься.

- Не трясись ты раньше времени.

Подняв головы, ребята рассматривали хребет. Шершавой стеной он уходил в темноту неба. Где-то за ним опустилось солнце и последними лучами освещало с той стороны неприступные каменные громады. Наступали сумерки. В воде уже поблескивали редкие звезды.

Осторожно по камням перешли реку. Решили заночевать на узкой песчаной полосе. Сбросили с плеч мешки. Развели костер. Петька зачерпнул котелком воды, раскрошил туда последние четыре сухаря, размешал и поставил котелок на огонь. Сухие ветки пылали, как солома. Языки пламени, выхлестываясь из костра, освещали тихие скалы, торчащие посередине речки. Эти скалы походили сейчас на каменные пальцы чудовища, утонувшего миллионы лет назад.

- Чего огонь-то такой развели, - забеспокоился Шурка.

- Пусть полыхает, быстрей сварится! - Тимка сидел на корточках, собирал по мешкам остатки припасов и складывал в холщевую сумку.

- Мальчишки, а Шурка правильно говорит, большой огонь бандит может увидеть.

- Он здесь не появится. - Петька помешал палочкой в котелке. - У него карта, он хребет стороной обойдет.

- Я, например, думаю, что он и не пошел искать Жаргино, а захоронил того убитого и спокойненько сидит, ожидает Мулекова, - громко произнес Шурка.

Ему не ответили, потому что со стороны реки донеслось какое-то сопение, кто-то хлопнул как будто в ладоши, и громко вздохнул: - О-хо-хо-хо-хо. - И опять хлопнули мокрыми ладонями: - И-хо-о-хо-о, - повторил голос тяжко.

Булькнула вода. Ребята замерли. У Тани похолодел затылок, ей показалось, что сейчас кто-то руками схватит ее за шею. Вдруг Шурка, глядевший в сторону реки, дико закричал, вскочил и бросился бежать. Петька резко повернулся к реке. В свете костра прямо на него смотрела из воды круглая голова с прищуренными глазами. Усы, кажется, шевелились. Открывая неестественно рот, она произнесла:

- О-хо-хо-о-о.

Петька вздрогнул. А когда снова посмотрел, головы уже не было.

- Тимка, это люди?

Бросив охапку веток в костер, Тимка вскочил на ноги и закричал в темноту:

- Шурка! Иди сюда. Это бобры!

Шурка осторожно подошел к костру. На реке опять послышалось шлепанье по воде:

- Охо-хо-о-фры.

- Ложись, - прошептал Тимка.

Легли и вслед за Тимкой подползли к берегу. В том месте, куда падал свет, смотрело в сторону костра четыре круглые головы. Как будто стриженые старички.

- О, господи, - прошептал Шурка.

Головы бесшумно исчезли под водой, только в четырех местах разошлись тонкие круги. И опять послышалось шлепанье и тяжкое вздыхание:

- О-хо-хо.

- Куда их столько плывет? - спросил Петька.

- Не знаю, - Тимка посмотрел на проплывающие головы, - может, где-нибудь пожар.

Шурка подполз к Петьке:

- Их, наверное, водяной гонит, нам отсюдова тоже надо сматываться. От греха подальше.

- Опять ерунду мелешь. То у тебя домовой, то луновой, то водяной, - Петька встал. - Давайте лучше поедим, - вытащил котелок из костра и поставил на плоский камень. Тимка достал ложки. Посматривая в сторону темной реки, ребята аппетитно ели кашу из распаренных сухарей.

Ночь. Нагретые за день стены хребта струят тепло. Свернувшись калачиками, спинами к костру, спят уставшие дети. Темные сосны на левом берегу стоят молча и, как дозорные, прислушиваются к далекому тревожному гулу. Летучая мышь, выпорхнувшая из расселины, пролетела низко над спящими ребятами и, вдруг чего-то испугавшись, зигзагами понеслась к скальному острову. Не обращая внимания на костер, по песчаной косе пыльным облаком пронеслись волки. На повороте бросились в воду, заработали лапами и мокрыми торпедами вылетели на том берегу. Среди сосен, вдоль берега, легкими тенями неслись косули. Волки, переждав испуганное стадо, бросились к ближайшей горе и, царапая когтями песчаник, полезли на неприступную вершину.

Повернув голову в сторону костра, тревожно протрубил изюбрь. Остановился. Повел ушами. И, испугавшись нарастающего грохота реки, бросился прочь.

Первым проснулся Шурка. Повернувшись на спину, он открыл глаза. Было светло. Шурка посмотрел в сторону реки и закричал:

- Наводнение прет!

Как ошпаренные, вскочили на ноги.

Неудержимой лавиной неслась река. Левый берег был уже залит. Из воды торчали только макушки сосен. В быстрых водоворотах крутилась пена. Песчаная полоска между хребтом и берегом уменьшалась. Мутные волны, наступая, прижимали ребят к серой стенке хребта. С шипением унеслись остатки костра. Шурка плакал с непонятными причитаниями.

Невысоко над водой Петька разглядел небольшой уступ. Перепрыгивая через пену, кинулся туда, встал под ним. Прижался к скале.

- Хватайте шмутки! Тимка, залазь на меня!

Тимка сразу сообразил, что нужно делать. Он набросил на себя телогрейку, мешок и вскочил на плечи к Петьке, крикнул:

- Таня! Быстрей!

Как муравей, цепляясь за одежду Петьки и Тимки, Таня взлетела на уступ. Шурка тоже взобрался на плечи к Тимке, хватаясь руками за скалу, выпрямился.

Таня вцепилась Шурке в воротник и помогла залезть на уступ.

- Меня поднимайте! - закричал Тимка, - там Петька падает.

Свесившись с уступа, схватили Тимку и потащили наверх. А внизу вода уже захлестывала Петьку. Тимка вскочил на уступ, выдернул из мешка веревку и, не распутывая, сбросил конец в воду. Петька ловко схватился, но его сразу сорвало с места, понесло:

- Тя-ни-те!

Шурка, Таня и Тимка, перебирая руками, потянули мокрую веревку. Взобравшись на уступ, Петька задышал часто, как рыба. Потрясенные случившимся, ребята сидели молча, провожая глазами белые лохмотья пены.

Вода прибывала. Тяжелые волны, накатываясь, уже доставали брызгами до уступа.

- Мальчишки, откуда столько воды взялось?

- Видать, теплый ливень в горах прошел, снег растопил, - ответил Тимка.

Над бурлящим разливом появился туман. Он стал густеть и окутывать вершины скал, торчащие на островке. Побледнело солнце, и Тимка заволновался.

- Дождь будет, наверно. Вода смоет нас отсюдова.

Шурка заморгал:

- Куда же нам деться? Я же вчера говорил, что место дурное, а вы на меня окрысились.

Тимка промолчал. Обжав на себе мокрые штаны, поднялся на ноги Петька и стал разглядывать стенку хребта. Вверху с Шуркиной стороны был покатый уступчик, а над ним черное пятно, и Петьке показалось, что это небольшая пещерка. Он перебрался к Шурке и, стоя на кромке, пытался рассмотреть ее, но мешали нависшие камни. О том, чтобы подняться к ней, нечего было и думать. Шла ровная стена, без единой трещинки, некуда поставить ногу, не за что ухватиться рукой.

Мимо ребят, крутясь каруселью, пронеслась груда переломанных берез. Тупая волна, догнав березы, ударила их с невероятной силой, поднялась, как живая, и вдруг прокатилась по уступу.

- Сумку унесло! - закричала Таня.

Тимка попытался схватить сумку, но налетела еще одна волна и чуть не смыла всех четырех. Успели придавить животами мешки и, как клещи, вцепились в край уступа. Высокие волны пошли одна за одной. Шурка плакал, покорно наклоняя голову перед каждым ударом.

Откуда-то сверху, с хребта, подул cyxoй упругий ветер. Река, приглаженная им, забулькала, зарябила. Волны стали меньше и проходили теперь чуть нижа уступа.

И Тимка, и Петька, и Таня, и Шурка понимали, что пройдет еще час или два и следующий вал смоет их в бурлящую пучину. Петька кивнул на черное пятно:

- Может, веревку туда забросим?

Тимка посмотрел вверх на уступчик, за которым пряталась как будто пещерка:

- Там веревка не зацепится.

- Почему не зацепится? Мы к ней капкан заряженный привяжем. От удара он там сработает и челюстями схватится за что-нибудь.

Шурка вытер кулаком лицо, встал на ноги и сказал радостно:

- Конечно, схватится! Давайте кидать. Через две минуты мы там плясать будем.

Шурка напросился кидать капкан первым. Он раскрутил веревку в руке, и, развернувшись на месте, запустил его вверх. Капкан, описав в воздухе дугу, ударился о скалу, сработал и плюхнулся в пенную воду. Шурка едва устоял на ногах. Выдернул капкан из воды и, ни слова не говоря, положил его на уступ и лег сам.

Петька перешагнул через Шурку и взялся за веревку. Кидать было неудобно. Шершавая стенка хребта не давала размахнуться. И каждый раз капкан, чуть коснувшись нависших камней, срабатывал впустую и летел вниз. Петька заряжал его снова и, косясь на темную воду, опять кидал вверх. Онемели руки, закружилась голова, но Петька продолжал кидать, потому что с великой надеждой смотрел на него Шурка, смотрели Таня и Тимка.

В отчаянии Петька встал на самую кромку и, собрав все свои силы, швырнул капкан вверх. Привычного лязганья не раздалось. Капкан, перелетев нависшие камни, по-видимому, попал в расщелину. Но только Петька потянул за веревку, капкан сорвался с высоты и, лязгнув челюстями, чуть не вцепился Тане в плечо. Хорошо, что Петька не растерялся и дернул веревку в сторону. Он передал капкан Тимке, растянулся вдоль уступа и, касаясь лицом мутной воды, стал жадно пить. Вдруг сел. Посмотрел на скальный островок, к которому неслись белые сугробы пены, и громко закричал:

- Тимка, бросать бесполезно. - Повернулся к Шурке: - Перестань ныть! На остров сейчас переправимся. Обвяжусь веревкой и поплыву. А по ней вы переберетесь. Понятно?

- Петь, а ты не утонешь?

- Не утону.

Таня с Тимкой быстро распутали веревки и связали их крепкими двойными узлами. Но когда Петька стал раздеваться, Шурка, схватился за веревку:

- Я поплыву.

Петька потянул на себя:

- Отпусти! Ты в воде испугаешься.

- Я пугаюсь до поры до времени, а потом лучше ко мне не подходи.

Тимка завязал последний узел, затянул зубами, сплюнул в воду и спокойно, но решительно сказал:

- Пусть Шурка плывет. Он в воде не теряется.

Петька отпустил веревку:

- В случае чего, кричи, подтянем обратно.

Шурка, лежа, сбросил одежду, обвязался два раза веревкой, встал, посмотрел на островок, на торчащие из воды скалы и спросил:

- Веревки хватит?

- Хватит.

Тимка, Таня и Петька взялись за второй конец веревки, прислонились спинами к шершавой стене, уперлись ногами в острый край уступа.

- Давай!

Шурка печально глянул на ребят, повернулся и бросился в воду. Полетели клочья пены. Его, словно соломинку, подхватило, завертело и понесло к каменистому островку. Худенькое тело то пропадало в бурлящей воде, то вылетало, как поплавок. Шурка, по-видимому, почувствовал, что его сносит в главное русло, и отчаянно заработал руками. Со дна вынырнула толстая лиственница. Корнями вперед ее несло прямо на Шурку. В брызгах и пене Таня увидела испуганные глаза Шурки.

- Веревку ослабляй! - скомандовал Тимка, веревка сразу же скрылась под водой. Шурка пытался взять вправо, но не смог. Дерево неумолимо неслось на него.

- Ныряй! - закричали все трое.

Шурка, наверное, услышал, потому что в самый последний миг исчез под водой. Лесина, подпрыгивая на волнах, пролетела мимо. Вслед за ней проплыли красноватые куски оторванной коры. Но Шурки не было, хотя веревка убегала под воду быстро. Таня испугалась. Напрягся Петька, вглядываясь в мутные водовороты. Освободившись от веревки, Тимка быстро сдергивал рубашку…

Но Шурку спасать не пришлось. Он вылетел у самого острова. Его перевернуло волной, но он успел зацепиться за выступ скалы. На четвереньках вылез, чуть дыша, как загнанный волчонок, стал развязывать узел на поясе. Поднялся к лопнувшей круглой глыбе, накинул на нее веревку, затянул петлю, махнул ребятам рукой:

- Переправляйтесь!

И сам устало опустился на песок. Тимка с Петькой заторопились и через полминуты мокрая веревка, роняя капли, как струна, задрожала над рекой. Привязав к себе на спину мешок, первым стал перебираться Тимка. Он, как крохотный паучок, быстро добрался до середины, забросил на веревку обе ноги и вскоре был на островке рядом с Шуркой.

Перед тем, как отпустить Таню, Петька обвязал ее своим ремнем, петлю забросил на мокрую веревку и застегнул пряжку.

- Если руки сорвутся, - сказал он, - ремень тебя удержит.

Таня перебралась быстро. Оставшись один, Петька запихал в мешок телогрейку, Шуркину одежду, капкан и, окинув взглядом уже затопленный уступ, пополз по веревке. Тяжелый мешок, висевший за спиной, и иногда касался белых бурунов, и тогда Петьку дергало, натягивалась веревка.

ТОКИО. АВДЕЕВУ.

Срочно уточните схему и количество огневых сооружений в Пограничненском укрепрайоне. Для этого используйте все возможности Нулевого. По «Омеге» ждем подтверждения времени вылета диверсионной группы «Феникс».

Вершинин

Глава 9

Ныряющая в волнах коряга зацепилась за веревку. Задергалась, заколотилась, как живая. Петька испугался, быстрей заработал руками и, раскачавшись, прыгнул на остров. Веревка натянулась и лопнула. Отсюда было видно, как короткий конец вылетел из воды и, словно ремнем, стеганул по стенке хребта.

- Выбирай веревку! - закричал Тимка.

Подскочили, потянули. Мокрая веревка ложилась большими кольцами на песок. Шурка осмотрел разрыв, чмокнув губами:

- Жаль, большой кусище пропал.

- Радуйся, что сами не пропали.

Шурка сплюнул:

- Со мной не пропадешь. В таких делах я фартовее всех.

- Ты хвастунее всех.

Шурка промолчал, потому что у Тимки глаза сузились и не обещали ничего хорошего.

Таня расплела косы, выжала воду из волос, села на камень, чтобы снять башмаки, и заметила на песке какие-то вмятины. С одной стороны они шли часто, с другой - были еле заметны. Таня встревожилась.

- Мальчишки, здесь на острове, наверно, еще кто-то есть.

Шурка от Таниных слов часто замигал. Петькина рука скользнула в карман к ножу. Тимка вздрогнул, оглянулся назад.

- Мальчишки, здесь, возле меня, посмотрите.

Следы были непонятными. Ни волк, ни рысь, ни изюбрь. Даже медведь таких следов не оставляет. Может, это был человек? Но почему он так передвигался, как будто шел на локтях или на пятках, не касаясь пальцами мелкого щебня?

Параллельно следам шли по обе стороны редкие, но глубокие ямки. И тоже не определишь, кто их оставил. Щебень и песок осыпались, и разобраться невозможно. Может, кто шел на костылях, обмотав ноги тряпками?

- Проверим, куда они идут.

Тимка снял с себя рубаху и штаны, бросил на мешки. Отыскал в щебне острый камень, зажал в правой руке. Петька вытащил нож, раскрыл, подал Тане.

- Покараульте вещи, а мы сходим, посмотрим.

Шурка отскочил от мешков:

- Я не буду оставаться. Тоже мне, дурачка нашли, он нас здесь сразу угробит.

Таня взяла у Петьки нож, села на мешок:

- Иди, Шурка, с ними, я одна останусь.

- Ха, ежели это тот самый убивец, он и тебя не пожалеет.

- А я за камень спрячусь, иди, Шурка, иди.

Петька, сердито сопя, сбросил с себя сырую одежду:

- Ладно, пойдем все.

У обвалившейся скалы догнали Тимку. Стали внимательно рассматривать землю. Непонятные следы то шли вверх к камням, то спускались к воде, местами пропадали, смытые тяжелыми волнами. В одном месте обнаружилась широкая канавка, как будто кого-то тащили волоком за воротник. И сразу следы исчезли.

- Смотрите, наверху пещера, - прошептала Таня.

Петька быстро взял у Тани нож:

- Ждите здесь, я подкрадусь.

- Не лезь, Петька. Ежели он там притаился…

Не дослушав Шурку, согнувшись, Петька бесшумно, как тень, побежал между камней к пещере.

Ребята спрятались за торчащую ребром глыбу и наблюдали за Петькой. Вот он остановился перед темным сводом, как будто прислушался, и на цыпочках вошел в пещеру. Тимка, глядя вверх, втянул от волнения голову в плечи, сжимая в руке острый камень, похожий на кинжал. Петька не показывался. Среди скал шумела разъяренная река. Шлепали волны. Вода, стекая обратно, тащила за собой мелкие камни. Шаркающий звук пугал Таню. Из пещеры земляным комочком вылетела летучая мышь. Расправила крылья, поднялась выше и скрылась за скалой. Следом за ней вылетело еще несколько штук, шарахаясь друг от друга, разлетелись в разные стороны. Наконец, появился Петька. Он посмотрел по сторонам и спокойно спустился вниз.

- Бояться нечего, - сказал он, - пещера пустая.

Обследовав склон, ребята никаких следов не обнаружили и повернули обратно.

- Тимка, кто это мог быть?

- Не знаю, Таня. Наверно, зверь какой-нибудь.

Они подходили к своей стоянке, когда Тимка отпрянул назад:

- Ложись!

Упали. Задышали в песок.

- Кто там? - тихо спросил Петька.

- Ворона! Ползите ко мне!

Подползли и стали наблюдать.

- Они зазря не прилетают, - прошептал Тимка, - где-то пожива есть.

Ворона перелетела с одного камня на другой, каркнула осипшим голосом, подпрыгнула и, свистя большими крыльями, поднялась на зубец скалы и опять каркнула.

- Кричи. Кричи. Показывай нам, где жратва лежит, возьмем у тебя маленько.

- Шурка, а как ты думаешь, какая жратва?

- Понятно какая: кабарга, коза, изюбрь. - У Шурки заблестели глаза: - А может быть и сохатка со скалы бухнулся и лежит себе свеженький, нас ждет. - Шурка глотнул слюну: - А в нем килограммов триста, не меньше. А следы, я думаю, это он оставил…

Тимка оглянулся назад:

- Тише вы там!

На крик большой вороны прилетели три маленькие и, опасливо поглядывая на ребят, кружились над островом. Вытянув шею, как петух, опять закричала большая ворона и, расправив крылья, резко пошла вниз на другую сторону скал. Три маленькие нестройно поспешили за ней.

Тимка быстро надернул на себя одежду, схватил у Петьки нож, сунул ноги в башмаки.

- Сейчас вернусь, - и побежал вдоль скал.

Обогнул одну глыбу, другую и скрылся. Немного полежали молча, потом поднялись. Шурка потер руки:

- Чую я, мясечка наедимся до отвала.

- Не радуйся раньше времени, может, там и не зверь лежит.

- А кто? - испугался Шурка.

- Никто.

«Карр-карр-карр» разнеслось над островом.

- Ура! - закричал Шурка, - поживу Тимка отобрал.

Четыре вороны вынырнули из-за скал, покружились над ребятами и уныло потянулись в сторону затопленных сосен. Издали казалось, что это они крыльями поднимают белую пену над рекой. Шурка поклонился им вслед:

- Спасибочки за гостинец.

Тимка почему-то не возвращался. Петька поднял на плечи мешок:

- Давайте занесем шмутки в пещеру и пойдем его искать.

Быстро поднялись к пещере. Вещи сложили в темном углу подальше от выхода. Шурка как будто чувствовал удачу, настроение у него поднялось.

- А пещера ничего себе, знатная, - сказал он, - если бы харчи были, в ней можно хоть сто пятьдесят шесть лет прожить. Камнями отбиваться. А если обваливаться начнет, то и выпрыгнуть всегда успеешь.

- Такую пещеру, Шурка, бомбой не развалишь.

- А если, Петька, две сбросить?

- Бесполезно. Хоть сто. В ней дикари жили, а они, ты, Шурка, не думай, не дураки были.

- Сам знаю - они огонь придумали.

Как по команде остановились: пахло костром или, вернее, паленой щетиной. Петька, как сумасшедший, ни слова не говоря, вдруг бросился обратно на скалу, исчез в пещере и через мгновенье вылетел оттуда с котелком. Побежали по сыпучему щебню, между водой и скалами. Поглядывали на зазубренные вершины. Но перехода на ту сторону скал не видели. Неожиданно сзади ребят раздался переливистый свист. Оглянулись. В трещине, которую они совсем не заметили, стоял Тимка и махал им рукой.

- Молодцы, что котелок захватили, мяса наварим! - блаженно улыбаясь, он взял у Петьки котелок, спустился к воде, стал споласкивать.

- Косуля там или что еще побольше? - спросил Шурка.

- Кабан. Молодой кабанчик, - почти пропел Тимка. - Те следы у пещеры были его. Передние ноги перебиты. На коленках шел, а задними, наверно, упирался. От воды на скалу залез, не удержался и на ту сторону хряпнулся.

- Сало-то на нем есть?

- Есть, Шурка, есть.

Трещина в скале была сквозная. Протиснулись и оказались на небольшой каменистой полянке. Со всех сторон она была плотно огорожена скалами.

Посреди этого дворика трещал костерчик. На камнях три стопки аккуратно вырезанных брусков сала. Шурка подошел, пощупал руками, понюхал каждый кусочек и, глотая слюну, спросил:

- А где, Тимка, остальное?

- Я только верхний бок вырезал, остальное испортилось. Вон там, в промоине, камнями завалил.

Тимка выбрал кусочек помясистее, положил на крапиву.

- Таня, ты вари суп, а мы коптильню сделаем, а то сало может пропасть.

- Хорошо, Тимка, только соли-то нет.

- Крапивы побольше положи, и без соли сойдет.

Острыми камнями мальчики вырыли две ямки и соединили их узенькой канавкой. В большую сложили сало, в маленькой развели костер. На огонь наложили сочного зеленого мха. Обе ямки и канавку закрыли плоскими каменными плитами. Серый дым из маленькой ямки, как по трубе, пополз по канавке в большую и оттуда между плитой и землей стал пробиваться наружу тонкими струйками.

- Пусть пробивается, тяга лучше будет, - сказал Тимка.

Он отряхнул руки и подошел к костру. Отгреб в сторону угли и сдвинул горячий камень. Под ним оказался толстый шипящий кусок сала. Тимка проткнул его палочкой и выдернул. С него капал и вспыхивал в огне жир. От вкусного запаха у Петьки закружилась голова. Быстро, как фокусник, Тимка разрезал кусок на четыре части.

- Ешьте. Заморим червячка, пока суп не сварился.

Горячая пища наполнила тело легкой усталостью. Захотелось спать. Сняли кипящий котелок с огня, поставили на угли и разлеглись вокруг костра. Смотрели в сереющее небо, нехотя перебрасывались фразами.

- Мальчишки, где будем ночевать?

- Здесь переночуем, огонь побольше разложим и до утра суп будем хлебать.

- А вещи?

- Принесем сюда.

- Да их и там никто не тронет.

- Тимка, наводнение долго продержится?

- Всяко бывает, может, и десять дней держаться.

- Мальчишки, а ловко мы спаслись.

- Лучше не вспоминать.

Шурка вытер ладонью лоб.

- Дождь на меня капнул.

Редкие крупные дождинки шлепнули Тимку по животу, Таню по ногам. На Петьку не упало ни одной капли. Вскочили на ноги. Тимка снял с угольков котелок и, зевая, громко сказал:

- Пойдемте в пещеру ночевать и там пошамаем.

Шурка прищурил глаза:

- А тут сало наше никто не стянет?

- Стянуть некому, а вот если дождь разойдется или вода в реке поднимется, может залить. Караулить надо.

Шурка испугался, как бы его не заставили караулить, и стал всех уверять, что дождя не будет и коптильню не зальет, она, мол, на бугорке.

- Не бойся, я буду дежурить, - сказал Петька. - Сейчас провожу вас и вернусь обратно.

Через щель ребята выбрались на берег и пошли к пещере. Горячий котелок несли по очереди. Потом хлебали суп и разговаривали о лабиринте Гаусса, о Жаргино, об умершем старике Костоедове, о смерти которого бандит не знает.

Когда начало темнеть, Петька собрался идти сторожить коптильню. Набросил на плечи старую курточку, взял в руки капкан:

- Поставлю его в щели. Утром, когда пойдете ко мне, будьте осторожны, не попадитесь в него.

Тимка прошептал Петьке на ухо:

- Смотри, ночью река может еще подняться. Если что, хватай сало и на уступ, который возле щели. Мы отсюда к тебе подберемся, веревки сбросим.

- Ладно.

- Я ночью тебя подменю.

- Не надо, зачем двоим мокнуть.

Петька вышел из пещеры и стал спускаться.

- Счастливо тебе, Петька, не трусь там! - крикнула сверху Таня.

Петька благополучно добрался до щели, протиснулся в каменный дворик. Сразу же зарядил капкан и осторожно поставил его в проломе. Костер, на котором варили суп, прогорел. Угольки, подернутые пеплом, едва светились. Петька подошел к коптильне, поднял плиту. В маленькой ямке сразу же вспыхнуло пламя, и от этого и дворик, и скалы потемнели. Петька сложил в ямку самые толстые сучья, забил плотно сырым мхом и опустил плиту.

Наступающая ночь усилила звуки. Казалось, что река стала реветь громче, что волны по острову теперь бьют сильней. Несколько холодных капель упали Петьке на голую шею. Он посмотрел вверх: над скалами, по-видимому, нависла туча, потому что капли дробью барабанили по камням, зашипели на горячих плитах коптильни. Петька заметался. Бросился к пролому, но, вспомнив, что там капкан, отпрянул. Зашарил под скалой, пытаясь найти хоть какую-то выемку, куда, можно было бы забиться.

Дождь припустил. Петька нащупал нависший над землей каменный козырек, опустился на колени, заработал руками, выгребая из-под него щебень. Где-то рядом качалась крапива и жалила лицо. Острые камни резали ладони. Спина и ноги были уже мокрые, когда Петька залез в свою спасительную нору. Она была низкой и совсем короткой. Чтобы спрятать ноги от дождя, Петьке пришлось подтянуть коленки к подбородку. То ли от усталости, то ли от переживания у Петьки на глазах выступили слезы. А через минуту он уже спал.

Разбудил его холод. Петька протянул руку, нащупал выход, вылез наружу. Дождя не было. Трясясь от озноба, стал искать коптильню. По запаху нашел ее. Камни были теплые, даже горячие. Петька лег на спину, во всю длину коптильни. Лежал долго, пока не перестали стучать зубы. Потом перевернулся на живот, прижался ухом к теплому камню и спокойно задремал.

Петька не видел, что из-за глыбы, лежащей недалеко от коптильни, за ним наблюдают маленькие немигающие глаза.

ЦЕНТРУ (ИЗ ТОКИО)

В Пограничненском укрепрайоне 122 дота, 131 дзот. Двадцать шесть километров противотанковых рвов. Схема передана мною по «Омеге».

Операцию «Феникс» Берлин по требованию японцев отложил на неопределенный срок. Японцы требуют от немцев присылку особого самолета, способного делать беспосадочные полеты из Маньчжурии к Байкалу и обратно. Взлетая с особых секретных аэродромов, он будет сбрасывать диверсантов в районы Забайкальской железной дороги. Он же забросит группу «Феникс».

Авдеев

Петька закашлялся и проснулся. В горле пощипывало. Тошнило. Он попытался встать, но руки и ноги не слушались. Угарный дым, выползающий из-под плиты, бил Петьке прямо в лицо. Теряя сознание, Петька выгнулся дугой и скатился с коптильни вниз, на камни, охлажденные дождем и туманом. Лежал долго. Пришел в себя от того, что почувствовал биение сердца. Перед глазами неслись какие-то колдуны, ведьмы и смеялись, и касались холодными пальцами лица.

В голове бухало, как будто разрывались бомбы. Петька застонал и смог встать на колени. Светало. Коптильня и скалы кружились вокруг Петьки в тошнотворном хороводе. Сдавливая руками виски, Петька едва поднялся на ноги. Его стало знобить. От рук, от одежды неприятно пахло дымом. Покачиваясь, отошел подальше от коптильни и лег на спину. В глазах вспыхивали красные и зеленые искры, но шум в голове, будто стих. Петька стал глубоко вдыхать сырой предрассветный воздух, и с каждым вздохом становилось легче и легче. Захотелось спать. Он стал зевать и незаметно заснул.

На бушующую реку, на остров, на скалы медленно наползал туман. Петьку разбудил шорох. Кто-то шарился в их коптильне. Петька повернулся на бок, схватил рукой камень и, не таясь, выскочил. Но было уже поздно, что-то темное мелькнуло в сторону щели. В три прыжка Петька подскочил к коптильне. Плоский камень был отброшен, рядом с ямой валялись куски копченого сала. Петька бросился к пролому, закричал, чтобы испугать невидимого пришельца. И сразу там, в щели, раздался металлический лязг капкана, и злобный визг понесся по просыпающимся скалам.

Таня, Тимка и Шурка шли к Петьке, когда услышали этот пронзительный визг. Как вихрь помчался Тимка на помощь к Петьке. Немного отстав от него, неслась Таня. Чуточку только замешкался Шурка. Сначала он схватился за камень, но поднять его не смог, оглянулся вокруг - ничего подходящего не было, тогда он заскочил в воду, схватил проплывающий сучок, похожий на кочергу, и так наддал, что сразу нагнал Таню, а потом догнал и Тимку.

В расщелине шла драка, потому что крики стали пронзительнее. Тимка выхватил из Шуркиных рук коряжину и бросился туда.

«Наверно, там диверсант, который идет в Жаргино», - подумала Таня, но, проскочив через пролом, увидела странную картину. В стороне от коптильни, лязгая зубами, крутился на месте бурый лохматый зверь. Когда он кидался на Петьку, подскакивал Тимка и тыкал зверя коряжиной. Когда зверь разворачивался, его хлестал прутом Петька. Молнией сверкали его зубы. Шурка Подметкин в боевой позе стоял возле коптильни.

Вдруг зверь бросился на Таню.

- Беги! - закричал Петька. В воздухе свистнул его прут. От Петькиного удара зверь развернулся на месте, подтянул лапу с капканом, крикнул и отскочил. Крутанувшись так, что полетел мелкий щебень, хищник снова метнулся к Тане. И тут что-то, крикнув, Шурка выхватил из коптильни горсть горячих углей и ловко бросил в морду зверю. Угли попали в раскрытую пасть. Хищник заревел и бросился на скалу. Капкан, ударившись о камень, отлетел. Освобожденный зверь замелькал в расселинах. На вершине скалы он опять рявкнул и скатился на сторону.

- Гнусь таежная, - сказал вслед росомахе Тимка, плюнул на землю. Петька тоже сплюнул:

- Оружие бы нам, какое, я бы ее проучил…

Копченое сало они сложили в мешок, коптильню завалили камнями, замаскировали все следы, как будто здесь никто и не был, и пошли в пещеру. Шурка шел впереди, поплевывал на ладони и потирал места, слегка обожженные углями. Сейчас ребята заметили, что вода в реке намного спала, потому что слева, выше острова, показались среди волн макушки затопленных сосен. Дожидаясь, пока полностью спадет вода и можно перейти речку вброд, Петькин отряд провел на острове три дня. Жили в пещере. На ночь у выхода настораживали капкан.

ТОКИО. АВДЕЕВУ.

…Срочно узнайте техническую характеристику дальнеполетного спецсамолета и освоена ли немцами эта модификация для массового выпуска.

Вершинин

В дни вынужденного сидения на острове в Петькином отряде произошло значительное событие. Появился боевой лук и стрелы с каменными наконечниками. Наконечники ребята нашли в песке, в дальнем углу пещеры. А лук сделал Тимка. Сначала лук получился неудачный, потому что вместо тетивы натянули веревку, стрела летела недалеко и вихляла в воздухе. И тут Петька вспомнил, что в отцовских книгах он читал про древних охотников тангутов. Они делали тетиву не из ремней и даже не из жил, а из женских волос. Через несколько минут Тимка с Петькой уже плели тетиву из волос. Таня сидела рядом с Шуркой и молча наблюдала за их работой.

- Ничего, Таня, не переживай, к нашему возвращению волосы у тебя отрастут, и косы будут еще длиннее.

- А я, Петька, и не переживаю.

Глава 10

Луна, сиявшая из-за хребта, так и не смогла одолеть высоты. Она застряла в каменных зазубринах и смотрелась сейчас круглым молочным пятном. Небо быстро синело.

Петька сладко зевнул, поежился от утренней прохлады и стал будить свой отряд. Вчера вечером вода спала совсем, и бешеная река снова превратилась в мелкий ручей. О наводнении напоминали только завалы вырванных деревьев, кучи камней, разбросанных по всей долине да клочки грязной травы, зацепившейся за макушки сосен. Ребята спросонья, запинаясь о камни, спустились к ручью, умылись. И молча, подняв мешки на плечи, перешли по воде к подножью хребта. Он был мрачным и неприступным. Здесь подниматься нечего было и думать. Почти отвесные утесы доставали до облаков.

Тимка предложил идти вниз по течению до тех пор, пока не встретится какой-нибудь пролом в этом промятом хребте. Вытянулись гуськом, пошли, осматривая каменные громады… Постепенно ручеек отошел от хребта и затерялся за размытыми увалами. Местность изменилась. Наводнение прошло где-то стороной, и ребята сейчас шагали по горячему плитняку. И Шурка уже давно хныкал, что хочет пить. Не обращая на него внимания, шли, не сбавляя шагу.

Перед самыми сумерками в хребте стали попадаться глубокие трещины, заросшие по краям кустарником. Кое-где виднелись осыпи. У первого же небольшого ущелья остановились на ночлег. Место было открытое, и костра на всякий случай разжигать не стали. Легли на теплые плиты, подложив под головы мешки.

- Петька, - спросил, засыпая, Шурка, - а, сколько километров отсюда до японцев?

- Спи, Шурка, не бойся, две тысячи километров, а можем, и больше.

ЦЕНТРУ (ИЗ ТОКИО)

Удалось узнать через Семнадцатого, серийного производства дальнеполетных «юнкерсов» не планируется. Намечено выпустить всего 15 самолетов. Характеристика: два мотора по 1400 л. с. Вооружение - 4 пулемета калибра 7,92 мм. Максимальная скорость 465 км в час. Экипаж четыре человека. Дальность полета с полной загрузкой шесть тысяч пятьсот километров. Один из этих самолетов будет предоставлен Японии. Вчера представитель японского ведомства Токутава посетил здесь диверсантов, входящих в группу «Феникс».

Авдеев

Было еще прохладно, когда ребята, проглотив по кусочку копченого сала, начали восхождение на хребет. По ущелью прошли с полкилометра и в конце его по каменным осыпям выбрались на широкий карниз, ровный, как беговая дорожка. По нему шли долго. Карниз петлял по утесам, делался то шире, то сужался, но неуклонно шел к вершине хребта. Тимка с Петькой внимательно смотрели под ноги, потому что еще в начале пути им показалось, что здесь кто-то уже проходил.

Карниз кончился неожиданно. Началась крутизна, и пришлось подниматься на четвереньках. Справа увидели небольшую лощину. Ползком по узкой кромке перебрались туда. Отошли подальше от края и сбросили с себя мешки. Огляделись. Лощина шла на юг и была дном неглубокого, но, по-видимому, длинного ущелья. От камней, от стен ущелья несло теплом. Белый, осыпавшийся с уступов песок отражал солнце. Легкие мотыльки беззвучно порхали над кустиками шиповника. И вот тут-то чуть не случилась беда. Позади Тимки послышался шорох. Тимка вскочил, обернулся. Прямо на него ползла, делая быстрые зигзаги, толстая змея. Он бросился вверх, но вдруг отпрыгнул в сторону. Оказывается, там, наверху, лежала, нежась на солнце, такая же длинная змея, только потоньше.

Змеи развернулись головами в сторону ребят и, готовясь к прыжку, старались незаметно скрутиться в кольца. Непонятно, почему мальчишки стояли, как загипнотизированные. Змеи продолжали сворачиваться. Таня, отпихнув мальчишек, кинула камнем со всей силы. И вгорячах промахнулась. Змеи пошли в атаку. Но их уже встретил целый град камней. Тонкая змея кинулась в трещину, еле затащив расплюснутый ударом хвост. Толстую, которая подкрадывалась к Тимке, ребята расхлестали камнями. Она еще извивалась, когда Петька схватил ее за хвост и, размахнувшись, шмякнул о скалу. Змея обмякла, как мокрая веревка.

Отдыхать ребята не стали и, взяв свою поклажу, пересекли лощину и медленно, щурясь от солнца, пошли по дну ущелья вверх. Тимка, отставая, вырывал какие-то корешки, очищал от песка и складывал их в мешок. Шурка с Таней шли впереди и попеременке несли капкан, лук и стрелы.

Ущелье вывело ребят на горные луга. Трава здесь была темно-зеленая и свежая, как будто только что обрызганная теплым дождиком. По всему лугу, как обгоревшие немецкие танки, лежали черные глыбы гранита. Небольшие скалы на северной стороне утонули в мелком щебне и местами заросли тяжелым мхом. Тимка сказал, что возле этих скал обязательно будет ручеек. Прошли туда, но ручейка не оказалось. Он высох, наверное, еще ранней весной. Там, где он протекал, лежали теперь плоские теплые камни, да покачивались огромные седые уши лопухов. Ребята насобирали сухих веток, коряжин и принесли все к гранитной глыбе.

- Попить бы маленько, - плаксиво сказал Шурка.

- Разводите костер, а я воды добуду, напьемся вдоволь.

Тимка взял котелок и ушел к скале. Вырвал темно-зеленый клок мха и сильно сжал в руке. Выдавленные капли слизнул языком. Почмокал - годится. Вытягивая длинные сочные пряди, стал выжимать их над котелком. Тимка работал быстро - наполненный котелок принес к костру:

- Пейте понемногу.

- Тимка, а от такой воды с нами ничего не случится, животы не заболят?

- Не бойся, Таня, она еще пользительнее. Такой водой бабка Носониха нутренности лечит. - Тимка сам отхлебнул несколько глотков и поставил котелок на огонь.

- Варенье вам сготовлю.

- Из чего, Тимка?

- Сами увидите из чего, пойдем со мной, Петька.

Они сходили к высохшему ручью, навырывали лопухов, принесли к костру и стали обрабатывать. Листья отбросили, а корневища искрошили мелко, как табак, и сложили в котелок. Закипевшая вскоре вода превратилась в густой кисель. Тимка сел совсем рядом с костром и терпеливо помешивал варево.

С той стороны хребта закатилось солнце, потому сразу сделалось темно. Снизу потянуло прохладой. Петька запихал в костер белый обломок дерева, сухого, как порох. Этот обломок, принесенный откуда-то ручьем и обкатанный на камнях, походил на согнутую спину человека.

От большого огня варево в котелке запыхтело, словно гречневая каша. Тимка почерпнул с самого дна, попробовал:

- Вкусно, - снял котелок, поставил на камень, вытащил из мешка ложки: - Ешьте.

Сладкое повидло с легкой кислинкой понравилось всем. Шурка стал торопиться. Он зачерпывал полную ложку и, обжигаясь, глотал, как лягушонок. От старания на лбу у него выступил пот.

- Ты не жадничай, Шурка, всем хватит. Сытное, с него пить захочется.

- Ничего, напиться-то я всегда успею. Петька, Тимка и Таня, посмотрев на Шурку, засмеялись. Потом они ходили за водой. Полный котелок поставили возле глыбы, чтобы ночью нечаянно не опрокинуть. Сразу за ним насторожили капкан. Сверху его прикрыли листьями лопуха. Сами легли на телогрейку головами к черной глыбе и смотрели на мигающие звезды.

Петька вдруг сел и стал обшаривать свои карманы. Вытащил красный шелковый галстук, положил его на камень. Этот галстук год назад привез с фронта Танин брат. Галстук был у него однажды на танке вместо флага, когда они входили в освобожденный от гитлеровцев город Торопец.

- Ты что, Петька, ищешь?

- Ничего я, Таня, не ищу. Давайте все подозрительное спрячем здесь.

- Зачем, Петька?

- На всякий случай, если кого повстречаем.

Шурка подскочил, как мячик:

- Страшное чего-нибудь приметили, да?

- Чего орешь! - набросился на него Тимка, - вытряхивай карманы! Сказали же, на всякий случай. Обратно будем ворачиваться, возьмем.

Таня положила на камень коробочку из-под вазелина, там была последняя фотография родителей и телеграмма, вернее, ленточки с телеграммы, на которых были страшные слова: «Погиб в бою смертью храбрых» и подпись - «экипаж танка».

Шурка положил гильзу от автомата, солдатскую пуговицу и красную бумажку - тридцать рублей.

- Больше у тебя ничего нет?

- Ничего.

У Тимки было только одно письмо, которое перед гибелью написал ему отец.

Все вещицы, письмо, путевки и свои бумаги Петька завернул в листья лопуха и засунул далеко под гранитную глыбу. Дыру тщательно засыпал сухим щебнем и спросил Шурку:

- А у тебя акт милицейский живой?

- А как же. В куртке, в газете завернутый. Его тоже прятать?

- Наоборот, его на самое видное место всегда ложить будем. Прочитают и сразу поверят, что мы просто бродяги.

- А кто, Петька, прочитает? - с тревогой спросил Шурка.

- Ну кто, ну, например, в Жаргино, кто встретится. Не здесь, понятно же…

- Петька, а про лагерь рассказывать?

- Про лагерь и про убитого молчать. Бродяги, мол, и все.

Ребята снова легли и уже засыпали, когда Таня спросила:

- Шурка, отчего у тебя отец такой злой и в припадки падает?

Шурка повернулся лицом к Тане:

- Сначала, когда вы еще не приезжали на Байкал, он не совсем припадошный был. А как война началась, дед Подметкин какие-то корешки стал парить и моему отцу давать вроде для того, чтобы выздоровел, и чтоб на фронт его взяли. Поил его по нескольку раз в день, да видать и перестарался. Теперь у него падучая приключается. Шмякнется, где ни на есть, дергается кабан коротконогий, пеной задыхается. Ну и всякое такое.

- А что это «всякое такое», - спросил сзади Петька.

- Дерется, наверно, - сказала Таня.

- Еще как дерется, нас с мамкой бьет, чем попало. Я раз за нее заступился, а он меня ударил крышкой от кадушки. Целый день я без памяти лежал, - Шурка тяжело вздохнул: - Кончится война, уйдем мы с мамкой от Подметкиных, куда глаза глядят.

Они долго лежали молча. Где-то слышался тонкий писк, шорох, где-то в поднебесье, может, на самой вершине хребта, то ли всхлипывала, то ли вскрикивала во сне какая-то зверюшка. Ее рыдающий звук усиливался в глубоких ущельях.

Поднялась луна. Она была кровавого цвета, как перед бурей. Ребята уже давно спали. Они не слышали, как сзади, из-за черной глыбы, неслышно вышел высокий человек с оплывшим лицом и большими ушами. Он осторожно переступил через заряженный капкан и толстой рукой дотянулся до мешка. Беззвучно поднял его в воздух и исчез с ним в темноте. Через минуту так же тихо появился и положил мешок на место. Покосился на капкан, на лук, на стрелы и поднял котелок. Выпил воду всю без остатка. Поставил котелок на место и осторожно опрокинул.

Утром Петька проснулся оттого, что вкусно пахло супом. Он повернулся на бок и открыл глаза. У костра на камне, пригорюнишиись, сидел Тимка и помешивал ложкой в котелке.

- Что варишь? - тихо спросил Петька.

- Щавеля маленько нашел, щи с копченым салом будут.

Тимка встал, подошел к Петьке, наклонился к уху:

- Ты ночью сало не ел?

- Нет, а что?

- Значит, Шурка ел или Таня.

- Они ночью не вставали, я бы слышал. А что случилось, Тимка?

- Вечером сверху я положил самый мясистый кусок. Мешок маленько открыл, чтоб сало проветрилось. А сегодня куска нет и вода пролита.

- А кто мог быть?

- Росомаха, видать, схватила, пока я ходил за щавелем.

- Она бы в капкан попалась.

- Да я, дурак, утром его разрядил и ушел, она и напакостила.

- А может, человек?

- Нет. Я проверил. Нигде никаких следов.

Глава 11

В полдень ребята вышли на гребень хребта. Нестерпимо палило солнце. До камней, покрытых пылью, нельзя было дотронуться рукой. Обжигало.

Сразу спуститься на южную сторону не удалось, потому что склон гребня отвесной стеной уходил вниз, туда, где клубились белые, как вата, облака. Они закрывали ущелье. Временами оттуда дышало плотным горячим воздухом. Петька вынул компас, посмотрел на стрелку. И на запад и на восток ущелье тянулось до бесконечности.

- К востоку все хребты мельчают, нужно идти туда, - сказал Тимка.

На взмокшие спины подняли мешки. Пошли. Капкан раскалился на солнце, и Тане пришлось завернуть его в телогрейку.

Хотелось спать. В глазах у Тани то появлялись, то исчезали красные и зеленые искорки. Тимка шел впереди и отворачивал нагретые камни. Он надеялся найти под ними хоть каплю влаги. Но под камнями было также сухо и пыльно, как и сверху.

Солнце стояло в зените и теперь нещадно жгло спины и затылки четырех маленьких скитальцев.

Шурка не выдержал первым, он лег в ямку под огромную глыбу и заплакал:

- Идти не могу, хоть убейте.

Тимка с Таней пытались вытащить Шурку из-под глыбы, но он уперся ногами и, как безумный, твердил одно и то же:

- Хочу пить. Хочу пять. Хочу пить.

Подошел Петька, посмотрел на опухшее Шуркино лицо, на синие круги под глазами у Тани, на Тимкины потрескавшиеся губы и сказал самым бодрым голосом:

- Отдохнем. Я чувствую, еще немного и начнется отличный спуск. Как по ступенькам. - Петьку качнуло. У него закружилась голова. Но он не подал и виду. Молодцевато сбросил мешок и залез в тень под глыбу. Петьке сделалось плохо. Сдавило горло. Закачались перед глазами запыленные глыбы. Невыносимо захотелось пить. Вспомнил Байкал. Окажись он сейчас там, на берегу, выпил бы целое ведро. Петька лег на бок, и ему показалось, что он даже слышит журчание холодной воды.

Таня с Тимкой сидели под другой глыбой и видели, что Петьке совсем плохо. Вот он перевернулся на другой бок и беспомощно вытянул голову. Немножко отполз и опять лег. И вдруг сел.

- Ребята, там внизу вода. Послушайте.

Тимка, Шурка и Таня легли пластами, плотно прижались щеками к горячим плитам: буль-буль-буль. Сомнений не было, внутри скалы журчал ручеек.

Мальчики ползали на животах, выслушивали. Яснее слышалось в ямке под глыбой, куда ложился Шурка. Ударили по этому месту камнем, подземная пещера ответила гулким эхом.

Петька, Тимка и Шурка стали выгребать горячий щебень из-под камня. Выкинули большую кучу. Казалось, еще немного и покажется щель, через которую можно черпать котелком воду.

Яму под глыбой ребята вычистили до последнего камешка, но щели не оказалось. Лежали там толстые, скальные плиты. Расстроенный, Шурка отполз подальше и сел, и даже не стал смотреть в сторону глыбы. Тимка с Петькой колотили вдвоем тяжелым булыжники по плитам. Потом Петьку сменила Таня.

Встал на помощь Шурка. Втроем они подняли самый большой камень и ударили по плите. Камень раскололся надвое. Но и от плиты отлетел острый угол. Появилась небольшая щелка. Таня смогла втолкнуть туда только ладонь.

- Мальчишки, оттуда холодом несет. - Тимка лег на живот, но в щели было темно, и он рассмотрел всего лишь неровные стенки. Они шли в темноту, почти касаясь, друг друга.

Это была гранитная скала, лопнувшая тысячи лет назад. Потом, наверное, были еще землетрясения. Со временем трещину затянуло, покрыло щебнем и пылью.

Тимка отполз от щели. Сел. Опустил голову и сказал, еле ворочая распухшим языком:

- Воды здесь не добудем.

И не шевелился, как будто приготовился в такой позе умереть. Шурка и Таня тоже сидели оцепеневшие и безразлично смотрели на маленькую трещину.

Из пропасти, как из духовки, несло жаром. Копченое сало размякло и на мешке появились жирные пятна.

Петька, наконец, встал. Закачался. Но устоял. Опираясь рукой о глыбу, подошел к Тимке:

- Нельзя сидеть, Тимка! Давайте искать! Может, щель где-нибудь расширяется.

Тимка поднялся на колени. Растормошили Шурку. И поползли, часто прижимаясь щеками к камням.

Подземный ключ словно издевался над слабеющими ребятами. Он то журчал у самой поверхности, то пропадал совсем. Мальчики ползли, удаляясь все дальше и дальше от Тани.

У Петьки пошла из носу кровь. Тимка хотел встать, чтобы помочь Петьке, и не смог, подкосились ноги. И он упал навзничь. Шурка развернулся головой назад и лежа, как высушенный маленький краб, стал звать Таню. Хриплый голос звучал все слабее и слабее…

Он пришел в сознание от того, что кто-то обтирал ему лицо холодной тряпкой.

- Шурка, открывай глаза. Шурка, это я - Таня, я воды достала. Шурка, где Петька с Тимкой?

- Там, за камнями.

Таня побежала туда.

Петька с Тимкой в сознание пришли сразу, как только Таня коснулась их мокрой тряпкой. Шурку пришлось тащить к трещине волоком.

Здесь, у камня, лежала мокрая веревка, стоял котелок, полный воды. И легкий мотылек, поднятый сюда горячим воздухом, сидел на проволочной душке и хлопал синими крылышками. Таня напоила Шурку, передала котелок Тимке.

- Пейте всю, я не очень хочу.

Утолив жажду, легли в тени. Таня стала рассказывать, как ей удалось достать воду.

- К веревке я привязала, мальчишки, Тимкино огниво и стала опускать в трещину. Хотела посмотреть, далеко ли до воды. Опускаю, опускаю и чувствую, что веревка тяжелеет. Вытащила ее, а она мокрая, вода с нее течет. Выжала ее в котелок, выпила, а потом давай опускать да выжимать, косынку намочила и за вами пошла.

Слушая Таню, мальчишки блаженно улыбались.

Откуда-то появился шмель. Дал в воздухе несколько кругов и спикировал на мокрую веревку. Зашевелил усиками. И тут же прожужжало еще шесть шмелей. Сходу они впились в веревку и сидели на ней, как желтые пулеметные пули крупного калибра.

- Оклемались малость, теперь водички и сами добудем, - Шурка встал, бесцеремонно разогнал шмелей и стал опускать веревку в щель. У него набралось полкотелка. Он уже хотел ее выпить, но подскочил Тимка.

- Хватит тебе, сдохнуть хочешь, что ли?

- Я самую малость. Я опять хочу. Сильно хочу пить.

Шурке действительно делалось плохо. Руки у него задрожали, на лбу выступил пот. Его стало тошнить. Он лег на живот, застонал. На руках и шее кожа покрылась пупырышками… Тимка испугался и стал совать ему котелок:

- Пей, Шурка!

- Не давай! - закричал Петька. - Помереть он может. Голову мочить надо.

Облили Шурке голову, мокрую косынку положили на лицо.

- Где больно? - спросила Таня.

Шурка не ответил. Заплакал. Затряслись худенькие плечи.

Задрали Шурке рубаху и, обмакивая ладони в котелок, обтерли спину. Сначала Шурка лежал, как мертвый, потом стал вырываться. И, наконец, вяло заулыбался. Его перевернули на спину и остатки воды выплеснули на живот.

Лечение помогло. Через несколько минут Шурка уже сидел и даже пытался поймать мотылька.

Таня, Тимка и Петька, по очереди доставая воду, еще раз обтерли Шурку с ног до головы. Дали ему кусок сала и стали обливаться сами. Прямо в одежде. Возле глыбы появилась лужа. Ее тут же облепили шмели и синие мотыльки.

- Идти можешь? - спросил Тимка.

- Куда же денусь, - ответил Шурка, - конечно, пойду.

- Понесешь только лук и стрелы.

По каменистому гребню вдоль ущелья Петькин отряд двигался вперед.

А немного погодя, озираясь по сторонам, из-за гранитной скалы вышел высокий толстый человек с большими вислыми ушами. В правой руке он держал нож, в левой камень. По узенькому карнизу он побежал к трещине. Перед самой лужей споткнулся, пополз на четвереньках. Дотянулся до воды, стал жадно пить. Остатки лужи вычерпал себе на голову. Поднялся на ноги. Осмотрел место стоянки. Увидел шкурку от копченого сала, схватил ее и стал жевать. Вислоухий где-то повредил себе руку, в которой держал нож. Она была перевязана Петькиным шелковым галстуком.

ЦЕНТРУ (ИЗ ТОКИО)

Здесь ожидают прилета специального «юнкерса». Для принятия его японцы расширяют старый аэродром в двенадцати километрах от города Эпсилон. Диверсионная группа «Феникс» готовится к переброске в район этого аэродрома.

Авдеев

Тимка шел далеко впереди, внимательно осматривая местность. Шагалось легко, чувствовалось, что гребень хребта резко идет вниз. Тимка проскочил между двумя круглыми скалами, торчащими, как осыпавшиеся колонны, и исчез из глаз. Потом появился снова. Встал между колоннами в торжественную позу и, дождавшись ребят, громко сказал:

- Вот вам парадная дверь. Пожалуйте спускаться со своего чертового гребня.

Сразу за колоннами был широкий пролом. Его склоны большими ступенями уходили вниз. Как солдаты в зеленых накидках, стояли на каждом уступе маленькие коренастые сосны. Ущелье казалось светлым и приветливым, оттого что и ступени, и стены струили нежный голубой свет. Солнце заходило, отражаясь на всех уступах малиновыми, неровными кругами.

Петькин отряд легко спустился на дно голубого ущелья. Сказочный коридор привел их к пологому склону. Вдоль и поперек по нему шли овраги, заросшие травой и диким луком. Повсюду лежали голубые булыжники. В дальнем овраге, среди кустов, обнаружили небольшое болотце. Вода была ржавая, с привкусом железа, но Тимка первым выпил почти котелок.

- Пейте, не бойтесь, она еше пользительнее.

Таня улыбнулась, потому что Тимка в тайге все считал «пользительным». И воду, и траву, и всякие корешки, и дудки, и молодые побеги пихты, и сосновую кору.

Утолив жажду, выбрались из оврага и на сухих каменистых россыпях остановились на ночлег. Наелись досыта сочного лука и копченого сала. Легли на теплый песок отдохнуть, а потом уж развести костер, насторожить капкан. Но усталость одолела ребят. Скрючившись под телогрейкой, мгновенно заснули все четверо.

Первой проснулась Таня. Внезапно. Видимо, что-то ее разбудило. Она открыла глаза. Брезжила заря, и в зыбком утреннем свете она осмотрелась. Мальчишки еще посапывают, валяются лук и стрелы… Таня вдруг вскочила. Затрясла за плечо Петьку, зашептала:

- Проснись, Петька, проснись! Мешка с салом нет!

Тимка тоже проснулся. И тихо, чтобы не разбудить Шурку, вылез из-под телогрейки:

- Росомаха, видать, балуется. - Он схватил камень: - Надо догонять, далеко не унесет.

Какие-то вмятины, похожие на следы, шли к оврагу. Тимка пошел туда, Петька держал лук наготове и крался сзади. И увидел, как сбоку от них, за валуном, качнулась тень. Петька обогнул кусты и бросился туда. Но там никого не оказалось.

- Странно, - сказал вслух Петька.

В овраге они тоже ничего не обнаружили. Тимка вернулся к стоянке, но здесь следов не было. Как будто мешок с салом улетел по воздуху.

Проснулся Шурка. Минуту сидел молча, потом стал ругаться.

- Проспали сало, разини! Опять будем траву жрать. По кусочку делили, жадничали, а теперь зверям на съедение отдали. Таких дураков больше нигде не сыщешь. Заготовили, закоптили, - Шурка глотнул слюну, - и принесли, - Шурка скорчил рожу, - отдали: нате, звери, росомахи, жрите на здоровьице. - Он снова лег, накрылся телогрейкой: - Я никуда не пойду, потому что есть хочу, а есть нечего!

За время скитанья по тайге Таня заметила, что Шурка, когда есть пища, ест, в общем-то, немного и часто забывает о ней. Но если пищи нет, он начинает хныкать и постоянно твердит, что умирает от голода.

Петька сидел на камне и молчал. Во всем он обвинял себя. Вчера вместо того, чтобы спрятать мешок, зарядить капкан или хотя бы разложить сало на два мешка, решил немного передохнуть. И незаметно заснул. Чем теперь они будут питаться? В капкан летом никого не заманишь, а стрелой из самодельного лука не всякого зверя убьешь.

Солнечные лучи освещали теперь правый край глубокого ущелья. Мелкие трещинки в стенах искрились от солнца, как весенний снег. Петька взял нож, позвал Тимку:

- Давай ущелье просмотрим. Может, туда унесла.

Они пошли, а вслед им что-то проворчал из-под телогрейки Щурка. На втором уступе, где лежали песчаные холмики, Тимка увидел продолговатую ямку. Обошел ее вокруг, щупал пальцами голубой песок и как будто принюхивался. Потом сам осторожно лег в ямку на спину. Вытянул руки и ноги. До концов вмятины не достал. Поднялся встревоженный. Подошел Петька, спросил, кто это мог быть.

- Не знаю, - ответил Тимка. - Вроде медведь, но ни одной шерстинки не нашел. И следов нету.

- Может, все-таки, человек. Может, тот бандит?

- Но человеческих следов тоже нету.

Они вышли из голубого коридора, и тут Петька увидел подозрительную вмятину, как будто кто-то опирался ладонью. Тимка сел на корточки, осмотрел и решил, что это был медведь, потому что у человека не бывает таких здоровенных ладоней.

ЦЕНТРУ (ИЗ ТОКИО)

…Сюда прилетел из Берлина офицер «Отдела зарубежных связей». Группе «Феникс» он привез безупречно сделанные советские документы. Агенты после проведения операции «Гаусс» проникнут в районы прохождения Кругобайкальской железной дороги для диверсий. Приметы офицера: выше среднего роста, толстый, лицо обрюзгшее, глаза широко поставлены, водянистого цвета. Носит очки. Ему лет сорок пять. Свободно говорит по-русски. Знает Забайкалье. Он возглавит группу «Феникс».

Авдеев

Два дня ушло, пока Петькин отряд спустился с южного склона хребта. Питались корешками, травой, жевали нежные побеги пихты. Мелкие птички на тонких ногах, прыгающие по россыпям, были слишком маленькой целью для лука.

Глава 12

Однажды они обходили озеро, и попали в странный распадок. Невысокие скалы ограждали его с четырех сторон. Вход походил на туннель. И Петьке показалось, что этот туннель когда-то пробивали люди. Он поднял глаза и удивился. Прямо над аркой был высечен из камня сидящий человек с вывернутыми наружу пятками. Ребята внимательно рассмотрели его. У человека было несколько рук. Две показывали на небо, две на землю, и еще две были изогнуты, как у танцора…

- Мальчишки, откуда он здесь?

- Ха, - сказал Шурка, - понятно откуда. Ранешные люди здесь молились. У нас, на Байкале, я в лесу видел такого же, только медного, в зимовье у бурята Зандры Бадаева. На полочке стоит. Он ему молится. А в идолов, как другие буряты, он не верит.

Ребята заметили на скалах давно поблекшие рисунки: люди, костры, покойники и большие собаки возле них. Из собачьих глаз текли слезы.

- Здесь не молились, - сказал Петька, - а людей хоронили. Сжигали мертвых, а пепел закапывали. Некоторые народы и сейчас так делают, мне отец рассказывал.

Среди курчавой травы, как черепа, лежали рядами круглые белые шары. На одном из них Таня различила шестирукого человека, печально смотрящего в небо.

Ребята тихо вышли с давно забытого древнего кладбища. Шурка немного отстал и, оглянувшись на сидящего человека, незаметно перекрестился, по-видимому, на всякий случай.

У Тимки старинные захоронения никакой грусти не вызвали. Он, наоборот, стал деловитым, начал оглядываться по сторонам и полез прямо в гору.

- Тимка, зачем в гору-то, давай по распадку

- Вы стойте, а я залезу, посмотрю. Избы здесь должны быть. Мертвых издалека же не возили.

- Ты что, Тимка. Это же тыщу лет назад было.

- Там тумба одна, совсем как новая стоит, и слова на ней: «Регина Блажиевская и Ян Самборский».

Как угорелые, бросились в гору.

Тимка оказался прав. В конце распадка куполами белели холмы. Возле них несколько деревянных построек и дорога, заросшая травой. Может быть, это была деревня Жаргино. Опережая друг друга, пошли вдоль горы. И уже не обращали внимания ни на птиц, ни на горный чеснок, ни на бурундука, настойчиво мелькавшего между камней.

Поднялись на взлобок и поразились. Широченный распадок был весь перерыт. Пирамидами высились кучи белого песка, лежали лиственничные бревна, покрытые плесенью, крыша какого-то сарайчика. На уступе скалы стояла высокая четырехугольная будка, рубленная из толстых бревен. Она походила на сторожевую башню с маленькими, как щели, окнами. Вокруг нее шел деревянный балкончик.

Ребята спустились и стали рассматривать давно заброшенный карьер. Возле бревен лежала аккуратная кучка чугунных заржавленных колес от тачек. Стальные обломки кайл. Под цинковым листом, горячим от солнца, обнаружили шесть лопат и кувалду, красную от ржавчины. Доски в полбревна толщиной подпирали нависшую над песчаной кучей эстакаду. Шурка шарахнул заржавленной лопатой, и доски, и эстакада рухнули. Поднялась туча тяжелой пыли. Доски, оказывается, закрывали вход в туннель. По скрипучему песку ребята подошли к провалу.

- Это забой, - сказал Тимка, - наверное, золото добывали, как у нас на Байкале.

Таня вместе с Петькой вошла в забой. Потолок его был укреплен бревнами, но все это едва держалось. На каменистом полу валялись кайлы, колеса, какие-то тяжелые обручи. У выхода стояла толстая, чугунная плита с круглыми дырочками, наподобие сита.

- Пойдемте на ту сторону карьера, заберемся в башню, - предложил Петька, - в ней можно и заночевать.

Шурка оживился:

- Пошаримся. В таких башнях всегда интересные штуки находят.

- Ничего там не найдешь. Там охрана жила.

- Найду. На Байкале, в Сенной, такая же башня была. И на чердаке старик Башкурин бутылку с золотом нашел. И наган нашел, восьмизарядный. Помнишь, Тимка?

- Помню. Наган был только шестизарядный.

К башне вели едва заметные в скале ступеньки, заросшие зеленым мхом.

- Мальчишки, вы бы лучше не лазили, оборветесь еще.

- Не по таким вышинам ходили, - хвастаясь, заявил Шурка.

Положили вещи у скалы, сбросили лишнюю одежду и полезли вверх, цепляясь руками за скользкие камни. Петька докарабкался до уступа, схватился за деревянную балку и стал подтягиваться…

Таня посмотрела на башню и обомлела.

- Мальчишки, назад!

В крайнем окошечке показалось белое опухшее лицо. На Таню не мигая, посмотрели круглые зеленые глаза. Мальчишки горохом скатились вниз.

- Что, Таня?

- Глаза! Там, в окошечке. На меня смотрели.

- Человек глядел или зверь?

- Не знаю.

- В башне темно, может, тебе почудилось?

- Я видела, Петька, ясно вокруг глаз пухлое и белое.

- Может, рысь?

- Может, - неуверенно ответила Таня.

Тимка встал за четырехугольный камень, вложил стрелу. Натянул лук.

- Эй, кто там, выходи!

В башне как будто что-то зашуршало. Но никто не вышел. Шурка осмелел и что, было, мочи заорал:

- Выходи, а то хуже тебе будет!

Прислушались. Но башня стояла молчаливая и угрюмая.

- Тебе, Таня, показалось. Никого там нет.

- Может, Петька и показалось, - нерешительно сказала Таня.

Петька взял в руки нож:

- Полезли, ребята. Надо посмотреть.

- Мальчишки, не лазьте! Я боюсь!

Но Петька уже залез на площадку. Затянул за руки Тимку с Шуркой и осторожно пошел к башне. Тимка крался сзади и держал наготове лук. Шурка поднял острый камень, но с места не сдвинулся. Таня слышала, как под ногами Петьки и Тимки заскрипели старые доски балкона. Вниз посыпалась труха. На узкую дверь Тимка наставил лук, крикнул:

- Выходи, кто там есть!

Подождали. Тишина. Петька открыл скрипучую дверь и заскочил внутрь. Никого. Тимка кивнул головой Шурке и тоже исчез в темноте. Снизу Таня снова увидела в окне что-то белое.

- Беги, Шурка, туда! - закричала она. И сама полезла вверх к башне. Когда Таня забралась на площадку, Петька с Тимкой спокойно выходили из башни.

- Что там было, Петька? - спросила Таня.

- Пусто. Под стеной там дыра. Мы туда камень сбросили. Наверно, раньше это был колодец.

- Мальчишки, мне снизу опять показалось, что в окне мелькнуло, только в самом верхнем.

Тимка сразу же пошел вокруг башни.

- Не может быть, - сказал Петька, - мы наверх заглядывали. - Он повернулся к Шурке: - А ты что стоял, как истукан? Со стороны кустов не мог зайти, что ли?

- Не кричи! Я нарочно тут стоял с камнем. Думаю, если кого вы шуранете оттудова, я его здесь каменюкой и прикончу за один раз. Я бы и один справился…

Что-то ударило внутри башни или вернее под ней, там, где примыкала скала. Шурка присел от страха. Из-за башни, держа наготове лук, вышел Тимка:

- Ничегошеньки нет, Таня. Тебе почудилось.

- А что там бухнуло?

- Это я… камень ногой спихнул.

Они спустились вниз. Страх у Шурки прошел, и он стал насвистывать песню: «На границе тучи ходят хмуро, край суровый тишиной объят…»

Таня заметила, что Тимка очень взволнован. Он царапал лоб, беспрестанно оглядывался по сторонам и молчал. Он всегда делался таким, когда не мог разгадать какой-нибудь тайны.

- Ночевать здесь не будем, - сказал Петька, - пойдемте дальше. Может, набредем на брошенные дома.

Шурка перестал свистеть.

- Откуда здесь избы?

- А рабочие, по-твоему, где жили, на небе?

- Я просто так сказал. Пойдемте, если найдем, в них и заночуем.

Петька вынул компас. Карьер тянулся поперек их пути. Но Тимка уговорил пройти вдоль всего карьера, может, где-нибудь встретятся дома или какие-нибудь бараки, там заночевать, а оттуда пойти утром по компасу на юг.

Таня видела, что Тимка незаметно оборачивается и пристально смотрит на узкие окошки. Ребята взбирались на песчаные кручи, и с каждой кручи Тимка оглядывался на деревянную башню.

У штабеля заросших мхом бревен увидели лужи воды. Заторопились. За бревнами, прямо из скальной стенки, бил струйкой ключ и рассыпался легким дождичком. Отполированные брызгами камни блестели на солнце, как ледяные.

Невысоко над ключом была крохотная пещерка. Ее когда-то использовали под склад, потому что там можно было различить две наковальни, лежащие на боку, и груду колес от тачек. Шурка хотел залезть туда. Он подтащил к скале два камня, ухватился руками за край пещеры, но подтянуться не успел. Подскочил Тимка и грубо сдернул его вниз:

- Не выпяливайся напоказ.

Шурка шлепнулся в песок.

Таня с Петькой переглянулись. Тимка молча залез в карман штанов, что-то там нащупал и вынул руку. Подошел к ребятам и разжал ладонь. Таня побледнела. Прижался от страха к скале Шурка. Петька напружинился, как перед дракой.

У Тимки на ладошке лежала Танина железная баночка из-под вазелина и обрывок кожаного ремешка. Этим ремешком они завязывали пропавший мешок с салом.

- Где взял? - спросил Петька.

- За башней, между скалой и бревнами.

ТОКИО. АВДЕЕВУ.

Офицера, прибывшего из Берлина, держите под строгим наблюдением. Это перебежавший к немцам Александр Костоедов, Крейзер-младший. Он занимается вопросами «золотой промышленности Сибири». Обо всех действиях «Феникса» и Крейзера-младшего сообщайте незамедлительно.

Вершинин

Тимка, Таня, Петька и Шурка стояли молча минут десять. Весело журчал холодный ручей, носились друг за другом большекрылые красные бабочки.

- Мальчишки, а почему бандит с нами не расправился?

Петька обтер ладонью лицо.

- Мы, наверное, ему зачем-то нужны.

- Конечно, зачем невинных убивать, - сказал Шурка, - мы же ему ничего плохого не сделали. Он и так наше сало сожрал.

- Не пори глупости, Шурка. Он, по-моему, не знает дорогу.

- Ты что, Петька, у него же карта деда Игната, обломок-то, помнишь, в кулаке у мертвого был, и слово там «Жарг…»

- Карту он мог потерять. И теперь будет тащиться за нами до Жаргино.

- А в Жаргино он может напасть?

- Не бойся, Таня. Мы его сами скараулим и свяжем, как бешеного волка, - спокойно сказал Тимка.

Петька наклонился к скале, попил воды и вполголоса стал говорить:

- Бандит надеется в Жаргино встретить Костоедова, а потом… - Петька замолчал, подумал и добавил: - В общем, надо его обмануть, чтоб он отстал от нас. А если ничего не выйдет, тогда…

И не закончил фразу. В каменистом коридоре, уходящем от ребят вправо, посыпались камни. Тимка схватил лук. Камни опять посыпались. Тимка бросился в коридор. И, по-видимому, сразу же выстрелил, потому что ребята услышали звенящий гул тетивы.

Глава 13

Петька и Таня вскочили, схватили вещи и кинулись в коридор. За ними побежал Шурка с капканом на спине. Но коридор был пуст. Лук и стрелы валялись на песке.

- Тим-ка! - закричали все трое. - Где ты?

- Здесь! Сейчас приду!

Тимка вылез из расселины и за лапу выволок какого-то зверька.

- Во, смотрите, сурок попался,

В жирном боку сурка покачивалась тяжелая стрела. Шурка потер ладони:

- Теперь хоть жратва будет.

На верху карьера послышалась возня, и почти на ребят свалился такой же зверек, только шкурка краснее. Увидев людей, он покрутился на месте и, подкидывая жирный зад, бросился бежать вдоль коридора. Вслед за ним летела горячая песчаная пыль.

К ручейку ребята не вернулись. Они решили запутать следы, и быстро пошли по глубокому коридору. Сурок был тяжелый и Шурка с Таней несли его вдвоем.

- Тимка, как от бандита избавимся? - прошептал Петька.

- Подманим его костром, а там посмотрим, кто он такой и на что сгодится.

Коридор повернул налево.

- Тимка, мы же к башне прем!

- Ничего, Шурка, сейчас бандита костром подманивать будем, если он не смотался подобру-поздорову.

Выбрались наверх. Башня казалась отсюда маленькой деревянной кубышкой и совсем не страшной. По лужайке, заросшей куриной слепотой, прошли к каменистым холмам. Сбросили поклажу. Огляделись. Недалеко в кустах журчала вода. Чуть выше, на склоне горы, лежала четырехугольная глыба, как будто специально привезенная сюда. На нее опирались одним концом старые доски, покрытые сверху слоем бересты.

- Славный навес, под ним и ночевать будем, - сказал Тимка.

Он взял котелок, попросил у Петьки нож и пошел к ручейку разделывать зверька. Петька достал из кармана кресало, кремень, высек искру, раздул трут и стал раскладывать костер. Таня собирала ветки. Шурку заставили лезть на глыбу и оттуда наблюдать за башней.

- Лежи там спокойно, а то увидит тебя и поймет, что мы наблюдаем.

Шурка ловко вскарабкался на глыбу, подполз к краю. Притаился. И пристально стал наблюдать за далекой башней. Наступали сумерки. И узкие окна башни, похожие на щели, казалось, совсем сжались. Как будто она стоя засыпала.

Шурку позвали, когда снизу запахло похлебкой. В костре пылали толстые головешки. Котелок с супом стоял у навеса. Сверху на огонь Тимка положил несколько охапок сочной травы. Клубы сырого дыма потянулись в темное небо.

- Пусть теперь за нами следит он, - сказал Тимка.

Шурка не понял хитрости, и Таня ему объяснила:

- Днем к нам бандит идти боится, а ночью к костру наверняка подкрадется. А мы спрячемся на гору, и оттуда будем наблюдать.

- А ежели к нам он полезет?

- Камнями начнем отбиваться. Стрелами.

Шурка ничего не ответил. Только пламя пылающего костра отразилось в черных зрачках тревожными огоньками.

Тимка вытащил из огня котелок:

- Пора шамать.

Жирная похлебка, приправленная лебедой, быстро насытила голодных ребят. Для приманки бандита котелок с остатками пищи поставили у костра, чтобы хорошо был виден с горы. Быстро накидали под навес травы. Разложили ее продолговатыми кучками. В темноте, прикрытые сверху телогрейкой, кучки походили на фигурки спящих детей.

- Давайте сюда еще капкан поставим, вот потеха будет. - Шуркино предложение понравилось. Взвели пружину и поставили капкан у входа. Острые зубья прикрыли травой. Хотели в костер подбросить дрова, но не успели. Внизу в каменистом карьере посыпался щебень. Схватив лук и стрелы, ребята бросились в гору. Легко пробежали метров сто и притаились среди камней. Смотрели вниз на огонь, на летевшие в темноте искры. Ждали.

Но бандит к костру не выходил. Может быть, его в карьере и не было. А шагал он уже где-нибудь, по брошенной дороге, и мечтал о встрече с Костоедовым.

Из-за тучки выглянула луна. Печальным светом она озарила каменные нагромождения старых карьеров. Желтыми стали казаться высокие кучи сыпучего песка. Как будто не все золотинки вымыли из него давно умершие здесь польские повстанцы.

Он появился со стороны навеса. Послышался осторожный скрип песка. Бандит наклонился и посмотрел под навес на телогрейку. Решил, что дети спят, разогнулся и подошел к костру. В левой руке у него был широкий кинжал.

Бандит огляделся. Шурка вздрогнул. Ему показалось, что зеленые глаза посмотрели именно на него. Бандит пальцем за проволочную дужку подхватил котелок, через край сделал несколько глотков. Толстые губы зачмокали. Он опять покосился на телогрейку, отошел к глыбе и начал пожирать похлебку. От удовольствия потихоньку кряхтел. Выпив бульон, положил на камень кинжал и пальцами залез в котелок, стал выедать гущину. Пустой котелок отбросил в траву и снова схватил кинжал. Пошел к навесу. Осмотрел камни. Поднял обглоданные ребятами кости, засунул в рот. Захрустел. Снова покосился на телогрейку и тут выдал свою тайну. Срезал ветку кустарника и, пятясь задом, стал заметать следы. Тимка разглядел, что к подошвам пришельца привязаны толстые пучки травы, поэтому четких следов он никогда не оставлял. Бандит ушел. Из карьера донесся шум осыпавшихся камней, и стало тихо.

- Мальчишки, я вижу бандита. Это, по-моему, он.

Всмотрелись в противоположную сторону карьера. Бандит черным пятном поднимался к башне.

- Пойдемте спать. Он больше не придет, - сказал Тимка. Спустились к костру. С темной стороны заползли под навес. И тут едва не произошло несчастье. Забыв о капкане, Таня стронула предохранитель. Лязгнули стальные челюсти, намертво зажав пучок травы. От страха у Тани выступили слезы:

- Руку чуть не откусил, окаянный.

Тимка, Шурка и Таня легли на траву. Петька накрыл их телогрейкой:

- Спите. Не бойтесь.

А сам полез на глыбу наблюдать за башней. Он лег на живот. Рядом положил лук и стрелы.

Петьку мучил вопрос:

«Почему бандит не налетел на них? Он идет в Жаргино, это ясно. Но зачем ему свидетели. Тимка, Таня, Шурка, он - Петька? Зачем? Рассчитывает, наверно, расправиться с ними в Жаргино, а дальше - идти с Костоедовым».

Петька злорадно усмехнулся. «Попрыгаешь ты, гад, когда узнаешь, что старичок-то сдох».

Петька поднял голову - в окне башни мерцал огонек.

«Зажигалку, видимо, зажег, - подумал Петька, - немецкую, «вечную».

Луна по горизонту обошла карьер, и теперь светила из-за Петькиной спины, прямо в оконца деревянной башни. Можно было различить балкон и закрытую дверь. Петька посмотрел вправо на черную скалу и от неожиданности привстал. Там, на противоположной стороне, по старой дороге шагал бандит. Это был он. Но как он вышел из башни, когда дверь за всю ночь ни разу не открывалась?

У поворота бандит остановился, постоял как будто в нерешительности и пошел в гору, уже не оглядываясь.

Небо стало светлеть. Петька поднялся. Взял стрелы и лук, спрыгнул на землю, ногами осыпал камушки:

- Вставайте, Вислоухий ушел.

Все вскочили, как по команде.

- Куда ушел?

- Через гору перевалил.

- Куда же он поперся?

- Черт его знает.

- Давайте сматываться подобру-поздорову, - быстро проговорил Шурка. - Я сон плохой видел.

- Причем тут твой сон, просто Вислоухий может вернуться. Здесь он других диверсантов, я думаю, ожидает. Капитан Платонов говорил же, что с самолета могут сбросить.

Похватали вещи и почти бегом поспешили за Петькой.

Карьер остался позади, когда ребята, увидели каменистый склон, покрытый яркими пятнышками. Подошли. Это были бабочки. Тысячи ярких бабочек. Крылья у них блестели, словно покрытые красным лаком. Таня хотела взять одну, но вдруг отдернула руку. На спине у бабочки был рисунок - человеческий череп с костями.

- Не трогай их! Беда будет! - сказал Шурка: - Помнишь, Тимка, сколько их принесло на Байкал. А на второй день войну объявили.

Но Таня осмелилась и схватила за крылья самую большую. И только оторвала ее от камня, бабочка задвигала цепкими лапками и запищала противно, как крыса, Таня отдернула руку:

- Фу, какая гадость! - Таня поплевала на пальцы и обтерла их о траву.

Сразу за голым холмом оказалась широкая тропа, местами заросшая колючим кустарником. Название кустарника Тимка не знал, потому что видел впервые.

- Смотрите! - Шурка указал рукой на обочину.

В золотистой песчаной пыли отпечатались следы человека.

- Вислоухий! Теперь надо смотреть в оба!

Тропа вывела ребят на дорогу. Петька вынул компас, сверился. Дорога шла точно на юг. И если эта была та самая, о которой говорил дед Игнат, то, значит, где-то недалеко находилась брошенная деревня Жаргино. Заволновались ребята. Перешли на шепот.

Горы расступились. Дохнуло горячей степью. То и дело дорогу перебегали толстые суслики.

«С голодухи здесь не загнешься», - подумал Шурка.

Как могильная тумба, стоял на дороге черный столбик. С четырех сторон были выбиты на нем двуглавые орлы. Немного ниже виднелись ржавые петли. В траве Тимка заметил чугунную плиту. Вечером подняли ее, перевернули. Очистили от грязи и прочитали витиеватые буквы: «Жаргино - три версты».

Шурка бросил мешок на землю и вокруг столба отбил такую чечетку, что куски щебня летели во все стороны.

- Ну, слава богу, теперь до золотишка рукой подать.

Тимка три раза прочитал вслух:

- Жаргино, Жаргино, Жаргино, - заулыбался, растягивая рот до ушей.

Петька погладил каждую букву рукой, словно они были живые и сказал:

- Наконец-то добрались и до Гаусса доберемся, лишь бы от Вислоухого избавиться.

- Мальчишки, здесь место открытое, как бы он не заметил нас.

Плиту опять перевернули, положили на место и пошли теперь по кустам, поглядывая на дорогу.

Если судить по следам, бандит тоже торопился. Он делал гигантские шаги и нигде не останавливался. Но ребята все равно были осторожными. Они боялись засады. Вислоухий мог притаиться за любым камнем и вылететь вдруг с кинжалом в руке.

Глава 14

На бугорке, возле дороги, ребята увидели маленькую избушку. Она была срублена из толстых бревен. Земляная крыша поросла травой и кустами. Трубы не было. И окон тоже. Здесь Вислоухий мог устроить засаду.

- Ложись! - скомандовал Петька, а сам, раскрыв нож, согнувшись, побежал к избушке.

Тимка, нацелив на нее лук, ждал, что вот-вот выскочит Вислоухий. Но избушка была пустая. Петька обошел ее вокруг - никаких следов. Швырнул камень внутрь, он глухо ударился о противоположную стенку, отскочил к порогу. Петька быстро заглянул. Разрушенные нары, груды старых расколотых камней, кусок чугунной плиты.

Петька как будто к чему-то прислушался и залез на избушку, сел там в траве и, приставив ладонь к глазам, стал смотреть вдоль дороги. Оглянулся на ребят, махнул рукой и зашевелил губами:

- Идите.

Крадучись, побежали к Петьке, забрались на избушку.

- Смотрите на дорогу. Видите?

- Видим.

Внизу на изгибе дороги была могила. Большой деревянный крест слегка наклонился над ней. На верхушке креста какой-то белый квадратик, видимо, фотография.

- Это Костоедов похоронен, - тихо сказал Петька, - я эту могилу видел на фотокарточке у капитана Платонова. Он ее Мулекову показывал, когда тот о Сашике говорил.

- О, сволочь! Какая сволочь! - раздалось из-за могилы.

От испуга дети, как воробьи, прижались друг к другу. Затаили дыхание.

На ноги поднялся Вислоухий с булыжником в руке. Обматерился и ударил камнем по кресту:

- Сволочь. Сын твой, сволочь. - Камень разлетелся на две половины. Вислоухий стал пинать могилу.

- Сдох, гад, не дождался. Вернусь в Берлин, с твоего Сашика шкуру сниму вот этими руками. - Бандит огромными кулаками ткнул в фотографию. - Чучело из него сделаю.

Булыжники снова застучали по кресту. Его перекладина вздрагивала. - Обманул змееныш! Обманул! О-о-о, сволочь!

Бандит вдруг перестал бесноваться. Вытер рукавом потный лоб. Задышал сипло, как бык. Поправил на поясе кинжал. Расстегнул кожаную сумочку, прикрепленную рядом с ножнами. Вынул оттуда курительную трубку. Она была совсем тоненькая и какая-то уродливая.

- Понятно, - прошептал Тимка.

- Что понятно? - спросила Таня.

- Опий курить будет.

Вислоухий действительно достал ампулу, по-видимому, с порошком, заблестевшую на солнце. Зажал ее в кулаке. Вытащил зажигалку.

- Ого, - сказал Шурка. - Не зажигалка, а целый бочонок, она, наверно, месяц может подряд гореть.

- Три месяца, - не спуская глаз с бандита, отозвался Петька, - мне солдаты такую дарили - трофейную. На ней даже чай греть можно.

Вислоухий посмотрел по сторонам и пошел вниз, через дорогу к кустам. Он прошел поляну, засыпанную булыжниками, перепрыгнул через ручеек и скрылся в кустах.

- Понятно, - опять сказал Тимка, - сейчас забалдеет и начнет куралесить.

- Нам это известно, - поддакнул Шурка, - был у нас на Байкале такой придурок, с топором за воробьями гонялся. Помните, мы рассказывали? Кричит, песню горланит, разговаривает сам с собой важным голосом, емпиратором называет себя, а потом упадет в лужу и квакает лягушкой - ква, ква, ква и рожу грязью мажет.

- И этот тоже квакать будет? - спросил Петька.

- Не каждый раз так бывало, - прошептал Тимка, - орал он всегда, а потом лежал с открытыми глазами и ничего не понимал.

- Будешь! Я заставлю говорить! - закричал в кустах Вислоухий. - Не таких заставлял! Ты не узнаешь меня?

- Комедь началась, - сказал Тимка. - Вставайте, пойдем могилу смотреть.

- А если он выскочит?

- Теперь до ночи орать будет. И с места не сдвинется.

Быстро спустились и по кустам прошли к могиле.

Она была на земляном уступе. Большая, аккуратно обложенная камнями. Сверху ровная песчаная плита. И на ней черная надпись: «Спи, отец, и прости меня, я так мало заботился о тебе. Твой сын Сашик».

На перекладине креста было написано крупными буквами КОСТОЕДОВ. И стояли цифры 1870-1939. На макушке креста фотография. Cyxoй старик смотрел на ребят маленькими злыми глазами. Шрам на губе закрывала широкая борода.

- Сдох, значит, белогвардейская гадина, - сказал Петька и плюнул старику в морду.

- Не надо так над могилой, - попросил Шурка, - грех это большой.

- Он, знаешь, сколько убил людей?

- Все равно нельзя - так все говорят.

- Ну и пусть говорят.

В кустах опять закричал Вислоухий:

- Я повелеваю! Иначе всех казню. Весь мир будет мне молиться. Я - повелеваю!

- Вишь, - сказал Шурка, - совсем одурел, если в емпираторы полез. - Послышался треск ломаемых кустов. Ребята со всех ног бросились к избушке, забрались на крышу.

- Хайль! Хайль! - кричал Вислоухий.

Петька вдруг спрыгнул вниз.

- Ты куда? - испугалась Таня.

- Сбегаю, посмотрю его, может, оружие отнимем.

- Не смей, Петька, он еще не совсем одурел.

Но Петька уже мчался к поляне. Иногда он присаживался за камни, прислушивался и, пригнувшись, снова бежал к кустам. Таня с Тимкой слезли на землю. Шурка наблюдал сверху. Кусты качнулись, и Петька исчез. И почему-то сразу прекратились крики Вислоухого. Вроде там кто-то захрипел.

- Шурка, что там?

- Ничего пока не видно.

Тимка и Таня, схватив лук, помчались на выручку. Они еще не добежали до первых камней, когда из кустов как ни в чем не бывало, выглянул Петька. Не торопясь, подошел.

- Ну что, Петька?

- По земле ползает. Кинжалом замахивается. Хотел я его камнем трахнуть, но под рубахой у него, кажется, пистолет.

В кустах Петька подобрал ампулу, она походила на ту, которую они обнаружили в избушке деда Игната. На донышке ампулы были сухие пылинки опиума.

- Карты у него не заметил? - спросил Тимка.

- Нет.

- Значит, за нами опять будет красться.

У Тимки заискрились глаза.

- Надо его запутать, - сказала Таня, - и удрать.

- Проведем мы его сейчас запросто.

Тимка схитрил, как опытный таежник. Они взяли свои вещи и по пыльной дороге, нарочно топая с силой, чтоб оставались ясные следы, прошли мимо могилы и еще шагов двести. Там Тимка сорвал с Шуркиной куртки последнюю пуговицу и бросил на самое видное место. Потом они свернули в кусты и побежали в обратном направлении.

- Пусть теперь прет по нашим следам до самого Жаргино, - сказал ехидно Шурка, - и там живет один, как сыч.

По камням ушли в распадок, заваленный остатками развалившихся скал. А может быть, раньше здесь была каменоломня, потому что в одном месте лежали лопнувшие песчаные плиты. Сын Костоедова плиту для могилы, вероятно, брал отсюда.

В невысокой стене каменоломни встречались совершенно круглые дырочки. Таня подумала, что там живут змеи, но из одной дырочки неожиданно вылетел целый рой ос. Они несколько раз пронеслись над ребятами, но никого не тронули.

ТОКИО. АВДЕЕВУ.

Сообщите готовность специального «юнкерса» и группы «Феникс».

Вершинин

- Тимка, тихо - сурок на тебя смотрит, - прошептала Таня.

Тимка оглянулся. На куче щебня столбиком стоял сурок. В один миг Тимка сорвал лук, но зверек прыгнул вниз на горячий песок и скрылся в норе.

- Эх ты, черт! - Тимка побежал по песчаным насыпям и увидел не одного, а сразу трех сурков.

Припал на колено, отвел руку назад. Дернулась тетива. Большой зверек упал. Зацарапал когтями землю. Впился острыми зубами в стрелу и затих. Подбежал Шурка, поднял зверька за короткие ноги, погладил жирные складки:

- Супище наварим, ай-да-ну!

Каменоломня закончилась крохотной пещеркой. У входа в нее вместо порога лежала песчаная, вышарканная ногами, плита. В пещерке нашли ржавый стальной лом, кувалду без ручки, кусок трубы с зубчиками на конце. Из каменоломни мимо пещерки шли ступени наверх. Туда послали Шурку, чтобы нашел воды.

- Не пойду, - заявил он, - у меня голова заболела.

- Поднялся Петька, вырвал у Шурки котелок. Вытащил из кармана трут и кресало:

- На, разводи костер, лентяй.

* * *

Суп на этот раз показался невкусным. Ели неохотно. Таня отказалась от мяса. Почти полный котелок жирной похлебки поставили в тень, к стене каменоломни. Таня пожаловалась, что у нее тоже заболела голова. Петька пощупал лоб у Шурки, у Тани и у себя. Температура у всех была нормальной. Тимку вдруг затошнило. Кожа на руках и шее покрылась красными пятнами. Зрачки расширились.

- Может, ты корешков, каких съел?

- Ничего я отравистого, Петька, не ел, - ответил Тимка, стуча зубами.

Шурка и Таня тоже стали мерзнуть. Петька сходил наверх, притащил охапку травы и расстелил в пещерке.

- Идите, ложитесь, до завтра все пройдет.

Больных укрыл телогрейкой и своей курткой. Освободил мешок и закутал Тимке ноги. Успокаивая Тимку, Шурка пробормотал, что во всем виновата Таня, потому что она трогала пищавших по-крысиному бабочек.

Петька сидел возле больных, пока они не заснули.

Пощупал им головы и, немного успокоившись, вылез наружу.

Начался ветер. На уступах каменоломни фонтанчиками поднималась пыль. Откуда-то несло жаром. Горизонт затягивало красноватой дымкой. Не боясь Петьки, из-под щебня выбегали серые полевые мыши и одна за другой вылетали по ступенькам наверх.

«Перед ливнем убегают», - подумал Петька.

Поблекло солнце. На разные голоса загудел ветер, сдувая с уступов мелкие камушки. Петька взял котелок с похлебкой, занес в пещеру, поставил в уголок. Сонный Шурка скатился с травы и утянул за собой телогрейку. Петька затащил его обратно, осторожно накрыл всех и вылез наружу.

Полнеба закрыла фиолетовая туча. Из центра ее спустился до самой земли топкий, гибкий хобот. И там, где хобот касался земли, залетали в небо кусты, камни, деревья… Словно их проглатывала туча. До Петьки доносился далекий грохот.

Порыв ветра швырнул в Петьку горсть щебня. Петька едва устоял. Протер глаза и бросился в пещеру. На четвереньках залез туда. И, поднатужившись, поставил на ребро плиту, которая лежала вместо порога. Закрыл вход. Ощупью пробрался к ребятам и лег с краю. В правой руке на всякий случай держал лук и стрелы. Ветер шуршал песком и незаметно усыпил Петьку.

Шурка проснулся, потому что пол пещеры, ходил ходуном, как байкальская лодка. С потолка ручейками стекал горячий песок. Шурка прыгнул к выходу. Рукой нащупал отверстие, толкнул откуда-то взявшуюся плиту и выполз наружу.

- Ребята! - что есть мочи закричал он, - спасайтесь! Кажись, землетрясение!

Опять противно качнулась земля. С треском лопнул свод пещеры. Рядом в темноте загрохотала каменная лавина. Из пещеры вылетели Тимка, Таня и Петька. Земля затряслась, посыпались камни.

- Мама, - от страха закричал Шурка и бросился бежать. В темноте, наугад, Петька кинулся за ним и схватил за рубаху. Шурка пытался вырваться и кусался.

- Отпусти! Отпусти меня!

- Нельзя под стены, дурак, задавит! - услышала Таня Петькин крик.

Загрохотало опять. Что-то навалилось на Петьку, ударило по голове. В глазах вспыхнули искры…

Глава 15

До Петькиного сознания явно донесся плач. Он с трудом повернулся на бок и заставил себя посмотреть. Рядом на корточках сидела Таня и поцарапанной ладошкой вытирала слезы. Петька, едва шевеля губами, позвал ее. Она не поняла. Наклонилась к самому лицу:

- Что, Петька.

- Все живые?

- Все. Ты слышишь?

- Слышу.

- Петька, где тебе больно?

Петька провел рукой по лицу, как будто вытерся, и тихо произнес:

- Голова кружится.

- Тебя песком засыпало. Мы с Тимкой ночью каждую кучу ощупывали. Звали. Ни тебя, ни Шурки. А когда рассвело, заметили - тряпочка из кучи торчит. Стали песок разбрасывать, а там ты лежишь. Тебя оттащили, смотрим, а под тобой Шурка скрюченный. Он сразу же задышал и на ноги вскочил. А тебе мы целый час искусственное дыхание делали… Голову завязали Шуркиной рубахой…

Петька медленно поднялся, посмотрел на ребят и вдруг сказал:

- Давайте пойдем.

- А ты, Петька, сможешь идти? - спросила Таня.

- Смогу.

Собрали в мешок вещи, надели на Петьку пробитую камнями телогрейку и выбрались наверх каменоломни. Петька местности не узнал. Куда-то пропали зеленые лужайки, исчезли деревья и кусты. Кругом громоздились только кучи остроугольных камней, как будто всю ночь долину бомбили самолеты. Петька залез в карман, но вместо компаса вытащил только мелкие стеклышки и обломки черной коробочки.

- Вот, черт возьми, - сказал Шурка, - теперь без компаса куда же мы попрем?

Петька не ответил. В кармане нашарил стрелку, вынул ее, поправил и попросил у Тани иголку. Тимка и Шурка с интересом наблюдали за Петькой. Он взял иголку, повернул ее острием вверх и надел стрелку. Она прокрутилась на иголке и, останавливаясь, закачалась на одном месте. Юг оказался не там, где предполагал Тимка. Пошли, а в душе не верили такому компасу. Но магнитная стрелка не обманула. Вскоре показалась старая дорога. Только теперь она была извилистая и, как змея, отползла в сторону. Шурка посмотрел на то место, где вчера были кусты, и тихо, но радостно, сказал:

- Бандиту, точно, вчера каюк пришел.

Они обошли каменистую насыпь и оторопели. Поперек их дороги стоял гроб. Он был пустой. Рядом валялась крышка, расхлестанная песчаной глыбой.

Ребята шарахнулись вправо и чуть не угодили в могильную яму. Заметили - возле нее, как человек с отрубленными руками, лежал тяжелый крест.

- Стойте! Не бегите! - закричал Петька.

Пришли в себя, остановились. Подошли к Петьке.

- Чего испугались-то?

- Ее кто-то рас… раскопал! Может, бандит!

- Ты что, Шурка, ее землетрясением разворотило.

- Ага, а этого… мертвеца-то… там нету. Он вышел, и нам теперь будет мстить. Ты же в него вчера плевал.

- Пойдем, посмотрим, там он. Куда ему деться.

Таня, Тимка и Шурка нерешительно потянулись за Петькой.

Могилу засыпало до половины. Ребром оттуда торчала плита, виднелись слова «Спи, отец…» И лежала бархатная красная подушечка. Она в середине прогнила, и оттуда торчала рыжая солома. Лежало там еще что-то серое, заваленное камнями.

Щурка боязливо покосился на подушечку и подальше отошел от могилы.

- Пойдем, Петька, - попросила Таня, - мне страшно.

Они поднимались на бугор, когда Петька сбросил на землю капкан и помчался во весь дух обратно к могиле. Он обогнул кусты, выскочил на дорогу, перепрыгнул через крышку гроба и спрыгнул в могилу. У Щурки выпал из рук мешок. Тимка засуетился. Таня побежала к могиле. Но Петька уже вылез из ямы. Поправил повязку на голове, стряхнул глину со штанов и, ничего не говоря, пошел по дороге.

- Петька, ты зачем лазил?

- Обман здесь!

- Где обман?

- Мертвеца в этой могиле не было.

- Почему не было.

- Потому что старик Костоедов не умирал! Могилу сделали для обмана.

- Петька, значит, по-твоему, Костоедов живой?

- По-моему, Таня, да. Иначе бы он не посылал к нему диверсантов.

- Почему же бандит пинал могилу и орал?

- Видимо, предатель Сашик не сказал им о могиле. Подумал, что это пустяк.

- Значит, этого старика мы можем сейчас повстречать?

- Не волнуйтесь, обманем мы его запросто. Скажем, что послал нас Мулеков, по кличке Хорек. Привет от Сашика передать, и что нас, мол, велено проводить до лабиринта Гаусса.

- Петька, а если спросит, где мы с Мулековым повстречались, как отвечать?

- Об этом, Таня, надо подумать.

- А чего думать, Петька, скажем, что встретились с ним в милиции и актик, извините, при нас. - Шурка лихо хлопнул себя по карману.

- Молодец, Шурка, хорошо придумал.

- Мне это ничего не стоит.

Дорога сделала крутой поворот, ребята обошли холм и перед ними открылась долина. Не зеленая, а рыжая от камней и песка. Черным шрамом по ней шла трещина. Она появилась сегодня ночью. По ту сторону трещины долина почти не пострадала от землетрясения. Росли там деревья, и покачивалась от ветерка высокая лебеда.

Таня подошла к трещине. Легла на живот, посмотрела. Стены трещины рваными ступенями уходили вниз. Казалось, земля лопнула до середины. Таня чуть повернула голову, ойкнула, отползла от щели и бросилась к мальчишкам.

- Что, Таня?

- Бандит!

- Где?

- Лежит там на ступени. Мертвый.

На цыпочках подошли к трещине. Подползли к краю. На первом уступе лежал бандит с большими ушами. Глаза закрытые. На лбу с правой стороны синяк. Лицо оплывшее, как подушка. Толстая нижняя губа отвисла. Ноги поджаты. Левая рука откинута. Пистолета рядом не было.

- Мертвый лежишь. Допрыгался… - прошептал Тимка.

Но Петька что-то заподозрил. Он взял маленький камушек и кинул вниз. Попал по шее. Вислоухий не шевельнулся. Тогда Петька запустил куском глины и попал по ноге. Вислоухий открыл глаза. Таня, Шурка и Тимка сразу отползли. Из трещины послышался стон. Петька видел, что бандит хотел поднять руку и непонятно что-то зашептал. Рука бессильно упала. Глаза закрылись. Опять все четверо смотрели вниз. Петька запустил комочком по ноге. Вислоухий застонал, мутными глазами посмотрел вверх. Распухшие губы зашептали:

- Помогите мне, дети. Нога… - Он замолчал. И закрыл глаза.

- Что будем делать? - спросил Тимка.

Петька стряс со штанов землю.

- Ничего не будем, - он поднял лук, удобно на плечо положил капкан. - Берите мешок и пойдемте быстрей!

Снизу донесся стон.

- Помогите! Господи…

Петька сделал вид, что не слышит, и пошел прочь. Туда, где трещина была узкой, чтобы перепрыгнуть на ту сторону.

- Помоги-те. Умоляю. Помо-ги-те-е! - неслось вслед ребятам, потом послышались стоны.

- Петька, он будет мучиться, - сказала Таня.

- Вот и пусть мучается, фашист, ты же видела войну, видела, сколько они поубивали наших.

- Петька, а этот, может, наших не убивал.

- Все равно, Таня он предатель.

У Тимки, у Шурки Подметкина в душе заговорил древний закон тайги, свято выполняемый сибирскими зверобоями: не бросать человека. И каждый мальчишка, русский ли, бурят ли, якут, тоф или эвенок, от своих отцов слышали, что бросить человека в тайге все равно, что убить его, даже хуже.

- Давай, Петька, вытащим. Подведем к воде, вон к тем кустам, и спокойно уйдем.

- Он, Тимка, предатель, он наших убивал.

Таня перегородила Петьке дорогу:

- Он нас-то не убил.

И Шурка тоже стал просить:

- Надо вытащить и у воды оставить.

Они заметили, что Петька заколебался и, взяв его за руки, повернули обратно. Вислоухий уже не стонал. К нему спустился Тимка и сразу же обыскал его. Вытащил из сумочки толстую «вечную» немецкую зажигалку, Петькин пионерский галстук и каменный наконечник стрелы. Все это подал наверх Петьке. Курительную трубку, ампулы с порошком опиума бросил вниз. Кинжала и пистолета не было. Шурка принес воды и опустил котелок в трещину. Тимка облил голову диверсанту. Вислоухий открыл глаза и сразу же стал умолять:

- Ребята, не бросайте меня…

- Ты кто? - сверху спросил Петька.

Вислоухий медленно закрыл глаза. Как ответить? Ясно, что ребята знают о нем много. Иначе сразу бы бросились спасать. Явное вранье здесь не пролезет. Но как ответить, чтобы они не ушли. Чтоб поверили и помогли вылезти отсюда.

Шпионским тонкостям его не обучали. Для немцев он был диверсантом «разового использования». На кратковременных курсах его учили убивать людей, поджигать здания, взрывать железнодорожные мосты и рельсы, электрические подстанции и водокачки…

До войны он жил на Украине. Органы советской милиции знали его как медвежатника, к зверям его ремесло никакого отношения не имело. Он был вором. Грабил конторы, магазины, банки. Он обладал медвежьей силой. Легко отодвигал тяжелые сейфы, вскрывал заднюю небронированную стенку и за считанные минуты добирался до касс с деньгами.

Но однажды был пойман и осужден. Началась война. Фашисты, захватив территорию советской Украины, выпустили его из тюрьмы. И Вислоухий, не задумываясь, пошел в услужение к врагам. В нем были качества, нужные фашистам: ненависть ко всему советскому, тупость и непомерная алчность к деньгам. Для диверсий он годился. На один раз. Убивать, красть, взрывать и портить - пока не попадешься. Обратного возвращения таких, как Вислоухий, фашисты не планировали.

Сейчас, лежа на ступеньке, над пропастью, он лихорадочно думал, как спастись. В сознании, затуманенном болью, замелькали номера инструкций. В школе диверсантов он заучивал их наизусть.

«…В разговоре с советскими людьми нужно вызвать сострадание к себе… В случае опасности разоблачения переплетай истинные факты с выдумкой… Создавая вид раскаяния, называй только те факты, которые, ты уверен, уже могли стать известными тем, кто тебя задержал. …Нужно помнить, что наиболее доверчивый контингент населения СССР - старики и дети. Дети… дети… дети…».

Что могли дети знать о нем? Задушенный радист? Карта в зимовье? Убийство Крепыша? Это все можно обыграть. К тому же они об этом могут и не знать. Полезны ли будут в дальнейшем? Полезны. Костоедов похоронен и помощи ждать неоткуда. Если даже выберусь отсюда, без оружия загнусь с голоду. А эти прокормят. Ликвидировать их потом - дело десятое. Лишь бы сейчас поверили и помогли выбраться…

- Ты кто? - повторил Петька, - отвечай быстро, а то уйдем.

- Я с Украины. Бежал в Германию, оттуда запросили сюда, искать лабиринт Гаусса. Я подслушал, что вы тоже туда идете, помогать вам буду. - Вислоухий тяжело задышал. Тимка стал его поить. Котелок постукивал о зубы.

- Ты дорогу до лабиринта знаешь?

- Нет. Со мной был уголовник, он знал. Я у него отобрал карту. Но она была только до Жаргино. Он хотел меня убить. Но я попал в него первым. Он задушил на Байкале нашего радиста, я хотел сдаться советским властям, но испугался…

- Где карта?

- Я ее выучил наизусть и сжег. Здесь должен был старик ждать и вести до лабиринта, но он умер.

- А старший в вашей группе был?

- Мы ждали его у Байкала, но он не появился.

- Ты его знаешь?

- Видел в Германии два раза. Маленький такой, похож на зверька.

- Может, у него кличка Хорек?

- Может, - ответил Вислоухий к, задыхаясь, засипел. Глаза замутились. Посинели губы. Тимка выплеснул на него воду, но глаза не мигнули и смотрели, как стеклянные.

Долго провозились ребята, вытаскивая Вислоухого из трещины. Два раза лопались от тяжести веревки. Когда его наконец вытянули на поверхность и откатили от трещины он, кажется, уже не дышал.

Собрали вещи, чтобы уйти. И тут Вислоухий зашевелил губами. Поняли - просит воды. Шурка взял котелок и вместе с Таней побежали к озерку на той стороне трещины.

Вислоухий показал себе на ногу. Осмотрели. Она была опухшая, как бревно, и длиннее здоровой.

- Вывихнута, надо ставить на место, - сказал Тимка.

Когда Шурка с Таней принесли воду, то увидели странную картину. Вислоухий лежал на спине. Руки связаны над головой и прикручены к тяжелому булыжнику. За левую распухшую ногу была привязана длинная веревка. Тимка с Петькой ее тянули, упираясь пятками в землю.

- Все понятно, - сказал Шурка, - ногу на место ставят. Будем помогать.

Но даже вчетвером они ничего не могли сделать. Вислоухий стонал и шевелил здоровой ногой. Тогда Петька предложил дернуть с разбега. Распустили веревку во всю длину. Вцепились в размочаленный конец и побежали. Рывок был сильный. Веревка лопнула, и ребята кубарем покатились по земле. Нечеловеческий вопль резанул уши. Вислоухий дернулся и затих. Подбежали к нему, осмотрели. Нога удачно стала на место. Тимка отвязал веревку. Вислоухому снова облили лицо. Он вскоре пришел в сознание.

- Мы, дядя, уходим, - сказал спокойно Петька.

Вислоухий испугался, хотел встать, но упал и вновь застонал.

- Ребята, не бросайте! Я здесь пропаду, я вам ничего плохого не сделал. Я молиться буду.

- А зачем мешок с салом украл? - ляпнул вдруг Шурка.

- Извините, ребята. Я хотел взять только кусочек и мешок поставить обратно, а девочка проснулась, я испугался и ушел. Если бы не вы, я бы с голоду сдох.

Он опять запричитал:

- Не бросайте. До самой смерти я буду каждого из вас защищать. Не нужны мне золото и лабиринты. До жилья, до дороги уведите, я в милицию сдамся, я ничего плохого не сделал. Умоляю вас, дети, не бросайте, я по глупости своей связался с фашистами, я их ненавижу.

Петька стоял в стороне. К нему по очереди подходили Таня, Тимка и Шурка, что-то шептали, вероятно, уговаривали. Когда подошли к Вислоухому и сказали «берем», - он встал на колени и поклонился каждому в отдельности.

ЦЕНТРУ (ИЗ ТОКИО)

«Юнкерс» сверхдальнего действия проходит профилактику, а потом уйдет на подготовленный для него аэродром, координаты аэродрома я передавал по «Омеге». Первым же беспосадочным рейсом «юнкерс» забросит диверсионную группу «Феникс» в горы Южного Забайкалья. Дата вылета пока неизвестна.

Авдеев

Вислоухий двигался медленно. Он опирался на Шуркино плечо, стонал и жаловался на свою судьбу.

Солнечный приплюснутый диск касался горизонта, когда ребята увидели груды разрушенных деревянных домов. Желтая сухая пыль висела над ними. Но под косогором три домика стояли почти целые. У одного только сползла на бок крыша, похожая на ветхую польскую шапку. В этот домик волоком затащили обессиленного Вислоухого и положили на сгнивший пол.

- Отдохнуть, дайте отдохнуть! - шептал он потрескавшимися губами.

У него поднялась температура.

- Лежи, дядя! Мы сейчас придем. Еды заготовим.

- Только не бросайте меня совсем…

Ребята плотно закрыли дверь. Подперли ее досками и осторожно пошли к поселку.

Глава 16

Деревня была разрушена. Валялись раздавленные землей крыши домов, пустые оконные рамы, гнилые доски. Торчали развалины кирпичных печей. Теплый ветерок поднимал легкую древесную пыль.

Как богатырь в стальном шлеме, лежал у оврага опрокинутый землетрясением польский костел. Красная кирпичная кладка лопнула у окна. И сквозь эту рану виднелась икона. Таня нагнулась, чтоб рассмотреть икону, и увидела на земле следы. Шепотом позвала мальчишек. Следы были свежие. Человек шел в сапогах. Ясно отпечатались подковы и шляпки самодельных гвоздей, еще виднелись круглые непонятные отпечатки. Тимка склонился над следами. Дул на них, прищуривая глаза от пыли, мерил пальцами расстояние между круглыми отпечатками и, наконец, сказал:

- Хромой шел, на трость опирался. Старик, однако, был, каблуками бороздил шибко.

- Неужто Костоедов шел? - забоявшись, спросил Шурка.

- Хорошо, если он, - отозвался Петька. - Скажем ему, как договорились. Привет от Сашика передадим, и встретит, как друзей, и до лабиринта проводит. Только всем быть настороже!

- Это понятно, - ответил Шурка.

Пошли по сухому оврагу. Иногда Петька поднимался по глинистому склону и, высунувшись на кустов, осматривал местность, но признаков жилья не было.

Наткнувшись на широкую трещину, пересекавшую овраг, ребята вылезли наружу, И сразу за холмом, заросшим черемухой, увидели небольшой домик. Рядом на косогоре - стог прошлогоднего сена, крохотная избушка, может быть, баня, а чуть подальше сарай.

В домике окно закрывала синяя штора. На крылечке стояла закопченная кастрюля и ведро. Но не доносилось ни единого звука. Словно там тоже притаились и выжидали.

Петька отрывисто свистнул. Но ни колыхнулась штора, ни заскрипела дверь.

- Пойдем, Тимка, сходим, а ты, Шурка, побудь здесь с Таней. - Петька снял с головы повязку, подал Шурке: - Оденься.

Они выскочили на пыльную тропинку и, нарочно громко разговаривая, пошли к домику. Таня с Шуркой из своей засады зорко следили за усадьбой. Видели, как из-под крыши вылетели две ласточки и, защебетав, унеслись к разрушенной деревне. Тимка подошел к крыльцу и прокричал:

- Хозяева дома есть?

Никто не ответил. Тогда Петька поднял камень и стал отучать по крыльцу: бум-бум-бум.

Шурка заворчал:

- Чего стучать, заскочили бы, да и, может…

- Тихо ты. Смотри!

Из маленькой избушки с земляной крышей бесшумно, как будто двигаясь по воздуху, вышел высокий старик, с палкой в руке. Увидел ребят. Быстро вытащил из кармана что-то блеснувшее и сунул за голенище сапога. Петька не заметил старика и продолжал стучать. Бум-бум-бум.

Старик, прихрамывая и опираясь на палку, двинулся к домику. От волнения у Тани влажными стали ладони. Вдруг сейчас он набросится на мальчишек…

- Слышишь, Шурка, а если он нападет на них, как выручать будем?

- Проще простого - я уже придумал. Выручим за милую душу, - Шурка достал из кармана кресало, трут и кремень: - Подкрадусь и зажгу у старика стог сена. Позабудет про все, бросится тушить и, считай, Петька с Тимкой у нас.

Старик, не торопясь, подошел к крыльцу и добродушно улыбнулся Петьке и Тимке.

- Приветствую вас, странники. Какая судьба загнала в эти забытые богом пустыри? Расскажите, послушаю. Соскучился я по человеческой речи. Годами людей-то не вижу. Хоть и отшельником числюсь, а встрече с живыми людьми рад. Проходите в избу.

Первым заскочил Тимка, зашел старик, за ним Петька.

- Садитесь на лавку или вон на табуретки.

Старик, кряхтя, сел на порог. Уж не специально ли преградил выход?

- Беда, ребята, меня вчера посетила. Землетрясение все разрушило. А вот мою усадьбу, видать, бог защитил. Прыгала, тряслась, но, слава всевышнему, осталась на месте. Вот ногу мне придавило бревном. Но опять же повезло, кость целая. О людях соскучился. И вот тебе гости. Везет мне. А потому что сам к людям всегда хорошо относился. - Старик прищурил глаза.

- Вы-то издалека будете? - обратился он вдруг к Петьке.

- Можно считать, дедушка, что мы беглые.

- От кого же вы бежите?

- Из детского дома мы, дедушка, убежали. В поезд заскочили, до Японии думали добраться, но милиция обнаружила. Допрашивали нас.

- Били?

- Нет дедушка, не били. С нами там дяденька сидел. Он, кажется, украл что-то с военного поезда, но его тоже не били. Он помог нам удрать, - Петька горько вздохнул: - Вот с тех пор и шляемся, как бездомные.

Тимка в упор рассматривал старика. Шрам на нижней губе старательно прикрыт бородой. Глаза настороженные, такие же, как на могильной фотографии. Брови лохматые, короткие. Сомнений не было - это Костоедов, отец предателя.

Тимка как бы невзначай взглянул за печку, там, в углу, стоял острый топор. Мысленно прибросил: до топора было четыре шага. Петьке - шагов шесть, старику чуть больше.

Костоедов улыбнулся:

- Вот и славно, что на меня набрели, погостите у меня. А то от скуки совсем помираю.

- Дедушка, а почему в деревню куда-нибудь не переберетесь?

- Сейчас уж не могу. Много лет назад я от людей ушел. За истинную православную веру решил тогда пострадать, отшельником сделался. Писание Аввакумово наизусть заучил, - старик кивнул на толстую старую книгу, лежащую на полочке перед лучезарной иконой. - Правду истинную Аввакум говорил, только в пустынях, только в одиночестве душа может очиститься и просветлеть…

Старик на секунду умолк, маленькие глазки быстро оглядели Петьку, стрельнули по Тимке. Костоедов, видимо, замышлял плохое:

- Охо- хо - вздохнул он, - сколько воды с тех пор утекло. Однако мы заговорились, пора мне и гостей угощать.

- Дедушка, спасибо, мы недавно ели. Сурок нам жирнющий попался.

- Что сурок, что сурок, - старик покосился на ребят. - Много ли в нем проку, в сурке-то. А у меня тут вареньице есть, на самом натуральном сахаре варено. До войны мне сахарок приносили богомольцы, рафинад высшего сорта.

Костоедов оперся на палку, встал. Петька и Тимка напружинились. Но старик произнес свое: «охо-хо» и попросил ребят помочь ему перенести бочку с остатками соленых грибов из сеней в сарай:

- Сам хотел перенести, да вот ногу повредил, а какой работник из хромого.

Наблюдавшие из засады Таня и Шурка видели, как Петька с Тимкой едва спустили бочку с крыльца. Петька вытер лоб и как бы случайно поднял руку вверх. Таня вспомнила: «рука вверх» значит пока все хорошо. Бочка была тяжелой. Она протекала, и пальцы по мокрому соскальзывали. Старик, вместо того чтобы помогать, шел сзади и только причитал.

- Не уроните, последняя у меня такая бочка. Думал новую сделать, но сил нету.

Через узкую дверь бочку едва втащили в сарай.

- В угол ее, ребятки, вон в тот темный, там похолоднее.

Потащили в угол. И в этот момент сзади что-то щелкнуло. Петька с Тимкой от неожиданности вздрогнули, бочонок выскользнул и перевернулся. Грибная жижа плеснула на ноги. Оглянулись. Узкая дверь сарая была закрыта.

Брякнув заложкой, Костоедов успел щелкнуть замком. Петька с разбегу ударил ногами в дверь.

- Дедушка! Ты зачем нас замкнул?

За стенкой зашаркали подошвы сапог. Костоедов обошел сарай и заглянул в крохотное окошечко.

- Затворил, потому что вижу - наврали вы мне. Вы, несомненно, бандиты. Оставлю я вас ночевать, а вы меня и спровадите на тот свет.

- Никакие мы не бандиты. Мы из детского дома сбежали. Там плохо кормили. Отпустите. Вы же нас сами в дом пригласили.

- Пригласил-то сам. Пожалел вас. А потом вижу, вон тот, - старик кивнул на Тимку, - на топор поглядывает. Нехорошо так, ребята. Я по-христиански пригласил, а вы убийство замышляли.

- Ничего мы не замышляли! - закричал вдруг Петька, - вы придумали это сами! Выпустите нас.

- Не кричи! Здесь пустыня. Никто не услышит. Или, может, сигнал кому даешь? С собой кого привели?

- Никого мы не привели!

- А как же сюда попали. Случайно?

Петька решил действовать напрямик.

- Нас сюда дядя отправил, который помог нам бежать.

- Какой - такой дядя?

- Вам говорить не будем. Он нас отправил не к вам, а к Костоедову.

Старик протиснул голову в окно. Зашептал:

- К кому, говоришь?

- К Костоедову.

- Ну и что же?

- Мы сюда едва-едва пробрались, а Костоедова не оказалось. Могилу его встретили, умер Костоедов.

- А если бы он был живой, зачем он вам?

- Тот дядя просил никому не говорить. Мы ему поклялись.

Старик усмехнулся. Отошел от окошка.

Тимка шепнул:

- Сейчас стрелять будет. В кармане у него наган.

Но старик обошел сарай, потрогал рукой замок и снова заглянул в окно. И, оглянувшись по сторонам, зашептал:

- Попались, потому как Костоедов - это я и есть!

- Не заливай! - вдруг грубо сказал Тимка. - Мы могилу видели, где он похоронен.

- Могила-то предумышленно сделана на недругов да на бандитов вроде вас.

Старик стал смотреть по сторонам.

Петька боялся, как бы Шурка и Таня не бросились сюда спасать их. Надо торопиться. Петька подошел к окошку и сказал:

- Если вы, дедушка, действительно Костоедов, то слушайте внимательно. Дяденька, которого арестовали за воровство, должен был идти к вам, от вашего сына Сашика. Ясно?

Старик даже присел. Слышно было, как его коленки ударили по доскам.

- Не ори, мальчик, громко! - Сухие губы зашевелились: - За что арестовали вашего дяденьку?

- Он что-то стащил с военного поезда. А послали его из Германии от вашего сына Сашика.

- Живой он?

- Кто, дедушка?

- Сашик, сын мой.

- Живой, конечно, живой! Что ему сделается в Берлине-то.

У старика по морщинам поползла слеза! Перекрестился:

- Слава тебе, господи! Спасибо, детки, за добрую весть! Слава всевышнему.

- Дедушка, у того дяденьки было задание - найти вас, чтобы вы проводили его к лабиринту Гаусса, туда, где лежит золото, а дяденька, я уже говорил, арестован и свое задание поручил нам. Вы должны провести нас к Гауссу.

Костоедов тощим кулаком вытер слезу.

- Об этом первый раз слышу! - Просунул голову в окно: - Пароль назовите для такого дела.

Петька как будто не расслышал вопроса, быстро заговорил:

- Дедушка, тот дядя велел передать, если золото не будет найдено, немцы убьют вашего сына.

- Типун тебе на язык! - такое говоришь. - Старик плюнул на землю. - Пароль-то назовите, если вы истинно те, за кого выдаете себя.

Тимка испугался. Пароля они не знали.

- Ну, говорите!

- Дедушка, пароля мы с Тимкой не знаем. Знает наш командир!

Старик в испуге отшатнулся от окна, быстро зачем-то наклонился.

- С вами взрослый, что ли?

- Не бойтесь, дедушка, с нами мальчик Шурка и девочка Таня. А тот дядя пароль сообщил только Шурке.

- Где они?

- Там за оврагом. Ждут нас. Пойдемте вместе, он пароль скажет.

- А если вы меня угробите, тогда как?

- Дедушка, опять вы не верите?

Старик подумал, что-то прикинул в уме и заговорил злым голосом:

- Пойдет один из вас, позовет их сюда, а если не вернется, рассчитаюсь здесь с тем, кто останется.

- Дедушка, - всхлипнул Петька, - мы такую даль шли к вам, чуть не погибли. А вы! Да нам эти Гауссы с золотом вовсе не нужны, мы торопились, чтоб вашего сына спасти. Дяденька, который сидел с нами, сказал: «Передайте, мол, если Гаусс сорвется, сына Костоедова немцы ликвидируют сразу».

- Не каркай, ворона. Лучше скажи, как он сына моего, Сашика, называл.

- Так Сашиком и называл.

- Я не об этом. Он рассказывал вам, как Сашик попал в Германию?

- Такое не рассказывал.

- Ну и правильно, вы еще маленькие. Мой Сашик выполняет в Германии задание советского правительства.

- Дедушка, но ведь немцы его убьют, если Гаусса им не будет.

- Вот сыч лесной, раскричался: убьют, убьют. Никто его не тронет. Будет вам Гаусс. Один садись в угол, а второй беги, зови своих попутчиков, дружков своих.

Дед загремел замком, открыл дверь и выпустив Петьку, снова щелкнул щеколдой.

- Тимка, жди, - сказал через окно Петька. - Здесь километра три я быстро. - И подмигнул.

- Беги, только без куролесов. Если вы аферисты или мошенники, не посмотрю, что маленькие…

У старика правый карман куртки оттопырился, и ясно вырисовывался длинноствольный наган.

Крикнув еще раз Тимке, чтоб ждал, Петька помчался в противоположную от деревни Жаргино сторону. Специально, чтоб отвести следы от спрятанного там Вислоухого.

На бегу, Петька незаметно оглянулся - старик, просунув голову в окно, разговаривал с Тимкой. Перелетев кусты, Петька кубарем скатился на дно оврага. Вскочил и понесся туда, где сидели в засаде Таня с Шуркой. Они поняли отвлекающий маневр Петьки и заранее спустились в овраг.

- Ну что, Петька?

- Пароль нужен. Тимку задержал.

- Мы же не знаем пароль?

- Вислоухого сейчас допросим.

- А если он не знает?

- Придумаем что-нибудь.

- Тимку он не убьет?

- Пусть только попробует! - гневно сказал Петька.

Он посмотрел по сторонам и зашептал:

- Шурка, назовешься старшим! Много не болтай! Остальное, все как договорились.

- А вдруг у Вислоухого пароля нет? - опять спросила Таня.

- Бросимся на Костоедова все сразу, свяжем!

- У него же наган. Мы с Таней видели.

- Ничего, справимся. Нас четверо. Вислоухому о Костоедове не говорить.

- Понятно, Петька!

Когда они залетели в домик без крыши, бандит по-прежнему лежал на спине. Опухшие ноги чуть согнуты. Зубы оскалены, как у мертвеца. Шурка в страхе попятился. Таня внимательно посмотрела в полуоткрытые глаза.

- Петька, он, кажется, не дышит.

Ни слова не говоря, Петька подскочил к бандиту и стал трясти его за плечо:

- Дядя, дядя! Проснись!

Толстое тело бандита только качалось. Но кажется, лязгнули зубы. Таня с Шуркой со страхом наблюдали за Петькой. Он не боясь, прислонился ухом к левой стороне груди. Затаил дыхание, прислушался - сердце работает. Вскочил на ноги, вытер пот со лба. И вдруг, схватив бандита за волосы, стал трясти:

- Дядя! Дядя! Проснись, беда!

Он тряс с остервенением, как будто хотел оторвать бандиту голову. Вислоухий застонал, толстые губы зашевелились:

- Воды! Умираю! Воды!

Петька только глянул на котелок, и Таня, схватив его, пулей вылетела на улицу. Вслед за ней помчался Шурка.

Вернулись они быстро. Вода была зеленоватая и резко пахла болотом. Почти полкотелка Петька вылил на голову Вислоухому. Он пришел в создание. И стал, как жаба, шлепать губами. Зеленую струю Петька направил ему в рот. Отбросив котелок в сторону, снова стал трясти Вислоухого. Наконец, он открыл мутные глаза, захрипел:

- Ребята, не бросайте меня.

- Дядя, мы не бросим, только ответь нам, если бы ты встретился с Костоедовым, как бы он тебя узнал? Документ ты должен ему показать или что?

Бандит всхлипнул:

- Теперь я с ним встречусь на том свете…

- Дядя, я серьезно спрашиваю.

- Документов никаких. Нужно любое предложение, но из четырех слов. Чтоб первое было родина, остальные любые, но только на «р».

Вислоухий что-то хрипло прошептал и замолк. Петька вцепился в него как клещ:

- Дядя, пароль, свой пароль скажи!

Вислоухий открыл глаза. Недоумевающе посмотрел на Петьку.

- Дядя, пароль нам скажи!

- Четыре «рэ».

- Свой, какой ты должен сказать?

Вислоухий облизнул губы и явственно произнес:

- Родина радостно раскинула руки. - Он тяжело задышал: - Ребятки, не бросайте меня, я отлежусь, подождите.

- Дядя, мы тебя не бросим.

Вислоухий закрыл глаза.

Тихо затворили дверь, подперли ее досками и понеслись. Из оврага выскочили в том месте, где Петька скатывался кубарем. Отдышавшись, пошли медленно.

Неожиданно между камней показалась голова Костоедова. И рука. И тяжелый наган, наведенный на ребят.

- Стойте! - Он щелкнул курком нагана: - А ну, говорите пароль! - Костоедов явно нацелился Тане в голову.

Шурка бесстрашно шагнул вперед.

- Стой! Куда прешь!

- Родина радостно раскинула руки.

Шурка еще стоял, оцепенев, ожидая выстрела, а Костоедов, уже опершись на палку, встал, сунул за пазуху наган.

- Вижу, свои. Верю. От Сашика заветные слова мне принесли, - Костоедов заулыбался. - Напугал вас. Извините. Время военное.

ЦЕНТРУ (ИЗ ТОКИО)

Группа «Феникс» будет выброшена в квадрате А-59-Е по таблице Центра для поиска золота в лабиринте Гаусса. Кроме группы «Феникс», на борту «Юнкерса» будут десять человек. Их выбросят на подходе к городу Катушевску для диверсии на военных коммуникациях наших войск. Жду ваших указаний.

Авдеев

Глава 17

Костоедов хромал впереди. Шурка шел рядом с ним. Петька с Таней отстали, потому что у Тани от волнения закололо в груди. Она боялась за Тимку и уговаривала напасть сейчас на Костоедова, отобрать наган и выпустить Тимку.

- Нельзя, Таня, нападать - дорогу до лабиринта знает только он.

За Тимку беспокоились напрасно. Он сидел в сарае и спокойно жевал румяные лепешки. Увидев всех живых и здоровых, улыбнулся.

- Деда, ребятам можно пошамать?

- Несомненно, пусть откушают превосходные лепешки, мука крупчатка. Сашик еще до войны привозил.

Пропустив в сарай Петьку, Таню и Шурку, дед зыркнул по сторонам. Зашел и сел на старую сосновую чурку. Посмотрел, как жадно, давясь кусками, ест Шурка Подметкин, и сказал:

- Поживите у меня недельку-другую, откормитесь, отдохнете от передряг житейских. А то взъерошенные и настороженные, как волчата.

Петька подумал о Вислоухом. Может очухаться, закричать и тогда… Петьке стало страшно. Запив большим глотком кусок лепешки, поставил кружку и сказал твердо:

- Нельзя, дедушка, нам тянуть. Задание провалим. Нас тот дяденька предупреждал, что в случае чего вашего сына фашисты мучить начнут.

- Понятно, фашисты ни с кем не посчитаются. Идти-то я с вами не могу. Нога, словно проволокой перетянута, вся болит. - Старик о чем-то подумал, палкой придавил жучка, ползущего по земле и сказал: - Не дай бог, если фашисты узнают, что сын мой, Сашик находится у них со специальным заданием советского правительства.

Услышав такое, Таня закашлялась и чуть не захлебнулась водой.

- Да-а! - старик сокрушенно покачал головой. - Выручать надо Сашика. Если что… Родина ему не простит. Перед самой войной приезжал ко мне, сказал о секретном задании. И чтоб до меня бандиты не добрались, соорудил эту неправдоподобную могилу.

Лицо у Костоедова сделалось злым.

- Того-то мужичка, который с вами в милиции сидел, его одного посылали?

- Ничего он нам не говорил. Велел только разыскать вас и передать, чтоб золото из лабиринта вынесли на поверхность. И каждую ночь зажигали костры возле Гаусса на поляне. Он сказал: «Там такая поляна есть, чтоб самолету приземлиться».

Старик заволновался, стал ладонями гладить бороду,

- Поляна-то есть, а как костры расставлять?

- Дяденька говорил: по краям поляны, четырехугольником.

Петька врал уверенно. И Шурке казалось, что им действительно так приказывали.

- А что, ребятки, самолетик-то немецкий или японский будет?

- Такого он ничего не говорил. Сказал, чтоб золото вытащили и костры, как первый лист, говорит, желтый полетит, начинали жечь. И ждать самолета. Задание, сказал, государственное, нужное для обороны СССР.

Старик заволновался. Не обращая внимания на ребят, вытащил револьвер из-за пояса, положил в карман. Встал. Вышел из сарая, снова зашел и, как в бреду, шептал:

- Сашик - молодец, самолет пришлет, как обещал. Молодец… Хватит золотишку-то лежать в тайниках, пусть послужит великому делу.

Костоедов размашисто перекрестился.

- Дедушка, а все-то золото войдет в самолет?

- Не знаю. Тяжесть в нем большая. На своих руках, можно сказать, я его туда нес. От колчаковцев прятал. Для республики берег. Сейчас попросила Родина - берите! Пусть Советской республике послужит.

Старик прошелся по сараю и сказал то, что желали мысленно и Петька, и Таня, и Тимка, и Шурка.

- Ребята, - сказал он, - выручили вы меня и моего сына один раз, прошу, выручите и сейчас.

- Что, дедушка, сделать?

- Не могу я на такой ноге идти с вами. Вылечиться мне нужно. Я прошу вас, идите одни, я подробную карту дам. Берестяночка лежит у меня. По ней дойдете до Гаусса. Вынесите золотишко на поверхность. А я через недельку к вам туда приду.

- Дедушка, а в этом самом Гауссе мы не заблудимся?

- Погоди, девочка, все растолкую в подробностях. Есть у нас еще время. А сейчас давайте похлебочку соорудим. На сон грядущий покушаете. Ночку переночуете, а завтра с утра и в путь-дорогу пойдете. Я одежонку вам кое-какую посмотрю, еды приготовлю.

Дед попросил насобирать ему для костра сухих веток, шепок, сучков. Ребята сбросили рваные курточки на дедовское крыльцо. Шуркину положили сверху так, чтобы из кармана немного выглядывал милицейский протокол. Когда они вернулись с охапками щепок, старик уже начистил полведра картошки. Петька посмотрел на крыльцо. Шуркина куртка лежала так же. Из кармана высовывался уголок протокола, но только чуточку меньше.

Похлебка казалась необычайно вкусной, потому что ребята давно не ели соленой пищи.

- В милиции-то, поди, совсем не кормили?

- За три дня ломоть хлеба на четверых, - ответил Тимка.

- Ну, ничего, скоро разбогатеем, - Костоедов повернулся к Шурке, - ты как командир смотри там в Гауссе, чтоб ни одна золотая вещица не пропала, чтоб ни один слиточек не ускользнул.

- Куда ему деться, дедуля?

- Верю я, верю! Просто уж беспокоюсь - добро-то государственное. На один слиточек, считай, можно сто пулеметов сделать.

Заря угасала. Наступали сумерки. Уже нельзя было рассмотреть очертания стариковского дома. Слился с землей и кустами сарайчик с маленькой дверкой, обитой ржавой жестью. Откуда-то из темноты, со стороны разрушенной деревни, доносился печальный щебет птиц.

Костоедов постоянно потирал ладони над костром, как будто у него мерзли пальцы. И улыбался.

Ребята чутко вслушивались в наступившую темноту. Они боялись, что там, в полуразрушенном домике, Вислоухий пришел в сознание. Ищет их. И, учуяв запах дыма, может прийти к костру.

Старик вдруг поднял голову. Таня, Петька, Шурка и Тимка тоже услышали какие-то звуки. Будто кто-то шел в темноте, не поднимая ног. В руке Костоедова сверкнул наган с длинным стволом. Но звуки стихли.

- Дедуль, кто это?

- Кто знает? Сколько здесь живу, все по ночам чудится, что люди вокруг ходят, а то вдруг, кажется, что мертвые поднимаются. Одичал я в одиночестве, того и гляди, что умом свихнусь.

Старик еще раз прислушался и, успокоившись, спрятал наган.

- Дедуль, а мертвые этот лабиринт Гаусса не раз грабили? - обнаглев, спросил Шурка. - А то, может, нам и не ходить.

- Командирам тебя выбрали, а ты трусишь, мертвых боишься. Живых опасаться надо, а с мертвецами легче всего.

- Нам, дедуля, завтра идти. Мы не знаем куда, а вы нас еще этими покойниками запугали.

- Узнаете, все узнаете.

Взошла луна. Костоедов встал:

- Время спать. Пойдемте. Я вас в сараюшке устрою. У меня там нары, тулуп.

Пошли за стариком. Встревожились. Поглядывали на яркую луну. Она, как прожектор парохода, освещала разрушенные домики. В сарайчике оказалось очень уютно. Широкие нары, зеленый сундук, кадушка с растением, похожим на целебный женьшень. В углу - деревянные грабли, метелка и лопата.

- Располагайтесь, а я пойду вам на утро приготовлю пищи да одежонку кой-какую посмотрю.

В дверях старик повернулся:

- У кого хорошая память, пойдемте со мной, карту дам и расскажу кое-что.

Идти сейчас должен был Шурка, потому что командиром назвали его. Но он испугался. И едва выдавил из себя:

- Петька, иди ты, у меня опять спина заболела.

Петька ушел с Костоедовьм. Тимка наблюдал за ними в щель. Тихо спросил:

- Испугался Шурка?

- Чего бояться. Просто мне с ним противно быть.

Петька вернулся совсем быстро и бодро сказал:

- Все в порядке!

- Карту дал?

- Дал. До Гаусса, ребята, идти далековато.

Петька показал берестяной ремешок. В полутьме Тимка разглядел на нем узкие глубокие бороздки, сделанные острым ножом.

- На ней план Гаусса есть?

- Только дорога туда. Лабиринт узнаем по зеленой острой скале. Она из нефрита. На скале Костоедов высек стрелку, которая показывает на вход.

- А внутри как искать будем?

- Там шесть коридоров, ползти надо в самый узкий.

Карту-берестянку Петька засунул в пояс брюк.

- Что старик сейчас делает? - спросил Шурка.

- Снаряжение взялся готовить: сумку, веревки…

- Петька, а с Вислоухим как?

- Пусть лежит. Пойдем утром, захватим.

- Возвращаться за ним придется.

- Ничего не поделаешь. Бросать его нельзя, начнет орать. Старик услышит.

Ребята вышли на улицу. Тишина. Далеко, в стороне деревни, блестела крыша опрокинутого костела. У старика в избушке горел свет. Приткнувшись к свече, он что-то чинил, откусывая нитку зубами.

Вернулись в сарайчик. Легли на нары, накрывшись сверху тяжелым тулупом. Ночной ветерок, залетая в открытую дверь, приносил запах степи.

- Петька, почему этого белогвардейца чекисты не взяли? - спросил Шурка.

- Успел скрыться. Фамилию сменил.

- А ловко ты ему насчет самолета наврал и про костры. Он поверил сразу.

- Ничего, разобьем фашистов, их всех соберут, говорил мне капитан Платонов.

Прислонив ухо к щели, за стенкой сарая стоял старик Костоедов.

ТОКИО. АВДЕЕВУ.

Примите все меры посадке дальнеполетного самолета «Юнкерс» в квадрате В-39-И по таблице Центра.

Охрана квадрата обеспечена…

При невозможности этого варианта прошу приложить усилия ликвидации самолета с диверсантами.

Вершинин

Таня проснулась от того, что сильно стучало сердце, как перед большой бедой. Она спрыгнула с нар, пробралась к двери, пощупала руками. Дверь была закрыта наглухо. Кинулась к парам. Разбудила Петьку и Тимку. Втроем налегли на дверь. Бесполезно. Послышались шаги. Ребята прижались к двери.

- Как откроет, бросайтесь на него, сразу прошептал Петька.

Но старик и не думал подходить к двери. Он чем-то прошуршал у стены и снова ушел. Потом опять шаги и снова шорох чего-то сухого.

- Сеном обкладывает, - шепнул Тимка, - жечь будет.

У Тани мелко застучали зубы. Тимка разбудил Шурку и предупредил:

- Молчи! Выберемся.

У стены зашуршало, и старик опять ушел. Издалека донесся скрип двери. Костоедов, видимо, поднялся в дом за спичками или за какой-нибудь зажигалкой.

- Петька, рыть быстро надо, - прошептал из угла Тимка.

Звякнуло железо, полетели комья земли. Таня поняла - подкоп.

Когда старик не спеша, вернулся обратно, в сарайчике уже никого не было, дыру у противоположной стены он не заметил. Она была хорошо закрыта сухим сеном. Ребята залегли в канаве. Обтирая потные лица, следили за Костоедовым.

Он покосился на побледневшую луну и, опираясь на трость, прислушался к тишине в сарае. Вынул из кармана кремень, огниво. Ловко ударил. Искры брызнули на сено. Полыхнуло пламя. Старик откачнулся и перекрестился. Огонь загудел. Защелкал. Взвился легкий пепел. Красные языки поползли по доскам сарая.

Послышалась молитва:

- Спасибо тебе, господи, что помог мне разузнать лазутчиков, посланных окаянными коммунистами.

Он неистово крестился. Но «лазутчики» были далеко. Бешеным аллюром они неслись по оврагу в сторону Жаргино. Опережая их, прыгали по камням их легкие тени.

Глава 18

Вислоухий ночью, по-видимому, искал ребят. Сейчас он спал напротив окна с выбитыми стеклами. Толстые ладони положил под голову, ноги подтянул и, шумно вдыхая воздух, храпел.

- Дядя, вставай. Идти надо, - тряс его Тимка.

Вислоухий не реагировал. По открытым дверям, по стене, по гнилому полу прыгали блики огня.

Петька отошел от окна и закричал не своим голосом:

- Вставай! Чекисты окружают!

Вислоухий вскочил на ноги, сделал шаг назад, как будто собирался бежать, но ойкнул от боли и свалился на пол:

- Не убивайте меня!

- Дядя, никто тебя убивать не хочет, нужно уходить отсюда.

- Обождите, боль у меня жуткая, - он сел, поджимая ногу. Потянул носом: - Дымом пахнет, не мы ли горим.

- За оврагом мы сарай зажгли, дорогу искали.

- Вы, ребята, поосторожнее. На огонь всякий может придти. И зверь, и человек нехороший. И возьмут нас, как цыплят на сковородке.

- Дядя, ты идти можешь?

- Смогу я, не бросайте меня, смогу!

За ночь опухоль у Вислоухого заметно убавилась, но шагать без трости он не мог. При каждом шаге приседал и громко ойкал. От его ойканья вздрагивал Шурка, с тревогой посматривая в сторону далекого огня.

- Быстрей! Дядя, как можно быстрей, - торопил Петька. - И не кричи громко, а то оставим и убежим.

Вислоухий понимал, что значит остаться здесь одному в таком состоянии. Он торопился изо всех сил. Волосы висели мокрыми сосулями, по щекам текли липкие капли пота. Теперь он не жаловался, а только скрипел от боли зубами.

Начинался рассвет. Впереди Тимка рассмотрел длинную цепь зеленых холмов.

- До солнца нужно за тот вал спрятаться, - сказал он Петьке. И еще тише добавил: - Вдруг у старика есть бинокль.

Серая птичка, похожая на жаворонка, взвилась вертикально вверх и переливистой трелью приветствовала утро. Ей сразу же ответила другая, потом третья… До земляного спасительного вала оставалось совсем немного, когда Вислоухий, заглядевшись на птиц, споткнулся. Он закричал от боли на всю степь и свалился на сухую землю.

- Чтоб тебя разорвало, кулема неповоротливая, - сказал Тимка. Он передал Тане лук, бросил на землю капкан и стал поднимать тяжелую тушу.

- Вставай, дядя! Ну, вставай же!

- Сейчас, ребята, сейчас, полежу трохи и встану.

Но сам не пытался даже шевелиться. Пробовали его поднять, и тут Шурка нечаянно задел ему ногу. От жуткого рева, казалось, подпрыгнули на горизонте низкие горы. Губы у Вислоухого посинели, на переносице вздулась толстая жила.

- Ты что, - набросился на Шурку Тимка, - не видел куда наступал!

- Я нечаянно, - виновато ответил Шурка.

- Давайте волоком, - сказал Петька, - за вал затащим, а там пусть лежит хоть сто лет.

Расстелили телогрейку и стали закатывать на нее Вислоухого. Он застонал, открыл глаза и стал умолять, чтоб его не бросали. Увидел низко летящих ворон и запричитал:

- Я буду вашим рабом, не оставляйте, я не хочу, чтоб меня расклевали вороны.

Не обращая внимания на всхлипывания, потащили Вислоухого наверх. Напрягались до предела, со страхом поглядывая на зарю. Стоит сейчас взойти солнцу, и Костоедов своими злыми глазами разглядит крохотные фигурки на горизонте.

Выдохлись на вершине вала. Вислоухий пробовал ползти, но руки разъезжались. Тогда его обмотали веревкой и потащили на буксире. С вершины вала скатили, словно мешок с картошкой. И как по сигналу из-за горизонта сразу брызнули ослепительные лучи солнца.

Петька снял с Вислоухого веревки и смотал их себе на пояс, чтоб освободить руки от мешка. Вислоухого накрыли телогрейкой и сели отдыхать.

Здесь, за холмистым валом, степь была веселее.

Виднелись высокие цветы и островки небольших кустиков. Золотыми разливами колыхался ковыль. Кое-где зелеными горбами поднимались курганы.

Петька, косясь на Вислоухого, вынул берестяную карту, стрелку от компаса, иголку. С Тимкой они быстро наметили маршрут.

Шурка сидел рядом с Таней. Они рассматривали лицо Вислоухого: синие губы, глаза заплыли.

- Как очухается, надобно его спросить, где у него болит. Может, нутренность какая отлетела. В трещину-то он шмякнулся свысока. Если нутренность с места сошла - пиши пропало. Пятаки заказывай.

- Какие, Шурка, пятаки?

- Обнаковенные. Покойникам на глаза ложат.

- Зачем, Шурка?

- У кого нутренность отлетела, у того глаза не закрываются.

- Шурка, откуда ты знаешь?

- Раньше моя бабка всех покойников на Байкале обряжала. А дед мой умеет всякую хворь выгонять из человека.

Вислоухий зашевелил губами и, застонал.

- Где болит у тебя? - спросила Таня.

Левой рукой он показал на поясницу.

Подошли Шурка, Петька и Тимка.

- Сейчас посмотрим.

Петька отвел Таню в сторону и прошептал:

- Заберись на бугор и следи, чтоб к нам никто не подкрался.

Таня ушла, и ребята занялись Вислоухим. Сняли куртку, подняли толстую рубаху. Позвоночник был целый, но вдоль него шли неприятные шишки. Они были твердые, словно камни. Шурка, нисколько не боясь, пощупал каждую из них. И забывшись, голосом своей бабки сказал:

- Лечение тебе, милок, обойдется в копеечку, дело тута сурьезное.

- В шишках гной? - спросил Петька.

- Ничего там нету. От простуды такое, нужно поясницу топтать.

- Как топтать?

- Обноковенно, ногами. А потом распарку прикладывать.

Таня лежала, спрятавшись в траве, и наблюдала за степью, но разговор мальчишек слышала. Не поворачивая головы, сказала:

- Шурка, а если у него не простуда, а почки,

- Что у такого кабана может быть! Какие - такие почки?

Тимка о таком лечении тоже знал, потому что молча стал помогать Шурке. Вислоухого положили на живот, к рукам привязали веревки. Шурка сбросил обувь и голыми пятками стал отплясывать на широкой спине Вислоухого немыслимую чечетку. Тот застонал, задергался. Петька с Тимкой натянули веревки. Как деревянные колотушки, стучали пятки по болезненным шишкам. Вислоухий от боли стонать уже не мог, он мычал. Но Шурка вошел в азарт и, выбивая чечетку, кажется, ничего не слышал. Дергались веревки. Стучали пятки. Пыхтел Шурка. Наконец, Вислоухий завопил, и сразу ослабли веревки, Шурка спрыгнул. Посмотрел на закрытые глаза, на отвисшие губы и спокойно сказал:

- Ничего, очухается, будет как новый.

Вислоухого накрыли телогрейкой, своими куртками, оставили возле него Петьку и пошли искать воду.

Петька, оставшись один, сбегал к высоким кустам, срезал пучок ровных веток и стал готовить стрелы. Он строгал и поглядывал в степь, в ту сторону, где осталось Жаргино.

«Почему Костоедов решил с нами расправиться?» - думал Петька. - «Ведь поверил. Карту дал. Снаряжение стал готовить. И вдруг такое. Что он мог заметить?»

И тут Петька вспомнил, что в сарае, когда они лежали на нарах, Шурка говорил о Костоедове. Петька заерзал на месте и стал ругать себя. Как он, Петька, не догадался тогда, что старик может их подслушать. Петька вспомнил, как Костоедов молился на огонь, как на груди у него раскачивался тяжелый золотой крест.

Послышались голоса. Петька оглянулся. Шурка с Таней, осторожно взявшись за железную дужку, несли котелок. Тимка шел сзади. По его глазам было видно, что он раздобыл пищу.

Между курганами им попалось болотце, заросшее камышом. В лужах с рыжей водой Тимка обнаружил малявок. Маленьких, с палец длиной, рыбок. Сумели наловить их почти полный котелок. Воду из котелка отпил Петька. Вислоухий пришел в сознание. Дали попить ему. Поила его Таня. Одна рыбка резко вильнула хвостиком, вылетела из котелка и попала прямо в рот Вислоухому. Он ее тут же проглотил.

- Лежи, дядя, выздоравливай, - сказал Петька, - а вечером пойдем, когда не жарко будет.

Развели небольшой костерчик. И стали варить рыбу. Тимка достал из мешка горсть корешков, бросил в котелок и тщательно размешал.

Таня отвела Петьку в сторону, спросила:

- Почему ты решил идти вечером, а не сейчас? Вислоухий уже двумя ногами запросто шевелит, я сама видела.

- Днем может увидеть Костоедов. Пожарище начнет разгребать, ничего не заметит и бросится в погоню.

- У него же нога больная.

- Он, гад белогвардейский, и на больной ноге побежит, и стрелять будет издали. И этот, - Петька кивнул в сторону Вислоухого, - увидит Костоедова, сразу же нападет на нас.

- Ты не веришь ему, Петька?

- Не верю. Простачком прикидывается, делает вид, что во всем сознается, и разговаривает специально, как ребенок - не бросайте меня, рабом буду… Так я ему и поверил, предателю.

- Идите шамать, - позвал Тимка.

Рыбная каша с кореньями попахивала болотом, но была хороша. Наелись быстро. В котелке осталось больше половины. Вислоухого будить не стали. Котелок спрятали между камней, сверху прикрыли ветками. Шурке дали нож, стрелы, лук и приказали сторожить.

- И не спускать глаз со степи и с этого, - Петька кивнул на Вислоухого.

- А меня кто сменит?

- Я сменю.

- Как солнце в затылок засветит, без церемониев растолкаю тебя.

- Ладно, Шурка.

Таня, Тимка и Петька легли в теплую канавку и под трели, льющиеся с неба, крепко заснули. Щурка повесил на себя лук, взял стрелу, пощупал пальцем, крепко ли Петька приделал наконечник, и забрался на гребень вала. Притаившись в траве, стал сосредоточенно, как дозорный, всматриваться в холмистую даль.

Солнце задевало горизонт, когда Петька, словно от боли, дернулся и проснулся. Спал Тимка, спала, сжавшись в комочек, Таня. Спал часовой - Шурка Подметкин! В кулаке он сжал длинную стрелу с каменным наконечником. Петька посмотрел вниз, телогрейка лежала на месте. Вислоухий исчез.

ВОСТОЧНАЯ ГРАНИЦА. КРУПИНЦЕВУ.

В вашем секторе с 10 до 13 московского времени, на высоте 800 метров, в сторону квадрата В-39-И пойдет немецкий самолет «Юнкерс» с овальными контурами крыла, типа моноплан. Двухмоторный, камуфлированный под цвет скалистых гор и тайги. Пропустите. Дублирую: пропустите.

Вершинин

Петька вскочил на ноги и увидел Вислоухого. Он сидел у костра и с наслаждением ел рыбную кашу. Посмотрел на Петьку: уж простите, я тут без вас хозяйничаю.

- Ешь, дядя. Тебе оставили.

Петька с ненавистью посмотрел на спящего Шурку. Рядом с ним лежал лук, нож, оструганная палочка и стружки. Петька незаметно ощупал у себя пояс - карта была на месте.

- Дядя, ты идти сможешь?

- Полегоньку смогу. Я тут ходил, вон до той ямки и обратно. Слава богу, кажется, проходит, радикулит меня скрутил. Он простуды боится. А я, как бездомный пес, уж сколько времени мытарюсь, - Вислоухий сделал страдальческую мину и попытался всхлипнуть.

Петька заметил, что диверсант притворяется, но сдержал гнев и спокойно спросил:

- Дядя, а ты дорогу до лабиринта знаешь, хотя бы примерно?

- Не знаю, - он опять заговорил плаксивым голосом. - Нехай он пропадет, этот лабиринт. Мне бы добраться до жилья. А там пусть меня судят. Я плохого для СССР ничего не делал. Живым оставят или нет - все равно, я фашистские тайны знаю, все расскажу чекистам. - Вислоухий тяжело вздохнул: - Меня только не бросайте, я буду помогать вам.

«Придуривайся, притворяйся, - подумал Петька, - дай только до лабиринта дойти, там я тебе покажу, как ребеночка из себя корчить, добреньким приставляться, предательская душонка».

Петькин отряд тронулся в путь, когда степь стала розовой от заката. Вислоухий охал, но шагал довольно бодро. Постукивал березовой тростью по камням. Трость была тяжелой и толстой и походила на дубину разбойника. Последним шел Шурка. Он чувствовал себя виноватым, поминутно перекладывал капкан с одного плеча на другое и ворчал про себя на Тимку:

- Ничего же страшного не случилось, а он руками замахиваться. Расстрелять, говорит, за это мало. А забыл, как вчера все упрашивали Шурку: назовись командиром, пароль скажи. Ведь не струсил я…

Вислоухий делал шаги все короче и короче, тер поясницу. Но остановиться и отдохнуть не просил. В темноте, зацепившись за камень, он тяжело рухнул. Застонал. Но встал сам. И припадая на трость, шел рядом с Шуркой.

- Петька, может, отдохнем немножко, - попросила Таня.

Но Петька, непонятно на кого все еще сердитый, взял у Тани котелок и, ни слова не говоря, двинулся вперед. Он боялся погони.

Степь спала. За тучами спрятались звезды. Шагать стало опасно, можно было угодить в щель или в яму. Петька остановился.

- Будем отдыхать.

Из темноты доносилось журчание воды. На ощупь вчетвером спустились к реке. Тимка опустил руку:

- Теплая, но, видать, глубина.

Напились, зачерпнули в котелок для Вислоухого. Он поблагодарил. По-видимому, он смотрел на небо, потому что сказал:

- Тучи. Звезд не видно. Надо ждать луны. Вы ложитесь, а я посижу, покараулю.

- Ты, дядя, тоже ложись, здесь к нам подкрасться никто не сумеет: в воду зверь не полезет, а спереди капкан настороженный поставим, - сказал Тимка.

- Капкан у вас, ребята, мировой, в карьере я в него чуть не попался, едва заметил. Такой голову откусит в один момент.

- Подарили мне его, - из темноты сказал Шурка.

Зарядили капкан, отнесли в сторону и, нащупав ямку, поставили. Вернулись и легли на телогрейку, прижались друг к другу и накрылись Таниной курочкой. Вислоухий тоже лег, потому что под ним заскрипели камни, стукнула трость и послышалось ровное сиплое дыхание.

Ночь. Появились звезды. Огромные и далекие. И казалось, что высокое небо пробито снарядами новых дальнобойных зениток. В заколдованной тишине только ухо древнего кочевника смогло бы сейчас уловить шорох подкрадывающихся к ребятам свирепых хищников.

- Вставай, - Вислоухий дышал Петьке в лицо. - Вокруг неладное творится. Вставай, к нам подкрадываются!

Петька поднялся на колени. Повсюду в темноте блестели огоньки.

- Это звери!

Вислоухий зашарил руками по камням, отыскивая свою трость-дубину.

Разбудили Тимку. Линия блестевших глаз выгнулась дугой. Ребята поняли: окружают.

- Волки! Это волки! - прошептал Тимка.

В темноте было уже слышно постукивание когтей о камни. Звери почувствовали движение людей, легли и стали подкрадываться ползком. Глаза светились теперь у самой земли. Кольцо смыкалось.

- В воду! Прыгайте в воду! - закричал Тимка.

Его крика как будто ждали звери. Сомкнув кольцо, они бросились к биваку. И встали совсем рядом, лязгая зубами.

Вдруг со стороны воды вылетел волчище, свечкой взвился в воздух, бросившись на Таню. Вислоухий не прозевал. Страшный удар дубины отбросил зверя обратно. Разбрызгивая кровь, он завертелся. И на него же бросились остервенелые волки.

Разорвали в мгновение. Трое зверей, осатанев, покатились по земле, вырывая друг у друга волчью кость. Бухнул капкан. Раздался визг. И теперь там началась грызня. Два зверя одновременно бросились на ребят. Вислоухий промазал по первому. Но с жуткой силой грохнул дубиной второго и переломил его почти надвое. Первый не долетел до Шурки с полметра, дубина свалила его на землю. Раненых зверей стая разрывала на куски. Вислоухий озверел. От его ударов лопались волчьи черепа. И хищники, как приклеенные, оставались на земле.

Звери стервенели. Вислоухий отступал к речке. Со спины его прикрывали ребята, кидая острые камни в светящиеся глаза. Волки учуяли телогрейку. Бросились на нее, давясь ватными кусками. Вислоухий в этот момент успел оглянуться. Дважды просвистела дубинка. И двое волков, пронзительно визжа, покатались по земле. Но и дубинка переломилась.

Вислоухий схватил Шурку и Таню и прыгнул с обрыва в воду. Вся стая ринулась на Петьку с Тимкой. Но опоздала. Ребята летели уже в воду.

Волки до рассвета стояли на берегу. Щелкали зубами. Но в воду ни один из них не кинулся.

Заалело небо. Слева, где громоздились серые, безжизненные горы, раздался жуткий, надрывающий душу, вой. Стая, как по команде, развернулась и длинными скачками, поднимая пустынную пыль, унеслась.

Напуганные ребята вылезли из воды. Вислоухий сделал два шага и упал. Теперь обе ноги опухли и не держали его.

Волки разграбили весь лагерь: сожрали телогрейку, Танину куртку и мешок вместе с деревянными ложками. Хорошо, что веревка была намотана у Петьки на поясе. В защелкнутом капкане ребята обнаружили клочок шкуры с красной шерстью. О волках красного цвета никто из них не слыхал.

Когда Вислоухий пришел в себя и сел на землю, на берегу речки горел костер. В котелке аппетитно булькало. Пахло ухой.

- Рыбы, ребята, словили?

- Щучьей икры, дядя, насобирали. Тут заводь хорошая.

Глава 19

Теперь ребята стали предусмотрительнее. Шли только днем, а ночами жгли костры. По очереди дежурили.

Каждый вечер Шурка делал Вислоухому припарки из сухой травы. Помогало. Он шагал теперь легко и не охал. После случая с волками Тимка, Шурка и Таня стали относиться к нему доверчивее. Петька тоже, казалось, не замечал его притворных слов.

Сутки назад они поднялись на плоскогорье. Разрушенные временем горы были темно-фиолетового цвета. Ущелья узкие и неглубокие. Ручейки мутноватые, но теплые. Встретились пещеры, но входы были высоко над уступом и карабкаться туда не стали.

- Ложитесь! - прошипел вдруг Тимка. - Добыча!

На фиолетовом уступе скалы стоял горный козел. Не шевелясь, он смотрел вниз на проходивший отряд.

Неслышно легли. Толька Вислоухий задел толстым плечом скалу, зашуршал. Козел повернул голову, но с места не тронулся.

Тимка на корточках, перебегая от одной расселины к другой, стал кричать, подражая козленку. Звук был жалобный и до того настоящий, что Вислоухий вытаращил глаза и посмотрел по сторонам. Козел качнул тяжелыми острыми рогами и прыгнул. Он летел в воздухе, словно плыл. Приземлился, ударившись всеми четырьмя ногами в одну точку. И вдруг метнулся в сторону. Понял обман. На краю уступа развернулся, приподнялся на задних ногах, может быть, хотел броситься на Тимку. Тонко запела тетива, сплетенная из Таниных косичек. Стрела угодила в шею. От удара козел потерял равновесие и полетел в ущелье. В этом месте у теплого ручейка пировали до следующего утра. Варили суп, жарили мясо на камнях, коптили и сушили его на горячем воздухе. Из верхней рубахи Вислоухого сделали большой мешок. Горловину перетянули веревкой, а рукава приспособили вместо лямок.

Тяжелый груз нес Вислоухий.

Петька заметил, что Вислоухий стал боязливо осматриваться. Наверно, боялся, что на обратном пути они могут заплутать. Петька делал вид, что ничего не замечает, но на остановках отходил куда-нибудь за скалу и вытаскивал Костоедовскую карту-берестянку. Приметы совпадали.

При каждом удобном случае Вислоухий просил:

- Ребята, отыщем золото, не забудьте про меня. В Иркутске скажите, что я вам от всей души помогал.

Как-то в пещере, куда они спрятались от дождика, Вислоухий размечтался:

- Накажут. Отсижу свое. К тому времени фашистов в помине не будет. Уеду на Украину. Батьку разыщу. Он у меня аптекарем работал. Может, живой останется. Буду у него на хуторе жить. Кроликами займусь. Знаю там один остров. Разведу их миллион, и охранять не надо, вода кругом. Пуховых разводить буду. Свою породу выведу.

В эту ночь он дежурил с Шуркой вместе. Вообще-то очередь была Шуркина. Но утром видели кошачьи следы больших размеров, Шурка испугался и сейчас упросил Вислоухого дежурить вместе с ним. С вечера Шурка стал рассказывать свои бесконечные истории. Вислоухий внимательно слушал, посматривая в темноту.

После ночевки в пещере Петька понял, что они сбились с пути. Направление он брал правильное, а примет, указанных на бересте Костоедова, не было. Исчезла куда-то скала, похожая на петушиный гребень, не было ущелья.

- Глубина, его небольшая, но идет до бесконечности, через Монголию и до Тибета, - вспомнил Петька слова Костоедова.

Вместо ущелья пошла крутизна. Мелкие камни, как битые молотком стекла, пересыпались под ногами. Полдня поднимались по сыпучему склону. Вислоухий лез первым и тащил на веревке всех четырех. Он пыхтел, как бык, обливался потом, но отдохнул всего один раз. Вытянув ребят наверх, лег на спину и закрыл глаза. Шурка остался возле него, а Петька, Таня и Тимка пошли осматривать плоскогорье. Спустились в небольшую трещину, и пошли по ней. Склоны ее блестели от солнца, как обсыпанные слюдой. Параллельно ей шла такая же трещина, но старые бока ее не блестели. Костоедов говорил о такой трещине. Но эта ли?

- Мальчишки, смотрите! - Таня показала вниз.

Воткнувшись острием в дно старой трещины, лежала зеленая нефритовая скала. Крикнули Шурку. Прибежал Вислоухий с мешком мяса на спине. Посмотрел на скалу и сказал:

- Полосой прошло.

- Что прошло? - Петька оглянулся на Вислоухого.

- Землетрясение, говорю, полосой прошло. Одни горы не тронуло, а другие вверх тормашками перевернуло.

Стрелка на зеленой скале, которую когда-то высекал Костоедов, смотрела теперь вверх. Было непонятно, куда она показывала раньше и где сейчас искать вход в лабиринт Гаусса.

Таню оставили сторожить пищу и разбрелись в разные стороны, чтобы найти место, где до землетрясения стояла нефритовая скала.

- От нее, - говорил Костоедов, - восемьсот двадцать шесть шагов надо отойти по направлению стрелки и будет вход в Гаусса.

Темнота поглотила восточный горизонт, когда прибежал Вислоухий.

- Нашел! - закричал он. - Вход в лабиринт нашел.

Схватил котелок, выпил остатки воды и стал по котелку стучать камушком.

Тын-н, тын-н, тын-н… - неслось по плоскогорью. Пришел Шурка. Прибежал в прилипшей к телу рубахе Петька. А Тимки не было.

Сумерки сгущались. Повеяло от скал теплом. Таня дробно стучала по котелку. Вторя ей, бухал булыжником Вислоухий. Петька с Шуркой быстро сооружали костер.

Тын-н, тын-н-тын. Бух-бух-бух! Но Тимка как будто сквозь землю провалился. Бесшумной тенью пронесся над костром филин, выпучив на ребят глаза. Вздрогнули. И вдруг со стороны старой трещины послышались удары камушками: тук-тук-тук! Словно спрашивая: - Где вы?

Вислоухий так заколотил булыжниками, что полетели искры. В костер подбросили сухих веток:

- Заблудился, что ли? - грубо спросил Петька.

- Не заблудился, а разыс…

Петька перебил:

- Слышишь, зовут! Значит, иди!

Тимка опешил. Сразу же вмешалась Таня:

- Мы целый час тебя кричим. Дядя вход в лабиринт нашел! Завтра туда полезем.

Тимка почему-то даже не обрадовался. Он подошел к костру и сел. И всем стало неудобно, потому что лицо у Тимки было в царапинах. Левый локоть в крови.

- Тимка, где ты так? - спросила Таня.

- Оступился. И в щель соскользнул.

- Надо было нас кричать.

- Кричал.

Тимка съел кусок копченой козлятины, отошел в сторону и лег, свернувшись калачиком. И молчал. Когда к нему подошла Таня, он уже спал. Вислоухий тихо разговаривал с Петькой, советовал все золото из лабиринта вынести на поверхность. И утащить от выхода как можно дальше.

- Не дай бог, немцы или японцы сбросят сюда вторую группу. В ней отъявленные головорезы. Я так слыхал. Они живых не оставляют. Меня повесят первого за то, что я у Байкала Крепыша угробил. Он в чине обера был. Сволочь чистокровная.

РАДИОИОШИФРОГРАММА. ЦЕНТРУ.

Шифровку с исходящим номером 019 принял. «Зеленая улица» для спецюнкерса с овальными крыльями типа моноплан с 10 до 13 московского четвертого текущего месяца будет обеспечена. Артиллеристы-зенитчики предупреждены, пропустят, стреляя для видимости. Прохождение его, как приказано, подтвержу по «ВЧ».

Крупинцев

Утром Тимку нельзя было узнать. Распухло лицо. Во весь лоб синяк с зелеными краями.

- Больно тебе? - спросила Таня.

- Коленку и локоть - немного, а так ерунда.

- Ты, Тимка, не обижайся, мы не знали, что ты упал.

- Не упал я, а застрял, я проход разыскал из трещины…

Их окликнул Шурка.

- Идемте к лабиринту, там наговоритесь.

В последние дни Шурка стал вести себя немного нагловато, иногда даже грубил. Стал важничать. Виноват был Вислоухий, потому что во всем угождал Шурке.

Вход в лабиринт Гаусса был у самой земли. Туда можно было забраться только ползком, как в русскую печь. Скала с отверстием потрескалась от землетрясения, как стекло. Верхушка скалы отломилась и нависла над входом. Когда Вислоухий на нее оперся, она легко закачалась.

Таня пролезла в лабиринт, Петька подал ей туда стрелы, лук, капкан, котелок. Шурка схватился за мешок с мясом. Вислоухий засмеялся.

- Да вы сначала там осмотритесь. Ориентировку наведите. Потом факелов наделаем, и все туда полезем. Ночевать-то все равно здесь наверху будем. - Вислоухий наклонился к лазу, посмотрел в темноту: - Осмотритесь и вылазьте.

Он опять оперся на качающуюся глыбу и встал. Из лабиринта не ответили. Там Шурка о чем-то уже спорил с Петькой.

Вислоухий видел, что Тимке тоже не терпится залезть в лабиринт.

- Слазь на секундочку и котелок обратно выкини, а я здесь завтрак сготовлю по такому случаю отменный.

Тимка быстро развязал мешок, сунул за пазуху несколько кусочков копченой козлятины и юркнул в узкое жерло лабиринта.

- Эй, кто там свет застил!

Звук был рокочущий, но Тимка узнал Шуркин голос.

- Тимка, ты? - спросила Таня.

- Я.

- Ползи сюда, здесь как будто озеро.

- Сейчас.

Но не пролез Тимка и трех метров, как сзади что-то загрохотало. Дрогнул каменный потолок, и наступила тьма.

- Тимка! Тимка! Тебя придавило?

- Живой я.

Он, как ящерица, подполз к ребятам.

- Где вы?

- Рядом мы.

Петькины руки прикоснулись к Тимке.

- Что там, Тимка?

- Вислоухий кажется, завалил вход.

- А-а-а! - закричал Шурка, - мамочка! Пропадем мы теперь!

- Не ори ты, трус Подметкинский! - рявкнул Тимка. - Может, он камень нечаянно задел, и самого, может, в лепешку раздавило.

Поползли обратно. Выход был плотно закрыт скальной глыбой.

- Дядя! - закричал Петька, - ты живой?

Прислушались. Глухо донеслось:

- Я-то живой. А вы, стервы, сдыхайте теперь там. Считали меня дураком. Думали, что я сдамся в милицию! - Бандит раскатисто захохотал.

- Ты же, Вислоухий, от голоду подохнешь.

- До Жаргино мне хватит. А там со старичком Костоедовым что-нибудь придумаем. Сюда с ним прогуляемся. Косточки ваши посмотрим. Золотишко приберем.

- Мы же тебе жизнь спасли. Ты же клялся.

- Клянутся господу богу…

- Выпусти. А иначе мы с тобой рассчитаемся, тогда не пожалеем тебя, - прокричала Таня.

Бандит загоготал:

- Где же вы со мной рассчитаетесь?

- За нами группа чекистов и солдат идет, - не совсем уверенно сказал Петька.

- Заливай кому-нибудь другому. А я знаю. Шурка - хлопец доверчивый, все мне доложил. Мы с Прокопием Костоедовым поставим тебе, Шурка, пудовую свечку в церкви, за помин твоей души.

- Откопай, все равно заблудишься без нас.

Не заблужусь, Тимофей, как тебя по батюшке. Не заблужусь. Карта берестяночка-то у меня.

Петька ощупал пояс. Под намотанными веревками Костоедовской карты не было.

- Фашист проклятый, ночью обшарил.

- Прощевайте!

Ребята услышали удаляющиеся шаги.

РАДИОШИФРОГРАММА. ЦЕНТРУ (срочно).

В квадрате В-39-И в указанное время никаких самолетов не появлялось. Приказ о «зеленой улице» отменил.

Крупинцев

Петька с Тимкой попытались откопаться. Но кругом нащупывался сплошной гранит - многотонная глыба осела плотно.

Ребята собрали в темноте стрелы, лук, капкан, нашли укатившийся котелок и полезли обратно. Осторожно сползли с уступчика.

- Тимка, дальше не иди, там озеро, - предупредил Петька.

Сели на корточки, потрясенные подлостью Вислоухого.

Послышался плач.

- Таня, ты, почему плачешь? - спросил Петька.

- Это не я, это Шурка Подметкин плачет.

Шурка заплакал сильней.

- Перестань хныкать, доносчик! - закричал резко Петька.

- Не доносчик я! Я нечаянно рассказал. Не доносчик!

Шуркин рыдающий голос отражался от каменных сводов и тонул где-то в узких щелях.

Таня в темноте нашла Шурку, положила руку на плечо:

- Не плачь. Лучше думай, как отсюда выбраться.

Глава 20

- Тимка, зажигалка у тебя?

- У меня.

- Давай посмотрим, может, где-нибудь трещину найдем, выберемся.

Тимка зашуршал одеждой, запахло копченым.

- Осматривайтесь, - сказал Тимка и крутанул рубчатое колесико. Слабый огонек бросил на воду легкие тени ребят. Озеро походило на лужу. Но чувствовалась большая глубина, как в колодце. Никаких коридоров не было. Они рухнули от землетрясения. За колодцем в углу виднелась широкая горизонтальная щель. Но очень узкая. Не выше полметра. С потолка этой щели до ее низа свешивались острые известковые сосули. При мерцающем огоньке щель походила на зубатую пасть чудовища, ползущего к воде.

Тимка погасил зажигалку. Зашептался о чем-то с Петькой.

Ребятам оставалось испробовать только одно. В темноте обойти бездонный колодец и лезть в зубатую щель.

Таня сидела тихо и сама боялась своих мыслей. «А если… если зубатый коридор тоже где-то обвалился или вообще не имеет выхода. Тогда что?»

Боялась ли Таня смерти? Наверное, нет. Но ей хотелось, чтобы всегда жили Петька, Шурка Подметкин и Тимка. Чтобы они, когда кончится война, ходили в школу и чтоб у Шурки и у Тимки всегда были цветные карандаши, а у Петьки акварельные краски и готовальня, чтобы чертить карты. Сама Таня мечтала о голубой шелковой ленте, чтоб в школу ходить с бантами. В начале войны мама ей обещала: «Разобьем фашистов, приду с фронта и целых три метра куплю тебе, каких только захочешь». Таня всхлипнула. Теперь мама никогда не придет с фронта.

- Опять там кто-то разнюнился, - громко сказал Тимка. - Не бойтесь, выберемся отсюда за милую душу. Я вчера второй, лаз в этот лабиринт нашел. Только не здесь, а там, где упала зеленая скала. Вы не дали мне вчера говорить, кричать стали.

Таня сначала подумала, что Тимка успокаивает, и специально сейчас сочинил про второй вход. Но Тимка совершенно серьезно подтвердил, что вчера он обнаружил еще один вход в лабиринт. В стене ущелья он нашел свежую трещину. Пролез в нее очень далеко и попал в какой-то старый коридор. Низ коридора шел острыми волнами, а в изломах был залит водой.

- Почему ты думаешь, что трещина сюда идет? Может, мимо?

- Мимо не может. Еще отец мне говорил, что все трещины в горах к слабине тянутся. И трещина та, наверняка, где-нибудь с этим зубатым коридором встречается.

Тимкины слова немного успокоили. Зашевелился Шурка, встал на ноги Петька. А Таня вдруг захотела есть, она пошмыгала носом и спросила:

- Тимка, это от тебя, что ли, копченым пахнет?

- От меня, - ответил бодро Тимка. - Я, как по лез сюда, по кусочку всем захватил. Вот они на камнях лежат.

- Я, мальчишки, проголодалась, просто умираю.

Тимка, зашарил рукой по камням.

- Петька, а тебе дать?

Петька не ответил.

- Ты здесь, Петька?

- Здесь.

- А чего молчишь?

- Мясо надо припасти. Сейчас съедим только один кусочек, а остальные будем тянуть до последнего.

- Понятно, Петька, - опять очень бодро ответил Тимка.

Тимка откусил мясо и подал Тане. Она откусила и подала Шурке.

- На, Шурка, кусай. Только осторожней, там с одного края острая косточка.

Шурка оттолкнул Танину руку:

- Не буду.

- Почему?

- Не буду, и все!

- Почему, Шурка?

- Сказано - не буду, и не приставайте!

- Ешь!

- Я предатель, - Шурка зарыдал. - Не буду я есть. Я лучше первым умру от голода…

Шурку успокаивали долго. Наконец он вытер слезы, оторвал от куска какую-то жилку и стал жевать. Когда третий раз подошла Танина очередь, она взяла кусок мяса и сердито сказала:

- Петька, почему ты не укусил ни разу?

- Тимка тоже не кусает.

- Я там, наверху, большой кусок съел, - ответил Тимка.

Когда мясо доели, Тимка обглоданную косточку положил в карман. «Пригодится на похлебку», - подумал он.

Потом мальчишки определяли по стрелке компаса направление.

Держать вертикально иголку было неудобно. Стрелка долго прыгала и вращалась. Светилось в темноте острие, покрытое фосфором. Зубатая щель шла прямо на юг.

- Хорошо, если она повстречается с тем коридором, в который ты, Тимка, лазил, - с надеждой сказала Таня.

- Куда же ей деться, - ответил Шурка.

- Ну что, пойдем, - Петька загремел котелком, - попробуем пролезть.

Тяжелый капкан решили с собой не тащить. Взялись друг за друга и, щупая ногами землю, как слепые, пошли в обход бездонного колодца. Огня не зажигали. Тимка экономил бензин. Петька вдруг отцепился:

- Ждите меня здесь, сейчас вернусь.

Зашаркали шаги, брякнуло железо.

- Петька, ты где? - спросила Таня.

Опять загремело железо, щелкнул рычажок капкана.

- Здесь я, сейчас Вислоухому гостинец оставлю, - донеслось из засыпанного хода.

Тимка понял Петькину хитрость, крикнул:

- Ты осторожней, сам не попадись.

Но зашуршали камни, и Петька снова поймался рукой за Таню:

- Пошли, ребята.

- Петька, ты что там сделал?

- Капкан зарядил да в коридорчик, к выходу, просунул. Полезет Вислоухий, обязательно попадется.

Тимка словно видел в темноте. Он точно подвел ребят к зубатой щели. Попросил у Петьки котелок, нащупал Таню и надел котелок ей на голову:

- Крепче солдатской каски будет. А ты, Шурка, тоже голову оберегай, сосули острые, как шилья - боднешь одну, и каюк тебе.

Слышно было, как Тимка опустился на колени, лег на живот, заполз в щель. И оттуда позвал Шурку. Шурка шмыгнул носом, подтянул штаны и опустился перед щелью. За ним ползла Таня. Сразу за Таней - Петька.

Продвигались медленно, постоянно касаясь вытянутой рукой ноги ползущего впереди. Несколько раз Таня задевала головой концы острых сосулек. Но котелок спасал, сосульки отламывались и мелкими крошками сыпались на шею.

Иногда потолок щели опускался так низко, что делалось жутко. Хотелось остановиться и закричать. Но спокойно пыхтел впереди Тимка. Уползали Шуркины ноги, и раздавался чей-нибудь голос:

- Не отставай!

Иногда Тане начинало казаться, что ползут они целую вечность, холодело в груди, подкрадывался страх. Но сзади тыкался головой в подошвы ног Петька. И она успокаивалась.

Наконец голос Тимки:

- Осторожно, тут приступок.

Переползли его. Стало как будто шире. И сразу скомандовал Тимка:

- Останавливайтесь. Ложитесь на бок.

Повернулись, задев плечами шершавый потолок. Отдыхали на боку, слушая глухие удары своих сердец. И снова голос Тимки:

- Пошли.

Таня повернулась на живот и, касаясь руками Щуркиных ног, поползла вперед.

Они сделали поворот, когда Таня почувствовала, что Петька отстал и давно не касается ее ног.

- Тимка, стой! - закричала она. - Петька отстал.

Стали звать.

- Тут я, - донеслось сзади, - лук за сосульку зацепился, снять никак не могу.

Пролезть к Петьке и помочь было невозможно.

- Брось его, - крикнул Тимка.

- Брось его, - передала Таня.

Но «бросить его» Петька не мог. Лук был привязан к спине, веревка не распутывалась, а сосуля звенела и не отпускала Петьку. Он хотел сдать назад, но сосуля зацепила рубаху и задирала ее на голову. Петька долго пыхтел. Наконец послышался удар и звон: тын-н-н…

- Что, Петька?

- Ногой переломил проклятую.

- Можно ползти? - спросил Тимка.

- Можно, - ответил вспотевший. Петька.

ТОКИО. АВДЕЕВУ.

В названном вами квадрате «юнкерс» с диверсионной группой «Феникс» не появлялся. Сообщите срочно: не проскочил ли он где-нибудь в другом месте. Об изменениях программы заброски диверсантов передавайте незамедлительно.

Вершинин

Глава 21

Тимка подполз к краю какой-то трещины, опустил туда руку и чиркнул зажигалкой.

- Тим, что там? - плаксивым голосом спросил Шурка.

- Пещера опять.

- Спускаться будем?

- Будем.

Шурка осторожно повернул голову назад и передал:

- Сейчас начнется спуск.

Таня передала Петьке.

Тимка спустился первым и сразу же предупредил:

- Шурка, здесь камни нависли. Не касайся их, а то рухнут.

- Знамо дело, - ответил Шурка и, как ящерица, юркнул вниз.

Таня проскочила тоже удачно. Полез Петька и, соскользнув, задел ногами верхний рыхлый козырек. Тонны песка и щебня лавиной пошли вниз. Вспыхнул огонек зажигалки. Петька, как кузнечик, отпрыгнул в сторону. Тимка дунул на зажигалку. В темноте еще долго падали вниз пласты слежавшихся мелких камней. Ход, по которому только что ползли ребята, завалило. Ощупью отошли подальше от обвала и сели, прислонившись к сыпучей куче щебня.

Тимка попросил всех затаить дыхание, чиркнул зажигалкой и поднял руку. Бледный язычок пламени задрожал, но вытянулся и замер на месте. Тимка защелкнул колпачок и тяжело перевел дыхание. Подошел к куче и сел.

- Тимка, зачем ты это делал? - спросил Петька.

- Смотрел потолок пещеры, - ответил Тимка громко. А шепотом на ухо объяснил: - Из этой пещеры нет выхода. Пламя не колеблется - нет сквозняка.

Потрясенный Петька, забывшись, сказал громко:

- Мы же на большой глубине, может, поэтому и сквозняка нет.

- Глубина здесь ни при чем.

Но Шурка с Таней отнеслись к этому совершенно безразлично. Сейчас они хотели одного - спать. Беспробудно спать хоть тысячу дней и ночей.

Таня тихо зевнула и спросила печальным голосом:

- Сейчас день, вечер или ночь? - она опять сладко зевнула.

Петька представил сейчас Таню, худенькую, прижавшуюся к острым камням, не чувствующую уже ни голода, ни холода. Представил, как она сейчас зевает и закрывает рот исцарапанной ладошкой.

- Спать хочется… - сказала она и снова зевнула.

- Наверно, ночь, - произнес Шурка и зевнул.

Заворочался на камнях Тимка и сказал то ли себе, толи всем:

- Маленько можно и вздремнуть.

Зашуршал камнями, наверно, устраивался поудобней.

Петьке тоже захотелось спать. Он нащупал свободное место и лег на спину. Вытянул ноги. Глубоко вздохнул. Перед глазами поплыли цветные круги, Петька что-то пробормотал, но ему не ответили. Таня, Шурка и Тимка уже крепко спали.

Петька раскинул руки, и приятная истома затуманила сознание. Начинался красивый сон. Он, Петька Жмыхин, вращается на яркой карусели, и карусель, как воздушный шар, бесшумно уносится к звездам. Петька понимал, что это сон, и пытался отогнать его. Повернулся на бок, скатился с кучи, встал на колени и заставил себя проснуться. Вскочил на ноги, ощупью нашел Тимку. Стал его тормошить:

- Вставай, нельзя спать, Тимка. Давай искать выход!

Тимка, качаясь из стороны в сторону, не отвечал. Шурка тоже спал. Только Таня умоляюще, прошептала:

- Петька, я немножко посплю, совсем-совсем немножко, и заснула.

Петька сел. Опустил голову на колени. Ему вспомнились письма с фронта о гибели матери и отца. Вспомнилась тихо умершая бабушка Вера Ивановна. Голодная зима и то, как радовались все в поселке, когда узнали, что Петьку, Таню, Тимку и Шуру отправляют в пионерский лагерь. Петька почувствовал, что потекли слезы. Он представил, как осенью в поселке их будут ждать. А они… теперь уж никогда не вернутся. Тимкина мама каждое утро будет приходить на берег Байкала, держаться рукой за сердце, всматриваться в колышущую даль и ждать лодку. И вечно она будет ждать не только Тимку, но и Петьку, Таню и Щурку. А они? Они будут лежать умершие в этом проклятом лабиринте.

Петька вытер кулаком слезы.

- Этого не будет! Я не хочу, чтобы умерли… чтобы Тимкина мама плакала и звала нас.

Петька встал. Нашел Тимку, вытащил у него из кармана зажигалку. Отошел в сторону, поднял рубашку, отмотал с пояса немного веревки и отрезал. Нож и зажигалку положил в карман, а отрезанный кусок стал раскручивать, теребить его. Щупая вокруг, нашел узкий длинный камень и, не торопясь, намотал на него распущенный в паклю кусок веревки. Вынул зажигалку, чиркнул. Факел вспыхнул ярким пламенем. Петька дунул на зажигалку, положил ее в карман и пошел осматривать последнее пристанище своего отряда.

Пещера походила на круглую и огромную как цирк комнату. С правой стороны - кучи камней и песка, и никаких дыр и трещин. Петька стал осматривать высокие стены, с которых сегодня осыпался спрессованный щебень.

Факел обгорел и светил плохо. Петька держал его у самого лица и щупал холодные стены. Выбоины. Рытвины. Царапины, но никаких крупных трещин. Петька раздул факел и пошел, щупая стены. Его рука скользнула по гладкому, почти полированному. Он приблизил факел. На стене виднелось изображение быка.

Сначала Петьке показалось, что нарисовано два быка, а потом он рассмотрел: был один, но у него две головы. Одна опущена, как будто щиплет траву, другая - поднятая, как будто он орет и зовет других быков.

Сердце у Петьки заколотилось. В этой пещере жили древние люди! Значит, как-то они отсюда выходили! Петька, постоянно раздувая факел, пошел вдоль стен. Шарил руками. Но никаких признаков выхода не было.

Факел уже не светил, а только тлел в темноте красным глазом. От спящих ребят Петька отошел далеко и решил вернуться обратно. Петька сделал два шага и почувствовал, как из дальнего угла на него пахнуло холодом.

Не поверив, Петька сделал еще три шага и остановился. Ему показалось, что рядом край обрыва. Быстро сел на корточки и протянул руку вперед. Пальцы нащупали острую кромку. Петька изо всех сил раздул факел. Он раскалился, вспыхивая, стреляя искрами.

Петька лег на живот, подполз к краю обрыва, наклонил факел и посмотрел вниз. И отпрянул обратно. Там внизу какой-то человек, очень худой, с взъерошенными волосами, тоже внимательно посмотрел на Петьку и тоже спрятался. Кто это мог быть? Петька вдруг рассмеялся. Сильнее раздул факел и, не боясь посмотрел еще раз. Внизу блестела вода, и в ней отражался сам Петька.

Яма, в которую заглядывал Петька, походила на треугольный глубокий колодец. Петька положил тлеющий факел, вытащил зажигалку. Свесился в колодец и крутанул рубчатое колесико.

Колодец образовался недавно, потому что две стены блестели искорками, как обсыпанные слюдой. Третья стена старая. Она, видно, опустилась во время землетрясения. На ней рисунок - тоже бык и тоже с двумя головами. Петька потушил зажигалку, встал, поднял едва светящийся факел. От волнения зазудились руки. Петьке показалось, что там под слоем воды, в старой стене, дыра, похожая на арку. «Может, она, - думал Петька, - ведет в другой колодец или в наклонный коридор. Проскочим через воду и… сразу на свободе».

Петька выставил руку вперед, как делают слепые, и поспешил к спящим. Факел вдруг осыпался искрами. Последний виток веревки упал на землю и в темноте светился, как крохотная ящерица из сказки. Чтобы не потерять направление, Петька оглядывался на этот светящийся кусочек веревки. Неожиданно запнувшись обеими ногами, Петька упал на бок, перевернулся через плечо и встал. Вгорячах сделал несколько шагов и сразу потерял ориентировку. Он, расширив глаза, смотрел по сторонам, но огненная ящерица куда-то исчезла. Словно была настоящей. Петька шагнул направо, но уперся в стену и растерялся. Повернул назад, осыпал ногой кучу щебня и понял, что заблудился. Петька полез за зажигалкой, чтобы сделать факел, но рядом раздался Тимкин голос:

- Кто ходит?

- Это я.

Оказалось, что Петька прошел мимо ребят. Слышно было, как Тимка зевнул. Но бодро спросил:

- Ты тоже проснулся, Петька?

- Я не спал вовсе. Я, кажется, нашел выход.

- Ура! - закричал Шурка.

Оказалось, что Шурка проснулся давно. Слышал Петькины шаги и шорохи, но от страха молчал. Пробудилась Таня.

Петькин рассказ поднял дух.

- Там выход! Это точно! - весело сказал Шурка. - Я сон видел. Птицы по небу летели и курлыкали. А птиц видеть, милай мой, воистину к слоботе, - закончил Шурка голосом своей бабки.

- И я видела птиц, - сказала Таня. - Цапель длинноногих.

В темноте без огня Петька повел ребят к колодцу. В том месте, где пещера поворачивала, он стал считать шаги. Досчитал до двадцати одного. Остановился. Вспыхнула зажигалка. На шлифованной стене явно, виднелся рисунок - бык с двумя головами. Петька потушил огонь:

- Пойдемте быстрее.

Петька тянул Таню, а за нее держались Шурка с Тимкой. Но вот Петька пошел медленнее, как будто стал подкрадываться, и, наконец, сказал:

- Стойте. Не двигайтесь.

Таня почувствовала, что откуда-то несет прохладой. Тишина. Слышно только, как Петька шарит рукой по камням. Чиркнул зажигалкой.

- Смотрите, колодец! Сейчас костер соорудим, попробуем спуститься.

Петька дунул на огонек и стал снимать куртку.

- Одежду сожгем, а потом мерзнуть будем, - сказал Шурка.

- Выберемся - зверья настреляем, понял! - закричал почему-то Тимка. - Штаны тебе из сурка сошьем. Понял?

Тяня представила Шурку в меховых штанах и засмеялась. Засмеялся Шурка.

Петькина куртка затлела, задымилась и вспыхнула ярким огнем. Тимка взял ее за рукав, лег на живот и стал смотреть в колодец.

- Ого, глубинка.

Вода в колодце отливала тяжелой синевой. У той стены, там, где говорил Петька, действительно виднелось черное пятно. Может, это было начало нового коридора, а может, всего лишь круглый рисунок на каменной плите.

Тимка положил горящую куртку на камни:

- Нужно спускаться.

- А если судороги скрючат?

- Тебя, Шурка, никто и не просит.

Тимка снял рубаху. Разулся. Петька смотал с пояса веревку, быстро ощупал ее, проверил узлы.

Тимку обвязали. На затухающий огонь бросили Танину куртку. Тимку стали спускать в колодец. Огонь высвечивал на стене причудливые движения ребят, убегающую веревку.

Из колодца донесся всплеск. Тимка ойкнул.

У Шурки, мерзнущего спросонья, застучали зубы.

- Слабину дай, - донесся снизу Тимкин голос.

Веревку ослабили. Таня взяла горящую куртку и стала светить вниз.

Видела, как Тимка, хватанув воздуха, нырнул. Заработал ногами. И пошел все ниже и ниже, щупая руками скалу. Поднялись пузыри, вода забурлила и Тимка вынырнул.

- Тяните!

Он сказал, что дыра действительно есть, но чтобы до нее донырнуть, нужен камень.

- Какой камень? - спросила Таня.

- Самый тяжелый, я его в руки возьму и запросто до дна опущусь. Осмотрю дыру. Постараюсь через нее пролезть. Там камень выпущу и всплыву.

- А если, Тимка, там некуда всплывать?

- Вытяните обратно. Два раза стукну камнем - тяните. Четыре - значит все хорошо.

- Воды не наглотайся, - наставительно сказала Таня.

- Я полторы минуты могу сидеть под водой. Считайте. Больше восьмидесяти будет, тяните сразу, а то мне каюк.

Шурка разыскал тяжелый камень, едва поднял на пояс, поднес к Тимке.

С камнем в руках Тимка пошел к колодцу, волоча за собой мокрую веревку.

Опустили Тимку благополучно. Шурка громко считал:

- Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…

Веревка безостановочно ползла вниз.

- Тридцать девять, сорок, сорок один…

Тимка не всплывал. Петька с Таней испуганно переглянулись, потому что веревка перестала ползти.

- Шестьдесят пять, - дрогнувшим голосом произнес Шурка.

И в этот момент, ребята услышали удары камнем. Один, два, три, четыре!

От радости закричали. Им уже казалось, что они на свободе. Что видят солнце.

Раздались два удара. Тук. Тук. Тяни. Забурлила от пузырей вода. Перехватывая мокрую веревку, быстро вытянули Тимку. Он рассказал, что нырнул в дыру, выпустил камень, три раза гребнул руками и его выбросило вверх. Там опущенный коридор. Тимка из- под воды прямо туда и выполз.

- А почему так долго был? - спросил Шурка.

- Камень искал постучать. И еще немного прошел, вроде там есть проходы в обе стороны. Дальше веревка не пустила. Я и вернулся.

От холода Тимка застучал зубами. Глядя на трясущегося Тимку, Петька сорвал с Шурки курточку и, наступая ногой, оторвал рукава и бросил в костер. Прямо в огонь Тимка засунул озябшие руки и ноги. Шурка от радости всю куртку положил в огонь:

- Грейся, тебе еще раз нырять.

Тимка, как шаман извиваясь над огнем, сказал:

- Сейчас сразу нырнем: я, Шурка и Таня.

- Втроем, Тимка, вам тесно будет, о стенки ударитесь.

- Сначала спустите меня. Я буду держаться на воде с камнем, по веревке спустится Таня, к ней мы тоже камень привяжем. Потом ты, Шурка, камень за пазуху и к нам. Как только в воде окажемся, Петька отпустит веревку. Мы пойдем на дно. Через дыру протолкнем Таню и вместе с ней там в коридоре вылезем.

- А Петька как? - спросила Таня.

- За Петькой я вернусь.

Петька подумал и сказал:

- Не надо, Тимка, не возвращайся. Я здесь привяжусь к этому концу, повисну - на руках и прыгну. Услышите шлепок - сразу тяните за свой конец.

- А если полетишь да о стенку шаркнешься?

- Не шаркнусь, не беспокойтесь. Таня, а тебе не страшно нырять?

- Страшно, Петька, - Таня, посмотрела на Шурку и поправилась: - Немного страшновато.

Шурка прибодрился:

- Держись, Таня, за меня, и ничего страшного не будет. Я в воде не теряюсь. Только рта не открывай.

Спуск прошел благополучно. Петька досчитал только до двадцати двух и услышал удары. Четыре. Еще четыре и еще. Все в порядке.

Петька стал собираться. Вынул из кармана зажигалку, завернул ее в шелковый пионерский галстук, снял рубаху, сбросил штаны и все это утрамбовал в котелок. Оставшись в одних трусах, надел на плечо лук, взял стрелы и подошел к колодцу. Обвязался веревкой, прикрепил к поясу котелок, стрелы, посмотрел на тлеющий костер и шагнул к холодной кромке. Повис на руках, втянул воздух и разжал руки.

Удар о воду с той стороны услышали, потому что сразу же веревка потянула Петьку вниз. На глубине он едва успел развернуться головой вперед - веревка с бешеной скоростью потащила его в темноту.

Вынырнувшего Петьку подхватили в коридоре Шурка и Тимка. Помогли выбраться на сухое. Петька вытряхнул из котелка одежду. Промокла только одна штанина, дальше в котелок вода не прошла. Выдернул рубаху, вытащил галстук с зажигалкой. Сказал:

- Таня, надень мою рубашку, она сухая.

- Лучше Шурке, он трясется.

- Шурке я дам свои штаны, они тоже почти сухие.

Шурка стал отказываться, но на него прикрикнул Тимка, и он живо переодел штаны. Свои мокрые выжал и обвязал вокруг пояса.

Шурка слушался теперь беспрекословно, потому что понимал: в беду ребята попали из-за его болтливости и доверчивости.

- Доверился, как слюнявый дурачок, - ругал сам себя Шурка.

- Смотрите по сторонам, - приказал Петька и чиркнул зажигалкой.

Ребята оказались в огромной пещере. Вправо, сразу от воды, шел куда-то высокий коридор. На полу его валялись глыбы. Они, наверно, упали с потолка, потому что стены были без трещин. В левом конце пещеры чернело овальное отверстие. Петька дунул на зажигалку и сказал:

- Пойдем направо, высоким коридором.

Неожиданно заспорил Тимка:

- По коридору не пойдем, там тупик.

- Откуда ты знаешь? - спросил Шурка.

- Тебе еще буду пояснять!

- Тимка, - сказала Таня, - по высокому коридору идти лучше, а если он завалился, прокопаемся где-нибудь.

- По высокому мы не пойдем, Таня, нет там хода, я знаю, и притом он идет на север.

Не вступая в спор, Петька заставил Шурку достать из брюк иголку и стрелку компаса. Приготовил зажигалку. И в этот момент в широком коридоре раздался шум осыпающихся камней. Там как будто кто-то затаился. Ребята замерли,

- Эй, кто там есть? - во весь голос крикнул Тимка.

- Бу-бу-бу, - непонятно отозвался коридор.

Словно испугавшись Тимкиного крика, в высоком коридоре опять осыпался щебень. Послышались звуки, похожие на шлепки, как будто кто-то убегал, шлепая босыми ногами по каменным плитам.

- Тимка, кто там мог быть? - прошептал Петька.

- Может, зверюшка какая во время землетрясения попалась и здесь у воды держится. - Тимка замолчал и опять, кажется, через целую вечность произнес: - А может, от наших голосов щебень осыпался. Такое тоже бывает. Я как-то крикнул на Онотском хребте - камни так и посыпались, так и посыпались, и сплошняком пошли…

- Да-да, - произнес в испуге Шурка, - такое сколь раз сам видел.

- Тимка, а может, человек? - спросила Таня.

- Откуда ему взяться, человеку-то, - неуверенно ответил Тимка.

Шурка - рукой нащупал Тимкино плечо:

- Тимка, а ты точно у зеленой скалы трещину обнаружил, которая сюда шла?

- Не обнаружил, не говорил бы.

- Тогда зачем же нам идти по этому высокому дурацкому коридору? Непонятно! - с возмущением произнес Шурка.

- Боишься? - спросил Петька.

- После такого будешь бояться. Свету белого, считай, сколько времени не видим. - Шурка расхрабрился: - Таня боится. Тимка, я его давно знаю, тоже боится, и ты, Петька… - Шурка подумал и подобрал слово помягче, - тоже осторожный бываешь.

- Я? Хочешь сейчас без всякого огня в тот туннель зайду?

Тимка нашел Петькину руку:

- Не надо, Петька. Давай лучше по узкому полезем. Не выйдет - вернемся. Чего нам стоит пролезть.

- Конечно, - сказал громко Шурка, - ничего не стоит. Я первый полезу.

Быстро отжали свои рубашки и трусики и, ухватившись за Тимку, прошли к узкой щели. Вспыхнула на мгновение зажигалка. Перед щелью оказался каменный небольшой козырек, похожий на маленький балкончик. Погасили зажигалку. В темноте подсадили туда Таню и Шурку. Подпрыгнув, ухватился за балкончик Петька, но подтянуться не смог. И попросил помочь Таню. К ним на балкончик Тимка подал котелок, лук и стрелы. Поднял кверху руки:

- Тяните меня.

Руки нащупали его и легко затянули.

В большом коридоре опять что-то зашуршало. Но здесь, на высоте, даже Шурка почувствовал себя в безопасности и сказал:

- Ишь расходился там кто-то. Был бы револьвер, пальнуть бы туда…

Прожужжало колесико зажигалки, слабый огонек осветил трещину. Она образовалась во время землетрясения. Низ был совершенно гладкий и поблескивал, как длинная лента размотанного на солнце рубероида.

Ползли быстро. Правый бок щупал рукой Петька. Левый обшаривал Шурка. Ребята боялись пропустить повороты. Чувствовалось, что низ щели, словно большие застывшие волны, то шел вверх, то уходил вниз.

Тимка остановился, крикнул:

- Тут поворот направо.

Подползли к Тимке.

- Шурка, сползай туда, - скомандовал Тимка, - проверь отворот.

- А почему я, Петьке там ближе.

- У Петьки коленки в крови, притом ты спал, а он нет.

- А ты что, не спал, что ли?

- Мальчишки, давайте я сползаю, - предложила Таня. И нащупав отворот, пролезла туда. Следом за ней, получив от Тимки тумака, полез Шурка.

Ожидая их, Петька лег на спину. Очень ныли коленки. Пощупал руками - липко.

- Тимка, а почему ты в высокий коридор не захотел идти? Может, там бы тоже какую-нибудь трещину обнаружили.

- Там, Петька, трещин нету.

- Ты же не ходил.

- Вот именно не ходил, а знаю. Там росомахи.

- Кто?

- Росомахи. Четыре штуки. Я когда первый раз вылез, они отбежали. Глаза зеленые светятся. Но не бросились на меня. Я понял: боятся. Я же на костре коптился. Паленым от меня пахло. А когда второй раз мы полезли, я в карманы горелых тряпок наложил и разбросал там. Росомахи попрятались. Через них я, Петька, и понял, что выхода там нет. Был бы выход, хотя бы заваленный щебнем, они бы за десять метров учуяли его и лапами разгребли.

- Они там сдохнут?

- Сдохнут.

- А если к нам в щель запрыгнут, сожрут?

- Запрыгнуть не должны, больно уж тощие.

Послышалось пыхтение, вылезли Шурка с Таней.

Шурка торопливо заговорил:

- Ничего нет. Делается под конец узкая. Ладошка аж не пролазит.

- Давай зажигалку,

- У Тани она.

- Мальчишки, я отобрала у него, а то он трусит и чиркает постоянно.

- Я чиркал, потому что…

- Молчи, - перебил его Тимка, - ты свои штаны тащишь?

- Тащу. Вот они вокруг пояса привязаны.

- Давай сюда.

- Зачем, Тимка?

- Тебе говорят, давай.

- На возьми и не кричи, здесь глухих нету.

- Они у тебя все равно рваные. Сейчас повязки из них сделаем, а то коленки в кровь истерли.

- Делай, что хошь, а не кричи.

Тимка и Петька словно видели в темноте. Лежа на боку, они надрезали ножом гачи и дальше рвали их руками на широкие полоски. Всем обмотали туго колени и поползли дальше.

Внезапно Петька почувствовал, что засыпает. Он с силой сжимал зубы. Крутил уши. Но желание заснуть не проходило. И теперь Таня ползла сзади и беспрерывно толкала Петькины ноги.

- Ползи, Петька, ползи.

И Петька полз. Полз, как заведенный, ничего не ощущая.

Неожиданно трещина сделалась совсем узкой, круто поднялась вверх и закончилась тупиком. С левой стороны Тимка нащупал небольшую дыру, влез туда. Кажется, это была старая пещерка. Протащил в нее остальных. Стал ощупывать дно. Сплошные камни. До верха рукой не достал. Щелкнул зажигалкой. Слабенький огонек осветил шершавые стороны, поросшие лишайником. Впереди, до самого потолка, куча свежего мелкого щебня. Выхода не было.

- А во сне птиц видели, - сказал Шурка и всхлипнул.

Петькина рука, державшая потухающую зажигалку, мелко задрожала.

Тимка прополз вперед, лег лицом на кучу щебня и тоже, наверно, заплакал. Вдруг он как сумасшедший, с диким криком бросился на верхушку кучи и стал ее швырять и сталкивать щебень ногами вниз. От его движений затрепетал огонек зажигалки и потух.

Тимка остервенел. Горсти щебня летели на ребят.

- Стой, Тимка, стой! - закричала Таня. - Остановись!

Петька снова чиркнул зажигалкой. Ребята увидели искаженное Тимкино лицо. Он тянул из кучи огромный камень. Напрягшись, откатил его. И сразу солнечный луч ударил по глазам.

ЦЕНТРУ (ИЗ ТОКИО)

В последний момент, перед взлетом «юнкерса», пришел приказ о смене летного экипажа. Вылет отложен по непонятным причинам на девять дней. Человек, которому было поручено устроить «вынужденную посадку» в квадрате В-39-И, вне подозрений, но, так как входил в состав экипажа, от полетов на спецюнкерсе отстранен. Диверсионная группа «Феникс» находится на аэродроме в постоянной готовности к вылету. Крейзер Костоедов полетит руководителем группы.

Авдеев

По совету Тимки ребята, чтоб не ослепнуть от солнца, завязали глаза черными матерчатыми полосками из Шуркиных брюк и вылезли на волю. Сразу же наступила слабость. Они легли на спины и пьянели от земли, от солнца, от ветерка, который приносил откуда-то запах леса.

Стрекотали кузнечики. Пели птицы. Слушая оживший мир, Таня чувствовала, как из глаз катятся слезы.

Шурка что-то крикнул. Не расслышали. Быстро сорвали повязки. Мимо ребят, как пушечные ядра, пронеслись четыре росомахи и в мгновение скрылись уже как будто за горизонтом.

Глава 22

Шурка повернулся спиной к солнцу, закрыл глаза и задремал, но почти сразу же Тимка толкнул его в бок.

- Просыпайся, уходить отсюдова надо.

- Почему?

- Потому что Вислоухий с Костоедовым могут припереться.

Шурка блаженно потянулся:

- Сейчас пойдем, - он сладко зевнул. - Отмахаем подальше и там уж заляжем.

Но как только ребята поднялись, перед глазами замелькали красные искорки. Ноги не слушались. Подташнивало. Сели на корточки и ждали, когда перестанет кружиться голова.

Продвигались медленно. Самым слабым оказался Шурка. Он запинался, падал и пробовал ползти. Сначала просил воды, потом его стало тошнить. Он побледнел.

- Надо остановиться, - сказала Таня, - ему же совсем плохо.

- Нельзя, - не поворачиваясь, ответил Петька, - Вислоухий и Костоедов, может, уже здесь, а из нагана они стреляют без промаха.

Таня от жалости к Шурке заплакала. Тогда Петька остановился и сказал опять чужим голосом:

- Нести надо, если не может идти.

Шурку перевернули на спину. За одну руку взял его Тимка, за другую Таня. Петька взял Шуркины ноги, как берут ручки санитарных носилок, прижал ноги к своим бокам и скомандовал:

- Пошли!

Сначала Шурка показался легким. Но через сотню шагов он стал как будто свинцовым. Чтобы не уронить, положили его на горячую от солнца землю и сами, обливаясь потом, падали рядом. Из выгоревшей травы Тимка вылущивал семена, ел сам и давал есть Тане и Петьке. И целую горсть высыпал Шурке в рот. Потряс Шурку:

- Глотай, Шурка, глотай, они пользительные.

Шурка пришел в себя и тихо попросил:

- Я, наверно, сам пойду.

Его поставили на землю. Он зашатался, но устоял. Петька с Тимкой взяли его под руки и, качаясь, теперь уж втроем, пошли. Таня шла сзади и несла лук со стрелами и котелок.

Ребята набрели на обожженный солнцем курган. Обошли его. И положили Шурку на рыжую шуршащую траву…

Тимка заметил в небе парящего коршуна.

- Сейчас попробую его обмануть.

Он взял лук, самую тонкую стрелу и пополз к тому месту, над которым кружил коршун. Петьке крикнул:

- Беги к маленькому кургану, там ищи гнездо.

Петька помчался искать гнездо коршуна.

- Шурка, где у тебя болит? - спросила Таня.

- Голова болит и не дышится.

- Раньше так было?

- Не-е.

- Ничего, Шурка, отлежишься. Сейчас Тимка коршуна подобьет. Ты будешь его есть?

- Я научен все есть. Еще в первом классе дед выгнал меня из дому. Целый месяц я в лесу жил. Цветы ел, черемшу ел. Я и лягушек ел. И малявок живьем глотал, - Шурка улыбнулся. - Потом учительница меня разыскала в зимовьюшке, домой привела. А деда в милицию возили в Слюдянку.

Коршун парил в небе, совсем не махая крыльями. Он делал круги все меньше и меньше. Таня заметила, что с каждым кругом он спускается ниже. Тимка с луком наготове сидел на корточках и походил на небольшой камень. Коршун засады не замечал. Он сделал последний круг и, сложив крылья, ринулся вниз. Таня с Шуркой услышали свист ветра в его перьях.

Мягкий удар. Тонкий писк суслика, и коршун, тяжело взмахивая крыльями, отделился от земли, цепко зажав добычу. Приняв Тимку за камень, хотел сесть на него. Тимка в упор выстрелил из лука. Тонкая стрела вошла, как показалось, в бок хищнику. Но он не бросил добычи. Метнулся в сторону и полетел низко над землей. Торчащая стрела дергалась при каждом взмахе крыльев. Тимка кинулся за коршуном, бросая в него камнями. Коршун чаще замахал крыльями, торопясь к маленькому кургану. Как кошка, вылетел Петька из засады. От испуга коршун сделал резкий вираж, выпустил тяжелую добычу и взвился в небо.

Первым к зверьку подбежал Тимка. Это был монгольский суслик - тарбаган. Тонкая стрела пробила его насквозь. Зверек был тяжелый. Петька с Тимкой по очереди несли его к кургану. Тимка улыбнулся Тане.

- Целил в птицу, а попал в зверя, это к лучшему, сейчас мяса нажарим.

Волоком Петька оттащил зверька в сторону и начал его разделывать. Тимка занялся костром. Притащил с верхушки кургана плоский камень, засыпал его сухой травой, взял зажигалку. Но сколько ни чиркал Тимка, огонек не вспыхивал. Позвали Петьку. Он вытер руки о землю, осмотрел зажигалку и, ни слова не говоря, размахнувшись, кинул ее за курган. Посмотрел сердито на Шурку и ушел разделывать тарбагана.

Огонь добыл Тимка. Он несколько минут подряд ударял камни друг о друга. Но искры, как назло, не летели в сторону сухой кучки. Тогда Тимка измял в ладонях пучок легких былинок и труху ровным слоем рассыпал по краю плиты.

С первого же удара по кромке плиты показался дымок. Тимка сверху бросил несколько былинок. Они вспыхнули, огонек набросился на кучу, затрещал. Таня собирала траву и кидала в огонь. Плоский камень раскалился быстро. Тимка сдул с него пепел и крикнул Петьке:

- Тащи мясо, сковородка готова.

Жареное мясо тарбагана понравилось Тане. Оно было мягкое и не так пахло жиром, как у сурка. С аппетитом ел Шурка. Он отрывал горячие кусочки руками и глотал, как волчонок, не прожевывая. Глаза у Шурки повеселели.

- Петька, почему ты такой сердитый, - спросила Таня, - и ешь совсем мало?

- Я думаю, куда нам сейчас идти. Через Жаргино возвращаться к Байкалу далеко. И можно попасться Вислоухому с Костоедовым. Они начнут преследовать, а от нагана далеко не уйдешь.

- У него, и винтовка есть, - вставил Тимка, - похлебку-то он нам делал не из своей баранины, как говорил, а из изюбрятины. Я сразу учуял, мясо-то жесткое было и темное. А изюбра без винтаря, считай, не добудешь.

Шурка проглотил кусок и сказал быстро:

- Через Жаргино не пойдем. В засаду вляпаемся запросто.

Камушком Петька начертил на земле какой-то план, подумал и стер его. По стрелке от компаса определил, где находится юг, и начертил другой план. И опять его стер.

Над ребятами снова появился коршун, сделал несколько кругов и неровно улетел в сторону, как будто его снесло ветром.

Петька предложил двигаться по степи прямо на юг. Может быть, попадется тропа, по которой монголы гоняют скот, или какая-нибудь военная дорога.

От сытного обеда у Шурки прошла слабость. И он, как всегда в таких случаях, разговорился:

- Я не против идти на юг, ночевки теплые будут, а нам без одежи это в самый раз. А военная дорога обязательно попадется. Военных на востоке много, я слышал, солдаты в вагоне говорили. Наши тоже не дураки. Оружия там, поди, видимо-невидимо. И пушки, наверно, есть и всё такое. На случай, если проклятые япошки сунутся, - Шурка размечтался, - остановим мы танк и попросимся - так, мол, и так. Возьми, дяденька. И возьмет. Нас любой возьмет. А там, на поезд - и в Иркутск. И сообщим куда надо, что сволочи Костоедов и Вислоухий в Жаргино скрываются. Берите их пока не поздно. Нас, конечно, вооружат и сюда на самолете доставят. Уж я тут с Вислоухим рассчитаюсь. И старикашке Костоедову пенделей насую.

Шурке не возражали. Он этому очень удивился, поднял голову, потом встал на колени, посмотрел. Таня спала. Петька, уткнувшись носом в ладони, спал. Тимка лежал на боку и тоже не двигался. Шурка зевнул и лег. Заснул он быстро.

Почти сразу же поднялся Тимка. Затоптал костер, заложил камнями пепел. Взял лук, поднялся на курган и посмотрел по сторонам. И сколько Тимка ни вглядывался, шла степь, дикая, выгоревшая от солнца. По горизонту виднелись курганы. Отсюда, издалека, они походили на упавшие в траву ржавые шлемы древних кочевников.

Ребята проснулись бодрыми. Доели остатки тарбаганьего мяса и весело пошли по степи. Шурка то и дело стрелял по тарбаганам. Но каждый раз стрела пролетала мимо, а толстый зверек с жирными складками на боках исчезал в норе. Шурка оправдывался и говорил, что стрелы кривые и поэтому он не попадает.

День проходил. Солнце медленно уплывало за горизонт. Жара спала, но от земли веяло приятным теплом. Петькин отряд поднялся на самый высокий курган и остановился на ночлег.

ЦЕНТРУ (ИЗ ТОКИО)

«Юнкерс» с диверсионной группой «Феникс» вылетает завтра утром. Самолет загружен приспособлениями для горных работ. Группа будет выброшена у неизвестной нашим специалистам деревни Жаргино. По всей вероятности, это район Южного Забайкалья. Организовать вынужденную посадку спецюнкерса в квадрате В-39-И невозможно. Жду распоряжений.

Авдеев

На третий день скитаний степь кончилась и пошли пески. На небе исчезли облака. Жар нестерпимо жег щеки. Нудно звенело в голове. Временами, поднимая пыль, дул раскаленный ветер. От него кожа на плечах покрывалась пупырышками. Песок постоянно хрустел на зубах.

ТОКИО. АВДЕЕВУ (срочно).

Передайте Фомину пусть примет все меры ликвидации дальнеполетного «юнкерса» вместе с диверсантами.

Вершинин

Крепость появилась перед глазами неожиданно.

Ребята увидели обвалившиеся многогранные башни, низкие, почти засыпанные песком, тяжелые стены.

Ни слова друг другу не говоря, повернули к крепости. Она оказалась глинобитной. Брошенная много веков назад крепость разрушалась от солнца, от ветра и ее постепенно заносило горячим песком. Угловая шестигранная башня наклонилась над глубоким ущельем. Правая стена крепости во многих местах развалилась от старости. А может, ее когда-то разрушили дикие кочевники. Песчаные дюны здесь были вровень с глиняными зубцами. По сыпучему гребню ребята поднялись на широкие стены крепости. Прямо из-под ног выскочила прыткая ящерица, побежала вдоль стены, оглянулась, сверкнула зеленым глазом и юркнула в щель. Через пролом ребята залезли в башню. Вместо окон - дыры с осыпавшимися краями. Неровные ступени шли вниз, в темноту. Спустились. Всюду песок, всюду пыль. Но здесь не было ненавистного палящего солнца. Отдыхая, опустились на корточки, прислонившись спинами к стене.

Узкий коридор шел дальше. Там было немного светлей. По-видимому, где-то в стене была сквозная пробоина, через которую шел свет.

Тимка положил возле Тани лук, единственную оставшуюся стрелу, а сам побрел дальше по коридору. Было видно, что он внимательно рассматривает что-то на полу, может быть, заметил в песке древнее каменное ядро или шлем.

- А здесь дожди бывают? - Таня облизнула потрескавшиеся губы.

Ни Петька, ни Шурка не ответили. Они как будто спали с открытыми глазами. А может… Таня испугалась, тихо подошла к ним.

- Мальчишки, вы спите?

- Пить хочется, Таня.

- Эй! - раздалось в коридоре. - Вода!

Это короткое слово, как военная команда, подняла на ноги потерявших силу Петьку и Шурку. Побежали, опираясь на стенку. Таня надела на плечо лук, схватила стрелу и заторопилась на Тимкин зов.

Воду черпали пригоршнями, пили. Захлебывались, кашляли и снова пили. Ослабев, сели тут же. Стали осматриваться. Колодец походил на каменную чашу, сделанную в виде цветка. В древние времена здесь, по-видимому, был фонтан. В двух местах на чаше заметили нарисованных шестируких людей. Подземный ключ бил прямо в чашу. Она была наполнена до краев. Спрятанная от жгучего солнца в темном коридоре, она поила диких зверей, обитавших в пустыне. Недалеко от воды Тимка заметил в сырой глине кошачьи следы огромных размеров. «Наверно, по ночам сюда приходит тигр или какой-нибудь леопард», - подумал Тимка.

Забыв обо всем на свете, мальчишки плескались в бассейне. Шурка пробовал плыть кругами. Но не смог - зеленая чаша была неглубокая и руки доставали до дна.

Купание взбодрило ребят. Они набрали в котелок воды и поднялись снова в башню. С высоты осмотрелись. Кругом - мертвая пустыня. На восточной стороне пески казались черней. Знойный воздух дрожал, и поэтому нельзя было разобрать то ли это скалы, то ли песчаные холмы, как волны, застывшие на бегу.

- К нам кто-то приближается! - крикнула с карниза башни Таня.

Петька и Шурка вскочили на ноги, Тимка, сидевший на высоком зубце, повернулся в ту сторону, куда указывала Таня.

Вдали, качаясь, как пьяный, шел тощий высокий человек. Горячий ветер развивал на нем лохмотья. Утопая по колено, он всматривался в песок.

- Он идет по нашим следам, - прошептал Шурка.

- Видим! Не ори! - Петька быстро взял у Тани лук и стрелу. - Хватайте камни!

Человек заметил, что следы повернули направо, остановился, отбросил с лица длинные волосы, посмотрел вперед. И поспешил к крепости. Ребята притаились. Человек второпях проскочил мимо гребня, по которому поднимались ребята, и потерял следы. Как шакал, завертелся на месте, нашел их и стал подниматься на стену, пристально рассматривая зубцы и переходы. Кажется, заметил ребят.

- Вислоухий, - прошептал Петька. - Вислоухий. Смотрите, у него крест золотой, Костоедовский!

На груди у человека действительно раскачивался, как маятник, тяжелый золотой крест.

Вислоухий поднял кверху костлявые руки:

- Ребята, спасите! Дайте пить! - с поднятыми руками он пошел по стене. - Поверьте последний раз. Крест целую. - Он схватил Костоедовский золотой крест. - Поверьте!

Умоляя, он делал маленькие шаги, незаметно приближаясь к ребятам.

- Лабиринт завалило. Костоедов пополз туда первый и головой попался в ваш капкан. Так ему и надо, белогвардейцу. Спасите меня! Рабом вашим буду! - Он стал опускаться на колени.

Глядя на диверсанта, Петька вспомнил родной Краснокардонск. И небо, черное от фашистских бомбардировщиков. И пронзительный вой сирен. И разрушенные дома. И убитых. Вспомнил, как однажды недалеко от города фашисты разбомбили санитарный поезд. Весь день потом старики вытаскивали оттуда мертвых детей. Одна женщина, даже мертвая, крепко держала своего ребенка. Она была вся в крови. Ребенок тоже был мертвый, потому что Петька с Таней видели на голове у него продолговатую ранку. Их вместе и опустили в землю, а сверху положили разбитую бутылочку с соской… И старики плакали.

Петька скрипнул зубами. И медленно стал поднимать лук.

Вислоухий повалился лицом вниз:

- Не убивайте! Умоляю…

Он стал ударять головой об высохшую глину:

- Богу буду молиться за вас. Оставьте меня здесь, у воды…

Ребята сжались, ожидая Петькиного выстрела. Петька медлил, по-видимому, решая, как поступить. Наконец, скомандовал:

- Шурка, обыщи его!

- Хлопцы, оружия у меня нету, последний патрон…

- Молчи, а то шлепну, - Петька опять нацелил лук.

Шурка старательно обыскал Вислоухого. Оружия действительно не было, но зато обнаружили узкую клеенчатую полоску с непонятной схемой, нарисованную несмывающейся краской,

- Что это? - спросил Петька.

- Личная Костоедовская карта. По ней от Байкала до Жаргино добраться - нечего делать. Это секретный Костоедовский путь. Его знал только сам Костоедов и его сын Сашик. Вроде сто лет назад это была вьючная тропа до Жаргино. Он мне говорил, что теперь она заросла кустами и деревьями и с виду неприметная.

Вислоухий прижал руки к сердцу:

- Ребята, возьмите карту, ей цены нет. По ней геологов с лошадями приведете, Гаусс можно разрыть. От Жаргино…

- Молчи!

В правой гаче нашли вторую карту. Ребята ее узнали. Это была берестянка, которую Вислоухий выкрал у Петьки. По ней они шли от Жаргино до лабиринта.

- Хлопчики, секрет Гаусса знаем только мы. Я отказываюсь от этой тайны. Берите ее себе, карты в ваших руках. Но не убивайте меня. Оставьте здесь…

- За нами будешь красться?

- Нет. Упаси меня господь, - он поцеловал крест. - Оклемаюсь здесь, - его глаза с лихорадочным блеском смотрели на котелок с водой, - и уйду в Индию. Черепах буду есть, падалью питаться, но доберусь до Индии и никогда больше сюда, на свою Родину, не приду…

- Нет у тебя Родины, гнусь вонючая! - закричал вдруг Тимка и угрожающе поднял над головой тяжелый кусок пересохшей глины. Таня и Шурка тоже приготовились запустить свои камни в предателя.

- Встань! - скомандовал Петька.

- Ре-бя-та, умоляю!

- Встань, говорят.

Вислоухий поднялся, облизнул пересохшие губы, стоял, шатаясь:

- Не убивайте!

- Иди вниз по ступеням, там в конце коридора вода и до утра здесь не показывайся! Выйдешь, убьем сразу, понял?

- Понял.

Вислоухий, не поворачиваясь, пятился к ступеням задом, боялся, что Петька выстрелит ему в спину.

- Разворачивайся, гад, не бойся. - Петька плюнул на землю: - Убивать тебя не будем.

Предатель заторопился, запутался в лохмотьях и чуть не упал. Оперся на руки. На четвереньках спустился вниз и скрылся в темноте.

Ребята перевели дыхание.

- Зря отпустили, - зло сказал Тимка.

- Черт с ним! - сплюнул Петька.

- А если преследовать будет? - спросила Таня. - Скелетом стал, не угонится и теперь он боится нас.

- Мальчишки, а что он ел?

- Наверное, корни выкапывал, как и мы,

- О Костоедове он не наврал?

- Нет, иначе он не знал бы о капкане, да и крест Костоедовский на нем.

- Ты, Петька, карты не потеряй, по ним теперь мы к Гауссу целый батальон приведем, по Костоедовской тропе-то.

- Умру, но не потеряю.

Петька спрятал бесценные карты в карман и сверху запихал свой красный галстук.

- Берите котелок и пойдем вон к тем темным холмам, может, там увидим какую-нибудь дорогу.

Пошли быстро, не оглядываясь на крепость. А если бы оглянулись, увидели бы, как смотрит им вслед огромный полосатый зверь, вынырнувший из бесчисленных переходов крепости. Он посмотрел на ребят, потом, не мигая, долго глядел на солнце. Потянул воздух и спрыгнул вниз на песок, спружинив на лапах. Опять понюхал воздух и, обойдя крепость, стал осторожно спускаться в ущелье.

Глава 23

Темные холмы, которые ребята рассмотрели с крепости, оказались зарослями кустарника. Полузасыпанные песком, колючие кусты были без листьев и никакой тени не давали. Но сразу за ними цвет песка изменялся. Песок стал как будто ржавым и спрессованным. Шагалось легче, потому что ноги теперь не проваливались и следов не оставляли. Стали попадаться большие пятна земли, потрескавшиеся от солнца. На некоторых из них росли по одной-две травинки. Они высохли и были твердые, как железная проволока.

Пустыня кончалась. Однажды утром увидели птицу. Людей она не испугалась и не полетела. Петька с камнем в руке стал к ней подкрадываться. Но длинноногая птица хорошо чувствовала дистанцию. Как только Петька подползал к ней, она на столько же отбегала. Тимка, обойдя птицу стороной, лег с луком в засаде. А Петька, Таня и Шурка, став полукругом, погнали ее под выстрел.

Птица оказалась необычайно тяжелой, а мясо, обвяленное на солнце, было мягким и очень вкусным. Голодные ребята съели, чуть ли не половину.

Встретился курган такой же, как прежде, но только огороженный красными камнями. На вершине его стояли два высоченных плоских камня. Они походили на крылья военного самолета. Шурка подошел и хотел толкнуть камень, но он, оказалось, не просто стоял на земле, а был закопан. На обоих камнях рисунки: маленькие олени, кинжалы, лук и какие-то круги. С кургана рассмотрели местность: ровная степь, но растительности никакой. В одном месте что-то блестело на солнце больший пятном.

- Пойдемте туда скорей! - забормотал Шурка, - это снег. - Глаза у Шурки болезненно расширились: - Я знаю, это снег, я знаю. Пойдемте, я хочу пить.

Таня пробовала уговорить Шурку:

- Не снег это, а соль, снег бы давно стаял.

Шурка закапризничал.

Пошли к блестевшему пятну, поднимая ногами едкую красноватую пыль.

Соль даже вблизи походила на рыхлый мартовский снег. Шурка взял горсть и лизнул языком, почмокал и лизнул еще раз.

- Вкусно! - пробормотал он и целую щепоть положил в рот.

- Перестань, Шурка, - Таня стряхнула у него с ладошки белые крупинки. - Отравишься.

Но сама тоже взяла горсточку и лизнула несколько раз.

- Пошли, - сказал хрипло Петька.

Соль поскрипывала под ногами, а Шурке казалось, что идет он не по жаркой степи, а по байкальскому льду, присыпанному мягким снегом.

Встретилась долина, сплошь усыпанная белыми черепами неизвестных животных. Кое-где темнели столбики плоских камней с рисунками. Ребята пересекли долину и стали подниматься на высокий холм. Он был в несколько раз выше обычных курганов. На его вершине, как обломанная заводская труба, стоял черный каменный столб.

Ребята думали переночевать на холме, а утром с него рассмотреть степь. Может, где-нибудь покажется вода.

Но одолеть подъем они не смогли. Сначала упал Шурка и ударился лицом, из носа закапала кровь. Сел отдохнуть Петька и медленно повалился на бок. Рядом с ним лег Тимка. Таня пыталась их поднять, но ребята спали, а может быть, лежали без сознания.

Солнце ушло, и сразу наступила чернильная темнота. Таня села на землю и чутко вслушивалась в тишину. И мечтала о воде. Пусть невкусной, болотистой, пусть из любой лужи, но чтобы было много. Чтобы можно было напоить Шурку, Петьку, Тимку и напиться вдоволь самой.

Голова у Тани все ниже и ниже клонилась к остывающей земле. Во сне, а может быть, в полузабытьи она услышала, что кто-то там, на вершине холма, бормочет. Таня села. Ощупала ребят. Они от ночной прохлады, по-видимому, пришли в себя, повернулись на бок, прижались плотно друг к другу и спали.

Таня опять прислушалась. С холма то сильнее, то слабее доносилось пугающее пение. Временами наступала тишина и слышалось отчетливое грубое бормотание. Кто-то кому-то угрожал. Тане стало страшно. Оно хотела оттащить подальше мальчишек. Но, подумав, что шумом может привлечь бандитов и, сидя, притаилась. Становилось холодно, и казалось, что в чернильной темноте кто-то подкрадывается и, наклонившись, стоит за спиной и сипло дышит на волосы. Таня осторожно, боясь повернуться, вынула у Петьки из кармана нож, раскрыла его. И когда ей казалось, что шуршит земля, и кто-то подходит сзади, она быстро поворачивалась и махала в темноте ножом. Заунывное пение наводило тоску. Тане хотелось вскочить и громко закричать. Наконец она решила потихоньку подняться на холм и послушать, кто там у каменного столба ругается и так тоскливо поет.

Таня заползла почти на самый холм, когда почувствовала слабость. Она повернула обратно, потеряла направление, выбилась из сил…

- Таня!

Она открыла глаза. Было светло. Холодный туман лежал над степью. Таня встала:

- Мальчишки, где вы?

- Здесь, внизу, - ответил Петька.

- Ты почему, Таня, без нас пошла»? - спросил Шурка.

- Там на холме кто-то пел.

- А мы проснулись и подумали, что это ты плачешь, - сказал Тимка, - и стали тебя звать.

- А сейчас слышите, поет? Слышите?

Замерли на месте.

- Слышим, Таня, - прошептал Шурка.

Таня оказалась права. Голоса слышались со стороны столба. Ребята затаились, но певшие тоже как будто спрятались, потому что голос был слышен, а никого вокруг не видно. Подползли ближе. И в этот момент луч восходящего солнца осветил черный столб. Ребятам стало жутко. Толстый столб оказался огромной головой человека, высеченной из глыбы. Они увидели выпученные глаза, раскрытый, как печка, четырехугольный рот. Каменный идол свирепо смотрел на ребят. Лучи солнца высвечивали морщины, и казалось, что идол шевелит жирными губами и бормочет. То, что бормочет он, было совершенно ясно.

- Не ходите к нему! - попросил Шурка. - Идолы на всех порчу наводят. Мне Жандра Бахаев говорил. Он знает, у него дед шаманом был, - Шурка вцепился в Петьку и Таню. - Не ходите.

Прошедшая ночь изменила внешность ребят. Распухли лица, под глазами появились синие пятна. Руки до локтей покрылись мелкими пузырьками и нестерпимо зудились.

- Успокойся, Шурка, - тихо сказала Таня, - я помню, читала, что древние люди, наоборот, их для счастья делали. А твой Зандра Бахаев все перепутал.

Стали рассматривать древнее божество. Место вокруг идола было огорожено красными камнями. Получался широкий четырехугольный двор, но без калитки. На каждом камне высечено чудовище. Идолу, наверно, было тысячи лет. Весь в трещинках и ямках, как будто древние воины вонзали в него свои копья. Снизу до самой макушки, словно ступени, шли глубокие выбоины. Двор внутри вымощен красными плитами. И на каждой высечено одно и то же: лодка, плывущая с людьми, и ровный круг над ней.

Петька с Тимкой обошли вокруг ограды. За спиной идола стоял шалаш, сооруженный из массивных камней. Крыша у него была плоская, сделанная из красноватой плиты толщиной в метр. И походила на неглубокую ванну. В центре ванны была сквозная круглая дырочка. Петька встал на корточки и залез в каменный шалаш. Внутри под дырочкой стояла выпуклая каменная чаша. Петька заглянул в нее и обомлел. Почти до краев она была наполнена водой.

- Идите сюда, - позвал Петька.

Напились вдоволь и сразу повеселели. И с благодарностью думали о древних кочевниках, соорудивших хитроумный сборник дождя и ночной росы.

- Лежите пока, - сказал Петька, - а я вокруг осмотрюсь, может, что и увижу.

Он выполз из шалаша, перескочил через ограду и обошел идола вокруг. Крикнул:

- Ребята, в нем дырочки разные, насквозь!

Петька прислонился губами и подул в одну дырочку. До ребят донесся мелодичный звук - ы-ы-ы-ы-у-у-а-а. Он подул в другую дырочку - ну-ны-ны-ны-но.

Петька посмотрел в глаза идолу и усмехнулся:

- Меня-то не испугаешь.

Петька понял: ветер в дырочки попадает, поэтому он и поет, и бормочет.

Столбики, ограждающие идола, были низкие, и, чтобы основательно осмотреться, Петька решил забраться на голову древнего божества. Обхватывая руками теплый камень, он по выбоинам, как по ступенькам, легко поднялся на макушку.

Здесь, как будто специально для наблюдения, была ровная площадочка размером с большую тарелку. Петька поставил удобно ноги и, прислонив ладонь ко лбу, стал всматриваться в бескрайнюю степь.

Может, вот так же тысячи лет назад древние кочевники, поднимаясь на голову идола, приносящего по их поверью счастье, осматривали с высоты свои бесчисленные стада. И старались заметить далекие облака пыли - верный признак неприятельской конницы. И с высоты этого идола гортанным голосом они выкрикивали тогда зычные команды, приводящие древних воинов в боевые порядки. И тогда ржали кони, блестели пики, стучали копыта. И рыжей тучей кочевники устремлялись на врага. Начиналось очередное побоище. Враги откатывались. А идолу в дар приносилась жертва, его губы мазали жирной бараньей кровью.

Ребятам идол тоже оказал добрую услугу. С него Петька увидел (совершенно не в той стороне, куда они шли) длинную извилистую ленту. Она тянулась у самого горизонта. Петька быстро спустился вниз, перескочил через ограду, закричал:

- Идемте быстрей, там, кажется, дорога!

Глава 24

Солнце стояло в зените, когда ребята, поднявшись на один из бесчисленных курганов, увидели, наконец, дорогу, ту, которую Петька утром заметил с высокого черного идола. Параллельно друг другу шли четыре рубчатые ленты. Они плоскими змеями извивались между холмов, пересекали долину и убегали за горизонт.

- Машины! - закричал осиплым голосом Петька. - Ребята, это машины прошли!

С радостными криками бросились вниз. Одна колея была старой, бруски глины, выбитые колесами автомашины, давно высохли от солнца и были крепкими, словно кирпичи. Другая - свежая. Еще искрился на солнце раздавленный камень с лимонными жилками внутри, а нижние стороны глиняных брусков не успели затвердеть от жары.

- Эта машина, - Тимка показал на правую колею, - была здесь недавно. Может, даже вчера.

Петька прошел немного по одной колее, сел на корточки, что-то внимательно посмотрел, перешел на другую, пошарил руками по следу и позвал ребят.

- Видите, один брусок глины в полосе короче других.

- Ну и что же?

- А то, что одно колесо у этой автомашины не исправное, наверное повреждено. Колесо прокручивается, и это отпечатывается через равные промежутки. У нас в Краснокардонске был танк, у него на одной стороне фашистским снарядом все концы звеньев отбило. Его следы мы всегда узнавали. Помнишь, Таня?

Таня вспомнила небольшой зеленый танк с коротким стволом. Он был старого образца и стоял в обороне на подступах к городу. Как-то вечером Таню с Петькой задержал военный патруль, а командир этого танка заступился, попросил отпустить и вдобавок накормил их горячей овсяной кашей. На другой день они с Петькой пришли снова, и он опять накормил и сказал, чтоб приходили к нему всегда. Они пообещали, но больше не появлялись, потому что поняли, что командир танка отдает им свой паек, а сам голодает…

Петька перешел на свежую колею.

- А вот теперь посмотрите здесь. Видите, тоже встречается коротышка и тоже через одинаковые промежутки. Теперь ясно, почему отпечатки одинаковые в старой полосе и новой?

Тимка, рассматривая рубчатые следы, промолчал. Таня улыбнулась:

- Мне, Петька, ясно.

- А мне нет, - сказал Шурка, - я следы очень плохо разбираю.

- Здесь проходила всего одна машина. Сначала туда, а через несколько дней обратно, к себе на пограничную заставу.

- Петька, а в какую сторону «обратно?»

Петька задумался. По отпечаткам колес, он, конечно, не мог определить, в какую сторону идти, чтобы попасть к военным. Тимка походил по рубчатым полосам, потрогал их руками:

- Если бы шел человек, я бы определил, какие следы ведут домой, а тут…

Петька вынул иголку и стрелку компаса. Определил направление. Рубчатые следы колес шли строго на восток. Петька еще раз взглянул на дрожащую стрелку и заявил:

- Надо идти на юг. Там граница. И значит, застава там.

Шурка посмотрел на солнце, на следы машины, сливающиеся вдали в одну линию, и молодцевато сказал:

- Пойдем, Петька, чует мое сердце, к вечеру у красноармейцев будем чай распивать.

- Мальчишки, а я считаю, что надо идти налево.

- Почему, Таня?

- Не знаю я, Петька, почему. Я просто так думаю.

- Xa, - сказал Шурка, - выдумала: налево. Сто дней будем идти и никуда не придем, а тут до военных рукой подать, и встретят они нас, как родных. Пошли!

Таня посмотрела печально по сторонам и заторопилась вслед за мальчишками.

Следы машины тянулись бесконечно. Ребята давно устали, а желанной погранзаставы не было. От нестерпимого зноя туманилось сознание. И колеблющийся на горизонте раскаленный воздух они однажды приняли за озеро. И странно, что все четверо увидели, как по нему плывут моторные лодки и тянут на буксире черную длинную баржу. Красный кормовой флаг был наклонен низко и плескался в бурлящей воде. На палубе стояло несколько пушек с тонкими зелеными стволами. Стволы смотрели вверх. Ребята побежали. Им чудилось, что они слышат тарахтение лодочных моторов и плеск холодной воды… Но вот баржа, и лодки, и озеро вдруг растянулись, заколебались, расплылись цветным туманом и исчезли совсем.

Мираж напугал Шурку:

- Фу, причудится же такое, - он грязным кулаком протер глаза, - чего только не бывает на белом свете, каких чудес… - он не договорил. Сзади послышался переливчатый свист. Быстро присели. Затаились. Внизу зашуршали сухие рыжие стебли и на ребят, близоруко щурясь, посмотрел толстомордый суслик. Тимка не успел скинуть лук, зверек резко повернулся и юркнул в нору.

- Черт с ним, пойдемте быстрей!

Следы машины стали петлять. Машина делала круги, снова возвращалась, разворачивалась на одном месте, срезая колесами мелкие бугорки.

- Глядите, что там! - закричал Шурка.

Лучи заходящего солнца высветили прямо перед ребятами грозные контуры военного самолета. Он лежал на земле. И походил на гигантскую хищную птицу, вонзившую когти в жертву.

Самолет был в желто-коричневых пятнах и полностью сливался окраской с выжженной степью. Вправо от него валялось покореженное крыло. На нем Петька различил черный крест. Свастика!

- Ложись! - скомандовал он. - Здесь фашисты.

Ребята распластались на горячей земле, подползли ближе. Стали наблюдать. Пестрая птичка с желтой головкой пробежала перед лицами ребят, приветливо чирикнула, вспорхнула, опять опустилась и, словно испугавшись шепота, взлетела, сделала в воздухе круг и спокойно села на тонкий ствол пушки, торчащий из фашистского самолета.

- Кажись, там никого нет, - тихо произнес Тимка.

Донесение командира советской погранзаставы майора Крупинцева (Восточная граница)

В шесть часов местного времени мы услышали гул. Сначала приняли его за шум ветра. Потом увидели, что в сторону советской границы идет немецкий самолет типа моноплан. Двухмоторный, камуфлированный под цвет скалистых гор и тайги. Обогнув вершину хребта, он прошел почти над нашей заставой. Я бросился к рации поднимать авиаторов, но вдруг увидел, что у самолета мотор на правом крыле фыркнул пламенем, Самолет развернуло, и он, сохраняя равновесие, резко пошел к земле. Вскоре издалека донесся глухой удар. На место падения самолета мы прибыли в шесть двадцать восемь. Взломав «пассажирскую» дверь, обнаружили тридцать трупов. Если судить по вооружению и оснастке, это немецкие диверсанты. Пилот и штурман были контуженные. Оказали яростное сопротивление и пытались скрыться. Взять их живыми не было никакой возможности. Оба уничтожены в двух километрах от нижней границы квадрата В-39-И.

…Корпус самолета деформирован, но мотор на левом крыле и все приборы в кабине сохранились полностью…

ТОКИО. АВДЕЕВУ.

Сообщите Фомину, пусть срочно уйдет «на отдых».

Всех благодарим…

Вершинин

Кусок сухой глины, запущенный Петькой, ударился о корпус самолета, как о пустую бочку. Бум. Никого. Петька встал и, не таясь, пошел к самолету. Покосился на валявшееся крыло, наклонился над свеженакопанным глинистым холмиком, поднял какую-то дощечку, посмотрел на нее и вдруг закричал во весь голос:

- Идите сюда!

Подбежали к холмику. Петька подал оструганную ножом дощечку:

- Читайте.

Синим карандашом на ней было написано: «Здесь зарыты немецкие диверсанты со спецсамолета». Ниже стояла подпись: майор Крупинцев.

Подошли к самолету. Он лежал на брюхе. Алюминиевая обшивка хвоста лопнула от удара. Через щель вывалились наружу целые косы разноцветных проводов. Овальная помятая дверь была приоткрыта.

Шурка подпрыгнул, схватился руками за порог, начал подтягиваться.

- Не лезь внутрь, успеем еще. - Петька оттащил Шурку от двери. - Надо сперва осмотреть со всех сторон, мало ли что.

За самолетом оказалась небольшая площадка, разутюженная стальными гусеницами. Танковые следы, приведшие ребят, здесь кончались. Прямо к борту самолета танкисты набросали гору обломков. Тут лежали согнутый в дугу пропеллер, расколотые зеленые диски колес, клочья резиновых покрышек, два пулемета с погнутыми стволами, цинковые коробки из-под патронов, сплющенные канистры и раздавленная в лепешку тяжелая рация. На боку у нее Таня разглядела эмблему: летящий Змей Горыныч с пламенем в разинутой пасти.

- Мальчишки, смотрите, он такой же, как на рации у Мулекова.

Тимка за отломленным крылом обнаружил закрытую зеленым брезентом кучу различных инструментов. Узкие лопаты с короткими черенками, причудливые легкие кайлы, тонкие стальные багры, цепи, крючья, башмаки для лазания по скалам. Их подошвы, как ежики, щетинились железными шипами. Башмаков почему-то было пять штук. Три на правую ногу и два на левую.

Среди веревок Шурка нашел толстую зажигалку. Она была точь-в-точь такая же, как у Вислоухого. Но не работала, потому что кто-то, может быть, танкисты, выкрутили у ней пробку.

- Положи ее на место, - сказал Тимка.

- Не приказывай, и так положу. На фиг она мне сдалась без горючки-то.

Шурка швырнул зажигалку в кучу.

- Мальчишки, а диверсанты эти наверняка летели к Прокопию Костоедову золото вытаскивать из лабиринта.

Шурка замахал руками, как будто крыльями:

- Пусть на том свете теперь полетают, может, и встретят там этого сухопарого старикашку. И пенделей ему насуют. Шурка, мол, Подметкин, велел передать.

Кучу снова накрыли брезентом, углы тщательно придавили камнями, как было раньше, и пошли к самолету. Подсадили туда Петьку. За руку он затащил остальных и захлопнул дверь. Щелкнул потайной замок.

- А мы обратно вылезем?

- Нечего делать. Под Краснокардонском я каждый день в сбитых самолетах шарился. Знаю все ходы и выходы. Не откроется здесь - через кабину выберемся или через бомбовые люки.

В самолете было неуютно. Всюду болтались клочья внутренней обшивки. Торчали вырванные стальные ребра. Пол завален хламом. Провода, стекла, пустые гильзы, клочки одежды, мятые каски. В хвосте висело на каком-то шланге сорванное с болтов, перекошенное металлическое кресло. Над ним пушка. Поблескивали приборы прицелов. Через круглое окошечко выходил наружу ствол. Он был погнут. Еще четыре такие же кресла стояли возле окошечек, но ни пушек, ни пулеметов. Их, наверное, сняли танкисты. Вдоль бортов от хвоста до кабины тянулись две широкие лавки. Конец правой лавки был раздроблен. Петька сбросил обломки многослойной крашеной фанеры и обнаружил внизу ящик. Открыл крышку. В нем лежала алюминиевая посуда, ложки и шесть консервных баночек, похожих на маленькие граненые стаканы. Шурка взял одну баночку, потряс.

- Что-то вкусное, может, баранина с чесноком.

При упоминании о пище у Тани нестерпимо заныло под ложечкой. Этикеток на баночках не было, стояли только цифры - 07, а на той, которую тряс Шурка - 09.

- А если не пища это, а какая-нибудь отрава?

- Сейчас посмотрим, - Петька достал нож.

Распечатали баночку с цифрой ноль девять. Там оказалась полужидкая горчица. Совершенно свежая. Она ударила в нос таким резким запахом, что у Тани закружилась голова, и выступили слезы. Петька вытер нож и открыл остальные банки. В них была паста белая, как сметана. Таня макнула туда пальцем, попробовала на язык.

- Вкусная, только малость отдает уксусом. Она съедобная. Я вспомнила - ею борщи заправляют. Еще до войны мама покупала такую… только я забыла, как она называется. - Таня опять обмакнула палец, облизала: - Ешьте, мальчишки.

Петька достал из ящика ложки. Пять баночек опустели в момент. Питательный специальный майонез, приготовленный фашистскими поварами для диверсантов, хорошо насытил и взбодрил маленьких скитальцев.

Шурка потер ладони, расправил плечи:

- Я думаю, пора пошариться в кабине, пока темень не наступила.

Дверь в пилотскую кабину сразу открыть не удалось, ручка была кем-то снята. Торчал только четырехугольный короткий шпиндель. Среди хлама и обломков, валявшихся на полу, Петька нашел пустую пулеметную гильзу. Немного сплющил ее, надел на шпиндель и плавно повернул обеими руками. Замок едва слышно щелкнул, и дверь отворилась.

Тимка с Шуркой впервые оказались в кабине самолета, притом военного. Они удивились до крайности. На стенах не было ни одного свободного сантиметра. Всюду приборы. Уйма приборов. Некоторые из них, словно живые, все еще подрагивали тонкими фосфорическими стрелками.

- Вот где обдираловку устроить, потом их помаленьку разбирать. - Шурка взобрался на командирское кресло, взялся за штурвал и тут увидел бумажку. - Петька, здесь записка.

На клочке папиросной коробки неровным почерком было написано: «К приборам не прикасаться. Майор Крупинцев».

Шурку словно ветром сдуло с кожаного сиденья.

На правой боковой стенке Тимка увидел фотографию, вделанную в панель прибора. Рамка портретика была собрана из маленьких никелированных фашистских значков-свастик. Тимка постучал пальцем по стеклу:

- Петька, кто это такой?

- Это самый и есть Гитлер, ихний фюрер.

- Ну и морда, я тебе скажу, на облезшую крысу похожа.

Подошел Шурка, посмотрел:

- Петька, можно я в него харкну?

- Можно.

Шурка со смаком плюнул в физиономию фюрера.

Со штурманского места через стеклянный колпак Тимка осмотрел небо. Гасла багряная заря, высвечивая рваные края низких лиловых туч.

- Гроза, Петька, будет.

- Ну и пусть. Здесь нас не зальет.

- Я не об этом, следы боюсь смоет.

- Найдем…

Тяжелый удар грома потряс землю. Ребята от неожиданности присели. Сухие раскаты покатились по дикой степи. Полыхнула молния, в кабине стало светло. Стрелки приборов неистово закрутились.

- Петька, нас здесь не прибьет?

- Не прибьет, Шурка. Самолеты так сделаны, что молния их не трогает, - уверенным голосом соврал Петька. И словно на вред ему, прямо над ними сверкнуло острие молнии. В хвосте самолета что-то треснуло, угрожающе заскрипел весь корпус. И сразу же раздался оглушающий гром. Показалось, что черный купол неба лопнул и осыпается вниз. Запахло чем-то горелым.

- Петька, самолет не загорится? - прошептал на ухо Тимка.

- Не должен.

Таня сидела на корточках и задумчиво смотрела на светящиеся стрелки приборов.

Послышался шум ливня. По стеклянному колпаку кабины побежали ручьи. Молнии стали сверкать реже, и гром грохотал теперь где-то в стороне.

- Давайте спать, завтра чуть свет тронемся.

- А кто первым будет караулить?

- Никто. А кого бояться? - Петька топнул ногой. - Эти из земли теперь не вылезут.

Вышли из кабины, захлопнули дверь. Со шпинделя сняли послужившую им ключом пулеметную гильзу. При вспышках далеких молний очистили от обломков левую длинную лавку и легли. По корпусу самолета продолжали хлестать упругие струи дождя. Стекающие на землю ручейки успокаивали ребят.

- Петька, а какой марки этот самолет?

- Не знаю, Тимка. Я видел всякие разные: «мессершмидты», «юнкерсы», «хейнкели», а такой первый раз вижу.

- Петька, а почему у фрицев такой знак - крест с загнутыми концами?

- Мне в Краснокардонске мой друг Васька Горемыкин говорил, что фашистский знак составлен из четырех букв «Г», потому что у ихних главарей фамилии начинаются с этой буквы: Гитлер, Геббельс, Геринг, Гиммлер. Этот знак свастикой называют.

- Эх, послали бы меня в Берлин, - зевая, сказал Шурка, - да выдали хороший револьвер, я бы им показал букву «Г», вся ихняя родовая запомнила бы Шурку Подметкина с Байкала и другим бы посоветовала не зариться на нашу страну.

Шурка с Таней уже спали, когда Тимка спросил:

- Петька, а ты карты костоедовские не потерял?

Петька повернулся на бок, ощупал карманы:

- Здесь, на месте.

- Как ты думаешь, завтра до вечера успеем разыскать заставу?

- Успеем. Только пораньше надо выйти.

Эпилог

Поздно вечером, когда солнце, раскалив побуревшие степи, уходило на покой, старый погонщик верблюдов Дорж Садном возвращался домой. Он сидел верхом на белом верблюде и пел песню. Пел о родной стране, на которую хотят напасть японские самураи. Он пел о том, что Советская Армия хорошо бьет фашистов и скоро их прогонит туда, откуда они пришли.

Старик не спешил. Сегодня все дела сделаны. А завтра он опять поедет в штаб советских войск, получит два цинковых бака с пищей и повезет их к советским солдатам - молодым ребятам, охраняющим границы Родины.

Доржу Садному семьдесят восемь лет, и когда его спросил сам майор Крупинцев, не тяжело ли каждый день ездить на границу, старый бурят, улыбнувшись, ответил:

- Нет. Не тяжело. Однако, совсем не устаю.

Дорж Садном, осматривая степь, удивился. Перестал петь. Остановил верблюда. Недалеко от тропы лежали четыре человека. Старик развернул верблюда, цокнул языком, подъехал. Три мальчика и одна девочка. Быстро соскочил на землю. «Мертвые, что ли?» - подумал обеспокоенно. Наклонился. Потрогал всех, послушал. Побежал к верблюду. Длинные пальцы быстро развязали ремни, выхватили из сумки алюминиевую флягу с водой.

Сокрушенно покачивая головой, Дорж Садном вернулся к ребятам. Обрызгал лица. Раскрывая пальцами рот, каждому влил несколько глотков воды. Стал легонько трясти:

- Нахор, нахор. Друг, друг.

Но ни Петька, ни Таня, ни Тимка, ни Шурка Подметкин не открыли глаза. Древний Дорж Садном растерялся. Он пытался поднять на руки Таню и не смог. Очень слабый был Дорж Садном. В руке у Петьки он увидел красный лоскуток. Разжал пальцы.

- О, такие косынки носят пионеры. Их называют юные ленинцы.

Старый батыр бросил на землю флягу. Вытащил из вьючной сумки свой огромный ветхий халат, расстелил его на земле и, опустившись на колени, всех четырех закатил на него. Запахнул халат, обвязал ремнем. Подвел верблюда и, постукивая его прутиком по коленкам, заставил лечь рядом с ребятами. Подтащил их к горбам и крепко привязал. Вскочил сам. Верблюд, как будто понимая, что ценна каждая минута, быстро встал. И сразу побежал. Старый бурят, нахлестывая прутиком, кричал что-то на своем языке. Торопил. И огромный белый верблюд, взрывая могучими ногами пыль, летел по степи, как корабль. От встречного ветра развевались седые волосы старика. Цох! Цох! Быстрей! Быстрей! Неожиданно наперерез вылетели два молодых бурята, тоже на верблюдах.

- Стой!

Молодой бурят, увидев привязанных, зло сверкнул черными глазами, его смуглая рука схватилась за рукоять ножа, висевшего на ремне.

- Япошки? - крикнул он. Блеснул клинок, вынимаемый из ножен: - Их надо убить!

- Но! Но! Но! - закричал старик.

- А хто?

Дорж Садном распрямил худые плечи и гордо сказал, почти по-русски:

- Люди майора Крупинцева!

И теперь уже не один, а три верблюда неслись по вечерней безлюдной степи. Неслись туда, где расположилась пограничная застава майора Крупинцева.

Цох-цох-цох! Быстрей-быстрей-быстрей!

Из сообщения, переданного по радио:

Советские пионеры Петя Жмыхин, Таня Котельникова, Тима Булахов и Шура Подметкин в одном из районов горного Забайкалья разыскали золотую валюту, спрятанную в гражданскую войну колчаковцами в так называемом лабиринте Гаусса.

Все золото на сумму сорок семь миллионов рублей, найденное в обвалившемся лабиринте, по просьбе пионеров передано на укрепление обороноспособности нашей Родины. За мужество и отвагу, проявленные при розыске лабиринта Гаусса, пионеры представлены к правительственным наградам…

ПОДМЕНА

Пролог

Прошедшая зима была для ребят безрадостной. На Байкал в Большие Коты в один день пришли три похоронки. Тимкин отец пал смертью храбрых под Ленинградом. Один на белом свете остался и Петька Жмыхин.

Петьку, Таню, Тимку и Шурку Подметкина вызывал начальник следственного отдела контрразведки капитан Платонов Владимир Иванович. Он вел допрос немецкого агента Лаврентия Мулекова.

Выяснилось, что агент имеет второе задание: встретиться в тайге с бывшим колчаковцем Прокопием Костоедовым и проникнуть в лабиринт Гаусса. Присутствующий при допросе Петька Жмыхин воспользовался информацией агента и решил пробраться со своими друзьями в лабиринт. Об этом походе написана книга «Секрет лабиринта Гаусса». Поход едва не закончился трагически. Жмыхин, Котельникова, Булахов и Подметкин военным самолетом были доставлены в Большереченск, в госпиталь.

О дальнейшей их нелегкой судьбе рассказывается в повести «Подмена».

Глава 1

Шурка Подметкин выглянул в коридор, но сразу отпрянул от двери и юркнул в постель:

- Идут!

Петька, Тимка и Таня натянули одеяла до подбородков, и на лицах изобразили блаженный вид. Сегодня профессорский обход, и Валентина Ивановна Ларина, лечащий врач, пообещала ребят выписать из госпиталя, если, конечно, профессор Корнаков разрешит. Тихо распахнулась дверь, и в палату вошла группа врачей. Шуркина кровать стояла прямо около двери, но профессор, хотя Шурка смотрел на него умоляюще, направился к Тимке.

- Ну, богатырь, как дела?

- Домой хочется.

- Сядьте-ка, я вас послушаю.

Он вытащил из кармана белую с золотым ободком трубку, прислонил к Тимкиной спине и, прищурив серые глаза, стал слушать.

Профессор прощупал у Тимки печень, заставил поднимать руки и ноги, стучал желтыми сухими пальцами по ребрам и весело сказал:

- Ну, богатырь, завтра поедешь домой.

Щурка заерзал под одеялом, кашлянул, но врачи не обратили на него внимания, и перешли к Петькиной кровати.

- Остаточные явления токсикоза, - тихо сказала Валентина Ивановна, - веселым не бывает. Ест мало, приходится купировать глюкозой, - и добавила что-то по латыни.

Профессор пощупал Петькины мышцы, оттянул веки, посмотрел в глаза.

- Все хорошо, только есть, молодой человек, надо побольше, а грустить ни к чему. Через недельку-полторы выпишем. - Он погладил Петьку по голове и встал.

Теперь Шурка не сомневался, что будут смотреть его. Он откинул одеяло, по-боевому выпятил грудь и прикрыл глаза. А когда их открыл - врачи уже шли за ширму, где лежала Таня.

Шурка понял: его выписывать не собираются, и решил действовать. Он заскрипел пружинами, громко прокашлялся и сказал:

- Скоро обед и я опять съем все без остатка. - Прислушался, из-за ширмы ни звука. Тогда он запел бравым голосом: - «Маленький синий платочек падал с опущенных плеч…» - И слегка стал присвистывать.

- Подметкин что-то неестественно себя ведет, - произнесла из-за ширмы Валентина Ивановна, - надо его подержать еще недельку.

Шурка испугался, отвернулся к стенке и сделал вид, что спит. В коридоре проскрипела каталка, обожженного танкиста везли на перевязку. Его танк подбили в Берлине, на подступах к рейхстагу.

Шурку тронули за плечо:

- Как жизнь, молодой человек?

- Спасибочки, хорошая.

- А то к стенке отвернулся, тоже какой-то угрюмый.

Шурка струсил, поэтому, когда профессор пощупал ему живот, нарочно захихикал.

- Что, щикотно?

- Просто я веселый человек. Я и песни пою.

- Слышал, голос у тебя отменный, но я думаю, что ты для хитрости пел.

Профессор расписался в Щуркиной истории болезни и встал. Врачи пошли к выходу. В дверях профессор, по-стариковски повернувшись всем телом, глухо произнес:

- Таня с Петей полечатся еще, а за вами, богатыри, завтра приедут родственники.

Тимка рывком сел на кровати:

- Таню с Петькой выпишите сейчас, чтоб мы вместе уехали. Моя мама просит в письме привезти их на Байкал.

Шурка выскочил из-под одеяла, подтянул полосатые штаны:

- Я им рыбу каждый день буду ловить!

Профессор улыбнулся:

- Я верю, что вы будете заботиться, но нельзя им сейчас без наших уколов. Через десять дней вас привезут на проверку, а обратно уедете вчетвером.

На следующее утро приехала тетя Оля, мама Тимки Булахова. В коридоре она уговаривала Валентину Ивановну отпустить с ней Таню и Петьку. Но лечащий врач закрыла дверь в палату и что-то сказала ей на ухо. Тимкина мама ответила громко:

- Ежели так, то, конечно, пускай милые лечатся.

Она зашла в палату, поцеловала Таню и Петьку, в угол за тумбочку просунула тугой узел.

- Одежду вам привезла.

В палату вбежали Тимка и Шурка. В новой одежде и подстриженные они показались Тане какими-то другими. На них были одинаковые голубые рубашки и куртки, сшитые из настоящего солдатского сукна. В таком одеянии они чувствовали себя неловко: у Шурки на лбу выступили капельки пота, а Тимка почему-то подкашливал в кулак и постоянно одергивал куртку.

Тетя Оля встала:

- Ну, пожалуй, поедем, выздоравливайте да ждите меня.

Шурка быстро обнял Таню, потом Петьку и, застеснявшись, выскочил в коридор. Тимка крепко пожал им руки и сказал:

- Через десять дней встретимся. Я к этому времени арбалет исправлю и сплету добрые морды. Сразу рыбу ловить пойдем. - У порога насупился. - Не скучайте и лекарства пейте.

Круглая луна смотрела в окне палаты. От ее света квадраты оконных стекол отражались на пустых кроватях Тимки и Шурки.

- Петька, о чем ты думаешь.

- Знаешь, Таня, может, мы на Байкал не поедем, а? Тимкиной маме и так живется плохо.

Заскрипели пружины, по-видимому, за ширмой Таня села:

- А куда нам, Петька, деться?

- Но к ним, Таня, тоже нельзя. Тетя Оля добрая, будет нам последнее отдавать, а сама… Помнишь, как было, когда моя бабушка умерла. Я думаю, Таня, что нам надо ехать в Краснокардонск. Ты будешь учиться в школе, а я пойду на военный завод работать…

Петька с Таней долго разговаривали и заснули, когда лунные квадраты переместились с кроватей на стены.

В соседней палате как-то появился новый больной. Петька через стенку слышал, что после каждого укола он вскрикивал: «Мамочка родная!»

Однажды он зашел к ребятам. Высокий, чуть ли не под потолок, голубоглазый.

- Здравствуйте, молодые люди. Звать меня Георгий Николаевич, а фамилия Гарновский. - Он оперся на тяжелую черную трость. - Прослышал я о вашем мужестве и решил познакомиться.

Таня с Петькой назвали свои имена и фамилии.

- Очень приятно, - сказал Гарновский, слегка поклонился и, прихрамывая на левую ногу, прошел к окну.

- Вас на фронте ранили? - спросила Таня.

- Не раненый я, ребята. Воевать не пришлось. В начале войны подавал я заявление, просился на фронт. Прихожу на сборный пункт, а тут меня и спрашивают: «Откуда, мол, родом и кто по профессии». Из Большереченска, отвечаю, геолог. Тут меня и сцапали. И вместо фронта приехал я в Сибирь и вот, который год по горам да по долам маюсь. В тайге, сами, небось, знаете, приюта никакого. А у меня радикулит. Как простыну, так она, любезная, - Георгий Николаевич притопнул левой ногой, - отказывается служить.

- А что вы ищете в тайге? - спросила Таня.

- О, ребята, работа у меня жуткая. Ищем мы не золото и платину, ни какие-нибудь камни драгоценные, а трассу для Северной железной дороги. Секретное дело. А я вот начальник партии и за все несу ответственность.

Радиограмма из Токио:

Работнику японского посольства в Москве поручено положить в тайник на Садовом кольце аппаратуру для резидента группы «Аква». Проследите путь аппаратуры в сибирскую экспедицию, работающую, как я сообщал, по поиску трассы Северной железной дороги.

Авдеев

В дверь заглянула медсестра и увела Гарновского.

- Странный какой дядька, - сказала Таня, - сам говорит секретное дело, а рассказывает…

Петька промолчал, потому что в палату вошла повариха Елизавета Сергеевна. Запахло щами, жареной рыбой и луком. Тяжелый поднос она поставила возле графина на столик. Расставила алюминиевые чашки с пищей на табуретки, пододвинула табуретки к кроватям и приказала по-фронтовому:

- Чтоб съели все! Как вам не стыдно, для вас специально готовим самое питательное, а вы…

Елизавета Сергеевна была военной в звании старшего сержанта. В первый месяц войны, когда их рота чуть не попала в окружение, Елизавета Сергеевна вместе со всеми бойцами пошла в штыковую атаку, а потом ей дали медаль «За отвагу». Под Сталинградом ее тяжело ранило, лечилась она здесь, в госпитале, и тут же осталась работать поваром.

За неделю Таня с Петькой заметно окрепли, и Валентина Ивановна разрешила им выходить гулять на больничный двор. Они подружились с собакой сторожа и научили ее играть в прятки. Собака оказалась смышленой и Петьку находила всюду, даже на крыше больничного амбара.

Как-то после «отбоя», когда больница погрузилась в сон, Петька с Таней нечаянно услышали в коридоре шепот. Разговаривали няни.

- Слышь, Матрена, завтра наших-то ребяток заберут, сегодня с Байкала та женщина к врачам звонила.

Вторая няня заохала:

- Бедная и намается же она с ними, муж-то, говорят, у ней на фронте погиб, а одной четыре рта прокормить о-ё-ёй. Может, в детдом их примут, а то будут на шее сидеть, а она сама-то кости да кожа.

Утром Валентина Ивановна зашла в палату и оторопела: Петьки с Таней не было. На тумбочке тетрадный листок: «Спасибо за все, мы уехали в Краснокардонск». На Таниной подушке лежало письмо, сложенное треугольником, с надписью неровными буквами: «Валентина Ивановна, передайте письмо Тимкиной маме и простите нас, что мы самовольно ушли».

Глава 2

На вокзал Таня с Петькой прибыли утром. Народу было много. Они едва протолкались к перрону. Мощный паровоз вытягивал к вокзалу длинный состав. На груди паровоза колыхалось красное полотнище: «Слава воинам-победителям». Из окон медленно плывущих вагонов солдаты-фронтовики махали руками. Как только поезд остановился, заиграл духовой оркестр.

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой…

Встречающие бросились к вагонам. В окна полетели букеты незабудок.

Петька вывел Таню на привокзальную площадь и зашептал: «Сейчас один мужик говорил: где-то здесь погрузочная площадка есть. Там формируют грузовой эшелон. Он пойдет на запад».

Они прошли целый квартал фанерных, давно некрашенных киосков и подошли к широкому железобетонному мосту. Их увидел охранник и зашарил рукой по желтой кобуре: «Стой, запретная зона!» Но Петька не боясь подошел к часовому.

- Дядя, мы несем папе обед, а найти его не можем. Он работает в депо. - Петька рукой показал в сторону вокзала. - А сейчас, нам сказал один военный, папу послали на погрузочную площадку какой-то состав грузить.

Охранник вышел из полосатой будки:

- Вон в заборе дырку видите? В дверку шуганете и сразу вниз, а там по путям идите до железнодорожного моста. Сразу за мостом и грузится состав. Только будьте осторожны, папу своего вызывайте через часового.

Но произошла неудача. К составу подойти ребятам не удалось. Погрузочная площадка была обнесена колючей проволокой в три ряда. Петька с Таней обошли площадку и спрятались в кустах. Они рассчитывали заскочить на поезд, когда он еще на малых парах будет выходить из-за колючей проволоки. Но их обнаружил охранник с собакой, вывел из кустов: «Шагайте туда, откуда пришли, а не то арестую». Петька с досады плюнул и пошел вдоль путей. Таня потянулась за ним.

Ночь застала ребят у вокзала на берегу Ангары. Они забрались под старый причал. Не было сил даже говорить. Не везло. Все поезда сегодня направлялись на восток. Они шли непрерывным потоком, груженные оружием: танки, пушки и прикрытые маскировочным брезентом «катюши».

Сейчас с вокзала доносились редкие паровозные свистки. Звуки залетали под настил обветшалого причала и, ударившись о трухлявые стенки, тихо умирали. Петька, не мигая, смотрел в пустоту. Темень давно закрыла город. Только далекой звездой светилась крохотная лампочка на трубе электростанции. Таня вспомнила уютную больничную койку и, закрыв рот худенькой ладошкой, зевнула.

Послышался шорох гравия. Петька с Таней затаились. Кто-то спустился к реке, звякнул котелком. Всплеснула вода.

- Ух, и холодная, - сказал сам себе человек и вдруг спросил: - Эй, под причалом кто есть?

- Есть, - ответил Петька.

- Можно в вашей компании побыть?

Человек словно видел в темноте. Он подошел к причалу и залез именно в тот проем, где сидели Петька с Таней. Чиркнула зажигалка - они увидели солдата с перевязанной головой. Он удивился:

- Надо же, а я думал, здесь взрослые тоже, как и я, отставшие от поезда.

Солдат не спросил у ребят кто такие и откуда. Много он видел беды и горя на военных дорогах и понял все без всяких вопросов. Он потушил зажигалку, поставил на камни вещевой мешок.

- Подождите, я костер сгоношу.

Шинелью он накрыл Петьку и Таню, а сам выбрался наружу. От мешка пахло чем-то очень аппетитным. Когда солдат снова залез под причал, ребята уже крепко спали. Он дотронулся до плеча Петьки:

- Просыпайтесь, я чаек сварганил. Пироги у меня домашнего изготовления с капустой. Невеста моя пекла, Аннушка.

Петька с Таней прошли к костру, сели на заросшее прошлогодней травой бревно. Солдат быстро развязывал туго набитый вещмешок.

Потрескивали в огне сухие щепки, искры, описав дугу над ребятами, падали в реку. Запивая толстые ржаные пироги горячей водой, Петька с Таней рассказывали солдату о своей жизни.

- В Краснокардонск вы, ребята, не попадете. Железнодорожная ветка туда разбомблена начисто и еще не восстановлена. Я там был. От города остались руины. Уцелел только военный завод.

Солдат закурил. И долго смотрел на огонь. Тонкий шрам на щеке едва заметно подергивался.

- Слушайте, ребята, здесь совсем недалеко есть прииск «Лосенок». Мама у меня там живет, старушка. Я напишу ей письмо. Будете у нее жить. Пока я не вернусь. Война, считайте, окончена. Вернусь я скоро. Сам пойду работать, взрывник я, а вы учиться будете. А если в Краснокардонск захотите, свожу вас туда! И там как следует устрою. Запомните - звать меня Алексей Уватов, по отчеству Никитович. - Он вынул записную книжку и карандаш. Наклонившись к костру, стал быстро писать. Бумажку вручил Петьке: - С этой запиской никто вас не задержит, а мама моя добрая, в обиду не даст. - Солдат Уватов посмотрел на часы: - Через два часа мой поезд, надо немного прикорнуть. - Он выплеснул из котелка остатки воды и пошел к причалу.

Был день, а Таня с Петькой, закутанные в теплую солдатскую шинель, все еще спали под причалом. Легкий туман витал над Ангарой. Глухо тарахтя мотором, вниз по реке шла старая баржа. На боку надпись - «Таежница». За штурвалом стоял бородатый старик. Цыганские глаза вглядывались в берег. Старый капитан уверенно перекладывал руль, и баржа медленно сходила с фарватера, прижимаясь к левому берегу. Стоп, машина! - Из тонкой трубы вылетели колечки синего дыма и тарахтение прекратилось.

Используя течение, бородач подвел баржу к причалу. Заскрипели старые бревна настила. С борта на пристань прыгнула женщина. Толстую веревку она быстро обвязала вокруг столбика. Черноглазая девочка, разбежавшись по палубе, перелетела через борт.

- Теплынь-то, какая, - воскликнула она и, как птица замахала, худенькими руками.

- Любка, - закричал старик, - далеко не шастай, сейчас примем груз и отвалим.

- Я туточки буду.

Она спрыгнула с причала на гравий. И только от скрипа камушков Таня с Петькой проснулись. Рядом стоял солдатский вещмешок. Шинель не взята. Петька хотел позвать солдата, но на мешке увидел записку: «Ребята, все дарю вам. Домой вернусь скоро, ждите. Ваш А. Уватов».

Захрустел гравий и в проломе показалась голова девочки:

- Вы здесь спите?

- А тебе что?

- А мы на барже сюда причалили, сейчас загрузимся и дальше поплывем. Мой дедушка - капитан, а мамка - матрос-моторист. Был папка, но с войны еще не вернулся. - Она рукой убрала прядь волос со лба и спросила: - А вы здесь от родителей прячетесь?

- Ни от кого мы не прячемся. Нету у нас родителей, - тихо ответила Таня, - они погибли на фронте.

Девочка горестно вздохнула и хотела что-то сказать, но раздался грозный голос капитана:

- Любка, поднимись на баржу, карауль здесь. Мы за грузом сходим.

- Сейчас, деда, я мигом.

Любка исчезла. На барже заскрипела дверца и послышались шаги. Сгнившие доски захлопали под тяжелыми сапогами. На ребят посыпалась желтая труха.

Когда шаги затихли, Петька выглянул из-под причала. Команда самоходки шла к железнодорожному вокзалу. Она была немногочисленной. Впереди шагал дед в старых кирзовых сапогах, а за ним Любкина мама в ветхом ситцевом платье. Третий член команды, одиннадцатилетняя Любка, осталась сторожить баржу.

- Петька, а ведь солдат Уватов нам все оставил!

- Я бы тоже так сделал.

Уватовскую шинель скрутили в тугой рулон. Концы Петька соединил хлястиком. Получилась настоящая солдатская скатка. Ее Петька надел на плечо и взял вещмешок.

- Почему ты сегодня мрачный? - спросила Таня.

Петька выбрался из-под причала, помог вылезти Тане.

- Потому что на прииск «Лосенок» я ехать не хочу,

- Я тоже. Маме Уватова и без нас не сладко живется.

Они поднялись на берег и сели на обгоревшую шпалу. Стали рассматривать баржу. Дощатая палуба была вышаркана до бела. Четырехугольные крышки люков на замках. На корме тяжелый крашеный курятник. В щелки выглядывали курицы и петух. Красный глаз его отражал солнце. Петух явно хотел с кем-нибудь подраться. И тут из синевы неба спикировал на баржу коршун. Тонко запел ветер в сложенных крыльях. От страха петух хрюкнул по-поросячьи и, растолкав куриц, забился в темный угол.

Петька увидел под навесом у курятника кучу железных инструментов и вдруг вспомнил: такие крючья и молотки с длинными ручками он видел у папы в институте. Петька понял: баржа идет в экспедицию.

- Таня, спроси ее, - Петька кивнул на Любу, куда они плывут.

Таня пошла к причалу. Увидев ее, Любка выскочила из рубки. Схватила одноствольное ружье, встала у борта и сказала четко:

- На судно входить запрещено!

- Я только спросить.

Но девочка явно кому-то подражала:

- Сейчас я никому не друг, а вахтенный матрос Любовь Часовитина. Охраняю государственное имущество и стрелять буду без предупреждения.

Таня обиделась и пошла назад к Петьке. Вахтенный матрос Любка Часовитина заволновалась:

- Почему ты уходишь совсем? - Она загорелым кулачком вытерла нос: - Издалека-то спрашивать можно. Разрешается, ежели издалека.

- Ну так и скажи, куда вы плывете?

Любка поставила ружье к ноге. Толстый ствол чуть ли не на метр торчал выше ее головы.

- Мы идем вниз по реке к Бирским порогам. Везем груз для экспедиции.

Подошел Петька:

- А ты начальника экспедиции знаешь?

- Видела сто раз. Сидоров. Он мамке в прошлом году валенки за счет экспедиции выписал, потому что мамке ходить было не в чем, он и лекарство много раз привозил из Москвы, когда дедушка…

Таня сразу поняла, на что решился Петька, и перебила Любку:

- А геолога Гарновского знаешь?

- Знаю. Он у нас начальником партии, а сейчас болеет.

Любка вдруг схватила ружье и отскочила от борта. Ребята оглянулись. С вокзала шла команда самоходки: Любкин дедушка и мама. Они несли зеленые фанерные ящики.

- Давайте мы поможем! - предложил Петька.

- Они легкие, мы донесем сами. А вон там, за калиточкой, остался тюк, несите его сюда, - приказал дед.

Таня с Петькой прошли через калитку и очутились на привокзальном дворе. Тюк лежал возле штабеля старых шпал. Он был тоже легким, и они почти бегом принесли его к причалу, перекинули тюк через борт и перелезли сами.

- Дедушка, - сразу же сказал Петька, - возьмите нас до Бирских порогов.

Старик гордо поднял голову, разгладил черную бороду.

- Во-первых, не дедушка, а товарищ капитан, во-вторых, судно грузовое и пассажиров не берет. - Он покашлял в кулак. - А, в-третьих, зачем вы туда стремитесь? - цыганские глаза хитро сузились.

Петька решил не отступать.

- Товарищ капитан, нас туда пригласил начальник геологической партии Георгий Николаевич Гарновский.

Таня тоже не растерялась и затараторила:

- Он с нами в больнице лежал. Сказал, что они трассу для железной дороги ищут и пригласил нас. А нога у него зажила, и его при нас выписали. Он себя назвал ученым…

Старик сурово сдвинул брови и спросил грозным голосом:

- А вы откуда будете, кто ваши родители?

Но тут из-за дедовской спины выглянула Любка:

- У них родители погибли на фронте.

Дед дипломатично покосился на внучку и спросил ребят:

- Баржу ждать Гарновский велел?

- Да, - не моргнув, ответил Петька. - Мы со вчерашнего дня ждем. Тут ночью солдат один нас накормил и свою шинель нам отдал и вещмешок.

Капитан повернулся к Любкиной маме:

- Ну и проныра Гарновский, узнал даже, когда мы здесь будем.

Капитан почесал затылок, зажал окладистую бороду в кулак, вытянул, снова зажал:

- Что же мне с вами делать, у меня спецгруз.

Опять вмешалась Любка:

- Как будто не знаешь. Записывай их в судовой журнал младшими матросами, и концы в воду, как будто впервой…

- Цыц! - дед топнул разбитым сапогом. - Как звать-то вас?

- Таня Котельникова и Петр Жмыхин.

- Молодец! - похвалил капитан. - По уставу отвечаешь. - Он вынул из кармана карандаш с металлическим наконечником и приказал:

- Младший матрос Любка, - неси судовой журнал,

- Счас.

Младший матрос Любка Часовитина принесла тетрадь в коленкоровом переплете. Тетрадь была настолько замусоленная, что страницы уже не шелестели, а перекладывались, как мягкие тряпочки. Федор Иванович отыскал нужную страницу и записал: «Приняты на баржу «Таежница» младшими матросами Петр Жмыхин и Татьяна Котельникова».

- А теперь слушайте мою команду. Судно наше из дерева, и все тут деревянное, поэтому с огнем обращайтесь осторожно. И еще: что везем, куда путь держим - никому ни слова.

- Понятно, товарищ капитан!

Таня покосилась на команду. Любина мама заплетала себе косы и посматривала на Петьку. Любка, балуясь, скашивала глаза к носу и терла одну босую ногу о другую. Капитан встал в боевую позу:

- Судно, повторяю, деревянное, а дисциплина у меня железная. Я тебе, Любка, пофыркаю.

Любка мгновенно сделала невинное лицо.

Федор Иванович вынул из кармана большие часы, открыл медную крышку:

- Через десять-пятнадцать минут мы поднимаем якорь, то есть отчаливаем. А пока можете быть свободными. - Он захлопнул крышку часов и пошел в свою капитанскую будку.

Любкина мама загорелой ладошкой коснулась Таниного плеча:

- Вы, ребята, на деда не обижайтесь, он любит пофасонить. Но человек он сердечный, малого и слабого в обиду не даст. Меня зовут Нина, тетя Нина, а фамилия Часовитина.

Из дверей каюты выглянула Любка:

- Эй, команда, уха остывает.

Солдатскую шинель Петька положил на люк трюма, а с вещевым мешком спустился в кубрик. И оторопел: чистота, сверкающие белой краской переборки, фонарь под потолком, начищенный до блеска, яркая клеенка на столе, в углу крохотная железная печка, покрытая белыми кафельными плитками.

- Петька, - сказала тетя Нина, - зачем мешок сюда прешь, на палубе его никто не возьмет.

- Я знаю, - спокойно ответил Петька. - Но там гостинцы к чаю, пирожки, пряники и конфеты.

Любка посмотрела на раздутые бока вещмешка и заерзала. Развязывать мешок Федор Иванович не разрешил:

- Поедим сначала ухи, а потом уж сладкое.

Тетя Нина разливала уху по алюминиевым мискам, а Федор Иванович принимал их и расставлял на столе.

Было двенадцать ноль-ноль, когда «Таежница» снялась с якоря. Или попросту говоря, когда тетя Нина отвязала толстую веревку от столбика. Судно, подхваченное течением, поплыло вниз. Тетя Нина опустилась в машинное отделение, и вскоре затарахтел мотор, баржа пошла на фарватер реки. С правого берега из громкоговорителя, прикрепленного на водонапорной башне, вдруг донеслись слова: «Сегодня войска фашистской Германии полностью и безоговорочно капитулировали… С Днем Победы, дорогие соотечественники». Грянул гимн. В голубом небе блеснула тройка самолетов. Они прошли над городом в боевом развороте, четко выполнили вираж и появились над рекой со стороны солнца. Выбросили парашютистов. Словно ромашки на синем лугу, в небе расцвели парашюты.

Федор Иванович разрешил Любке принести бинокль. Команда «Таежницы» по очереди всматривалась в правый, берег. По улице шли демонстранты. Развивались знамена. Блестели трубы духовых оркестров. Шагали колонны пионеров. Ударил артиллерийский залп. Вместе с эхом по реке покатилось «ура!».

- Любка! - закричал Федор Иванович. - Тащи свой пионерский галстук и быстро его на мачту.

- Есть! - звонко ответила Любка.

По правому борту плыл ликующий город. Над «Таежницей» от встречного ветра щелкал на мачте Любкин галстук.

Глава 3

По обеим сторонам баржи уже давно шли скалистые горы. Маленькие островки, заросшие кустарником, походили на ежей, плывущих навстречу «Таежнице». Когда появились волны, Любка, зная свои обязанности, забралась на крышу капитанской рубки, села в привинченный белый ящик, ладонью прикрыв глаза от солнца, пристально смотрела вперед.

Мотор баржи работал с тяжким придыханием. Ветер относил струю дыма далеко за корму. Кричали чайки, выхватывая из воды оглушенных винтом рыбок. Старый капитан, широко расставив ноги, работал штурвалом. «Таежница», кренясь на поворотах, обходила острова. Холодные брызги летели в лицо.

Когда судно водой выдавливало из главного русла и несло к скалам, Федор Иванович кричал в переговорную трубку: «Нина, полный вперед». И сразу же тяжкое придыхание двигателя сменялось клокочущим ревом. Дрожа корпусом, баржа снова входила в главное русло. Ошалело кудахтал в курятнике петух.

- Вижу пороги, - закричала сверху Любка.

- Малый ход, - приказал Федор Иванович.

Палуба перестала дрожать. Петька увидел пороги.

Словно живые шевелились на порогах сугробы белой пены. Бешеный рев воды содрогал берега. Посредине реки Петька заметил узкий проран. Вода в нем клокотала, как в котле. Туда и направил Федор Иванович свой старый корабль.

- Держись, Любка!

- …жусь, - донеслось сверху.

Баржа закивала носом. Затем встала боком к течению реки. Ладони у Петьки вспотели. Но напрасно беспокоился младший матрос Жмыхин. Тяжелый холм воды ударил баржу по левой скуле и развернул ее носом вперед. Она ринулась в проран и понеслась на скалу. Федор Иванович прокрутил штурвал в левую сторону до отказа.

- Рынду - три удара, - приказал капитан.

Петька не понял. Тогда дед Федор положил Петькины руки на штурвал:

- Так держать! - и выскочил из рубки.

Деревянное колесо Петька придавил всем телом. Бум-бум-бум! - послышался за стенкой колокольный звон. Здесь, в узкой горловине реки, сигнал подавался обязательно, чтоб вылетевшая из-за поворота моторная лодка не врезалась в судно. Бум-бум! Будь осторожен!

Горловину прошли удачно. Теперь река изменилась - стала широкой и спокойной. И отражала закатное солнце, как ровное зеркало.

- Впередсмотрящий, Любка, доложи обстановку! - приказал капитан.

- Фарватер чист. Скоро будет распадок Крестовый.

- Любка, доложи глубину! - Федор Иванович подмигнул Петьке.

- Глубину ты сам знаешь, - донеслось сверху.

- Отвечай по уставу, когда спрашивает капитан!

Любка что-то проворчала и, наклонившись, крикнула в самое окно:

- Глубина, товарищ капитан, таз!

Петька не понял, почему глубина обозначается словом «таз». Федор Иванович лукаво улыбнулся:

- Спросишь потом у Любки.

- Петька, - попросила тетя Нина, когда он спустился к машине, - нам с Таней наверх надо сбегать. А ты, если скомандуют «Стоп, машина!», рычаг потянешь на себя до отказа. Смотри сюда! - Тетя Нина тряпочкой протерла медную планку с надписями «малый ход», «средний ход» и «холостой ход».

- Понятно, - сказал Петька. - В Краснокардонске на учебном танке я такое видел…

Но тетя Нина была уже на палубе и вытягивала Таню за руку.

Оставшись один, Петька сел на ящик с запасными гребными винтами и задумался. Скверно получается. Федор Иванович поверил, что их прислал Гарновский, а в тайге у Бирских порогов обязательно выяснится, что никто их не посылал. Как тогда смотреть в глаза Любке, тете Нине, Федору Ивановичу? А если еще окажется…

- Малый ход! - раздался голос капитана. Петька вскочил с ящика, медленно перевел ручку к надписи на пластинке. Мотор сбавил обороты и лениво затарахтел.

С палубы спустилась Любка.

- Тебе не скучно? А почему ты серьезный?

- Боюсь, приедем в экспедицию, а Гарновский скажет, что он нас не звал. Если честно сказать, Люба, он действительно не звал.

- Хе, - сказала Любка, - нашел о чем думать. - Там, кроме Гарновского, есть начальник Колесников, например, Вячеслав Валентинович. Никого в обиду не даст, и Васька Жухов, и Бурмаков, и Букырин Иван Иванович. Ништяк, обойдется! Гарновского сейчас там и нету, дедушка сказал мамке, что он опять шастать по академиям уехал.

- Средний ход, - донеслось из капитанской рубки. Петька передвинул ручку.

- А что такое «таз»? - спросил он.

Любка засмеялась и рассказала, что в прошлом году они стояли на ремонте. Любка сидела на курятнике и нечаянно столкнула в реку большой медный таз. Он вошел в воду ребром и сразу же затонул.

- Вытащили? - спросил Петька.

- Он опупышем кверху упал, и дедушка не смог зацепить багром. Мамка магнит на веревке опускала, тоже бесполезно. Магнит к меди не липнет. До сих пор таз лежит там. Сегодня видела - сияет, как ясное солнце. Если у дедушки хорошее настроение, он завсегда спросит глубину на том месте. Я ему и отвечаю - таз!

- Стоп, машина. Можете подняться наверх!

Баржу несло течением. С правого борта открылся широкий распадок. Склоны - в ярких фиолетовых пятнах: цвел багульник. У скалы Таня заметила небольшой домик. Дыма над трубой не было.

- Не ждет нас Казимир, спит, наверное, - сказал Федор Иванович и велел Любке ударить в рынду. «Таежница» уже поравнялась с распадком, когда из домика вышел тощий старик в длинной рубахе. Из-под ладони посмотрел на реку. Увидел баржу, что-то прокричал и бросился бежать к церквушке. Мелькали босые подошвы. Старик исчез в темноте церковного портала и через секунду появился на башне схватился за веревку. Загудел старый колокол. Старик бросился к другому, третьему. Верховой ветер раздувал его седые космы, пузырилась на спине рубаха. Старик метался по колокольне. Удары сливались в торжественный гул. В горячах старик вскочил на каменный зубец и, потрясая над головой костлявыми руками, закричал:

- Победа над супостатами! Федор! Наша взяла! По-бе-да!

«Таежница» ответила рындой. Команда махала старику руками. Федор Иванович поставил баржу под острым углом к течению, и ее быстро снесло в заливчик, к крутому берегу. Тетя Нина прыгнула вниз, в момент обмотала твердый канат вокруг сухой сосны. С кормы тоже был брошен конец. Его схватил прибежавший старик, ловко, как заправский шкипер, набросал веревку кольцами на пенек, затянул морской узел. Таня, Петька и тетя Нина спустили на берег трап.

- Привет, Казимир, - закричал Федор Иванович и побежал на берег.

Друзья обнялись и трижды поцеловались. У Казимира на глазах выступили слезы.

- Ну вот, Федор, и победа долгожданная. Я же всегда говорил - земли русской лучше не трогать. Фашисты проклятые! Сколько сирот мытарится сейчас в неизвестностях… - Федор Иванович сжал локоть Казимиру и как-то испуганно подмигнул. Старик, взглянув на Таню с Петькой, осекся и сразу переменил разговор: - А ну, братья, пойдемте со мной в овражек, я там смолья принес, сейчас костер соорудим.

Заблестела первая звезда. Она походила на дыру в голубом небосводе. Команда «Таежницы» в полном составе сидела у костра. Пили чай, заваренный душистой чагой, и ели ватрушки из уватовского вещевого мешка.

Старик Казимир рассказывал Петьке и Тане о своем житье.

- Начальником речной обстановки я здесь приписан до конца дней моих. Маяки, створы, указатели, бакены - одним словом, вся обстановка реки - мое хозяйстве. Работа хлопотная, но время свободное есть. Травку лечебную собираю, корешки заготавливаю для аптек… А река, внучата, меня манит. Манит она, потому что тайну в себе имеет… - Старик посмотрел на небо и вдруг встал: - Поеду огонь на «гусаре» зажигать. Маяк главный «гусаром» речники прозвали, потому что лучи у него в обе стороны бьют, а издали на узкие усы походят.

- Я с вами съезжу, - сказала тетя Нина.

От реки потянуло холодком. Дед Казимир поежился и пошел к маленькому амбарчику, брякнул щеколдой и принес оттуда круглый, пузатый фонарь и кастрюльку на железных ножках с дырчатой крышкой. Фонарь поставил у костра, а в кастрюльку нагреб раскаленных углей, закрыл крышку.

- Не зажигалка, - он кивнул на кастрюлю, - одна благодать, еду и греюсь, как дед Мазай, и фонари от нее зажигаю.

Тетя Нина вынесла из амбарчика крашеные весла:

- Ты, дедушка, набрось-ка что-нибудь на себя, а то прохватит ветерком.

Казимир смутился:

- Телогрейку у меня росомаха, будь она, зверюга, проклята, намедни в клочья порвала. Правда, я сам виноват, на земле ее оставил. Но ничего, я привыкший, три дня назад здесь такой колотун был…

Они садились в лодку, когда Петька с шинелью в руках прибежал с баржи. Он взял тетю Нину за руку и отвел от берега. Вполголоса они о чем-то разговаривали. Тетя Нина взяла у Петьки шинель и спустилась к лодке.

- В Сибири, говорят, от подарков не принято отказываться, правильно, дедушка?

Старик Казимир бросил взгляд на шинель и догадался о Петькином намерении.

- Правильно говоришь, Нинуля, от подарков не отказываются, но и последнее не берут.

Старик вставил весла в уключины, приготовился грести.

Петька подскочил к лодке:

- Возьмите, не дорос я до неё, а вам она для службы нужна.

Старик согласился:

- Спасибо, внучек, угодил ты мне, а то холод меня порой до тряски доводит. - Он встал и, покачиваясь вместе с лодкой, надел шинель.

В корму прыгнула тетя Нина. Федор Иванович оттолкнул лодку. Заскрипели уключины.

Люба обняла Таню, и они, перешептываясь, поднялись на баржу. Вскоре окна большой каюты перестали светиться, девочки легли спать.

Федор Иванович поправлял в костре головешки, смотрел за полетом искр. Он боялся, чтоб они не попали на баржу. Но ветерок дул в другую сторону, да и до баржи было далековато. Сегодня капитан нарушал инструкцию судоходства. На мачте нужно во время стоянки зажигать топ-фонарь, чтоб проходящие судна видели: место занято, будь осторожен. Федор Иванович, даже если бы его сейчас приговорили к самому тяжкому наказанию, огня бы не зажег. Только он один знал, какой груз везла «Таежница». Достаточно малейшей искры или резкого удара, и баржа разлетелась бы в щепки, потому что трюмы ее были забиты ящиками с динамитом, аммоналом, толом, а в капитанской каюте был завернут в суконное одеяло промасленный мешок с коробками детонаторов. На свой страх и риск, из-за жалости, а вовсе не потому, что просил Гарновский, он там, в Большереченске, взял на борт Таню и Петьку. Взял, потому что почувствовал их безвыходное положение. Поверил он только тому, что ребята в больнице видели Гарновского, но, что начальник партии знал о секретном рейсе, этому капитан не поверил. Еще в начале рейса, там, у Байкала, где в небольшой бухточке находится скрытый склад взрывчатых веществ, Федор Иванович расписался о неразглашении названия груза, рейс этот был специальным, неплановым, во избежание… мало ли чего.

- Федор Иванович, почему дед Казимир сказал: «Река меня манит, потому что тайну имеет»? - спросил Петька.

Старый капитан зачерпнул из ведра кружку душистого чая, отхлебнул, крякнул, еще отхлебнул.

- Правильно он сказал, Петька. Ты думаешь, он… того? Нет, Петька, он умнейший человек. Много лет потратил, чтоб разгадать эту «самую тайну реки». Все деньги свои ухлопал, привозил сюда водолазов. А документов, сколько перерыл в архивах. Но тайна остается тайной.

Петька заерзал на месте:

- Федор Иванович, а про тайну, если, конечно, можно, мне скажите.

Из распадка вдруг донесся хриплый лай. Сидящие у костра насторожились. Хрип повторился совсем близко, послышался стук копыт о камни. И Петька, и Федор Иванович улыбнулись - горный козел подзывал своих подруг.

- Скажу я тебе, Петька, но только между нами. Железная дорога, для которой сейчас ищут трассу, поперек горла многим нашим недругам. Они не хотят, чтоб железная дорога опоясала Сибирь. Им, понятно, не выгодно, чтоб крепла наша страна. Они хотели бы видеть Сибирь-матушку замороженной и пустой, чтоб, в случае чего, легче было ее к рукам прибрать. На чужой каравай ртов много. А цари-то наши в свое время ушами прохлопали. И получается, что мы сейчас второй раз народные деньги тратим.

- Почему второй раз?

- А потому, что теперешняя экспедиция вторая, а не первая, отправленная в эти места при царе тридцать лет назад, прошла всю трассу, собрала данные, но погибла, и документы пропали. А будь они сейчас, не пришлось бы нам тратить большие деньги на изыскания. Наши бы инженеры внесли в те документы поправки на современную технику, и можно было бы быстрей начать строить туннели, отсыпать насыпи, класть шпалы и рельсы.

Петька, подрагивая от нервного возбуждения, сел ближе к костру.

- Экспедиция царская от болезни погибла или замерзла?

- Какие болезни! Шпион ее загубил, а свидетель только Самоволин. Он видел, как документы в реку летели…

Со стороны реки послышался всплеск воды и скрип уключин.

- Самоволин сейчас живой?

- Слава богу, живой. Но я, Петенька, не об этом сейчас. Я хочу предупредить - там будьте осторожными. Никому ни слова. Не так работа засекречена, как цель экспедиции. А цель одна: мосты, туннели, трасса для будущей железнодорожной магистрали.

Токио. Авдееву

Попытайтесь выяснить, кто лично в лицо или по фотографиям знает резидента группы «Аква». Еще раз проверьте: попадают ли данные экспедиции в японский разведсектор. Приложите усилия в выяснении словесного пароля «Аквы». От всего этого зависит дальнейший успех нашей запланированной операции.

Вершинин

- Эй, берег! - раздалось в темноте. - Прими чалку.

Федор Иванович встал:

- Вот и сам свидетель живой прибыл, Казимир Самоволин.

Лодку вытащили на берег. Самоволии отнес весла в сарай, вернулся к костру:

- Шинель, Петр, твоя добрая, ехал как король, сам закутался, и ноги босые спрятал, сижу в лодке и блаженствую.

На барже в курятнике закричал петух. Дед Казимир вздрогнул:

- Вот лихоманка, никак не привыкну, орет оглашенный, как Гитлер с балкона.

Петушиный крик четко отразили скалы. Луна, словно ожидавшая сигнала, выглянула из-за скалы. Стало светло. Желтые дорожки заструились по реке.

Дед Казимир пожал руку Петьке, Федору Ивановичу:

- Идите на покой, а я пойду почитаю. Книгу мне шкипер с «Баргузина» дал, прочитать надо, завтра обратно пойдет, заберет. А книга нужная для меня, «Гидравлика и подводные исследования рек и озер».

Федор Иванович обнял Казимира и по-дружески спросил:

- Надеешься найти?

- Надеюсь, Федор. Эксперимент недавно провел и расчеты сделал. Теперь бы мне только водолаза, и я бы бочку нашел. По моим расчетам ее на 10-15 километров отнести могло от баржи, не дальше. - Он вдруг повернулся: - Прощайте, не забывайте меня, - и пошел в глубь распадка к своему домику. Длинная шинель немного волоклась по земле, полы цеплялись за сухие веточки багульника.

Федор Иванович взял ведро, спустился к реке, зачерпнул воды. Петька собрал посуду в сумку. Потом они тщательно залили костер и пошли на баржу.

- Какую бочку он собирается искать в реке? - спросил Петька.

- Бочку с документами. Ее шпион сбросил. Тебе надо было самого Казимира расспросить. Он, бедняга, до сих пор боится, что бочку шпионы перехватят и завладеют документами.

- А зачем теперешним шпионам старинные документы?

- Как зачем? Во-первых, знать, где у нас будут мосты, туннели и всякие другие инженерные сооружения, которые можно потом взорвать. Во-вторых, украденные документы они наверняка предложат нам выкупить за миллионы рублей золотом. Такое уже было.

Стараясь не шуметь, капитан и младший матрос Жмыхин спустились в каюту. Внизу у трапа Федор Иванович нащупал пробковый узкий матрац, уложил Петьку, накрыл телогрейкой, прошел за ящик с посудой и лег сам.

Петька долго лежал с открытыми глазами. В квадратном окне каюты плавно покачивалось небо. Петька вспомнил мягкую улыбку врача Лариной, добрые слова бойца Уватова, всплыли в памяти лица друзей - Тимки Булахова и Шурки Подметкина.

Сон не приходил. Заснуть мешало непонятное волнение. Петька стал считать: один, два, три, четыре… Счет перевалил уже за триста, а волнение не проходило. Тогда Петька встал, тихо поднялся по трапу на палубу. В окне у Самоволина все еще горел огонек. Река курилась туманом. Петька прислушался к таежной тишине и понял: встревожила его история пропавшей экспедиции. Он на цыпочках прошел по палубе к борту, спустился на берег и помчался к избушке Казимира Самоволина, единственного живого свидетеля гибели экспедиции.

В каюту Петька вернулся перед рассветом. Увесистую картонную папку, полученную от деда Казимира, сунул в уватовский вещевой мешок, пробрался к своему месту, и лег.

В картонной толстой папке были: архивные справки и документы, собранные Казимиром Самоволиным, деловая переписка начальника погибшей экспедиции с Москвой и Петербургом. Телеграммы и письма вражеских пособников. Из писем видно, как тщательно продумывался путь внедрения шпиона в экспедицию. Были здесь и газетные материалы, рассказывающие о первых поисках утопленной бочки (в ней была упакована документация экспедиции и образцы горных пород).

Позднее появилось три мнения. Первое: бочки, о которой заявил органам ГПУ Самоволин, не существовало. Второе: за прошедшие годы ее (хотя она была загружена до потери плавучести) унесло, может, даже в океан. Или где-то в реке она попала в яму, и ее навечно затянуло толстым слоем ила. И третье мнение: в годы гражданской войны бочку выловили вражеские лазутчики.

Поиск бочки прекратили.

Казимир Самоволин все три мнения отвергал. В картонной папке были лично им составленные схемы изменения русла, таблицы скорости течения и глубины и материалы личного эксперимента. Самоволин соорудил примерно такую же бочку, загрузил ее и сбросил в том месте, где когда-то падала бочка с документами. Целый год бакенщик следил за рекой и по данным своего эксперимента определил примерно участок реки, где могла осесть бочка экспедиции. Но заниматься призрачной бочкой уже никто не хотел, в расчеты деда Казимира не верили. Он обижался.

Петька разжалобил старика, и тот под честное слово передал ему толстую папку.

Глава 4

Рейс «Таежницы» продолжался. Старый капитан отмечал в судовом журнале пройденные километры и расход горючего. Чувствовалось приближение холодных широт. В глубоких скальных трещинах еще виднелись прожилки тающего снега, а из распадков стекали в реку плоские струи мутной воды. С берегов доносило запахи первых цветов. В одном из таких мест баржа пришвартовалась на очередную ночевку. Петька с Таней остались сторожить судно, а Федор Иванович, тетя Нина и Любка пошли за черемшой. Они знали какую-то свою тайную полянку, на которой черемша растет не по дням, а по часам.

О пропавшей экспедиции Петька давно рассказал Тане, и сейчас, оставшись, наконец, одни, они решили прочитать записи и документы Самоволина. Петька принес из кубрика старую картонную папку с наклеенным пожелтевшим ярлычком: «Копия пояснительной записки в Совнарком и карты, составленные К. Самоволиным». Все документы, схемы и карты были аккуратно проколоты и скреплены блестящей металлической полоской. Карты нарисованы цветными карандашами. За ними шли копии документов. Петька сел на крышку трюма рядом с Таней и стал читать.

Распоряжение по Русскому географическому обществу.

Без права снятия копии.

…Создать экспедицию для тщательного изучения северного района Восточной Сибири на предмет поиска трассы для железной дороги. Экспедиции присвоить имя «Багульник». Начальником означенной экспедиции «Багульник» назначить офицера горной службы Ельникова Петра Андреевича. Врачом и ответственным за неразглашение тайн назначить Гросса Эдуарда Ивановича, военного советника Императорской канцелярии.

Начальником группы гидрологических исследований назначить Шубина Алексея Назаровича.

…Технический состав экспедиция «Багульник» должна набрать на месте комплектации (Большереченск) в количестве 50 человек.

Экспедиция обязана работать ускоренным методом и через 21 месяц предоставить все изыскательно-топографические материалы.

…Назначение экспедиции держать в режиме особой секретности…

Дальше графитным мягким карандашом шла приписка, или, как сейчас принято называть, комментарии Самоволина.

Экспедицию «Багульник» создали ровно (день в день) за три года до начала первой мировой войны. Царскому правительству и в голову не приходило, что боевые действия развернутся уже через 780 дней. Военный пожар охватил 33 страны. Монарх дремал. И не приходило на ум, что почти во всех ведомствах давно внедрены шпионы. Они собирали военную информацию, экономическую, политическую. Интересно, что противники точно знали зерновой и продуктовый запас России на случай войны, а царское правительство о запасах своего провианта не имело никакого понятия. Германия, например, могла выдать любую точную справку о России. Количество паровозов, вагонов - пожалуйста; переправ, коней, пушек - это мог сказать любой штабной офицер Германии. Правда, у немцев был в руках важный козырь. «Бубновая дама» - агент номер один - российская царица. Она была германским резидентом, а по совместительству - женой царя и военным советником его. Все секретнейшие данные через час передавались «семейному боженьке», Григорию Распутину, а через него попадали в генеральный штаб немецкой армии.

Копия «Распоряжения по Русскому географическому обществу» со штампом «без права снятия копии» обнаружена мною в Иркутске в тайнике бывшего особняка купца Хаменова. Осуществить экспедицию «Багульник» в строгой секретности царскому правительству не удалось. Привожу текст японского письма, найденного мною в том же тайнике купца Хаменова в 1921 году.

«…Господин многоуважаемый Хаменов, фирма «Таранака» любезно просит вашей помощи. В город Иркутск прибывает руководство экспедиции «Багульник». Лично на вас возлагается обязанность в экспедицию включить Вогула - он работает у вас скупщиком пушнины. Его задание: после того, как экспедиция «Багульник» закончит работу, похитить любой ценой все документы и карты. Повторить подобную экспедицию времени у России больше не будет. Ваша любезная помощь будет большим вкладом в ту операцию, которая развернется в недалеком будущем. Для усыпления бдительности начальника экспедиции Ельникова оказывайте «Багульнику» всяческую помощь: лошади, продукты, лодки, одежда… Ваши расходы фирма «Таранака» оплатила вперед, как вы были оповещены Русско-Азиатским банком в Иркутске. Ответственность за секретность Вогула несете лично. Если Вогул внедрится благополучно, дайте в Петербург телеграмму нашему торговому представителю: «Закупка пушнины окончена». Подпись не ставьте…»

- Эй - раздался громовой голос, - вахта, подавайте трап!

Таня вздрогнула и не сразу сообразила, откуда долетел голос. Петька вскочил на ноги. Сунул картонную папку в вещевой мешок и бросился к борту. Федор Иванович, тетя Нина и Любка стояли на берегу и улыбались. Небольшую самодельную корзину, битком, набитую черемшой, Любка держала на голове и пробовала танцевать лезгинку.

Ужинала команда «Таежницы» в сумерках. Ели нарезанную черемшу с мелко крошеными, сваренными вкрутую яйцами.

…Летняя ночь кончилась для Петьки как-то сразу. Он только чуточку прикрыл глаза, а когда открыл, было уже светло. Солнечные лучи били из-за хребта в небо, словно прожектора сверхдальнего действия. Федор Иванович разбудил Любку и Таню:

- Проснитесь, синицы! - Девочки, по-видимому, проснулись, потому что старый капитан прошептал: - Моторной частью нынче заведовать будете, а тетя Нина и Петька спать. Они ночью несли вахту.

«Синицы» выскочили из-под теплой шубы, поднялись вместе с капитаном на палубу.

Петька не слышал, как затарахтел мотор, и «Таежница», оставляя за кормой буруны, ходко пошла вперед. Слева наклонной стеной потянулся старый хребет. Петьку разбудили удары колокола и выстрелы. Он вылетел на палубу и понял - конец пути. Приехали.

Баржа обогнула остров и пошла почти поперек течения. Петькиному взору открылся ровный, как стекло, залив. Высокие сосны отражались в его воде. В конце залива Петька заметил бревенчатый причал. На нем стояли люди. У одного высокого в руках то ли ружье, то ли палка.

Петька вспомнил про документы Самоволина и побежал в капитанскую рубку.

- Федор Иванович, - сказал Петька, - мне Самоволин документы дал про экспедицию, которая пропала.

- Ну и хорошо, дал, значит, доверил.

- Он мне дал прочитать, а потом, говорит, отдашь Федору Ивановичу, а мы с Таней прочитать не успели, а нам интерес…

- Не горюй, Петька, читайте на здоровье, через полмесяца, ну, в крайнем случае, через месяц, я опять тут буду, а Казимира я предупрежу…

Бревенчатая пристань, плавно покачиваясь, приближалась.

- Стоп, машина, - крикнул Федор Иванович, - всем наверх, приготовиться к швартовке.

На пристани бородатые люди тоже заволновались. У высокого оказалась в руках не палка, а ружье. Длинноствольная двустволка. Гарновского среди геологов не было. В стороне от пристани сидел на камне мужчина без бороды, и, не обращая внимания на баржу, играл на гитаре, и пел.

…А назавтра быстрые олени.

Унесут в неведомую даль.

Уезжала ты одна по Лене,

Увозила радость и печаль…

У домика на крыльце сидела нерусская старуха. Она чинила меховую шапку и в такт песне покачивалась, словно ехала на олене.

- Играет Васька Жухов, - прошептала Любка. - А на крыльце сидит Додоевна, сторожиха. Ее старик в экспедиции конюхом числится. По нации они эвенки.

- А высокий кто? - спросил Петька.

- Заместитель Гарновского, взрывник Колесников, он поет лучше Васьки Жухова в тыщу раз.

Разрыв между баржей и причалом стал не больше метра. Жухов вдруг положил гитару и в три прыжка был на пристани. Слету перемахнул на палубу, схватил кормовой трос и метнулся обратно. Быстро закрутил трос вокруг сосны. Колесников и рыжий геолог в телогрейке притянули к пристани нос баржи. Борт «Таежницы» вплотную притерся к настилу. Жухов, теперь не торопясь, но ловко, словно кошка, перескочил на палубу. Зыркнул глазами по Петьке, а потом по Тане. Протянул руку Федору Ивановичу.

- Здравствуй, капитан, все живы-здоровы?

- Слава богу, все благополучно, - ответил Федор Иванович, - а как тут у вас, изменений нет?

Жухов засмеялся:

- Гарновского нет, а значит и изменений нет, - и опять неприятно стрельнул глазами по Петьке.

Подошел Колесников, улыбнулся, подал всем руку, а Федора Ивановича обнял:

- Молодец, капитан, вовремя груз доставил. Мы шпуры под скалу пробили, а закладывать нечем, последний запас взрывчатки неделю назад израсходовали. - Колесников вдруг выпрямился во весь рост и, шутливо приложив руку к голове, как военный, произнес: - За отличную работу вся команда награждается торжественным ужином. - Рука метнулась в сторону домика. - Прошу проходить. Додоевна, встречай гостей!

- Хнешно, встречу, - ответила Додоевна, - ужин шибко богатый нонче, не стыдно встретить, - и зашла в избу.

Федор Иванович позвал к себе в рубку Колесникова и Жухова подписывать бумаги. Через стекло было видно, что Колесников бросил взгляд на Таню и Петьку. Стало понятно: старый капитан рассказывает о своих младших матросах. Петька спустился в кают-кампанию, оделся и, схватив уватовский вещмешок с документами Самоволина, выскочил на палубу.

Тетя Нина, Любка и Таня сидели уже на крылечке дома. Как только Петька подошел к ним, из-под крыльца вылезла собака - серая, похожая на старого волка. Она сразу направилась к Петьке, неторопливо обнюхала вещмешок и слегка вильнула толстым хвостом.

- Линда, Линда, - позвала Любка, но та на нее не взглянула и прижалась теплым боком к Петькиным ногам.

Геологи приступили к разгрузке баржи. Колесников спустился в трюм и подавал оттуда ящики с красной полосой на боку. Люди подходили по одному. Осторожно принимали ящик двумя руками, и, крепко прижав к животу опасный груз, сходили на берег, и исчезали в густом ельнике, в распадке.

- Склад у них там, под скалой, и проволока колючая, и надпись: «Стой! Опасная зона», - сказала Любка.

- А сторож у них есть? - спросила Таня.

- Есть, есть, хнешно есть, - раздалось в сенях.

Таня оглянулась. На нее с улыбкой смотрела Додоевна. Теперь она была в сапогах-ичигах, в новой телогрейке. На поясе узкий нож, за голенищем длинная курительная трубка.

- Кушать, почему не заходите. Шибко вкусно нонче, сам Васька Жухов варил.

- Федора Ивановича ждем, - ответила тетя Нина.

- Чего ждать? Сам придет - мужик, как волк, сам должен нюхать, где вкусно пахнет. - Старуха прислонилась к косяку двери. - Это вон Васька Жухов неделю назад приехал и спрашивает: «Это, вкусного у тебя, Додоевна, нет чего-нибудь?» У меня, говорю, нету, а в тайге вкусного много есть. Сохатых, говорю, много. Разрешение, говорю, Сидоров дал, сам начальник экспедиции, а вы зверя убить не можете. Васька на меня шибко обиделся. А сам этот Васька хитрый, ой хитрый. Он, это, как неважный шаман: говорит, говорит, мушхару в глаза пускает, краски всякие в разговоре употребляет, а сам шибко хитрый, но порядочный человек. Уговорил меня на охоту сходить, а сам вместо меня склад караулил. Сохатку я подстрелила, а он уже тут сразу оказался. Сохатка был немного старый, но жирный, сейчас сами посмотрите. Пойдемте кушать.

Стол стоял посередине кухни. На нем лежали пучки свежей черемши и тарелки с мясом. Посередине, на берестяном блюде, рыба и горка картошки в мундирах. Не успели сесть, как появился Васька Жухов с Федором Ивановичем. Капитан обнял Додоевну, увел ее и тетю Нину в комнату, и там они стали шептаться. Васька Жухов подошел к Петьке:

- Ну, чего же ты стоишь? Садись, ешь. - Он снял у Петьки с плеча вещмешок. - С собой вещи не таскай, не бойся, воров у нас нету. - Он открыл дверь в сени и бросил вещмешок на кучу шуб возле бачка с водой. - Садись вот сюда, ешь, не стесняйся и за сестренкой своей ухаживай. - Он взял Таню за руку и посадил рядом с Петькой. Осмотрел стол: - Додоевна, куда ты спрятала вкуснятинку?

- В печке стоит.

Васька открыл дверцу печки и, обжигая руки, выхватил оттуда тарелку с куском сохатины.

Он потрепал по голове Любку и вышел в сени. Загремел там кружкой и как-будто чем-то зашуршал. Потом, наверное, выпил воду, потому что крякнул и поставил кружку на бак. Проходя под окном в кухне, сказал собаке: «Глупая ты, Линда, хоть и бывшая овчарка». Линда проворчала ему вслед.

Через час «Таежница», освобожденная от опасного груза, всплыла. Стала теперь высокой и походила на стремительный корабль старинных мореходов. Команда ее прощалась с Петькой и Таней. Уже в который раз они уговаривали их остаться на барже младшими матросами. Таня и Петька, смущаясь, отказывались. Они видели, что команда сама едва-едва сводит концы с концами.

Уходящая баржа превратилась в серую точку. Донесся удар колокола. Бывшие младшие матросы замахали уходящей «Таежнице». Она ответила перезвоном. Его подхватили угрюмые скалы и превратили в гулкое эхо.

Додоевна взяла под руки Таню и Петьку:

- В избу пойдем, там ждут вас, документы напишут, работать примут.

В домике было уже прибрано. На скамейках сидели геологи. За столом - седой мужчина в очках. Перед ним два чистых листочка бумаги. Он сразу встал, поправил очки:

- Все свободны, идите на склад, загружайтесь, а я сейчас приду.

Геологи, тепло улыбаясь вошедшим, поднялись из-за стола и повалили на улицу. Человек в очках серьезно посмотрел на ребят:

- Я начальник кадров по совместительству и я же секретарь партийной организации. Звать меня Иван Иванович Букырин, ваше желание работать в экспедиции я поддерживаю. Сейчас садитесь и пишите заявление на работу.

Петька с Таней сели к столу. Иван Иванович вынул из полевой сумки два карандаша. Красный дал Тане, синий - Петьке и стал диктовать, медленно и понятно.

- Прошу принять меня в геологическую партию рабочим…

Петька поднял голову:

- Иван Иванович, нельзя Тане рабочим, у нее сердце.

- Знаю, знаю, - по-отцовски сказал парторг. - Ты же, Петька, тоже еще не работник. Но других должностей лет. Будете у нас на стойбище поварами, наш повар еще по снегу уехал. Поссорился с Гарновским и уехал. Подыщем настоящего повара, и вас тогда можно будет к делу пристроить. - Он прошелся из угла в угол. - В общем, сначала вам окрепнуть надо. Пишите дальше. О работе, проводимой в экспедиции, обязуюсь никому не рассказывать.

Написанные заявления Иван Иванович положил к себе в полевую сумку.

- Сегодня, ребята, вам придется одним здесь ночевать. Додоевна будет склад караулить, а мы сейчас загрузимся и уйдем на базу, или, как мы ее прозвали, на стойбище. Сегодня с нами нельзя. Груз, сами понимаете, какой, чуть что, лошадь оступится или камень по ящику ударит, все на воздух взлетим.

- А с Додоевной можно подежурить, а то ей скучно будет?

- Нельзя вам. У нее инструкция: в каких условиях как поступать, кого пропускать, кого задерживать, а когда и самой убегать. И скучно ей не будет, потому что она караулит вдвоем с Линдой.

Иван Иванович посмотрел на часы, попрощался и вышел.

А вскоре Таня с Петькой с крыльца увидели вереницу лошадей. Она растянулась вдоль хребта на большое расстояние.

- Наверно, специально сделали так, - сказал Петька, - если одна подорвется, чтоб другие не очень пострадали.

Лошади осторожно опускали ноги в мох, словно копытами ощупывали камни. Большие брезентовые сумки висели у них на боках. Шагая по узкой тропинке, животные поворачивали голову в сторону скалы, косили глазом, чтоб не шаркнуть сумку о дерево или о камни. Караван медленно втягивался в таежный массив. Последний раз между кустов мелькнула красная вязаная шапочка Васьки Жухова, и отряд окончательно исчез.

Радиограмма из Токио:

Резидента «Аквы» в лицо никто не знает. Есть только фотография отца. Копию выслал через Нулевого. Пароль резиденту передал его отец, убитый еще в 1933 году при попытке поднять восстание в Братском районе. Пароль для «Аквы» знает только Нохура - начальник японского разведотдела по Дальнему Востоку. Остается единственная возможность - при аресте резидента «Аквы» вытянуть из него пароль. Группа «Аква» автономного действия. Связи с заграницей не имеет. Данные по экспедиции резидент передаст лично по завершению своего задания.

Авдеев

- Петька, я пить захотела.

Зашли в сени. Таня загремела кружкой и открыла алюминиевый краник. Петька решил не тратить по-пустому время, а почитать документы Самоволина.

Он наклонился над вещмешком… Узел был развязан, Петька стал вспоминать, завязывал он мешок или нет. И вспомнить не мог. Потому что, когда баржа подходила к пристани, он очень волновался.

Когда Таня со стуком поставила кружку на бак, они закрыли сенную дверь на толстый проволочный крючок и прошли в избу. Сразу же с печки спрыгнул белый котенок, пушистый и невесомый, словно снежок. Он потерся о Танины ноги и неумело замурлыкал. Таня взяла котенка на руки и легла на широкую скамейку у перегородки.

- А где он до этого был? - спросила Таня.

Петька не ответил, внимательно осматривая папку с документами. Он что-то заподозрил.

- Таня ты папку не развязывала?

- Ты же сам запретил мне ее даже в руки брать. На барже я тесемки завязала двумя узлами, ты помнишь?

- Помню. Вместе завязывали.

- А сейчас они развязаны.

Таня вскочила со скамейки. Котенок свалился на пол, от страха юркнул под кровать. Петька с Таней проверили содержимое папки. Документы не тронуты, только лист со схемой реки, составленной Самоволиным, немного топорщился. Стало ясно: кто-то интересовался документами. Но кто? Может, геологи, когда вышли в сени. Но они выходили все вместе.

Таня в тревоге посмотрела в окно:

- Может, Додоевна? Знаешь, ради любопытства, посмотреть, что, мол, там такое четырехугольником из мешка выпирает.

- Додоевна - охотница и в чужие вещи не полезет никогда.

Петька понял: шарился в вещевом мешке Васька Жухов. Усадив их за стол, он вышел в сени, пил воду и чем-то там шуршал. И собака Линда на него заворчала. И потом Васька ей говорил…

Таня забралась с ногами, на скамейку и шепотом спросила:

- А ты на кого думаешь?

Петька не сказал ей о своих подозрениях.

- Ни на кого. Вспомнил: в каюте, когда ты в машинное отделение уходила, я развязал сам.

Он сел к Тане на скамейку, нашел нужную страничку и вполголоса стал читать строчки, написанные рукой Самоволина:

«Письмо начальника экспедиции «Багульник» П. А. Ельникова, найденное мною в коммерческих бумагах купца Хаменова». Пожелтевшая страница письма была приклеена аккуратно, П. А. Ельников сообщал:

…Сибиряки меня не подвели. Путешествовать по тайге они готовы сейчас же, разбуди их хоть ночью. Мороз, звери, лишения им нипочем. Скажи им, что дело для России весьма нужное, и они пойдут. В экспедицию ко мне просилось великое множество. Я выбрал тридцать наиболее бывалых, остальные обиделись. Я пообещал на следующий сезон принять всех. Продовольствие, лошадей, оленей и собак мы закупали у местного купца Хаменова. Он и его сводный брат купец Порошин необычайно богаты. Имеют свои торговые конторы: на Амуре, Охотском море, в Якутии… Ведут прибрежную торговлю с Японией. Купец Хаменов жаден до необычайности, за все купленное пришлось изрядно переплатить. К счастью, он согласился все товары доставить к месту основной стоянки экспедиции на своих баржах.

В беседе виден ясный его ум, но человек он жестокий. В первый день нашего прихода к нему мы с Эдуардом Ивановичем Гроссом были свидетелями унизительного поступка. На купеческом подворье у Хаменова приказчики немилосердно били маленького эвенка. От их ударов он летал из угла в угол, падая на кучи битых бутылок. Спасала его только меховая одежда. Хаменов, заметив нас, что-то крикнул приказчикам. Те мгновенно исчезли. А эвенк, корчась от боли, побежал и спрятался за ящики. Хаменов стал оправдываться и обвинять приказчиков в чрезмерном употреблении алкоголя. Я молча подписал документы об оплате и спросил: «Будет ли полезен в «экспедиции человек, которого били?» Хаменов поморщился: «Это - Вогул. Обманщик. Берет у приказчиков порох, дробь, а третий год приносит всего по десять соболей, остальных продает кому угодно, в долгах у моих приказчиков погряз». - «Сколько он должен? Я возьму его к себе в экспедицию». Купец Хаменов приложил толстую руку к сердцу: «Долги я прощу ему, но не берите его, он не честный, потом будете меня обвинять».

При всех присутствующих я заверил купца, что обвинять его ни в чем не буду. Вогула я зачислил в экспедицию проводником-хозяйственником. Он оказался очень расторопным. Заботливым. Услужливым. И, вопреки характеристике Хаменова, человеком честным во всех отношениях. Эдуарду Ивановичу Гроссу новый проводник Вогул понравился своей услужливостью. Ведь Э. И. Гросс - барин и без слуги не может. Вогул - большой мастер скорняжных дел. Как-то, раздобыв шапку…

Казимир Самоволин, собирая данные про погибшую экспедицию, просмотрел, вероятно, архивы многих контор, потому что сразу за письмом Ельникова был приклеен синий бланк со штампом «Телеграфное общество Российской империи». И шла пометка Самоволина: «Черновик телеграммы купца Хаменова».

Было темно, и, чтобы прочитать, Петька подошел к окну.

«Его величеству принцу Миято, японскому послу в Москве. Товар согласно договору доставлен на место. Купец первой гильдии Хаменов».

- Понятно, - сказала Таня, - сообщил, что шпион внедрен в экспедицию «Багульник». - Она посмотрела на потемневший квадрат окна и спросила: - А что, Петька, Вогул живой остался и опять может здесь появиться?

- Навряд ли, дед Казимир ранил его вроде смертельно. Другого могут послать. Надо спать, Таня, поздно уже.

Документы Самоволина Петька положил в мешок, крепко на два узла завязал веревку. Ощупью прошел к топчану, засунул мешок под матрац.

- Таня, ты ложись на топчан, а я у окна на полу, на всякий случай. В тулуп завернусь.

Тишина. Спят горы. Спят покрытые седым мохом камни-валуны, тысячи лет назад сорвавшиеся с высоченных хребтов. Спит дремучая тайга и, словно боясь разбудить ее, безмолвно несет река свои тяжелые воды. Сигнальными огоньками отражаются в ней далекие звезды, звери притаились. Раздувая ноздри, они вдыхают аромат холодной ночи. Они ждут, когда вынырнет из-за хребта желтый диск луны. И тогда оживет тайга. Захрустит валежник под тяжелыми стопами медведя, сказочным светом засеребрятся рога могучих изюбров, идущих на водопой, засветятся круглые глаза рыси, сидящей в засаде на обгоревшей сосне.

Но луны еще нет, и, слушая тишину, звери вздрагивают шкурой от тихого поскрипывания камушков. В сторону звука они поворачивают упругие уши и явно слышат, что в ложбине, осторожно ступая, идет человек.

Таня трясла Петьку за плечо:

- Проснись, Петька, проснись! Кто-то ходит.

Петька сбросил тулуп, сел. Поскрипывали доски крыльца. Кто-то пытался открыть дверь в сени. Петька выглянул в окно: по очертаниям человек! Но кто? Ночной гость вынул из-за пояса нож и, просунув его в дверную щель, пытался поднимать крючок.

Возле поддувала, Петька нащупал полено. Длинное, тяжелое, лиственничное.

Вдруг в комнате стало темно. Петька с Таней оглянулись. Человек, заслонив полностью окошко, смотрел в комнату. Широкое лицо, расплюснутый нос, узкие щелчки глаз.

- Вогул! - вздрогнула Таня.

Человек тихо постучал пальцами в стекло и произнес:

- Ребятишки, проснитесь, откройте, это я, Додоевна.

Петька бросил полено к печке. Таня упала на топчан и притворилась спящей. Петька открыл дверь. Вошла Додоевна и шепотом спросила:

- Таня спит?

- Не сплю, - ответила Таня, - мы немножко напугались.

- Ниче, это ниче, - сказала Додоевна. - Когда мы со стариком сюда приехали, мне тоже шибко страшно было. Дух Алма приходил ночью, пугал маленько. Сейчас не приходит. Когда скалу взрывали, он ушел.

Додоевна сходила в кладовку, принесла охапку сухой бересты, засунула в печку, подожгла. Сверху положила полено, которым Петька собирался отбиваться от шпиона Вогула.

- Я маленько замерзла, за шубой пришла, - пояснила Додоевна. - Собаку там оставила сторожить и пошла. И кушать шибко захотела. - Легкий чайник с широким дном быстро заворковал и вскоре пустил струйку пара. Додоевна принесла из кладовки сухарей, три кусочка сахару и баночку, наполненную красной крупяной кашей.

- Кушайте, икра немножко соленая. На прошлых днях Васька Жухов тайменя поймал. Лодкой, говорит, оглушил.

Таня с Петькой съели по две ложки икры, запили чаем с сухарями. Додоевна выпила три кружки чая с сахаром без сухарей, провела рукой по животу:

- Шибко, однако, хорошо. - И стала собираться в обратный путь. На крыльце сказала:

- Сенную дверь открытой не держите, росомаха заберется, все перепортит: это, одежду, приборы, пищу скушает. Шибко пакостный зверь…

Глава 5

Петька захотел пить и проснулся. На цыпочках вышел в сени. Нечаянно задел кружку, она упала с бака и загремела.

- Петька, это ты ходишь? - Таня соскочила с кровати, выглянула в сени: - Дождя нет?

Они вышли на крыльцо. Рваные тени высоких скал четко отражались на дощатой стене сарая. От мягкого света зари высокие облака, вода, четыре белых чайки, спящих в заводи, казались нежно-розовыми. Из распадков тянуло холодом. Таня поежилась.

- Знаешь, Петька, мне сегодня снилось неприятное. Как будто кто-то украл у нас документы Самоволина и убегает. Лица не видно, а спиной на длинного геолога походит.

- На Колесникова?

- Угу.

Таня с Петькой прошли в избу. Читал Петька сегодня почему-то шепотом:

Копия письма начальника экспедиции П. А. Ельникова в Петербург, обнаруженная в тайнике дома купца Хаменова.

Дорогой Константин Николаевич, ровно полгода, как я покинул Иркутск. Живем в лишениях, но работы сделано много. К северу от шестнадцатой отметки начались жидкие болота, а под ними вечная мерзлота. Начальник группы изысканий, известный вам Нечаев Иван Прокопьевич, провел интересный эксперимент, и, основываясь на результатах, предложил: «При кладке железной дороги в зоне вечной мерзлоты верхний слой грунта и болота не убирать, а отсыпку железнодорожной насыпи вести прямо по нетронутому ландшафту. Если же убирать верхний слой, то вечная мерзлота начнет таять и оседать и порвет железнодорожный путь. К тому же появятся наледи. Я думаю, дорогой Константин Николаевич, что предложение инженера Нечаева дельное и научный совет заинтересуется им. Он даст выигрыш и сократит расходы строительства на миллионы рублей. В данный момент находимся у подножья Главного хребта. Есть пока два варианта пробивки туннеля через него. Но в письме сообщать о них не рискую. Через месяц-полтора первый этап работ заканчиваю. Образцы пород и пробы воды отправлю до Иркутска баржей, а потом пусть идут грузовым поездом. Документацию повезем лично. Для охраны ее, согласно вашего совета, возьму из Иркутского управления двух жандармов. О чем я, будучи еще в Иркутске, договорился.

Эдуард Иванович Гросс начал исследовать…»

Письмо обрывалось. По-видимому, для Хаменова и японской разведки дальнейшее было - неинтересным. Петька перевернул страницу.

Объяснительная записка П. А. Ельникова, начальника экспедиции «Багульник», в управление жандармерии.

…В эвенкийском стойбище на реке Нажмуу ответственный за секретность «Багульника» Эдуард Иванович Гросс выстрелил из револьвера в проводника Вогула. Прибыв на место происшествия, я выяснил, что случилось.

Вогул зашел к Гроссу в палатку спросить, сколько нужно закупать мяса у местного населения. Гросс, будучи в нетрезвом состоянии, принял его за призрак, схватил лежащий на чурбане револьвер и, не целясь, выстрелил. Вогул упал. Прибежавшие на выстрел стрелки экспедиции вынесли Вогула на свежий воздух и оказали ему помощь. К счастью, рана оказалась пустяшная. Когда прибежал я, то Гросс был настолько пьян, что, не узнавая меня, кричал: «Призрак, чудище, призрак!» Я приказал связать его и облить голову холодной водой. Вогула доставили в мою палатку - она находилась выше по речке метров за двести. Я вспрыснул ему камфору, и он вскоре пришел в себя. Лопоча по-русски, он заявил, что Гросс пьяным не был, когда стрелял в него. Чем оправдать поступок ранее не пьющего и всегда дисциплинированного Гросса, я не знал. Когда он выспался, я потребовал у него объяснения. Он, извинившись, сказал, что за час до события был в гостях у бурят, и они угостили его тарасуном - водкой, добываемой из скисшего молока. Отказаться он не мог, чтобы не обидеть хозяев. Выпил не более полстакана, а когда пришел к себе в палатку, почувствовал пульсацию в голове. Появились галлюцинации. Дальнейшее, сказал, не помню.

Я объяснил ему, что отныне он лишается права ношения оружия. Он безропотно отдал мне револьвер и попросил не сообщать о случившемся в Петербург. Вогул (перед которым Гросс дважды извинялся) тоже просил меня не наказывать Гросса.

Через неделю (пятницу), когда мы перекочевали в поселок Шалаганово, ко мне пришел околоточный жандарм. Я сидел у костра и работал с картами. Вогул был рядом и выделывал шкуру оленя. Жандарм проверил личные мои документы и спросил, имею ли я какие-нибудь просьбы. Я поблагодарил. Он взял под козырек и попрощался. Но тут Вогул отбросил шкуру и стал быстро говорить, что Гросс человек худой и его надо арестовать. Я смутился. О том, что Гросс стрелял, я первый должен был заявить. Но ведь тогда Вогул сам просил меня не поднимать шума. Жандарму я рассказал, как все было. Он снисходительно улыбнулся и сделал вид, что не понял моего рассказа. Затем угрожающе посмотрел на Вогула и хотел идти. Вогул преградил ему дорогу и довольно громко сказал:

- Гросс плохо делает экспедиции. - Жандарм напружинился. Вогул подвигал пальцами у своего лица: - Гросс на черное стекло документ ложит. А стекло прячет. А черное стекло шибко большое горе приносит.

- Фотографирует, что ли? - спросил я.

- Да, да, да, - с радостью, что я понял, закричал Вогул и, быстро оглянувшись по сторонам, стал рассказывать. - Я зашел и увидел, что он делает «чик-чик», а он меня сразу стрелял. Когда я упал, то Гросс быстро стал кушать водка. А черное стекло, господин начальник, всегда несчастье приносит. В Березове на такое стекло моего сына один американец нарисовал, и сын потом умер…

Слушая Вогула, я насторожился. Дело принимало серьезный оборот. Ведь снимать рукописные копии с документов «Багульника» запрещено. И вдруг фотоаппарат в экспедиции. Вогул, как мне показалось, что-то явно напутал. Может, Гросс работал при нем курвиметром, или картографом, а Вогул подумал, что это фотоаппарат? А если нет? От этой мысли у меня холод побежал по спине. Я попросил Вогула удалиться и объяснил жандарму, что настоящая цель экспедиции является государственной тайной, а если Гросс фотографирует, то является государственным преступником. От моих слов жандарм побледнел, выхватил из кобуры револьвер и шепотом произнес:

- Если вы разрешите, я осмотрю вещи.

Мы осторожно прошли к палатке Гросса и приступили к осмотру его вещей. Акт осмотра составил околоточный жандарм, и к данной объяснительной я его прилагаю.

При осмотре обнаруженные вещи сразу указали на то, что Гросс занимался шпионством. Если судить по снаряжению, он был резидентом кайзера. Мы решили устроить в палатке засаду и арестовать его, как только он вернется из тайги».

- Эй, - раздался громовой голос, - выходи сюда.

Петька с Таней быстро спрятали документы в мешок, посмотрели в окно. Верхом на коне сидел Колесников. Длинные ноги почти доставали до земли. Он сложил руки рупором и по слогам приказал:

- Дети, живо одевайтесь, я повезу вас на стойбище.

Петька выскочил на крыльцо:

- Сейчас ехать?

- А когда же? Вы с сегодняшнего дня в должности.

В сенях Таня, надевая башмаки, крикнула:

- Колесников, надо подождать Додоевну.

- Она знает, Танюша, наши там сейчас грузятся. Но мы их ждать не будем, а поедем, и повезу я вас своей тропой, опасной, но короткой. Вещмешок свой возьмите, потому что сюда не вернемся в ближайшие десять дней. - Он повел коня к берегу на водопой. Когда Петька и Таня, одетые, с вещевым мешком в руках, вышли из дома, лошадь уже стояла у крыльца.

- Садитесь оба.

- Мы пойдем пешком.

- Не спорить! Нашагаетесь еще. Живо!

Петька залез в седло. Колесников подал ему повод уздечки. Забралась Таня и крепко вцепилась в Петькину спину. Лошадь, выгнув шею, посмотрела черным глазом, хорошо ли держатся юные седоки и, по-старчески покачивая головой, без всяких понуканий пошла вслед за Колесниковым.

Тайга, потревоженная зарей, просыпалась. Перекликались в распадках птицы. Кричала кукша. Она провожала отряд вдоль всего распадка. Отлетала по тропе шагов за сто и снова начинала горланить, посматривая на идущих глупым глазом.

Узкая тропка постепенно сошла в болото. Зачавкала зеленая жижа под копытами лошади. Серой пылью висели над болотом тучи мошки. Пахло гнилым сеном. Лошадь беспрестанно хлестала хвостом и громко фыркала, выдувая из ноздрей кусачих насекомых.

Странным березовым обломком стояла в болоте одинокая цапля. Не шелохнулась, когда люди прошли мимо. «Не мертвая ли», - подумал Петька. И тут цапля показала, что она живая. Лягушка, вспугнутая лошадью, в момент исчезла в ее зобе. Цапля носом, словно шпагой, клюнула еще раз в зеленую жижу, и вторая лягушка стала ее добычей. Птица сделала два шага, внимательно осмотрела кочки, стряхнула с клюва капли и снова замерла на одной ноге.

Болото кончилось глубокой промоиной. Лошадь понюхала зеленую воду и не пошла. Петька с Таней понукали ее, но она, переступая ногами, не двигалась. Тогда Колесников показал лошади кулак:

- Сейчас я тебе, Житуха, устрою выход на арену. Ты думаешь, я тебя не понял? Зря так думаешь.

Лошадь, топоча ногами, косилась на отдутый карман геолога.

- Я, ребятки, сам виноват, выработал у нее рефлекс - прыгать только за сахар. - Колесников поднял голенища сапог, и пошел вдоль промоины к скале. Цепляясь руками за острые выступы, перебрался на ту сторону промоины. С удовольствием несколько раз топнул по твердой земле, сбил с сапогов налипшую зеленую тину. Крикнул:

- Держитесь, сейчас будет воздушный аттракцион.

Петька бросил поводья, взялся обеими руками за луку седла. Что было сил Таня вцепилась в Петькину куртку. Колесников вытащил из кармана зеленый клеенчатый мешочек, извлек оттуда кусок сахара и стал звать:

- Житуха, Житуха, - он зачмокал губами. - На, на, на… - Лошадь прыгнула. У Тани захватило дух, но испугаться она не успела, лошадь мягко приземлилась. И сразу же потянулась губами к сахару. Геолог погладил Житуху по морде, но сахар спрятал:

- В следующий раз получишь.

- Колесников, - сказал Петька, - ты же ей обещал.

- Обещанного три года ждут.

Колесников шлепнул в ладони и, улыбаясь, пошел большими шагами по тропке. Житуха, шагая в след за ним, протиснулась между глыб и чуть не прижала ноги Тане и Петьке.

- Как же вы тут взрывчатку возите? - спросила Таня.

- Возим мы ее по другой дороге. Раньше там, говорят, зверовая тропа была, а мы ее под дорогу приспособили. Но по ней надо день добираться до нашего стойбища, а тут через часок-другой на месте будем. Ужин начнем готовить, чтоб к приходу каравана готов был. Покажу вам, где какие продукты у нас лежат и что из них можно готовить.

- А мы, что ли, всегда поварами будем?

- Поварами вы, Танюша, будете только месяц, а потом Васька Жухов обещал найти повара, а вас мы начнем учить геологическим премудростям. Научим с нивелиром работать, карты составлять, теодолит покажем, буссоль… - Шагая рядом с лошадью, Колесников как бы, между прочим, сказал: - Я, например, слышал, что по тем маршрутам, где работает наша экспедиция, много лет назад шли поисковики. Но, говорят, сработал чей-то шпион, и все пропало. Я, конечно, не верю старинным легендам, но зря люди тоже говорить не будут.

Петька с Таней поняли, что Колесников специально выводит их на разговор про экспедицию, потому что неожиданно спросил:

- А вы про старинную экспедицию что-нибудь знаете?

- Откуда? - ответил Петька.

- Мы же только из больницы, - поддакнула Таня.

Колесников, шел впереди лошади, но по его затылку ребята почувствовали, что он усмехается.

Возле скалы, похожей на голову мертвой птицы, тропа повернула под прямым углом в узкий распадок. На склонах распадка лежала поваленная ветром тайга. Вывороченные гигантские корни поднимались высоко в небо, как щупальца сказочных спрутов. Тропинка шла по дну высохшего ручья. Чтобы не поранить голову о нависающие корни, Петька с Таней поминутно наклонялись, словно кланялись застывшим чудовищам.

- Вот так, ребята, поживете в тайге и во всякие легенды будете верить: и про бродягу, который Байкал на бочке переплыл, и про Тунгусский метеорит, который здесь непременно космическим кораблем называют, и про всякие экспедиции. Скучно, ребята, народ раньше жил и, чтобы развеселить себя, сочинял всякие легенды. Например, уронит в речку кольцо какая-нибудь Дуняша или Марфутка, а через год слух по тайге пройдет: в речке утоплен сундук с золотыми изделиями, и Дуняша туда же, мол, сиганула, потому как жених у нее в тайге пропал. И начинают в речку нырять да плавать всякие искатели счастья, пока кто-нибудь действительно не утонет.

«Ясно, - подумал Петька, - отговаривает».

Тропа пошла круто в гору. Колесников стал задыхаться и отстал. Петька остановил лошадь, спрыгнул на землю, помог слезть Тане. Не выпуская ременного повода, они сели на торчащую ребром плиту. Житуха, пользуясь случаем, жадно хватала пучки сочной травы, пробивающейся между камней. Подошел Колесников:

- В чем дело?

- Мы ехать устали, пойдем пешком, а вы езжайте, - сказала Таня.

Колесников благодарно посмотрел на ребят и словно извиняясь, произнес:

- Ослаб я, потому что не спал, спасибо. - Он едва забрался в седло, подтянул длинные ноги: - Ребята, с тропы не сворачивайте, я вас немного обгоню. - И попросил вещмешок: - Давайте мне, зачем вам тащить.

Таня испуганно отскочила от коня:

- Он пустой, я его сама понесу, спасибо.

Геолог улыбнулся, шлепнул ладошкой коня по гриве, поправил ружье и поехал. Расстояние между ребятами и конем увеличивалось все больше и больше.

- Петька, он нас в тайге не бросит? Может, он в мешок к нам лазил?

- Может, и он, а может, и Жухов, попробуй теперь узнай.

Токио. Авдееву

…Сделайте по возможности фотокопию дела Вогула. Уточните еще раз, действительно ли его нет в живых. Может оказаться, что он знал в лицо не только отца, но и самого резидента. А это помешает задуманному нами делу…

Вершинин

Повеяло прохладой. Исчезла надоедливая мошка. Из трещины в скальной стене выскочила ящерица, увидела людей и от страха, не зная куда бежать, запрыгала на одном месте, как резиновая.

Сверху ветер донес запах дыма и чего-то вкусного. И сразу же Петька с Таней почувствовали сильный голод. Они преодолели последний подъем и попали на широкий горный луг. В высокой траве, у самого края, паслась Житуха. Подняла голову, посмотрела на них умно, как добрая бабушка. Они тяжело дышали, вытирали капельки пота. Лошадь, с хрустом дожевывая траву, подошла к ним и остановилась, покорно опустив голову. Петька взялся за гриву, но влезть не смог - дрожали ноги. Тогда он стал подсаживать Таню. Ее руки скользили по лошадиной шерсти. И тут Житуха удивила ребят: она легла. Петька и Таня быстро забрались в седло. Лошадь качнулась корпусом, встала на четыре ноги и, не торопясь, пошла к далеким кустам.

Весь день, шагая по торной тропке, ребята не замечали, что с каждым шагом она, петляя по распадкам, идет вверх и только сейчас, оглянувшись вокруг, почувствовали, на какой высоте находятся. Отсюда казалось, что там, внизу, не горы и тайга, а сказочное нагромождение зеленых бархатных подушек. Запутанными веревками убегали в синюю дымку отроги хребта.

Житуха, оставив тропинку в стороне, пошла прямо через луг и вспугнула выводок рябчиков. Пестрые пуховые шарики бросились в разные стороны, хлопая беспомощными крылышками. Их мамаша, отвлекая внимание от птенцов, старалась неуклюже лететь перед мордой лошади. Петька замахнулся, и птица, словно убитая, упала в траву. Притворщица даже задергала ножками, как будто умирала.

Начались кусты. Сильнее запахло дымом.

- Ага, едете? - спросил откуда-то Колесников. - Коняшка вас не подвела?

- Не подвела, - отозвалась Таня.

В кустах оказался балаган, сложенный из жердей. Колесников сидел на корточках у маленького костра и помешивал деревянной ложкой в котелке. Он помог ребятам слезть. Погладил Житухе шею: «Молодчина, умница» и угостил ее кусочком обещанного сахара.

- А кто ее всему этому научил? - спросила Таня.

- Сызмальства она в тайге, жизнь ее научила. Ну, и Васька Жухов, конечно, свой труд вложил, который год уже дрессирует. Старается научить Житуху говорить. - Колесников засмеялся: - Васька на всякую африканскую дурь способен, везде лезет со своими опытами.

Суп, сваренный геологом, понравился. В нем были вермишель, черемша, горох и еще какое-то снадобье, похожее на головки лука. Они чуть-чуть пахли цветами.

- Это саранки. Позавчера на склоне накопал.

…В полдень отряд вышел на острие небольшой скалы. Каменистая тропинка была узкой и опасной, по обе стороны шли пропасти. Снизу долетал сюда гул воды.

- Река там, через дыру в скале протекает. Огромная дыра, через нее баржи ходили, - пояснил Колесников. - Кочерга дьявола, а не скала.

Житуха, снова приняв на спину Таню и Петьку, привычно вступила на Кочергу Дьявола. Лошадь косила глазом то в левое ущелье, то в правое и осторожно продвигалась вперед. Колесников шел сзади и, балансируя ружьем, напевал песенку.

Кочерга Дьявола кончилась, Житуха выбралась на усыпанную щебнем площадку.

- Ну вот, ребята, считайте, что мы дома. - Геолог посмотрел вниз на воду: - В реке не купаться. Воронки есть, опасно.

- Там что-то между камней стоит?

- Лодка Жухова. Зеленая моторка. Мы на ней продукты из Шалаганово возим.

Стойбище геологической партии находилось сразу за кедрачом. И выглядело для таежных мест внушительно. Три бревенчатых дома прямо под стенкой хребта, сарай из толстых плах, кухня и рядом плоская крыша на столбах - навес, под которым стояла печка и длинный стол со скамейками. У крайнего домика высокая мачта. С ее макушки тянулся медный плетеный провод.

- Наша антенна, - сказал Колесников, - строил я ее по последнему слову техники. Но сигналы слабовато берет, хребет мешает. Три дня назад Гарновский на связь выходил. Обещал две рации новых привезти, легких, походных, картографы обещал, бинокли, буссоли, в общем, на сто тысяч рублей разных приборов. Заживем тогда. К зиме начальник экспедиции Сидоров посулился вертолет выхлопотать.

- Что? Что? - спросили в голос Петька и Таня.

- Вертолет. Он на самолет похож, только без крыльев. Один пропеллер поднимает его в воздух, а другой толкает вперед. - Хворостинкой Вячеслав Валентинович начертил на земле подобие вертолета.

- А чем он лучше самолета?

- Ему аэродрома не надо, садится где угодно, как муха, или в воздухе может висеть на любой высоте.

- Колесников, - тихо сказал Петька, - а ты не вре… - Петька застеснялся и поправился… - Не фантазируешь?

- Сущую правду говорю, когда я учился… - он вдруг осекся: - Ребята, за домами, вон там, в кустах, у нас палатки с печками. Нам их военные подарили. Пойдемте. - Он провел ребят на другой край стойбища. Палатки были большими, как домики. Невдалеке, ближе к ручью, стояла крохотная желтая палатка, совсем новая. Вячеслав Валентинович прошел к ней, откинул полог:

- Ваш дом. Поздравляю с новосельем. Там два спальных мешка - меховой Тане, а ты, Петька, и в простом не замерзнешь.

- Спасибо! - Петька с Таней пожали руку Колесникову,

Он смутился:

- Вот и хорошо, что понравилось вам, залазьте туда, осмотритесь, и примемся за дело. Вещи оставляйте в палатке, никто сюда не сунется. По чужим палаткам у нас шариться запрещено. Пуля в лоб и никаких гвоздей, как говорит Федя Рыжий.

- А я думала, в экспедиции все общее, как на войне.

- Было так и здесь. Потом кто-то завелся. И начались пропажи: то свитер, то сапоги… Сейчас некогда, а позднее выясним, кто пакостит. Поэтому вещмешок свой давайте, я положу в каптерку, а то, неровен час, кто-нибудь позарится.

Петька быстро швырнул вещмешок в дальний угол:

- В нем ничего привлекательного нет. Там у нас… - Петька не договорил - в сарае затрещали доски и что-то посыпалось. Колесников вмиг сорвал с плеча ружье и бросился через кусты к сараю. Петька с Таней побежали за ним.

Замок на двери был цел. И никаких следов. Таня осталась наблюдать за кустами, а Колесников с Петькой обошли сарай. Никого.

- Может, через крышу кто забрался, - прошептала Таня, - вон ветка толстая над сараем качается. С нее могли спрыгнуть.

Неуклюже геолог забрался на дерево, перелез на крышу. Ребята последовали за ним. Мягкий толь разорван, подгнившие доски проломаны. Внутри сарая кто-то затаился.

- Кто там? - крикнул Колесников.

В ответ послышалось глухое рычание,

- Там росомаха? - спросила Таня.

- По-моему, молодой медведь, наверное, даже медвежонок. Вероятно, где-нибудь тут рядом медведица бродит, - сказал Вячеслав Валентинович. Он нервно посмотрел вокруг и зарядил ружье: - Там у нас продукты, геологические пробы, перепортит все. Держи-ка ружье.

Колесников спустился на землю, добежал до большой палатки, исчез там и через секунду выскочил с веревкой. Один конец веревки он пропустил через ручку и крепко привязал к полену. Другой конец забросил к Тане, быстро снял замок и забрался наверх.

- Ну, ребятки, приступаем.

Он взял у Тани веревку и потянул. Полено поднялось, дверь немного открылась… Колесников отошел на угол крыши и со словами: «Ну, пошел, шалапут, на свободу!» - дернул веревку. Дверь заскрипела и отворилась. Ребята смотрели через дыру. В сарае стало светло, там стояли мешки с мукой, закрытые брезентом, и ящики, вдоль стен шли полки. На них грудами лежали камни, нижняя полка сломана. Но зверя не было. У самых дверей валялась блестящая консервная банка. Она была прокушена. Из тонких отверстий вытекло сгущенное молоко.

- В бочке он! - закричала Таня.

В темном углу из пустой бочки на миг показалась мордочка медвежонка, испачканная сгущенным молоком.

- Каков подлец, - возмутился Колесников. - Мы четыре баночки сгущенки оставили в НЗ на случай, если кто простудится, а он… Травы ему, видите ли, мало. - Вячеслав Валентинович расхрабрился: - Я сейчас ему устрою жуткую неприятность. Петька, охраняй подступы, чтоб его мамаша на меня не кинулась.

С ружьем на изготове Петька встал на краю крыши, озирая местность. Таня легла возле дыры и следила за медвежонком, чтоб он не успел перепрятаться. Колесников спустился вниз и на носочках подкрался к бочке. Медвежонок оказал яростное сопротивление. Рычал, бросался на руку, намеревался цапнуть зубами. Когти ударяли по стенкам бочки. Таня хотела посоветовать закрыть бочку телогрейкой и вынести на улицу. Но не успела: Вячеслав Валентинович опрокинул бочку и отскочил в сторону. Медвежонок вылетел, взглянул на дверь и юркнул под штабель ящиков с камнями. Зарычал оттуда. Лязгнули зубы.

Возле кухонного навеса закачалась ветка. Петька поднял ружье, расставил ноги, прицелился. Из листвы выглянула мордочка бурундука. Он сверкнул любопытными глазенками, присвистнул, сел поудобней и стал рассматривать людей. Петька опустил ружье, посмотрел вниз:

- Колесников, ты где?

- Я уже тут, - раздалось за Петькиной спиной,

- У тебя расческа есть?

- А как же, мне Васька Жухов собственноручно из целлулоида выпилил.

- Давай ее сюда. Сейчас мы его дымовой завесой выкурим. - Петька положил на крышу ружье, оторвал клок старого толя, плотно завернул расческу: - Поджигай!

Дымовая завеса вспыхнула. Петька положил ее на доску, придавил подошвой, пламя исчезло, повалил дым. Петька быстро сбросил завесу на земляной пол сарая. Удушливые космы дыма стали заполнять помещение. Все трое легли на крышу и, свесив головы, смотрели на дверь. Послышалось недовольное сопение, и лохматой шапкой вылетел из сарая медвежонок. Неуклюже подбрасывая задние лапы, он бросился в кусты. Развернулся, посмотрел в сторону сарая и, фыркнув так, что из носа вылетели пузыри, помчался в гору.

Колесников глянул на часы, спустился вниз:

- Ребята, надо торопиться ужин варить, люди придут голодные. - И метровыми шагами двинулся к навесу.

Таня с Петькой заскочили в свою палатку, сбросили с себя лишнюю одежду и пошли помогать. Или, вернее сказать, приступили к своим новым обязанностям.

Вечернее солнце скользило по зубчатому горизонту. Отражая свет, далекие скалистые горы, казалось, раскалились докрасна. В распадках резко похолодало. Теплый печной дым, не поднимаясь в небо, процеживался через кусты и уползал вниз.

На стойбище появилась собака Линда. Виляя хвостом, подошла к Колесникову. Дышала отрывисто. С длинного языка срывались капли. На ошейнике висел кусочек березовой коры. На ней была нарисована страшная волчья пасть и ни одного слова. Колесников взглянул на рисунок и приказал:

- Разливай кашу по мискам, народ идет. Васька Жухов сообщает: голодные как волки.

Таня, работая черпаком, раскладывала в алюминиевые миски горячую просовую кашу. Вячеслав Валентинович хватал по две миски в каждую руку и относил к столу. Петька поливал кашу подсолнечным маслом с пережаренным луком, строго по норме, как велел Колесников. Едва успели разложить ложки, как в пади послышались голоса геологов.

Первым к стойбищу поднялся старик в брезентовой самодельной куртке. На поясе нож и кисет с табаком. В руке березовый туесок. Колесников шепнул:

- Додоев, муж Додоевны.

Старик поздоровался и сразу сказал:

- Иду и нюхаю, шибко вкусно пахнет. Запах быстроту дал, однако, быстрее всех пришел. - Лицо старого эвенка засияло улыбкой. Туесок он поставил на лавку возле печки:

- Гостинцев старуха прислала. Ягода жимолость тут. Шибко хорошая, однако, немного сладкая.

Петька с Таней не успели поблагодарить - появился Васька Жухов. Осторожно положил на скамейку кепку, до краев наполненную земляникой.

- Витамины вам, друзья, ешьте на здоровье.

От ягоды пахнуло лесом. Таня не удержалась и взяла одну крупную, очистила от зеленых лепестков, попробовала и благодарно улыбнулась Жухову.

Геологи встали в очередь к умывальнику. Он был сделан из старой ведерной кастрюли. Крана не было. Вода тонкой струйкой вытекала из дырочки, которую затыкали огрызком карандаша.

Таня заметила, что геолог с ярко-рыжими волосами мыться не стал. Он прошелся вдоль стола, выбрал миску, в которую по ошибке положили двойную порцию, и сел. Стал жадно глотать кашу и покрякивать. От удовольствия на лице у него выступили крупные веснушки, в сумеречном свете похожие на брызги коричневой краски. Кусочек каши сорвался у него с ложки, он мгновенно поймал его рукой и кинул в рот. Ладонь облизал. Петька взял черпак и плюхнул Рыжему еще одну порцию. Тот как-то противно подмигнул и произнес в полголоса:

- Фартовое место, огольцы, накнокали, шамовка при вас, и монета пойдет.

Петька непонимающе посмотрел на Рыжего и ушел к печке.

Геологи, подшучивая друг над другом, подошли к столу, стали рассаживаться, а Петька с Таней пошли помогать Колесникову разжигать посередине поляны костер. Они обложили старый лиственничный пень смолистыми коряжинами и подожгли головешкой из печки. Раздули пламя. Маленький поселок геологической партии сразу показался Петьке уютным и желанным пристанищем. Пляшущие языки огня отражались добрыми бликами в глазах уставших геологов. Глотая постную кашу, они во всю хвалили новых поваров. Только Рыжий молчал. Он сидел на корточках у дальнего столба навеса и курил. Толстые пальцы левой руки постукивали по колену.

Прикончив кашу, геологи разобрали кружки, налили крепко заваренного чаю и прошли к костру. Петька с Таней принялись мыть посуду. Им взялся помогать Додоев и Васька Жухов. Управились быстро. Стопки алюминиевых чашек и ложки сложили в ящик из-под взрывчатки.

У костра Колесников рассказывал одну из своих историй.

- Учуял я, ребята, медведя. Ну, думаю, теперь ты от меня не уйдешь, не те, говорю сам себе, времена. Видеть его не вижу, но ноздрями чую, что где-то рядом. Ружье изготовил, воздух нюхаю и иду на него. В ногах никакой дрожи. - Парторг Иван Иванович хмыкнул. Колесников сделал серьезное лицо: - Кто сомневается - пусть идет спать, рассказываю не для слабонервных и рассказываю правду, свидетель у меня есть - Санька Бурмейстер. - Он отхлебнул чаю: - Так вот, ребята, чувствую, медведь меня вынюхивает. Я приготовился отбиваться.

Иван Иванович поставил кружку на угольки:

- Обожди, ты вроде говорил, что ты медведя вынюхивал?

Геологи фыркнули в кулаки. Вячеслав Валентинович окинул их презрительным взглядом и стал выкручиваться.

- Действительно, сначала я его вынюхивал, а потом он меня вынюхивать стал. И намерения у него, подлеца, откровенные - сожрать. В голове у меня, понятно, ералаш - Жилин-Костылин. Но и твердая мысль, конечно. Не уйдешь, думаю, от меня хам и невежа, а сам, понятное дело, на дерево поглядываю. Забраться бы мне туда, думаю, я бы тебе, мерзавцу, показал, где раки зиму проводят. Но не успел. Черной горой вырос он передо мной. Уши прижаты, шерсть на загривке поднялась, как трава, и клыки вонючие. Я выстрелил. Чувствую попал. Его откачнуло. Но момент - и он прет снова.

- Обожди, Колесников, когда Додоев с Бурмейстером подскочили, ты же на дереве сидел.

- Правильно, я точку обстрела выбирал.

- Но ружье-то ты оставил на земле.

- А ты, Иван Иванович, видел?

Иван Иванович засмеялся:

- Мне Жухов рассказывал.

- Нашел кого слушать, да Васька - известный в тайге враль! Я на дереве с ножом сидел, а ружье, если хотите знать, для приманки оставил. Думаю, подойдет этот мерзкий хам нюхать, а я с дерева на него прыгну и разделаюсь сразу за все переживания. А он не дурак оказался, ушел от греха подальше.

Эвенк Додоев слушал внимательно и под конец, затянувшись дымом, произнес:

- Молодец, Славка, шибко хорошо рассказывает, лучше даже, чем было.

От хохота геологов вскочила на ноги Линда и гавкнула несколько раз в ночное небо.

К Петьке с Таней подошел Иван Иванович:

- Надо спать, ребятки, на завтра вам задание - обед сварить на пять человек. Остальные будут обедать в тайге у костров. С утра все разойдутся по маршрутам. А обедать придут люди не из нашей геологопартии, а буровики. Сварите для них двойную норму. Они шурфы бьют в граните, выматываются.

- Почему рыжий геолог ни с кем не разговаривает? - спросила Таня.

- Рабочим он у нас числится. Фамилия у него Челпанов. Федя-копеечник. Опять у него что-то потерялось, а требует, чтоб мы оплатили. - Иван Иванович послушал журчанье ручья, вдохнул полной грудью. - Природа, ребятки, здесь красивая. Я всю жизнь в экспедициях, а здесь мне нравится больше всего. По Амуру ходил и думал - лучше края нет, а оказалось, что есть, я еще, ребятки, мечтаю по этим местам на поезде проехаться, по нашей с вами трассе. Знаете ли, приятно будет лететь ночью в вагоне сквозь тайгу и хребты, пролетать через туннели, как через игольное ушко. Только знаете, ребята, чего я побаиваюсь?

Петька с Таней насторожились. Иван Иванович зашептал:

- Я боюсь, что всю славу возьмут себе строители, а нам, геологам, ничего не достанется. А почему? Да потому, что мы люди скромные, а строители, они, брат, бахвалиться любят, а трассу-то мы, геологи, первыми пройдем. И костры первые принадлежат всегда геологам. - Он пожелал приятного сна и, шаркая по-стариковски ногами, ушел.

Таня первая юркнула в палатку. Нащупала мешок, развернула и залезла в него. Петька нашел медное колечко - замка-молнии и застегнул Таню в мешке. Свой мешок Петька положил ближе к выходу, на всякий случай.

Они лежали и смотрели через щель полога в черное небо. Снизу высокие сосны казались мохнатыми мягкими лапами, обсыпанные сверкающими алмазами звезд. От костра доносились звуки гитары и мягкий голос Колесникова.

Под вечер старый обходчик

Идет, по рельсам стучит.

У стыков стальных он видит двоих,

Один он к ним бежит…

Петька с Таней спали, когда к палатке подошел Додоев. Он приподнял полог и втолкнул туда собаку. Потоптавшись на месте, Линда легла у самого выхода. Навострила уши и закрыла глаза.

Глава 6

Недалеко от палатки послышался собачий лай. Петька проснулся, вылез из мешка. У высоких сосен кого-то задержала Линда. Она предупреждающе рычала и заливалась хриплым лаем. Собака, почуяв подмогу, с яростью стала бросаться на сосну и царапать когтями кору. Петька подкрался ближе, всмотрелся в толстые переплетения сучьев и побежал к палатке.

- Таня, вчерашний медвежонок сидит на дереве, медведица, значит, где-то погибла.

Но из палатки никто, не ответил. Петька заскочил внутрь, Танин мешок был пуст. Таню разыскал он под кухонным навесом. Она сидела на камушке между чурок и выбирала из ржаной муки овсяные зернышки.

- Почему меня не разбудила?

У Тани в глазах появилась хитрая искорка:

- Я сама только что встала.

Петька посмотрел на полный стакан овсяных зернышек и обиделся.

- Там медвежонок на дереве, - сказала Таня. - А Линда меня не слушает и лает на него. И тебя разбудила, а ты сегодня во сне стонал.

- Геологи при тебе ушли?

- До меня еще. А я проснулась и решила овсяный кисель сделать с ягодами. Помнишь, нас Тимкина мама угощала?

Возле сарая затрещали кусты, и к ребятам вылетела Линда. Глаза были ошалелые и радостные.

- У ней на зубах, кажется, медвежья шерсть.

Петька схватил Линду, пальцами разжал ей пасть. Но собачьи зубы были уже чистыми и поблескивали, словно полированные. Таня с Петькой побежали напрямик через кусты к палатке. Медвежонок был цел, только сидел на другом дереве. Линда оказалась хитрой собакой. Она не стала лаять, а подползла к дереву на брюхе и своими широкими лапами стала подрывать корни. Медвежонок завизжал по щенячьи. Таня решила увести Линду и обеими руками взялась за кожаный ошейник. Собака уперлась всеми четырьмя лапами в землю, а зубами поймалась за ветку.

Пришел на помощь Петька. Он скинул куртку, положил на мох и вцепился в стоящий дыбом серый загривок. Линда напружинилась и стала махать хвостом. Ей нравилось сопротивляться. Линду подняли на воздух, но ветку она не отпускала. Тогда Таня отломила ветку. Не давая собаке опомниться, ее волоком потащили к кухне. Мотая головой, она пыталась схватиться за кусты, за ветки, за траву. А когда за ней захлопнулась дверь кухни, она вдогонку ребятам завыла по-волчьи.

Медвежонок устал сидеть на дереве и, как только Линду увели, неуклюже подобрался к стволу и, обхватив его маленькими лапами, спустился до нижней сухой ветки. Увидел Таню, фыркнул, бросился снова вверх. Заторопился и сорвался. Он шмякнулся задом в мох, как в мягкую перину, и тут Петька накрыл его своей курткой. Медвежонок от страха притворился мертвым. Не теряя времени, Петька завернул его покрепче и взял на руки.

- Таня, выкатывай бочку из сарая.

От крика медвежонок задергался. Внутри куртки залязгали острые зубы. Таня быстро открыла замок сарая и, выкатив оттуда бочонок, поставил стоймя.

Очутившись в бочке, зверек сжался в комочек, и его можно было принять за старую меховую шапку эвенка.

- Я ему сейчас пищу принесу, ладно, Петька?

Прибежала Линда. Черный кончик носа у нее нервно двигался. Она обнюхала Петьку и прыжком, как кенгуру, бросилась к бочке. Петька с Таней не успели ее поймать. Она встала на задние лапы и опустила голову в бочку. Но схватить медвежонка не успела. Он подпрыгнул, как резиновый, и шлепнул собаку по морде. Такого коварства Линда не ожидала. Она метнулась в кусты и, крутя носом, завизжала.

С медвежонком теперь она не связывалась. Делала вид, что его не замечает. Но однажды подкараулила его в палатке Жухова и Колесникова, где медвежонок пытался «поиграть» на гитаре. Получив от Линды выволочку, он к палаткам больше не подходил.

Петька с Таней обошли стойбище кругом, внимательно, как настоящие сторожа, осмотрели хозяйство и вернулись в палатку читать документы Самоволина. Таня легла на свой мешок, а Петька с картонной папкой сел у входа, чтобы можно было услышать, если появится чужой.

…Его превосходительству

полковнику Жуланову,

начальнику губернского

управления жандармерии.

Рапорт

В июне 15 дня около полудня начальник экспедиции «Багульник» Петр Андреевич Ельников пригласил меня провести обыск в палатке главного маркшейдера названной экспедиции Гросса Эдуарда Ивановича, подозреваемого в шпионстве против Российского государства. Мы провели осмотр и составили акт. Едва мы поставили свои подписи, как в палатку влетел господин Гросс и выстрелил в начальника экспедиции П. А. Ельникова из пистолета. Во время проведения выстрела околоточный Архип Сенцов толкнул Гросса в плечо, и этим своим приемом спас жизнь П. А. Ельникову. Преступник Гросс, упавший на четвереньки, выпрыгнул на улицу и устремился в лес. На бегу, оборачиваясь, он произвел несколько выстрелов в нашу сторону. Согласно инструкции ОЧ-И я приказал его преследовать. Архип Сенцов проявил безрассудное рвение и бросился к злодею по открытой местности. Гросс выстрелил и ранил А. Сенцова в ногу. Пользуясь нашим замешательством, Гросс взобрался на скалу, чтобы спрятаться по другую ее сторону и уйти от преследования. Я крикнул сидящему у костра Вогулу, чтоб он выстрелил в преступника. Названный Вогул, проводник экспедиции, медленно, как мне показалось, отложил свое шитье и поднял винтовку. Не торопясь передвинул прицельную планку, и стал целиться. На вершине скалы между зубцов на миг показалась фигура Гросса, и сразу же раздался винтовочный выстрел. Гросс упал, а Вогул положил винтовку у костра и продолжал шить меховую одежду. Мы поднялись на хребет и осмотрели труп государственного преступника. При нем обнаружено: фотопленка - восемь круглых кассет, компас, пистолет системы «Вальтер» и шесть заполненных обойм к нему. Пленки и стеклянные пластинки П. А. Ельников проявил в палатке. Оказалось, Гросс фотографировал все секретные документы экспедиции. Одна пластинка привела в великий гнев Петра Андреевича Ельникова. На ней была изображена схема какого-то особо секретного третьего варианта туннеля. Третий вариант открыл Ельников совместно с бойцом Ефимом Вещевым. И, кроме Гросса, никто не знал, что схему третьего варианта носит в кармане Вещев.

Фотопластинки и пленки начальник экспедиции П. А. Ельников в присутствии нас сжег на костре. Пепел тщательно перемешал палкой. К сему рапорту в качестве вещественных доказательств посылаю с фельдъегерем Федором Медведевым:

1. Пистолет марки «Вальтер» номер 20099 - один.

2. Револьвер марки наган номер 9732 - один.

3. Патроны к пистолету в обоймах - 142.

4. Патроны к револьверу (россыпью) - 317.

5. Фотографический аппарат «Кодак» - один.

6. Фотографический аппарат «Бер» - один:

7. Финские ножи с тайниками в ручках - два.

8. Ампулы с неизвестным содержимым - 10.

Сообщаю также, что согласно инструкции ОЧ-И проводнику Вогулу выдана премия: восемь рублей за участие в поимке государственного преступника. Околоточный Архип Сенцов награжден мною часами фирмы Буре.

К сему начальник волостного управления фельдфебель Рябцов

Петька перевернул, страницу. Цветными карандашами была нарисована небольшая карта: река, остров, край хребта и деревья - то ли сосны, то ли кедры. Посреди островка - могильный крест. Под картинкой подпись Самоволина: «Здесь при странных обстоятельствах погиб рабочий из экспедиции «Багульник» Ефим Вещев, тот, который знал тайну третьего варианта туннеля через главный хребет. Мне удалось выяснить, что документов, карт и схемы третьего варианта при погибшем уже не было. Вогул, прибывший туда на плоту (как сказано в письме начальника экспедиции), чтобы переправить Вещева с острова на берег, нашел его мертвым. А документы, как объяснил потом Вогул, догорали в костре неподалеку от трупа. Начальник экспедиции объяснил случай так: «Ефим Вещев, будучи на острове в одиночестве, в состоянии сердечного приступа, почувствовал приближение смерти. Чтобы сохранить тайну, вытащил секретные документы из кармана и бросил в костер. А прибывший Вогул горению бумаг не придал никакого значения».

Крупными, буквами, красным карандашом Самоволин написал свое мнение: «Я считаю, что Вещева убил прибывший на остров Волчий Вогул. Документы после ознакомления сжег. Итак, после гибели Вещева обладателем тайны третьего варианта стал японский шпион Вогул и начальник экспедиции Петр Андреевич Ельников. Третий вариант сулил России какие-то огромные выгоды. Не даром же Вогул, вопреки инструкциям шпионской фирмы Таранака, пошел на убийство Вещева. Логически сопоставляя факты, Вогул должен теперь охотиться за начальником экспедиции. С исчезновением П. А. Ельникова тайна третьего варианта навсегда останется для России тайной, как оно в дальнейшем и случилось».

Дальше шел лист толстой голубоватой бумаги с государственным гербом Российской империи в правом верхнем углу. Черной тушью, красивыми буквами с завитушками была сделана пометка: «Письмо начальника экспедиции П. А. Ельникова купцу первой гильдии Хаменову».

…Не затруднит ли вас, господин Хаменов, оказать помощь экспедиции, в коей мы весьма нуждаемся. Работы наши окончены, и нам крайне нужна самоходная баржа для переброски экспедиции по правому рукаву реки до деревни Шалаганово, а если вы будете так любезны, то и до самого города, где мы намерены погрузиться со всеми материалами в поезд, идущий к Москве. В Сухогарске я разговаривал с вашим приказчиком Осипом Крохиным. Он мне поведал, что среди барж, принадлежащих вашей конторе, сейчас высвобождается самоходная баржа «Муковозка» и что после небольшого ремонта она пойдет в город с большим недогрузом. Но без вашего на то приказа Осип Крохин не может дать согласия. А нам нужна именно «Муковозка», потому что все образцы пород (около ста пудов) и документы мы всячески обязаны беречь от воды и влаги. Оплату зафрахтованной баржи гарантируем по северному тарифу, как при эксплуатации полностью загруженной баржи. Если вы согласитесь оказать экспедиции помощь, то баржу «Муковозка» будем ждать со второго числа следующего месяца у мыса Варначьего. Ночами для сигнализации будем жечь три костра. Костер от костра будет располагаться через пятьдесят метров по прямой линии «юг-север». Младший механик «Муковозки» Казимир Самоволин мною уведомлен по поводу сигнализации»

- Петька, значит, Самоволин знал их?

- Всех знал. И сам едва спасся.

Петька разложил вчетверо сложенный лист тонкой бумаги.

Показания младшего механика баржи «Муковозка» Казимира Самоволина при разборе дела «О гибели экспедиции «Багульник».

Экспедицию мы взяли на борт ночью четвертого сентября. При освещении кострами загрузились примерно за 45-50 минут. Ящики с образцами (54 штуки) были спущены в первый трюм. Там же стояли у нас две железные бочки с горючим. Цинковые капсулы с документами и картами были сложены в пустую дубовую бочку из-под коньяка. Бочка сама по себе весьма тяжелая, обвитая деревянными обручами из виноградной лозы. Упаковывал ее собственноручно начальник экспедиции Петр Андреевич Ельников. На дно он положил пуда три камней неизвестных мне пород. Много было образцов зеленого цвета, фиолетового, словно цветы сирени, и голубого. Один камень начальник экспедиции и его проводник Вогул сначала завернули в оленью куртку, а потом опустили в бочку. Камень был покрыт гранеными, словно стаканы, розовыми минералами. Цинковые капсулы с документами сложили в толстый клеенчатый мешок и положили сверху на камни. Небольшой тюк карт, как я понял, особо секретных, они положили в два клеенчатых мешка, а потом запрессовали в эмалированную кастрюлю. Потом попросили у меня кусок вара. Растопив его в банке на костре, залили кастрюлю по самые края, а сверху прижали крышку. Просмоленной веревкой привязали крышку к ручкам кастрюли. Капитану «Муковозки» геологи сказали, что за бочку и кастрюлю они заплатят особо по прибытии в город, потому что деньги они могут получить только в кассе банка на железнодорожном вокзале. Потом кастрюлю опустили в бочку и забили крышку. Шов между стенкой бочки и крышкой они опять залили расплавленным варом. В виду большой тяжести бочку не стали опускать в трюм, а поставили на палубе под навес. Люди экспедиции спустились в трюм и, пристроившись, кто как, быстро заснули. На палубе остались сторожить бочку начальник экспедиции и Вогул. Он курил трубку и был весьма задумчив. Я заметил, что руки у него подрагивают, и подумал, что он болен. Закурив у него от трубки, я сделал несколько затяжек и выбросил самокрутку за корму. Мы входили в правый рукав реки, и я спустился в машинное отделение помочь механику включить вспомогательную систему охлаждения двигателя.

- Студент, - сказал мне механик, - поднимитесь на палубу и снимите сетку с выхлопной трубы.

Когда я поднялся наверх, то, случайно обернувшись, увидел, что на корме идет какая-то драка. Я подумал, что на баржу напал медведь. Схватив пожарный топор, я бросился туда. Но было уже поздно. Начальник экспедиции П. А. Ельников лежал убитый, а Вогул, столкнув бочку в реку, швырнул туда револьвер начальника. Револьвер я видел еще до этого события. Он был марки «Бюри» шестизарядный, никелированный, с граненым стволом. Вогул меня не заметил и бросился в главный трюм. Только потом я понял, что там он перевернул бочки с горючим, потому что, выскочив оттуда, он в открытый люк бросил раскочегаренную курительную трубку. Над трюмом сразу поднялась огненная туча. Я ударил в рынду и бросился в каюту к капитану. Он лежал на полу. Штурвал и компас были в крови. И тут черед открытое окно я увидел Вогула, он скинул с себя меховую одежду. Спина его была в крови. Я метнул в него топор и попал в голову. Вогул плюхнулся в воду. Спасать кого-либо было бесполезно, потому что, оглянувшись, я увидел, как струи огня хлестали уже и из машинного отделения. Я понял, что горят топливные баки. Пламя ударило из всех щелей. Я спрыгнул в воду. Меня сразу же закрутило в воронках и понесло к порогам. Изо всех сил я греб к невидимому в темноте берегу и думал, что уже конец, когда рука моя машинально схватилась за железную цепь. Через секунду я уже качался на потухшем плавучем маяке. Метрах в трехстах от меня выше по течению жутким факелом догорала баржа. Она врезалась в подводные камни порога. Когда ветер дул в мою сторону, я слышал треск горевших досок и легкий звон еще не рухнувшего колокола. У меня помутилось сознание, и вместо того, чтобы думать о случившемся, о погибших людях, я сидел, зацепившись руками и ногами за колонку маяка и радовался - хорошо что колокол и язык к нему я привязал в свое время цинковой проволокой. На рассвете остов баржи рухнул. Тучи светящихся мух взвились в небо. Последний раз донесся звон колокола. Я тоже попрощался с ним. Тут мимо меня плыл форштевень баржи - толстый обгоревший брус. Не помню как, но я оказался на нем. Меня вынесло на отмель. Я выполз на берег и окончательно потерял сознание. Когда я очнулся, одежда на мне почти высохла. Я выбрался на звериную тропку и пошел в поселок Шалаганово. Шел медленно, осторожно, потому что мне казалось, что меня преследует Вогул. В Шалаганове, все еще боясь Вогула, я заполз прямо в дом к околоточному. Он не велел мне никому говорить о случившемся, чтоб пославшие Вогула люди не знали, что с баржи есть спасенные. Ночью он провез меня на лодке в город. Проплывая охотничьи стойбища, он клал меня на дно лодки и накрывал шубой. В городе меня доставили на крытом фургоне прямо в управление жандармерии…

Ниже на листке, видимо, совсем недавно была сделана приписка тоже рукой Самоволина.

Ровно месяц я прожил в управлении, не выходя на улицу. Розыск злоумышленников велся усиленно, но результатов не дал. Купец Хаменов и его брат Порошин, при выяснениях сообщили, что они оба не рекомендовали брать в экспедицию Вогула. Их показания подтвердили шесть приказчиков, и дали Вогулу самые плохие характеристики. По приказу Москвы организовали группу поиска бочки с документами. В экспедицию включили меня. Но весь мир, оказывается, сидел на пороховом погребе. Началась война. Российской империи стало не до пропавшей экспедиции. Группа поиска распалась. С тех пор я дважды пробирался к месту гибели баржи. Осматривая камни, пороги и отмели, находил мелкие детали от баржи, но бочки с документами нигде не было. Унести далеко такую тяжесть не могло, она где-то затонула, и неизвестный третий вариант теперь стал вечной тайной. По моим расчетам, учитывая силу течения, ее нужно искать на дне правого рукава от острова Волчьего до скалы Кочерга Дьявола (в скобках стояло: смотри схему номер 27). Место гибели баржи я назвал «говорящий колокол», потому что с тех пор я каждую ночь слышу его прощальный голос. И врачи вылечить меня от этого не могут. Говорят, что у меня подсознательное пристрастие к колоколам…

Таня вскочила на ноги:

- Петька, мы же по той скале шли, помнишь, Колесников назвал Кочерга Дьявола.

- Давай, Таня, туда сбегаем.

- А обед, Петька? Геологи придут.

- Мы только туда и обратно. Сверим со схемой, может, Самоволин все-таки про другое место пишет.

Таня поняла, что Петьку не отговорить, и согласилась. Они проверили двери в сарае, на кухне, в штабе, в радиорубке. Бочку с медвежонком накрыли куском дырявого брезента. Петька надел на плечи жуховскую двустволку и взял вещмешок с папкой Самоволина.

Они прошли длинный распадок и по тропе поднялись наверх. Стрекотали кузнечики, тонкими голосами посвистывали птицы. В сторону громоздящегося в поднебесье хребта летела серая птица. Отсюда, снизу, она походила на учебный самолет. Концы больших закругленных крыльев были белыми, словно вымазаны сметаной. Неизвестная Петьке птица становилась с каждым взмахом все меньше и меньше и, наконец, исчезла в облаках, клубящихся у зубцов хребта.

Стараясь не шуршать ногами, ребята вышли из кустов на каменистый бугор. Прямо от них узким каменным мостом шла срезанная скала Кочерга Дьявола. Таня с Петькой примостились среди теплых глыб и стали смотреть вниз, туда, где поблескивающей рваной лентой катилась река. Вынули серую папку, нашли схему номер двадцать семь. Сейчас на реке было больше порогов, чем на схеме. Но рельеф местности, петли реки, край далекого острова, гребенки скал со схемой совпадали.

Далеко среди гор белой башней высилась скала. На карте Самоволина она тоже была. Заслоняясь рукой от солнца, вглядываясь в струящийся над тайгой воздух, Петька насчитал на башне одиннадцать зубцов. Казимир Самоволии был аккуратным картографом, потому что на его схеме зубцов было тоже одиннадцать. Сомнений не было: здесь рухнул остов баржи «Муковозки», и колокол прозвучал последний раз тоже здесь. А где Вогул сбросил бочку, ведь горевшая баржа плыла?

- Ложись, - шепнула Таня и упала. Петька ничком свалился меж камней. - Там у реки человек.

Спрятали в мешок документы, подползли к краю скалы. Внизу на плоской глыбе среди воды стоял мужчина. На нем были только короткие зеленые трусы. Ладошкой он стирал воду с тела. И мерз, потому что как заведенный подпрыгивал на камне.

- Кто он такой?

- Не могу рассмотреть, Таня, не наш, кажется. Купается, наверное.

- Но вода-то холодная, может, рыбачит?

- Сейчас посмотрим.

Человек отогрелся и без всякого напряжения прыгнул, как изюбр. Пролетел метра четыре и приземлился на следующий камень. Осмотрелся и опять прыгнул. Через несколько таких прыжков-полетов он оказался на противоположном берегу. Прошел по щебеночной осыпи до порога, внимательно посмотрел в глубину и нырнул прямо с берега. Сверху было видно, что он плывет по течению и пытается руками обшаривать дно. Метров через тридцать его вытолкнуло на поверхность. Он поплыл столбиком и выскочил на берег. Снова стал гладить себя и подпрыгивать. В том месте, где он вылез, воткнул в песок ветку.

Таня с Петькой, затаив дыхание, наблюдали. Вот он сходил в кусты и принес маленький якорь на тонком шелковом шнуре. Подошел к тому месту, где была воткнута ветка, раскрутил якорь в воздухе и кинул в реку. Слабый звук всплеска донесся до вершины скалы. Человек окинул взглядом реку, кусты и стал выбирать из воды шнур. Якорь выполз. На стреловидных лапках ничего не было. Тогда ныряльщик зашел по пояс в воду и метнул якорь, словно гарпун. Стал тянуть. Задрожал шнур, полетели с него брызги. Человек, не выпуская шнура, вышел на сушу. И потянул по-бурлацки. Оглядывался через левое плечо на воду. Вслед за якорем на берег выползла какая-то штука, обвитая зеленой тиной, похожая на колесо. Ныряльщик присел на корточки и стал очищать плоский предмет.

За спиной ребят зашуршали камни. Таня не успела опомниться, как Петька направил туда стволы двустволки. Послышалось фырканье, и к ним выскочил медвежонок. Петька опустил ружье, вытер со лба пот. Медвежонок нахально протиснулся между Петькой и Таней и так же, как они, стал смотреть вниз.

Человек поднял в руках вытащенный предмет.

- Ого, - вырвалось у Петьки, - штурвальное колесо!

Неизвестный пошел к кустам. Штурвал был тяжелым, потому что мужчина нес его на спине. Петька, прикрывая рот рукой, словно неизвестный мог их услышать, прошептал:

- Он обследует место гибели экспедиции.

- А что его интересует: остатки баржи или бочка с… - Таня не договорила, потому что ныряльщик пристально посмотрел в их сторону. Они отползли, оттащили ружье и мешок и выглянули в другом месте. Человека внизу не было. - Нырнул он, что ли? - прошептала Таня.

- Наверно, оделся и ушел.

- Петька, а может, с ним целая банда?

- Идем на стойбище, вдруг они туда нагрянут.

Опять отползли. В кустах встали на ноги и побежали. Медвежонок несся впереди. Он фыркал, шарахался в кусты и снова вылетал на тропу. И вдруг ощерился. Глухо рявкнул и попятился назад. Петька не успел сдернуть с плеча ружье - на тропинку вышла Линда. Она покосилась на медвежонка и приветливо замахала хвостом. Таня погладила собаку по голове и, зажав ей пасть, легонько дунула ей в ноздри. Линда вырвалась, крутанула носом и от счастья стала прыгать вокруг Тани и, улучив момент, лизнула ее в нос.

Спустились в распадок. Стойбище решили обойти, чтобы появиться с другой стороны. Медвежонок, переваливаясь через пенья-коренья, пыхтел, но не отставал ни на шаг. Перепрыгнули через ручей и вышли к палаткам. Через просвет в кустах Петька выглянул. У маленького костра, разложенного на вчерашних углях, согнувшись, стоял Васька Жухов. Он толкал руки в огонь, хлопал ладонями, словно ловил комара, подставлял под огонь спину, подпрыгивал и смотрел по сторонам.

- Петька, он как будто шаманит.

- Замерз он, греется. Понятно?

У Тани холодок пробежал по спине. Ясно, в реке нырял он. В свою палатку они занесли вещмешок и ружье.

Осмотрели друг друга. Петька убрал у Тани с головы зацепившийся бутончик иван-чая, стряхнул песчинки с плеча и прошептал:

- Мы искали медвежонка!

Таня кивнула. Петька подманил медвежонка, осторожно взял его за шиворот, поднял в воздух и со словами:

- Попался, косолапый! - выбежал на поляну.

Таня приговаривала в тон Петьке:

- Теперь от нас не уйдешь!

Жухов услышал голоса, повернулся спиной, схватил закопченный чайник:

- Я вижу, ребята, вы спите, решил чайку сварить, - и выжидающе посмотрел.

Глаза заскользили по их одежде. Двадцать минут назад он проверил все палатки и сейчас рассчитывал, что Петька с Таней попадутся на его удочку. Скажут, что спали. Наврут, а если так, то, значит, они что-то скрывают. Может, даже следили за ним. А Петька, глядя на Ваську Жухова, подумал: «Твоя уловочка рассчитана на второгодника».

- Мы не спали, а с самого утра медвежонка ловили. Мы его посадили в бочку, а Линда выпустила.

Жухов повернулся спиной к огню:

- Вы с ним доиграетесь, медведица придет, и нас ночью передавит.

- У него, Жухов, нет медведицы. Нам старик Торбеев на Байкале говорил: если медвежонок к людям прибивается, значит, мать у него пропала.

Таня сидела у костра и внимательно рассматривала спину Жухова и различила влажное пятно на клетчатой рубашке у пояса. Брюки едва заметно парили, значит, там были мокрые после купанья трусы. Таня из-за спины Жухова показала руками Петьке, что плавал он, Василий Жухов.

Петька, рассказывая, как Торбеев убил шатуна, незаметно кивнул Тане. Он тоже не сомневался, что Жухов только что был в холодной воде. «Свой он или чужой? - думал Петька. - Может, он шарится только ради интереса, а может, кто-то ему приказал».

Жухов потер обеими руками поясницу и встал:

- Там, - он показал в сторону горного кряжа, - закладывают взрывчатку в штольни, я свою норму уложил, да, по-видимому, перегрузился, поясница заболела. Огнем теперь ее отогреваю. Радикулит у меня, болезнь такая.

- Мы знаем. В Больших Котах на Байкале мужик один живет. Радикулит его мучит, а Шурка Подметкин вместо лекаря. Напарит траву и горячую кашу прямо на поясницу кладет. Через тряпку, конечно. Давай, Жухов, и тебе так сделаем.

- Не надо мне, у меня слегка только, огоньком погреюсь, и пройдет. Сейчас в шерстяное оденусь, полушубочек бараний накину, и болезнь улетучится.

Он бухнул кулаком себя по пояснице, распрямился полностью, ойкнул и пошел в штабную избу. Вскоре донесся скрип двери. Петька вскочил и, согнувшись в три погибели, побежал по кустам к штабу, заглянул в темное окно. Жухов сидел на полу и рылся в картах. Разложил планшет с изображением реки и стал что-то измерять циркулем, рукой потянулся к подоконнику, чтоб взять линейку. Его крепкие пальцы коснулись стекла. Петька отскочил от окна и метеором помчался к костру.

- Таня, он и в документах роется.

- Надо его спросить… - она не договорила.

На тропинке у штаба показался Жухов.

- Эй, у костра, обед сейчас готовить будем.

Радиограмма из Токио:

Самоволину верьте. Вогула в живых нет. Фотокопию дела передал через Нулевого. В карточке резидента обнаружил пометку, что его погибший отец страдал радикулитом. Болезнь в семье, по-видимому, наследственная.

Авдеев

На другой день и на третий и через много дней Петька с Таней видели Жухова на реке. Теперь свои поиски он сверял с картой. Она была самодельной и складывалась в гармошку, как детская книжица. Жухов носил ее с собой во внутреннем кармане. Теперь Васька стал осторожничать. После своих «купаний» он на стойбище не приходил, а пропадал невесть где. Появлялся вечером со всеми вместе. Был всегда веселый. К Тане с Петькой относился заботливо, как, впрочем, и все геологи, кроме Рыжего.

Глава 7

Над тайгой который уж день висели серые тучи. Воздух был сырым. То ли туман, то ли пылевидный дождь покрывал брезентовые крыши холодной росой. От постоянной влаги брезент стал твердым и тяжелым. Сегодня Таня с Петькой не вылезли из теплых мешков - торопиться было некуда. Они лежали и тихо разговаривали о пропавшей экспедиции. У Таниных ног приютился медвежонок и тихо посапывал. Линды не было. Она ушла с геологами три дня назад. Они работали где-то в отрогах хребта. Били под скалу наклонные колодцы и закладывали взрывчатку. Ночевали там же, в пещере. Сюда изредка наведывался Додоев: нагружал Житуху провиантом и, попив с ребятами чаю, уходил. Стойбище теперь было пустынным и тихим. У костра собирались вечером только трое: Таня, Петька и медвежонок.

- Ребята, вы здесь? - раздалось за стенкой.

Петька потянулся к ружью:

- Кто там ходит?

Влажный отяжелевший полог поднялся:

- Я, ребята. - Согнувшись, Жухов пролез в палатку: - Ну, как вы тут без нас?

- Привыкаем понемножку, - ответила Таня.

- А я пришел, смотрю вас нету, печку растопил, чайку сготовил.

С волос у Жухова упали капли на медвежонка. Он сморщил нос и отвернулся от гостя.

«Неужели и сегодня он нырял, - подумал Петька, - не с доброй воли такое, кто-то его заставляет».

Жухов почувствовал недружелюбные взгляды и рассмеялся:

- Думаете, я от работы удрал, дезертиром меня считаете, - крышку часов отколупнул ногтем: - Так и быть, открою вам тайну, почему я сегодня здесь.

Петька с Таней затаили дыхание. Жухов посмотрел на стрелки:

- Через двадцать минут будет жуткий взрыв. Запляшут горы. Тысячи тонн скальной породы взлетят в воздух. Понимаете, ребята, будущая железная дорога пойдет по распадку. А поперек распадка стоит скала под названием Дурацкая. Как будто нарочно поставлена. Нам она тоже мешает. Сидоров решил ее рвануть. Москва ему разрешила. Ровно через сто восемьдесят секунд придет конец скале Дурацкой. - Он хитро посмотрел на Таню и Петьку: - А меня парторг Иван Иванович Букырин послал сюда, чтоб вы не испугались грохота. - Жухов поднял полог, забросил его наверх палатки: - Вставайте, идемте чай пить.

У печки, разливая чай, Жухов заметно волновался. Открытые часы положил на стол и постоянно поглядывал на стрелки. Стал неразговорчивым, глаза потемнели. Чай пил машинально. Ему, наверно, хотелось быть там, где взрывники последний раз проверяют сейчас сотни метров бикфордовых шнуров и электрических проводов, уходящих под землю, где сложены штабеля смертоносного груза.

- Смотрите! - крикнула Таня и рукой показала в сторону низкого перевала.

В прогале хребта появилась, словно вулкан, лохматая шапка дыма. Разрастаясь, она с бешеной скоростью неслась в небо. Закрывая зубчатый горизонт, она тянула за собой шлейф серой крупяной пыли.

- Не пыль это, - прошептал Жухов, - а валуны, куски скал…

И тут долетевший, наконец, звук взрыва потряс тайгу. Колыхнулась земля. Из чайника выплеснулась вода и забегала дробью по раскаленной плите. Медвежонок юркнул под стол, плюхнулся па живот и закрыл лапами глаза.

- Осторожно! - закричал Жухов и схватил ребят за руки.

Они сами увидели опасность. Несколько пылинок, отделившись от шлейфа, вычертили в небе огромную дугу и теперь, казалось, падали на лагерь геологов. С каждым мигом, увеличиваясь в размерах, они превращались в серые скальные глыбы и ударялись друг о друга. Летели сухие искры.

Жухов крепче сжал руки ребят, приготовился вместе с ними отскакивать в сторону. По наклонной линии глыбы со свистом прошли мимо метров за триста от стойбища.

Постепенно небо очистилось. Черная шапка уплыла за горизонт и утянула за собой хмурые сырые тучи. Выглянуло солнце. Наступила тишина. Застрекотали кузнечики.

- Жухов, а Жухов, ты нас-то отпусти, - сказал Петька.

Он тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, разжал руки.

- Заволновался я что-то. Взрыв мне не понравился. Разброс большой. Взрывчатки переложили, а может, верхняя мина рановато сработала.

- А что может случиться?

- Люди могли попасть под камнепад.

- А почему заранее не ушли?

- Подрывники, Таня, дальше конца провода уйти не могут.

С тропы донесся цокот копыт. Заколыхались кусты. Полетела с листьев роса. На поляну выскочила Житуха. Губы и удила в клочьях белой пены. Глаза дикие. Увидела Жухова и тревожно заржала. Человек, почти лежащий в седле, сполз на землю, сбросил с головы капюшон. Таня едва узнала парторга Ивана Ивановича. Посиневшие губы прошептали:

- Беда. Колесникова завалило.

Жухов подскочил к парторгу:

- Он живой?

- Все живые. Колесникова вытащить не можем. Щель узкая, и камень обвязать не удалось.

- А я пролезу? - спросил Петька.

- За тобой и приехал.

Жухов молча забрал повод из дрожащих стариковских рук и скомандовал:

- Жмыхин, в седло. Котельникова, парторгу горячего чаю. Побольше сахару.

Житуха понеслась к месту взрыва. В седле сидел Петька. Позабыв о своем радикулите, Жухов бежал рядом. Правой рукой он держался за стремя. Иван Иванович стоял на высоком пне и смотрел вслед, пока они не скрылись за темным ельником.

Из-под крыши вылетел стриж. Взвился в синее небо. Пронзительно закричал. И тотчас из расселин понеслись к нему черные стрелы птиц. Стая стрижей, почти не махая крыльями, закружилась в синеве.

Иван Иванович тяжело сошел с пенька.

- Танюша, накапай валерьяновки, в кухне на полочке стоит.

Таня опрометью бросилась в кухню. Когда прибежала обратно, Иван Иванович лежал на траве. Таня зубами вытащила из флакона резиновую пробку, накапала лекарства заболевшему прямо в рот. Схватила ковшик, плеснула туда воды.

- Ну как сердце?

- Проходит. Видишь, какой я нынче геолог. Такое у меня было на острове Волчьем. Чуть-чуть богу душу тогда не отдал. Едва отдышался.

Таня вспомнила схему Самоволина с надписью о гибели бойца Вещева, свидетеля третьего варианта.

- А он где, Волчий?

- Здесь, выше по течению.

- Вы его обследовали?

- На него, Танюша, опора железнодорожного моста встанет. Там мы шурфы били, или, попросту сказать, ямы копали до коренной породы. У меня сердце и забарахлило. Думал, вторая могила на острове появится.

Таня насторожилась:

- А что, Иван Иванович, там уже кто-то умирал?

- По нашим местам, Танюша, еще при царе прошла экспедиция под шифрованным названием «Багульник». На острове Волчьем у них погиб геолог. Беднягу там и схоронили. Вместо памятника высокий камень поставили, а на нем стрелку вырубили в виде молнии.

- А почему такую стрелку?

- Личный знак, Танюша, начальника погибшей экспедиции…

Слушая парторга, Таня подумала, почему же Казимир Самоволин о стрелке нигде не упомянул.

Иван Иванович встал, прошелся вокруг стола, сел на скамейку:

- Как-то с Колесниковым мы забрались в такое поднебесье - аж дух захватывало. Смотрим вниз между облаков, карту составляем и хвастливо думаем: до нас нога человека здесь не ступала. К вечеру закончили составлять планшет и решили заночевать. А Вячеслав, он же, Таня, в душе поэт, и говорит мне: «Давай, Иван Иванович, оставим здесь свой знак». Берет он молоток и пробирается к голубой лазуритовой глыбе, кричит мне: «Ночь протыкаю, а выбью надпись: «Впервые здесь ступила нога…» И умолк. Оглядываюсь. Сидит на корточках и что-то рассматривает. Подошел к нему, гляжу, а на глыбе стрелка выбита в виде молнии. Почти на тридцать лет опередил нас Петр Андреевич Ельников, начальник тогдашней экспедиции. Смутился Колесников и до утра молчал…

Последние полкилометра Петька и Жухов шли пешком. Долина была усеяна острыми камнями, и они боялись, что лошадь поранит ноги. Обломки искрились на солнце, и Петька отводил глаза вбок, на темную сторону хребта. Пахло каменной пылью и сгоревшей взрывчаткой.

- Смотри-ка, как садануло, - Жухов показал на вершину лиственницы. Камень, словно кинжал, пронзил насквозь сухое дерево и торчал с обеих сторон острыми пиками.

- Эге-гей! - услышали они крик из распадка. На уступе стоял Додоев и махал руками.

- Колесников живой? - спросил Жухов.

- Хнешно, живой. Немножко только оглушило, - эвенк улыбнулся. - Он, как соболь, в ловушку попался.

Поднялись на гору. Колесников действительно был в ловушке. Вход в пещеру наглухо закрыл съехавший с хребта многотонный обломок скалы. Вокруг лежали кайлы и погнутые ломы. Видно, геологи в горячах пытались руками отодвинуть базальтовую глыбу. Из-под нее торчали оборванные провода. Два желтых и два в ярко-красной оболочке. По ним Вячеслав подал электрический ток к взрывчатке, которая подняла в воздух Дурацкую.

На базальтовой глыбе лежали геологи и смотрели вниз. Между глыбой и скалой была щель. Через нее можно было вытащить пострадавшего, но в середине застрял камень. Додоев туда спускался, но обвязать камень не смог. Оставшаяся щелка была узкой даже для него.

Петька разделся до трусов. Его крепко опутали веревкой, подали в руки толстые канаты. Их нужно было пропустить под камнем и подать наверх.

Петьку опустили в щель до камня. Концы канатов он сбросил в узкую щель и полез туда сам. Больше двух метров прокарабкался Петька вниз, щупая застрявший камень. Почувствовал пустоту.

- Натяни! - крикнул Петька.

Веревка напряглась. Петька повис в темном своде пещеры.

- Колесников, до тебя глубоко?

- Не вздумай прыгать, метра четыре.

- Ты лежишь, что ли?

- Голова кружится.

Петька зажал в зубах жгутики толстых канатов и, упираясь руками в шершавые стены, пробрался под застрявшим камнем в другой конец щели. Отдышался и полез вверх. И сразу почувствовал, что тонкая веревка, привязанная к поясу, мешает. Там наверху, боясь, чтоб Петька не упал, ее подтягивали и, наоборот, вредили, потому что теперь стаскивали Петьку вниз. Упершись спиной и коленками, он запихал за пояс концы толстого каната и крикнул во все горло:

- Тонкую веревку отпустите!

Наверху поняли свою ошибку. Освобожденный, Петька быстро выбрался на застрявший камень.

Когда Петьку вытянули наверх инженер Бурмаков спросил:

- Камень большой?

- Высотой примерно в два моих роста, на бутылку похож, канаты я проложил с двух сторон.

Бурмаков вынул из кармана крохотную логарифмическую линейку и, бормоча цифры и коэффициенты трения, стал считать.

- Около трех тонн, ребята, на руках не вытянем,

- Если Житуху запрячь, - предложил Петька.

Инженер опять задвигал линейкой.

Петьке не понравилось, что Додоев сидит в стороне и никакого участия не принимает, чертит прутиком по земле. Эвенк заметил взгляды геологов, встал, поднялся на глыбу, перешагнул через щель.

- Слушай, Бурмаков, не надо лошадь запрягать, однахо, свалится отсюда. Мне Анатолий Васильевич Сидоров в прошлом году про мужика одного рассказывал. Махмудом звали. Где он работает, Сидоров не говорил. Может, ты его знаешь?

- Не знаю я его, Додоев, а что?

- Этот Махмуд сказал, наверно, самому Анатолию Васильевичу. Дай, говорит, мне большую вагу, и чтоб было место, куда ее упереть, и я подниму земной шар.

- Архимед, - воскликнул Бурмаков.

И для спасения геолога применили рычажную систему, рассчитанную древним ученым. Архимедом. Рычагом, или, как зовут таежники, вагой, послужило высокое дерево, пробитое камнем. На гору к щели его затащили на руках. Вершину привязали к застрявшему камню. Толстый конец бревна повис в воздухе. На него набросили несколько веревочных петель.

- Будем пробовать, - тихо сказал Жухов.

Шестнадцать пар рук, в том числе и Петькины, вцепились в узловатые веревки. Толстый конец бревна медленно пошел вниз. Послышалось скрежетание камня. Архимедовская система сработала.

- Стоп, ребята! - скомандовал Жухов. - Отводи чуточку в сторону. Клади!

Камень, похожий на тяжелую авиационную бомбу, лег у края щели. Петька посмотрел вниз и откачнулся. Черный лаз теперь казался бездонным и страшным.

Жухов перескочил на другую сторону щели и стал раздеваться.

- Ты зачем? - спросил Петька. - У тебя же радикулит.

Жухов смутился. Петька обвязался веревкой, взял у Додоева котелок, надел себе на голову. Эвенку это понравилось:

- Однахо, ты хитрый!

Петьку опустили быстро. Он отвязал веревку, осмотрелся.

- Вячеслав Валентинович, живой?

- Здесь я, Петька, малость прилег.

Петька подвел Колесникова к щели, надежно обмотал веревкой, подал котелок:

- Надень на голову.

- Эй, - закричал Петька, - поднимай.

«Май-май-май» - эхом отозвалась пещера. Натянулись веревки, и длинное тело Колесникова поползло вверх, вошло в отверстие лаза. В пещере стало темно. Послышались легкие удары котелка о каменные стенки, потом донеслись крики «ура!», и в пещере посветлело. Петька нащупал в дальнем углу пустой рюкзак, маленькие, но тяжелые взрывные машинки, флягу и чью-то телогрейку. В пещере пахло химическими веществами. Лицо покрылось испариной. Вещи и приборы Петька сложил в рюкзак и подошел к щели:

- Веревку!

Петьку вытащили благополучно.

Камень, похожий на бомбу, столкнули в щель, чтобы ни зверь, ни человек не могли провалиться туда. Замурованную пещеру инженер Бурмаков занес к себе на карту и сделал надпись: «Пещера Колесникова». И поставил ее размеры. Колесников (он сидел уже в седле на Житухе) слабо улыбался:

- Видишь, Петька, как я ловко вошел в историю будущей магистрали.

- Скажи спасибо, что ты из этой истории живым вышел, черт долговязый, - сердито пробурчал Жухов.

- Это у тебя, Васька, от зависти. Но не переживай. Если я еще где-нибудь прославлюсь, попрошу твоим именем назвать.

К стойбищу подходили в сумерках. Увидели на поляне костер и людей. Всматриваясь, Петька глазами искал среди них Таню. Заволновался. Тани и Ивана Ивановича у костра не было. Жухов шагал рядом и, почувствовав Петькину тревогу, указал на слабый свет в крайней избушке.

- В штабе они. Парторг карты в город готовит. - И вдруг яростно стал говорить: - Гарновский картами должен заниматься. А он болезни себе выдумывает, который месяц глаз не кажет. Дружбу со мной завел и тоже с выгодой. Теперь я и топограф, и заготовитель продуктов, и помощник главного инженера. А я не индийский бог Шива, у меня не шесть рук. Последний свой маршрут я еще на карту положить не могу - гидрологи до сих пор анализы воды не прислали. Сообщу я все Сидорову, честное слово, сообщу.

Петька выслушивал Жухова и подумал: «Меньше нырять в реке будешь».

Иван Иванович и Таня встретили геологов у самой избушки. По-военному Колесников отдал честь:

- Потерь нет. - Неуклюже, словно перелазил через забор, слез на землю. Снял с Житухи узду. - Жухов, дай ей сахару.

- Не положено.

- Ей же, бедняге, сегодня досталось.

- Ты, Славка, всю дрессировку мне собьешь.

- А ты мне дай, а я ей. Она хоть и умная, но все равно лошадь и не поймет, что сахар твой.

Жухов сделал серьезное лицо, зашел за избушку, воровато выглянул с другой стороны. Незаметно сунул кусочек сахару Колесникову в ладонь.

С каменным хрустом Житуха разгрызла замусоленную сладость и зачмокала губами. Таня с Петькой с восхищением смотрели на нее. Проглотив слюну, Житуха обвела всех блаженным взглядом и вдруг боком, словно жеребенок, прыгнула к Жухову и стала тыкаться мордой в карман. Васька стал толкать ее в шею:

- Иди, иди, кто тебе дал, у того и проси.

Житуха виновато опустила голову и стала мигать длинными ресницами. Жухов не выдержал и полез в карман. И опять лошадь зачмокала и, не оглядываясь, пошла через кусты на лужайку щипать траву.

Рыжий сидел уже у костра и жадно глотал кашу, сваренную из картофельной муки. Опять дернув кожей лица, противно подмигнул Петьке:

- Хороша кашка, да мала чашка. - А через минуту Бурмакову: - На таких харчах много не помантулишь, коньки можно отбросить.

Инженер Бурмаков, не поворачиваясь, ответил:

- Мы в экспедиции никого не держим, можешь Челпанов искать себе другие харчи.

Челпанов промолчал. Но Петька видел, что шея у него надулась от злобы, лицо стало красномедным. Но поругаться Челпанову не удалось. Додоев сел между ними и миролюбиво сказал:

- Ночью на солонец пойду, может, мяса добуду.

- Возьми меня, - попросился Колесников.

- Не-не-не. Тебя не возьму. У тебя, Славка, на лбу фонарь, а зверь на огонь не пойдет.

Геологи засмеялись. Рыжий улыбнулся.

Колесников сделал вид, что обиделся:

- А ведь зря зубоскалите, я и сам не пойду.

Жухов отставил пустую миску и с любопытством посмотрел на своего друга:

- Это отчего же, позвольте спросить?

- Не интересно мне. Я в детстве одних только изюбров настрелял целую тьму.

- Обожди, Славка, а сколько их в тьме?

- Знать надо историю за четвертый класс, про Чингисхана.

- По-нят-но, - произнес Васька, - значит, две штуки, если считать, еще того, которого нам подарил Санька Бурмейстер.

- Хи-хи-хи, - тихо засмеялся Додоев.

Колесников поднял палец вверх:

- Смеется тот, кто вообще… - Он не закончил фразы, к костру подошел Иван Иванович. Сел на бревно рядом с Жуховым, протянул руки к огню

- Радиограмма из города, требуют ускорить проходку траншеи на Шуяне. - Он посмотрел на Колесникова: - А они и половину еще не сделали, разболтались. Я сегодня подсчитал, полученный аванс даже не отработали, и ты, Челпанов, тоже.

Рыжий по-волчьи, всем телом повернулся к костру:

- А вы не забывайте, что обещали. - Челпанов стал загибать в кулак пальцы: - Воздушный компрессор - раз, отбойные молотки - два, - его красноватые, как у кролика глаза, злорадно смотрели на Бурмакова, Колесникова и парторга, - и бульдозер сулились подтянуть.

- Гайки им надо подтянуть, - сказал Бурмаков, - и тебе в том числе.

Шрам на щеке у Челпанова задергался:

- Думаете, если мы вербованные, то камни должны грызть зубами.

Жухов легонько похлопал по плечу Рыжего:

- Заткнись-ка, солнышко.

Челпанов сразу обмяк, отодвинулся от костра в темноту. Иван Иванович вынул из кармана листок твердой бумаги:

- Бригадиром тебя назначаем, Челпанов. Камни грызть не надо, не придумывай, почва там наносная. Будешь нести личную ответственность за проходку. Из-за вас простаивают проектировщики. Углы залегания коренных пластов им нужны, а мы тянем.

Боязливо посматривая на Жухова, Рыжий стал отговариваться:

- А доплата за бригадирство?

- Доплата пойдет.

Челпанов ухмыльнулся:

- Доплата по закону идет, когда в бригаде больше десяти человек. А на траншеях вместе со мной всего десять, а надобно одиннадцать. Сейчас вы обещаете, потому что нужно, а когда мы траншею пропашем, откажите - по закону, мол, не положено, и выйдет, что горбатились мы зазря.

- Сволочь ты, Челпанов.

- Какой есть, а своего не упущу, мое - мне, тебе - твое, - сказал Рыжий и дрожащими красными веками прикрыл глаза: - Запишите мне в бригаду вот этого. - И показал на Петьку: - Он у вас на ставке, пущай у вас и остается, а числиться будет у меня одиннадцатым. И я обещаю траншею пробить досрочно.

Челпанов встал и, чтобы дать возможность геологам посоветоваться, ушел под навес к печке, сел на землю, закурил.

- Эй, «мое-мне», иди сюда, - позвал Жухов.

Челпанову приписали-таки к приказу пункт о премии.

- Вот это дело уже, фартом блещет, сегодня на рассвете подадимся туда. - Он взял свой котелок, чашку. От общей плитки чая нахально отломил половину и, подмигнув Петьке, запихал в карман пиджака.

На небе засверкали звезды. Додоев сказал:

- Однако пора идти на промысел. - Он не спеша, переоделся в зимнюю одежду, ноги обул в подшитые войлоком валенки.

Петька с завистью наблюдал за приготовлениями. Но попроситься на охоту не хватило духу. Додоев из сумки вынул деревянного божка-идола, пробормотал ему что-то, прицепил на пояс. Из кухни принес коробку патронов, отобрал четыре штуки, каждым патроном ткнул в идола и при этом смотрел в сторону реки. Снял жуховскую двустволку, крикнул Линду и, обойдя костер стороной бесшумно, как привидение, исчез в кустах. Петька проводил его глазами и пошел в штаб.

Иван Иванович и Таня увлеченно работали над картами. С потертых планшетных листов они переносили на ватман профили гор. Таня работала плексигласовой линейкой. Соединяла карандашом намеченные точки. Посередине карандашных линий Иван Иванович ставил дробные числа, но перед тем, как поставить, каждый раз смотрел в книгу с таблицами.

- Двойные отметки подчеркни, Таня, красной линией. - Он покрутил головой. Закрыл лицо ладонями: - Глаза, ребятки, режет. Перегрузка сказывается на правый глаз. Левый-то почти не видит. Специальные очки теперь надо. - Отошел к дверям: - Ох, и воздух здесь, ох и тишина.

Земляным комочком влетела в светлый квадрат двери летучая мышь, как бархатная черная бабочка, замелькала между висящими на проволоке фотопленками и, не наткнувшись ни на одну, спикировала на керосиновую лампу. Не долетела до нее всего несколько сантиметров, резко свернула к двери и скрылась в ночи.

Иван Иванович побледнел:

- Нечисть, чуть лампу не перевернула. А теперь, ребятки, пора спать, спасибо за службу.

Таня с Петькой взяли куртки и, попрощавшись, пошли к себе в палатку. У костра уже никого не было. Из ущелья доносило запахи грибов и черной смородины. Луна висела между высоких зубцов хребта и отливала красноватым цветом. «К непогоде», - отметил про себя Петька. Они подходили к палатке и услышали шорох брезента. Из палатки выскочил человек. Согнувшись, он бесшумно исчез в кустах. Лица они не заметили. Петька подобрал на тропе камень и осторожно вошел в палатку. Вытянутой рукой проверил темные углы. Пусто. Документы Самоволина на месте. Но Танин меховой мешок почему-то свернут в рулон.

Петька выглянул наружу, прошептал:

- Ты не свертывала мешок?

- Нет.

- Его кто-то хотел украсть.

Ребята взяли свои вещи, крадучись возвратились к штабу. Парторг выслушал их.

- Ночуйте у меня, а завтра разберемся. Кто-то постоянно пакостит. У Челпанова за один раз часы дорогие и куртку меховую украли. А мужик он жадный, через суд нас заставил выплатить. - Иван Иванович накинул полушубок. - В прошлом году нашим геологическим партиям передали просьбу - если кто встретит в тайге человека по фамилии Кондыш Тарас Осипович - задержать. При сопротивлении застрелить.

- Шпион? - спросила Таня.

- Дезертир-убийца. Пробрался в Сибирь и где-то прячется в тайге. Сейчас покажу фотографию. - Иван Иванович снял с гвоздя полевую сумку, из маленького отделения вынул пожелтевшую фотографию:- Посмотрите, может, он?

- Верзила! - сказала Таня. - Тот совсем другой был. Спина узкая, а руки длинные.

- Руки были нормальные, - поправил Петька, - он же согнувшись убегал.

Иван Иванович положил фотографию в сумку.

- Давайте спать.

Петьку разбудило подергивание двери. Как ошпаренный, он вылетел из мешка.

- Открой, - тихо прошептал Иван Иванович. - Медвежонок ваш пришел.

Петька пихнул ручку от себя, и сразу же мокрый черный ком чуть не сбил его с ног. Из открытой двери опьяняюще дохнуло таежной сыростью.

- Дождь начался, - Иван Иванович привстал на нарах, посмотрел на светящийся циферблат барометра: - Охо-хо, как давление упало, зарядит теперь дней на десять. И в заморозки может перейти. То-то сердце у меня сегодня забарахлило.

Петька закрыл дверь на крючок, поеживаясь, сел на порог:

- До, заморозков, Иван Иванович, еще, наверное, далеко.

- Хо-хо, Петенька, ты забываешь, что мы на севере. Мерзлота-то под нами вечная.

- А что с медвежонком делать?

- Пусть под нарами спит.

- А если пойдет гулять и Тане лицо поцарапает?

- А я с головой застегнусь, - раздалось из-за печки.

Иван Иванович закряхтел и встал. Зажег керосиновую лампу. Вытащил из-под стола тяжелый ящик, обитый по углам тонкими жестяными полосками. В нем лежали камни, похожие на куски льда. Он осторожно их вынул на стол. Острые грани минералов играли едва уловимым сиреневым светом.

- А ну, подай сюда зверюгу.

Петька нырнул под нары и выволок ночного пришельца. Медвежонок не сопротивлялся, только бессмысленные глазки округлились от страха. Петька запихал медвежонка в ящик. Крышку прикрутил металлическими полосками, а чтоб маленький топтыгин мог дышать - оставил узкую щелку. Медвежонок через нее понюхал Петькины руки, зевнул. Уютно лег и закрыл глаза. Лампу потушили. Вскоре он услышал тихое посапывание уснувших людей. Встал на задние лапы, передними уперся в крышку и напружинился. Жестяные полоски раскрутились. Бесшумно выпрыгнув на пол, медвежонок ушел за печку, лизнув в нос Таню, забрался в откинутый меховой башлык и сразу заснул. Только подрагивало ухо, ловя шум приближающегося большого ненастья.

Глава 8

Перед рассветом моросящий дождь перешел в ливень. Мотались кроны вековых деревьев. Трещали ветки, летела листва. Кусты гнулись, как трава, и хлестались о мокрую землю. Слышался грохот. В нагромождениях хребта рушились подмытые старые скалы. Робкие ручейки мгновенно превратились в клокочущие пеной потоки. Вода ворочала камни, несла смытые с крутых склонов деревья.

Временами просыпаясь, Петька слышал, что где-то наверху, кажется совсем рядом, кричала неизвестная птица. Порой тревожный крик надолго сливался с шумом деревьев и ливня, и Петька снова засыпал. Гибнет, наверное, мелькала у него мысль.

Пробудились Таня с Петькой поздно. Дождя не было. Только ветер мягкими волнами гладил тайгу, словно успокаивал. Оделись, побежали к палатке. Здесь было наводнение. Березовые заросли и кусты уже скрылись под водой. Пенный поток, грохоча камнями, несся в пяти шагах от палаток. Геологи под командованием Васьки Жухова работали за складом. Звенели кайлы, мелькали лопаты. Сооружался земляной вал вокруг склада.

- Ой, однако, погода, - сказал Додоев Тане, - вместо охоты в зимовье прятался немножко, а утром сюда шел.

- А где Линда?

- Линда шибко хитрая, вчера еще удрала к старухе на пристань. - Он раскурил трубку. Хнешно, такой погоды и волк испугается. Сколько живу, а два раза только вижу такой дождь. Теперь реки совсем сдурели. Все свои хитрости на берег выбросят, как хозяйка, у которой в чуме непорядок. Такое на Аное было. Вода сошла, я сундук нашел с тряпками, гнилое все, а старуха моя кандалы нашла. Ржавчина на них толстая была, как твердый мох. Обколотили ее, а там медная картинка - птица царская: орел с двумя головами.

Петька заметил, что Жухов, орудуя лопатой, внимательно слушает старого эвенка. Додоев продолжал рассказывать:

- Я шесть ножей из каждого сделал. Хорошая сталь. В зимовье у меня два лежало, последних.

- Подари мне, - попросил Жухов.

- Тебе не подарю, взрослый, сам сделаешь, а подарю Тане и Петьке. Так решил еще давно.

- А мне и не надо, - ответил Васька. - Мне Сидоров из Москвы обещал привезти наваху, как у пиратов.

Додоев снял мокрую котомку и вытащил из нее настоящие эвенкийские ножи, узкие, с легкими ручками из бересты. Длинный, в меховой ножне, подал Петьке, а короткий, с костяными ножнами, протянул Тане. Геологи побросали работу, стали рассматривать ножи. Предлагали меняться. Петька с Таней категорически отказались. Челпанов попробовал Танин нож на остроту с левой руки у себя сбил целый ворох рыжей шерсти.

- Парикмахерск здесь устраивать не надо, - сказал Додоев, отнял нож, подал Тане и подошел к Жухову:

- Никудышный ты хозяин, Васька, купил себе такую дорогую лодку, а заботы о ней совсем-совсем нет.

Жухов разогнулся, оперся на лопату:

- А что, вода ее унесла?

- Скажи, Васька, спасибо, что не унесла. Вечером я ее отвел в протоку за белый камень и длинную цепь привязал. Охо-хо, беда с тобой. - Додоев окинул взглядом половодье, посмотрел на хребет: - Вода, однако, прибывать не будет.

Додоев предсказал правильно - уровень воды в потоке не поднимался, а расстояние между палатками и берегом даже чуть-чуть увеличилось.

- Все на разнарядку, - позвал Бурмаков.

На столе под навесом стояли рядами консервные банки, высились горки ржаных сухарей и лежала карта Главного хребта, та, по которой когда-то Васька Жухов тайно сверял свои первые «ныряния».

Инженер Бурмаков увидел Рыжего:

- Челпанов, получи продукты и отправляйся в бригаду.

- Лафа приперла, - Рыжий хмыкнул, - по грязи чавкать. Пусть солнышко обсушит, а завтра…

Левая щека у Бурмакова дернулась, Рыжий тут же засуетился. Банки с тушенкой и сухари бросил в рюкзак. Схватил плитку чая. А когда собирал свои пожитки, угрожающе смотрел на Петьку и делал неприятные гримасы.

- Положи на место, ты вчера полплитки взял.

Рыжий сощурил глаза, но чай не отдал.

Геологические группы, получая задание, сверяли свои планшеты по большой карте и уходили, в тайгу.

- Друг любезный, - обратился Бурмаков к Ваське Жухову, - сегодня ночью я выходил в эфир. Город подбросил срочную работу. Просят уточнить геосъемку разреза гравийных обнажений вдоль Кодиловского болота. Нужно посмотреть, можно ли проложить автомобильную дорогу к реке. Строители хотят возить оттуда гравий для железнодорожных насыпей. - Бурмаков повернулся к Тане и Петьке: - Вы не возражаете поработать с Жуховым?

- А кто же будет возражать? - удивилась Таня.

- В таком случае забирайте продукты, и чтоб через секунду я вас всех троих здесь не видел. - Он улыбнулся: - На воде будьте осторожны.

Таня с Петькой побежали в штаб готовиться к отплытию. Вещмешок с документами Самоволина Петька спрятал под нары, в темный угол.

- Таня, река может выбросить бочку с документами, поэтому надо смотреть внимательно. Ты заметила, как у Жухова заблестели глаза, когда Додоев про наводнение говорил?

Они надели куртки и пошли по тропе к Кочерге Дьявола.

По взбесившейся реке Жухов вел лодку, как опытный лоцман. Он ловко обходил покрытые дрожащей пеной завалы и смело бросал судно навстречу мутным волнам. Петька с Таней зорко осматривали проплывающие за бортами заводи и песчаные косы. Они подозревали, что сидящий в корме у мотора Жухов тоже внимательно следит за берегами. Бросая взгляды на скалы и считая повороты реки, Петька удивился точности, с которой Самоволин чертил свои схемы.

Таня незаметно толкнула Петьку. Он посмотрел направо и чуть не вскрикнул. Навстречу им неслась старая бочка. Жухов засуетился, стал хватать багор, и в этот момент послышался удар в днище - лодку накренило и бросило в кипящий водоворот. С носу кормы прокатилась волна.

- Держись, Таня! - закричал Петька и придавил ее ко дну.

Жухов упал на двигатель, закрывая его от воды. Лодку развернуло и боком понесло на скалу. И тут Жухов превзошел самого себя: лежа на моторе, он повернул руль до отказа и увеличил обороты винта. Лодка дернулась и, подхваченная упругой струей, вылетела в проран. Петька отпустил Таню, взял ковшик и, не посмотрев в сторону кормы, стал вычерпывать воду из лодки. Таня тоже не оборачивалась назад. Жухов не выдержал:

- Ребята, простите, засмотрелся я на бочку, мне показалось… - Жухов круто заложил руль, лодка обошла вынырнувшее из воды дерево.

Васька опустил понуро голову и за рекой следил исподлобья.

- Петька, - прошептала Таня, - а бочка-то из-под селедки была.

- Я заметил.

Русло реки постепенно сжимали скалы. Но из распадков ревущие потоки также несли коряжины и камни. Низко пролетела стая журавлей. По размерам и по окраске молодые журавлята уже не отличались от старых. Были такие же черные, словно покрытые блестящим дегтем, а голова и шея белоснежные.

Таня восторженно следила за полетом красивых птиц.

- Запоминайте их, - прокричал с кормы Жухов, - черные журавли очень редкие и, говорят, загадочные для ученых. Водятся только у нас в Сибири, на таежных болотах.

Лодка, накренившись, сделала крутой поворот. Скалы расступились. Брызнуло солнце, зайчиками заиграла вода. Жухов заглушил мотор и направил судно к высокому гравийному берегу. Под днищем зашуршали камешки.

- Приехали! Берег, принять швартовы, - крикнул сам себе Жухов и с цепью в руках прыгнул на сушу. Обкрутил цепь вокруг камня: - А здесь, похоже, ливня и вовсе не было. Раздевайтесь, сушиться будем, костер сейчас сделаю. У меня в сарайчике топливо припрятано. Сейчас принесу, - и Жухов побежал вдоль распадка,

Петька зашёл за кустик, сбросил влажную одежду и остался в одних трусиках.

Сухим теплом веяло от камней. Млели под солнцем красные грозди рябины. Над макушками елей едва заметными струями тянулся к небу воздух с фиолетовым оттенком. На высоте примерно шести метров нежные струи сливались вместе. Пахло приятными духами.

- Петька, может, деревья так разговаривают?

- Я тоже так думаю. Когда я был маленьким, мне отец про муравьев читал, что они разговаривают запахами.

- Знаешь, я как-то думала, что разговаривать можно не обязательно языком, ну в смысле голосом, а, например, цветными радугами. Переливается один цвет в другой, а ты понимаешь. И никаких звуков.

Послышался хруст гравия, и на поляну вышел Жухов с охапкой дров.

- А я опять тут, - Жухов подал Тане полушубок, - переодевайся быстрей. - Он вытащил из кармана зеленую тесемку: - Вместо пояса возьми.

Таня забралась в густые заросли. Пугливо оглядываясь по сторонам, скинула влажную одежду, надела нагретый на солнце мягкий полушубок. Чтоб он не сползал с плеч, глубоко запахнула полы и туго подпоясалась тесемкой. Не торопясь, развесила на рябиновом кусте одежду и вышла к костру.

- Ребятки, - сказал Жухов, - готовьте пищу, а я пойду мотору профилактику сделаю, брызги в трамлер, кажется, попали. - Он посмотрел на солнце, на длинные тени от кустов: - Если я задержусь, ешьте одни.

Жухов побежал к берегу, обогнул кусты и круто взял влево к скалам. Петька распечатывал консервную банку и сделал вид, что не заметил маневр Жухова.

- Знаешь, Таня, мне показалось, что Бурмаков специально придумал Жухову такое задание, потому что подробную карту Кодиловского болота я видел у Ивана Ивановича и надпись видел: «Возможна добыча гравия открытым способом», и расстояния все поставлены.

Петька услышал всплеск, вскочил и, прячась за кусты, помчался к берегу. Жухова там не было. Вода в реке спадала, лодка теперь стояла почти на суше. Петька вышел из кустов, посмотрел по сторонам и юркнул обратно. На высоком уступе скалы стоял Жухов и в бинокль рассматривал оголившийся каменный перекат. Что-то там заметил, скачками побежал вниз. Лодку столкнул легко. Мотор заводить не стал, а пошел на веслах. Дважды проплыл вдоль переката, вглядываясь в мутную глубину. Бросал кусочки бересты и наблюдал, куда их уносит вода.

Петька вернулся к костру:

- Он осматривает реку и что-то там заметил. Может, бочку с документами?

- Навряд ли, ее, наверно, унесло уже к океану.

Тяжелая ворона вылетела из распадка и, бесшумно махая крыльями, спланировала к костру. Нагло посмотрела на Таню, схватила блестящую крышку от консервной банки, разбежалась и взлетела. Петька улыбнулся:

- Они как щуки, хватают все блестящее.

Насвистывая веселую песенку, к костру подошел Жухов:

- Давайте малость пошамаем и отдохнем. Я что-то спать захотел, ну прямо не в мочь. Вторые сутки не сплю, поясница мучает.

- Все готово, можно есть, - сказала Таня.

Жухов поглотал горячей каши из сухарей и мясной тушенки и встал:

- Занимайтесь, чем хотите, а я в сарайчике посплю немного. - Он притворно зевнул и скрылся в зарослях. Слышно было, как под ногами захрустели сочные листья бадана. Потом скрипнула старая дверь.

- Он пошел спать, чтобы ночью не хотеть. Что-то задумал.

- Петька, все-таки надо кому-то сообщить.

- Пусть ищет на здоровье. А как найдет, расскажем все Ивану Ивановичу, а он по рации передаст кому следует.

Таня сходила к рябиновому кусту, переоделась, вышла с полушубком к костру.

- Давай обманем его, Тань. Выспимся сейчас, а ночью будем следить.

Они забрались в кустарник, на солнечной полянке расстелили шубу и легли. Тихие посвисты птиц быстро их усыпили. И опять Тане снилась война, гудели самолеты, рвались бомбы и шел длинный поезд. Он, как это бывает во сне, оставался невредимым, потому что защищали его от снарядов тайга, горы и хребты.

Разбудила их птица. Раскачиваясь на ветке, она клевала красные ягоды рябины. Тяжелая гроздь оборвалась и ударила Таню по руке. Она вскочила. И услышала в распадке скрип двери, растолкала Петьку. Они выбежали к костру, успев поправить волосы, протереть глаза.

- Вернулись, бродяги! - встретил их Жухов. - Я давеча выходил, смотрю вас нет, скучно мне стало, пошел я в сарайчик и еще чуточку вздремнул.

Петька посмотрел на реку и громко сказал:

- Заря ясная, значит, ночь будет лунная.

И Жухов попался - поправляя костер, он машинально ответил:

- Хорошо, что лунная. - Но спохватился. - При луне, говорят, самые красивые сны приходят, цветные. Сходи, Таня, в сарайчик за сковородкой. Я давеча рыбу поймал…

Петька подсел к Жухову:

- Сколько людей в нашей экспедиции?

- Точно не знаю. У нас теперь одиннадцать геологических партий. И у Байкала они работают, и на Амуре, и в Забайкалье.

- А Гарновский над кем начальник?

- Только над нами, а над всеми геологопартиями - начальник Анатолий Васильевич Сидоров. Он на правах министра, а звание у него - генерал горной промышленности.

- Ого! А у тебя какое?

Петька заметил, нож в руке Жухова дрогнул:

- На фронте рядовым десантником был.

- И ордена есть?

- 76-77-80, - четко ответил Жухов.

- Столько орденов, что ли?

- Это номер единственного моего ордена Красной Звезды. И подвиг у меня один. Оделся я в фашистского эсэсовца и во время боя на Минском направлении ушел к фашистам. На немецком языке я шпрехаю не хуже, чем та ворона каркает. Удалось мне пробраться к их доту. Знаешь, что такое дот?

- Долговременная огневая точка, - ответил Петька, а про себя подумал: «Сочиняешь ты ловко, Жухов».

- Так вот эта самая железобетонная громадина перед нашим наступлением взлетела в воздух. Меня слегка контузило. Наши подобрали и орден, значит, преподносят. Я человек скромный, не отказался…

Качнулись кусты, и к костру вышла Таня. Поставила большую ржавую сковородку на угли. В левой руке она держала за крылья бабочку.

- Смотрите какая!

- В коллекцию ее надо, - сказал Жухов, - вишь, словно цветная летучая мышь.

Бабочка в коллекцию не захотела. Она претворилась мертвой, а когда почувствовала, что пальцы разжаты, упорхнула. Жухов отошел от костра разделывать рыбину, которую вытащил из сумки. Таня с Петькой сложили на плоский камень рыбьи потроха и понесли за скалу.

- Петька, я проверила его мешок в сарайчике! - Там карта и схема реки, такая же как у Самоволина, и перекат указан. А в тряпку завернут непонятный прибор. Плоская банка, как из-под консервов, только черная, и от нее длиннющий резиновый провод, перевитый шелковым шнуром. И еще там рация совсем крохотная. В рукав от телогрейки завернута.

- Ты не ошиблась?

- Я ее вынимала, у ней две кнопки и надпись: «эфир», «прием».

- Теперь ясно, - сказал Петька, сегодня ночью в эфир выходить будет. Здесь мы и выясним кое-что…

Ребята не знали, что час назад Жухов, закрывшись в сарае, выходил в эфир.

Радиограмма Жухова

…Отсутствие Ориона беспокоит. Схему Диагонали получил. Приступаю к действию. Сообщите выход Ориона на орбиту. Подопечных держу на приколе. Ответ жду через пятнадцать минут.

Радиограмма «Кристалла»

Не волнуйтесь, Орион в секторе обзора. На орбите, по нашим расчетам, он появится три-пять. В действиях по Диагонали будьте предусмотрительны. Даже в крайнем случае подопечных не используйте. Завтра в двенадцать ноль-ноль нужно быть в Альяне. Там ждет человек. Пароль - Магистраль. Ответ - Орбита. Посторонних при встрече не должно быть…

Последняя полоса зари подернулась дымкой. Расплылись очертания гор. От реки потянуло холодом. Жухов встал:

- Пора на покой. Завтра чуть свет начнем работать. Потом я на часок съезжу к одному безымянному ручейку, вернусь за вами и поплывем домой. - Сковородку с оставшимися кусками рыбы он накрыл плоским камнем и поставил на угли: - Утром горячий завтрак будет. - Он поднял шубу: - Пойдем-ка спать-почивать.

Сарай наполовину был забит прошлогодним сеном. Таня с Петькой забрались наверх, нашли удобное место и легли. Накрылись шубой.

- А я лягу здесь у двери. Ночью надо пару раз сбегать лодку посмотреть, мало ли чего.

Жухов взял охапку сена, положил у порога. Закрыл дверь, лег. Петька пододвинулся к Тане и прошептал в самое ухо:

- Сейчас будет притворяться спящим.

Но Петька ошибся. Жухов долго не засыпал. Шуршал сеном, брякал пряжками рюкзака.

За стенкой послышался шелест листвы. Возня и писк. Таня, не шевелясь, посмотрела в щелку. Бесшумной тенью пронеслась сова. Белыми пятаками светились глаза. В лапах у ней попискивала мышь или крыса. Вдалеке раздался трубный крик изюбра - ву-у-у-у. От реки ответил ему другой.

- Ребята, - шепотом сказал Жухов, - мясо рядом ходит.

Петька и Таня не ответили.

Над хребтами поднялась луна. В щели сарая полился желтый свет. Таня не мигая смотрела в щелку на букашку, ползущую между досок. Букашка, как заколдованная, то увеличивалась, то уменьшалась. И доски стали тихо покачиваться. И почудилось Тане, что плывет она на старинном корабле, по бесшумным волнам. Таня поняла, что начинается сон, но отогнать его уже не могла. Она не слышала, как вышел из сарая Жухов, а чуточку спустя, когда он уже сидел в лодке, выскочил Петька и, пригибаясь, побежал к берегу. Река, успокоенная лунным светом, текла тихо, играя бликами. Вода очистилась от глинистой мути и пропускала желтый свет до самого дна.

Жухов сидел на карточках возле лодки. Из рюкзака он вытащил круглый прибор, положил его на камень, а с концом провода залез в лодку. Посмотрел вдаль распадка, покосился на луну, не спеша сбросил с себя куртку и накрыл ею мотор.

Петька за камнем не шевелился. Боялся, что тень выдаст его. Теперь он не сомневался, что Жухов послан сюда специально. А чтобы кто-то смог спокойно там, на стойбище, просмотреть схемы и карты Самоволина, Петьку с Таней отправили с ним…

Конец провода Жухов присоединил к клеймам генератора, завел мотор и выскочил на берег. Вынул нож, бросил его на песок, поднес круглый черный предмет. Нож, как живой, провернулся на месте, подпрыгнул и приклеился к диску. На приборе вспыхнул крохотный сигнальный глазок.

Электромагнит! Петька с волнением следил, что же будет дальше. Жухов оторвал нож, и глазок сразу потух. Электромагнит и нож Жухов положил в лодку и сам прыгнул туда. Зеленая моторка пошла к перекату.

Петька перебежал распадок и на четвереньках залез на скалу. Спрятался в тени на уступчике. Лодка остановилась, Жухов вытащил из багажника якорь и зацепился за торчавшие из воды камни. Перегнувшись через борт, стал всматриваться в глубину. Снова присоединил провода, завел мотор и опустил электромагнит в воду. Потом стал осторожно поднимать его. Сигнальный огонек светился в воде расплывчатым красным пятнышком.

Что он выловил? Петька в волнении наклонился вперед и чуть не свалился с уступа. Васька рассматривал вытащенный предмет. Он, кажется, блеснул.

Жухов положил его на дно лодки и стал сниматься с якоря.

Сломя голову Петька бросился к сараю, прошмыгнул внутрь. Тихо, одними губами, позвал Таню. Она не ответила. Спала. Через щель Петька стал следить за распадком.

Показался Жухов. Он держался в тени кустов и приближался к сараю. Петька забрался на сено. Лег. Затаил дыхание. Жухов, стараясь не шуметь, отворил дверь и, пряча мешок за спину, прошел к своему месту. Зашуршал сеном и вдруг вышел обратно. Петька услышав хруст бадановых листьев, спрыгнул вниз. Русая голова Жухова мелькала среди кустов. Он бежал к берегу. Петька дождался, когда он скроется, и вытащил его мешок на лунный свет. Развязал веревку. Рация, электромагнит, резиновые шланги, деревянная коробочка из-под детонаторов… Рука нащупала мокрую железяку, похожую… Петька бросил взгляд в распадок и вытащил железяку из мешка - тяжелый никелированный револьвер, в некоторых местах подернутый ржавчиной. Ствол граненый, длинный, Петька ощупал барабан. Шестизарядный. Два гнезда были без патронов. «Револьвер марки «Бюри» начальника пропавшей экспедиции упал вместе с бочкой», - вспомнил Петька сообщение Самоволина.

А может, не тот? Петька, ощупывая пальцами холодное железо, стал искать фирменное клеймо. Нашел. По верхней грани ствола, от прицельной рамки до мушки, четко читались слова: «Бюри, Бюри, Бюри, Бюри». Сомнений не было, револьвер принадлежал Ельникову Петру Андреевичу.

Петька положил мешок на место и закрыл дверь. Поеживаясь от холода, забрался на сено. Посмотрел, хорошо ли закрыта Таня, и залез под шубу. Согреваясь и постукивая зубами, подумал: «У Жухова должны быть сообщники. Ведь по рации он с кем-то переговаривается. Но кто Колесников, Бурмаков, Иван Иванович. Додоев? И куда ему понадобилось ехать завтра? Наверно, он сам кому-нибудь сообщник…» Петька согрелся и незаметно заснул.

Токио. Авдееву

Проверьте картотеку. Не появились ли данные о сообщниках резидента, входящих в группу «Аква».

Вершинин

- Кукареку!

Петька открыл глаза, ошарашено посмотрел на Таню. Крик повторился.

- Таня, мне показалось…

- Я тоже слышала.

- Ку-ка-реку-у-у! - почти по слогам пропел Жухов.

Ребята удивилась, как здорово он подражает птице.

- Петька, мы все проспали!

- Я следил.

В сарай зашел Жухов и запричитал голосом доброй бабушки:

- Дети, в школу собирайтесь, петушок давно про пел, Таня шубу надевай, потому как холодно. Петька курточку надень, на дворе осенний день, - и засмеялся.

«Надо же, как притворяется. Шпион высшего класса», - подумал Петька.

Из распадков к реке полз туман. Листья деревьев и трава были мокрыми. Куковала кукушка. Но как-то отрывисто, с придыханием.

«Наверное, перед отлетом, - решил Петька и подумал, - надо кого-нибудь спросить, где зимуют кукушки».

Подошли к костру. Аппетитно шипела рыба, пыхтел старый чайник. Краснела пунцовая горка брусники на холодном листе бадана.

- Напитывайтесь, ребятки, на полную катушку, обедать придется поздно. Я сейчас уеду, а вернусь часа в три, пищу привезу.

- Жухов, надо план карьеров делать.

- Когда вы спали, я шагами все промерил и наметил. Видите, засечки на деревьях.

- А ты нам ружье оставишь?

- Глухарика хочу подстрелить, я вам ракетницу оставлю. - Он посмотрел на реку, на огонь и попросил. - Если кто здесь появится, никому не говорите, в какую сторону я поплыл.

- Не скажем.

- Тогда, ребятки, я отчаливаю.

Из лодки Жухов помахал рукой и улыбнулся, как-то виновато, словно прощался навсегда.

Глава 9

Четыре дня Петька с Таней напрасно сидели у берега. Ночами жгли на уступе сигнальный костер, прислушивались к звукам дикой тайги. Василий Жухов не появился.

Питались ягодой, варили перезревшие корни - луковицы саранок, консервной банкой ловили в заводи рыбок-малявок. В последнюю ночь, когда нечем было зажечь костер, услышали в темноте звук мотора. От обиды Таня с Петькой не пошли к берегу, не стали кричать. Но и прибывший, как будто специально, старался не шуметь. Вылез из лодки и крадучись пошел к сараю.

- Нас напугать Жухов хочет, пошутить ему захотелось, - сказала Таня.

- Я ему пошучу, - ответил Петька. В темноте он отскреб моховую кочку: - Сейчас на спину брошу, пусть покричит. - Петька встал за куст, приготовился кинуть горсть сырого моха.

- Ложись! - шепнула Таня, - не Жухов это.

Петька и сам понял, что они ошиблись. К сараю шагал здоровенный мужчина. Голова на бычьей шее выпячена вперед, как будто ночной гость приготовился бодаться. Неизвестный в сарай заходить не стал. Спрятался за кусты и бросил в открытую дверь камень. Ворочал головой, слушал. Потом обошел сарай вокруг и только тогда шагнул в темноту. В поднятой руке, как показалось Петьке, он держал нож.

- Таня, это бандит. Его, наверно, Жухов навел на нас.

- А может, его геологи послали?

- Тогда бы он не крался, а позвал.

Петька с Таней просидели в кустах до полного восхода луны. Человек наружу не выходил. Прячась за камни, Петька с ракетницей наготове пробрался к задней стенке сарая, приник ухом к щели. Человек спал, потому что слышалось храпение. Дверь он не закрыл, и Петька подумал: может, он честный человек и просто заехал сюда ночевать.

Решили проверить лодку. Петька побежал к берегу, а Таня, зажав нож в руке, следила за дверью. Лунный квадрат двери падал на сено, были видны ноги незнакомца. На сапогах поблескивали стертые подковки и медные гвозди. Ноги не шевелились. Вернулся запыхавшийся Петька:

- В лодке ничего особенного нет.

- Может, он из другой геологопартии?

- А если нет? Его же не разбудишь, не спросишь, дяденька, ты случайно не шпион?

- А что, Петька, делать?

- Уходить надо. Пойдем вдоль берега. И рано или поздно придем к Кочерге Дьявола, к стойбищу. А если он на лодке поплывет - попросимся. Скажем, что вчера еще ушли отсюда.

- А питаться чем будем. У нас спичек и то нет.

Петька признался:

- У него в багажнике сухари, полкуля. Я взял штук пятнадцать, спрятал возле скалы.

Таня посмотрела в сторону реки.

- А вдруг Жухов вернется?

- Он, наверно, уже где-нибудь в другом конце страны. Бросил нас специально, ведь он нам и ружья не дал. Думал, что мы с голоду помрем, а этого послал проверить. Надо быстрей уходить.

Неизвестный нагнал ребят за много километров от злополучного распадка. Они обходили заводь, когда услышали тарахтение мотора.

- Эй, сухопутные, куда путь держим?

Петька пощупал за пазухой ракетницу.

- К стойбищу геологопартии!

- Какой партии?

- Гарновского.

Человек круто развернул лодку, подогнал бортом к берегу.

- Садитесь, подвезу.

Таня прыгнула в лодку первой. И села, как они договаривались раньше, в нос к багажнику. Петька уселся рядом с неизвестным. Теперь неизвестный, если ему вдруг придет в голову выхватывать оружие, не сможет держать под прицелом сразу двоих.

- Откуда бредете?

- У нас потерялся Жухов. Оставил нас и уехал. Какой день уже нет.

На черном от загара большом лице незнакомца не вздрогнула ни одна жилка, только прищурились круглые зеленые глаза.

- Васька, что ли, оставил?

- Да

- Ну такое сотворить он может. Загулял где-нибудь, и море ему по колено, а где он вас оставил?

- В сарае, у Кодиловского болота.

Кошачьи глаза насторожились:

- Сегодня там я ночевал, вас не видел.

Петька на уловку не попался.

- Так мы, дядя, уже второй день потихоньку шагаем. И сейчас думали, что Жухов едет.

Незнакомец вывел лодку на фарватер реки, увеличил обороты, холодные брызги полетели веерами в обе стороны, задрожал корпус лодки.

- Плыву я из Шалаганова. Там работаю продавцом и у речников по совместительству. Метелкин моя фамилия. Позавчера в магазине, бабы рассказывали, что у Васьки Жухова неприятность какая-то, то ли он сам разбился, то ли грабитель какой на него напал. В общем, ребята, кто-то его обокрал. Ну, бабы народ такой, могут из мухи слона за пять минут сделать, и пошла легенда, что его убил тот грабитель.

- Дядя, а вы сами видели?

- Где мне видеть, целыми днями за прилавком, а вечерами у речников подрабатываю. Милиционеров видел в Шалаганово, на почту приходили телеграмму давать. Но не побежишь же спрашивать, магазин не бросишь.

- А вы сначала, говорили, что он загулял, - сказала Таня. Зеленые глаза прищурились.

- Не хотел для начала вас пугать. Хоть вам-то он сказал, куда едет?

- Ничего не говорил. «Ждите, к вечеру вернусь» - и все.

Метелкин наклонился вперед:

- В каких отношениях Васька с Челпановым был? - И чтобы лучше расслышать ответ, убавил обороты двигателя.

- Они, по-моему, друг друга ненавидели. А когда Челпанова направляли в бригаду, они при всех поругались.

В глазах Метелкина на миг мелькнула радость. Бешено разогнал лодку и прокричал:

- Ребята, у меня в полевой сумке фляга со сливками, берите, пейте. Татьяна, накройся моим плащом, а то брызги на тебя летят.

К скале под названием Кочерга Дьявола подходили в сплошном тумане. Петька ударял ложкой по пустой фляге, а Метелкин, слушая эхо, определял направление. Продвигались медленно. Как из паровых труб, из распадков вываливались целые горы белоснежного тумана.

С правого берега донесся мягкий звук выстрела. Петька повернул туда голову и крикнул. Не отозвались. Метелкин тоже прислушался и вдруг повернул лодку резко к левому берегу.

- Не туда, - закричал Петька, - звук был справа.

- Справа эхо, а стреляли отсюда.

Метелкин оказался прав. Вскоре в тумане показался костер, фигура Додоева и собака Линда.

Выгрузив пассажиров, Метелкин выслушал благодарности Додоева, угостил его папиросой и поплыл дальше.

- Ой, как ладно, что приехали. - Додоев обнял Таню и Петьку. - А мы вас в другом месте искали. Все думали, что вы вместе с Васькой погибли.

- Кто на Жухова напал?

- Неизвестно хто, вещи у него украли, а лодку утопили. Мы думали, что и вас уже нет в живых.

- Ты убитого Жухова видел?

Додоев оглянулся по сторонам:

- Убитого Жухова нету. Но такое говорить нельзя, Иван Иванович не велел. Жухова шибко ранили из ружья, он много полз, а сейчас без памяти лежит в госпитале. И возле него военный с автоматом стоит. Ну, говорить, Петька никому не надо. Беда будет, если кому расскажете. Даже Колесникову. Государственный тайна. Оборон СССР.

Про себя Петька подумал, что в Жухова, наверно, стрелял не грабитель, а его же, Васькин сообщник. Не даром же рядом с кроватью поставили автоматчика.

- Ехать будем, - сказал Додоев, - садитесь маленько на Житуху. - Сам он пошел впереди и повел Житуху на поводе. Похвастался: - В темноте я вижу маленько лучше, чем даже птица сова.

На геологическом стане пылал костер. Сквозь туман языки пламени отсвечивали бликами. Доносились грустные звуки гитары и тихий голос Колесникова:

А назавтра быстрые олени

Унесут в неведомую даль.

Уезжала ты одна по Лене,

Увозила радость и печаль.

- Шибко хороший человек Колесников, - подумал вслух Додоев. - Усталый - поет, голодный - поет, грустный - тоже поет. Хорошо поет, протяжно, как изюбр.

Печально звенели струны. Растревоженная звуками старая лошадь тихо заржала. Сидящие у костров вскочили, бросились навстречу. Петьку и Таню сняли с седла и понесли к костру. Колесников положил гитару на траву и трехметровыми прыжками помчался в радиорубку.

У костра Тане с Петькой вручили по железной кружке густого глухариного бульона:

- Пейте, усталость сразу пройдет.

Иван Иванович сел рядом и стал спрашивать, как они жили, как уехал Жухов и не появлялся ли кто в распадке.

Из радиорубки слышался голос Колесникова:

- Шалаганово, слушайте внимательно: группе уголовного розыска передать срочно: геологи Котельникова и Жмыхин нашлись, живые и здоровые. Поиски их в районе гибели Жухова прекратить.

Прислушиваясь к голосу Вячеслава Валентиновича, Петька удивился, что такое сообщение передается открытым текстом, и даже не азбукой морзе. Сейчас любой человек, имеющий радиоприемник, узнает, что случилось у них в секретной экспедиции. Петька посмотрел на парторга, на Бурмакова, но они не обращали никакого внимания на то, что говорил Колесников, а наперебой подсовывали пищу Тане.

- А где наш медвежонок?- спросила Таня.

- В тот день, как вы уехали, он исчез. Обыскали все, что могли. Может, какая медведица увела?

- Наверно, - сказал Петька, - сам бы он не убежал.

Подошел Колесников, обнял Петьку и Таню, зашептал:

- Подарок вам команда «Таежницы» передала, в штабе за печкой лежит.

В штабной избе горела керосиновая лампа. На столе развернутые карты, готовальня, линейка и очки Ивана Ивановича. Первым делом Петька залез под нары. Вещевой мешок с документами Самоволина лежал на месте. Лямка, свернутая в восьмерку, шнурок с двойным бантом. Петька выбрался из-под нар, все в порядке, зря волновались, можно подарки смотреть.

Тетя Нина и Любка прислали вязаные из собачьей шерсти носки, самодельные майки, трусики и (Таня удивилась) - ватные брюки. Ремни в брюки были уже вставлены. Любка послала свой рисунок: высокие скалы и два беленьких козленка на уступах, и волк с острыми клыками. Он притаился между камней и ждет, когда козлята подойдут к засаде, но волк не видел, что у входа стоит замаскированный зверовой капкан. На обратной стороне листка было письмо от тети Нины. Она просила быть в маршрутах осторожными, теплей одеваться. И звала к себе: «Хоть сейчас, хоть тогда, когда кончится полевой сезон». В кармане ватных брюк, к которым была прикреплена картонка с надписью: «Тебе, Петька», лежала металлическая коробочка из-под сапожного крема. В ней была записка. Петька отошел к лампе, прочитал: «Петр, документы Самоволина охраняй строго. Лучше сожги их. Обстановка сложная. Объясню потом. Записку уничтожь. Федор Иванович».

Холодный ветерок зашелестел по склонам хребта, шевельнул макушки пожухлых деревьев, через щель над окошком проник в избушку, зашуршал, картами и затих. Послышались торопливые шаги. Открылась дверь. Затрепетал слабый огонек керосиновой лампы. С котелком горячей вермишели пришел Иван Иванович. Окинул взглядом избушку, поставил котелок на плиту, заглянул за печь и спросил шепотом:

- Спите, скитальцы тайги?

Иван Иванович закрыл дверь на крючок, надел очки и склонился над картой Главного хребта.

Петьку разбудил тихий разговор. Он высунул голову из мешка. Солнечный луч бил в окно. У стола Иван Иванович показывал Тане, как натирать хрустящую кальку постным маслом. Таня водила ватным тампоном по кальке, и она делалась прозрачной, как крыло стрекозы, и не шуршала. Обработанную кальку Иван Иванович положил на старую самодельную карту, пригладил сухой тряпкой и приколол к столу большими никелированными кнопками.

- Приступай, Танюша, копируй. Только, пожалуйста, ничего не пропусти. А я пойду. Петька проснется, поест, и ко мне его отправь. Дело срочное, а я один не справлюсь. - И ушел.

Петька выскочил из мешка

- Что случилось?

- Плохого ничего нет. Мне поручили скопировать карту, надо успеть к обеду, а ты должен сейчас помогать Ивану Ивановичу упаковывать ящики с образцами горных пород. Геологи нанесли их тонны две. И тоже к обеду закончить.

- Почему к обеду?

- Додоев приведет сюда лошадей, и все надо свезти к большой пристани там баржа ждет.

- «Таежница»?

- Нет, быстроходная баржа.

Петька стал одеваться и решил, что документы Самоволина он сожжет или спрячет, когда уйдет караван. Проглотив несколько кусков остывшей вермишели, Петька выскочил на улицу. Чувствовался холод. Под ногами хрустела замороженная трава. Мелкие лужицы застеклились хрупким льдом. Улавливался запах брусничного листа. Петька побежал к сараю, где Иван Иванович упаковал уже несколько ящиков. На каждом из них стояли мелом написанные знаки А-1, Л-5, О-6-8, Я-10-14. Иван Иванович дал Петьке баночку с черной остро пахнущей краской и велел на каждом ящике нарисовать эти же обозначения, только крупные, во всю ширину ящика.

- А то с такой мелкой маркировкой камеральщики запутаются, с какого маршрута взят камень, песок или щебень.

- А почему буквы не по алфавиту? И цифры не по порядку?

- Обожди малость, сейчас заколотим последний зеленый и узнаешь почему.

В ящик Иван Иванович положил кусок лазурита, какой-то красно-белый камень и опустил туда шесть полотняных мешочков с песком. Прикрыл мешочки плоским, похожим на блестящую черную камбалу, камнем. Заколачивал ящик Петька, а Иван Иванович поставил на него знак Т-46. Ящики оттащили под навес и поставили по порядку. Буквы сложились в слова: «Алоянский маршрут».

- А цифры, Петенька, обозначают километры, с которых взяты пробы.

Взялись упаковывать ящики желтого цвета. Большим молотком Петька с одного раза вгонял блестящие гвозди, заколачивая образцы розового кварца, взятые геологами еще весной с безымянного перевала. Загрузили ящик с пробами грунта из шурфов Волчьего острова номер пять.

- Почему пять? - спросил Петька.

- Здесь по правому рукаву восемь островов, и все называются Волчьи, а чтоб не спутать, мы их нумеруем.

«Почему же у Самоволина без номеров?» - подумал Петька, заколачивая последний ящик.

Прибежала Таня.

- Иван Иванович, подпись вашу копировать на кальку или вы новую поставите?

- Сейчас, Танюша, приду, распишусь.

В избе Петька посмотрел на кальку и удивился. Паутинками переплелись линии: тонкие, прерывистые, жирные. Кружочки, треугольники, цифры. В правом углу чертежа четкий штамп и надпись: «Алоянский маршрут». Иван Иванович придирчиво посмотрел копию, не пропущено ли чего:

- Молодец, Танюша, ошибок нет, можно подписать. - Он обмакнул ручку, понес ее к штампу, и тут черная капля туши скатилась в самый центр чертежа, закрыв собой мелкие цифры и крохотные треугольники.

Иван Иванович оцепенел. Пропала карта! Не растерялась только Таня. Она подскочила к столу и слизнула кляксу языком. Сплюнула тушь на пол:

- Петька, ты!

Лизнул Петька и отскочил, уступая место Ивану Ивановичу. Следов от кляксы не осталось. Иван Иванович посмотрел на чистое место: ух, даже не верится! Умакнув перо и обнеся ручку вокруг чертежа, поставил свою роспись - Букырин. С полки он достал желтую латунную банку, похожую на укороченную гильзу от пушки, положил туда кальку и плотно завинтил крышку.

С улицы донеслось лошадиное ржание. Таня и парторг вышли встретить геологов. Оставшись, наконец, один, Петька решил спрятать документы Самоволина. Он думал закопать их здесь же возле печки, а чтоб Линда не учуяла, присыпать золой. Вытащил мешок из-под нар, вынул картонную папку и, прислушиваясь, не идет ли кто, развязал тесемки. И опешил… Документов в папке не было. Вместо них лежал пучок травы и камень для тяжести.

Послышался разговор, Петька засунул все в вещевой мешок и пинком закинул его под нары. Пришел Рыжий. Он стремительно прошел к нарам, посмотрел на барометр.

- Давление в норме, погода устойчивая. - Повернулся на одной ноге к Петьке: - Тебя на кухню зовут, помогать.

- Сейчас пуговицу пришью и приду.

Таня орудовала под навесом возле печки. Петька стал ей помогать и шепотом сообщил о пропаже.

- Ты же вечером проверял.

- Я папку-то не развязывал.

- Может, Жухов?

- Знает только тот, кто взял. Надо сейчас наблюдать. Он обязательно положит обратно, иначе бы он не стал совать туда траву и камень.

Петька ушел в штаб и сложил все в папку так же, как сделал неизвестный. Вернулся он веселым. Кивнул Тане - наблюдай! - и побежал к сараю помогать геологам грузиться. Помешивая в кастрюлях деревянной ложкой, Таня внимательно следила за штабом. Но никто из прибывших туда не заходил.

Геологи обедали и не слышали, как из-за деревьев вышел милиционер. Ствол нагана он упер в спину Рыжему:

- Не шевелись, пристрелю!

Челпанов замер. Из кустов выскочил второй милиционер и надел ему наручники. Рыжего подняли, отвели в сторону и обыскали. Под старой подкладкой пиджака нашли пришитые карманные часы. Все удивились - часы Василия Жухова.

- Где взял?- спросил старик милиционер.

- Нашел.

Со стороны палаток подошла к костру женщина в милицейской форме, с большим крапивным мешком в руках.

- Товарищи, я буду показывать вещи, а вы отвечайте, кому они принадлежали. Она вынула белоснежный шерстяной свитер.

- Мой свитерочек, - сказал Колесников, - мама в прошлом году прислала.

- А ты, Челпанов, где его приобрел?

- Стибрил! - И Рыжий прищурился.

Все вещи были узнаны. И каждый раз Челпанов, бесстыдно мигая, повторял: стибрил, стибрил, стибрил.

- А медвежонка куда дел?

- Мяса захотел и схавал.

Петька подскочил на месте. Женщина покосилась на него:

- Юноша, не мешайте следствию. - Из мешка она вынула ствол, цевье и приклад, быстро сложила их вместе. Увидев ружье, Рыжий дернулся, бросился бежать. Милиционер догнал вора и повис на нем, как клещ.

- Я еще ничего не спрашиваю, а ты уже бежишь, в чем дело, Челпанов?

- Ружье я нашел на берегу. И там же нашел электромагнит, его я бросил в воду, на нем была кровь. И часы я нашел. А остальные вещи я украл. Клянусь. Гадом буду. - Глаза у Рыжего бегали. - Я еще мешок меховой хотел украсть у девчонки. И они меня чуть не поймали. Помните? Да? - спросил он у Петьки.

- Помним…

Следователь предупредила геологов, чтобы на вопросы арестованного не отвечали. Рыжий сделал вид, что плачет.

- Я только тибрил и сбывал Метелкину. Вы его уже арестовали? Да?

Преступнику не ответили. Следователь посмотрела в глаза Челпанову.

- Что-то ты быстро сознаешься. Думаешь, за мелкое воровство два года отсидишь, и все! Ошибаешься. В твоем шалаше, который у траншеи, обнаружена береста, со следами крови.

- Я же говорил, медвежонка сожрал.

- Мы сделали анализ крови - она человеческая.

- Не убивал я, по-мокрому, клянусь, не работаю.

Женщина вынула из кармана кителя шелковый шарф.

- Тебе он знаком?

- Конечно, он мой, несколько дней назад потерялся Я посчитал тогда, что (Рыжий кивнул в Петькину сторону) они сперли.

Петька вскочил:

- Кто?!

Колесников схватил Петьку за руку и усадил на место. Следователь свернула шарфик, кинула в мешок.

- Твой шарфик мы нашли в утопленной лодке Жухова.

- При чем тут я, ежели у меня его сперли.- Рыжий вдруг взъярился: - Убийство вы мне, граждане-начальники, не пришивайте, я никогда никого не убивал. Дружков Жухова лучше проверьте. А может, Васька сам ненароком стрельнулся.

- А береста с его кровью в твоем шалаше?

Подошел Иван Иванович:

- Ирина Григорьевна, караван отправляется. Вы с нами поедете?

- Спасибо, у нас, - она кивнула на кусты, - свои лошади, мы еще в Шалаганово заглянем.

Оперативный отряд милиции ушел в тайгу так же бесшумно, как и появился. А вскоре в обратную сторону тронулся караван геологов. Петька с Таней и лошадь Житуха оставались караулить стойбище.

Таня заметила, что после ухода каравана, лошадь стала вести себя странно. Она косилась на кусты, задирала голову и, всхрапывая, лягала воздух. Таня пошла в штаб рассказать Петьке.

- Ты где?

- Тут я, - отозвался Петька из-под нар, - ловушку делаю. Сейчас мы с тобой сходим к реке, а если без нас кто полезет сюда, в чернилах вымажется.

- Петька, Житуха что-то нервничает.

- Сейчас посмотрим, обожди чуточку. - Наверх двери Петька положил небольшую тоненькую хворостинку. - Она упадет, когда дверь будут открывать, и мы узнаем, заходил туда кто или нет.

- Мы уйдем к реке, а здесь кто караулить будет?

- А что тут охранять. Постройку не украдут, а карты, фотопленки, образцы взял караван.

Лошадь стояла под навесом. В черных глазах беспокойство. Колени задних ног подрагивали.

- Может, рысь где-нибудь затаилась?

- Сейчас проверим.

Петька вытащил из кармана жуховскую ракетницу, отошел подальше от Житухи и выстрелил к скалам.

Тяжелое эхо покатилось по горам. Выстрел никого не вспугнул. Не качнулся кустик, не вздрогнуло нигде деревцо.

- Ее испугал Челпанов. Лошади, ты же знаешь, Таня, боятся убийц.

- Петька, но ведь до милиции она не боялась Рыжего.

Таня заскочила в кухню и взяла горсть сухарей на дорогу.

- Наверное, жуховские вещи на нее подействовали.

- Пойдем, Петька, она поволнуется и перестанет.

На тропе Таня обернулась - Житуха шла за ними.

- Пусть идет, устанем, на ней поедем.

Ребята скрылись. И сразу же из-за сарая вышел человек. Подмышкой он держал большой сверток. Пристально посмотрел в сторону палаток и легкой трусцой побежал в кухню. Обратно вышел с рюкзаком за плечами и направился в сторону штаба.

К реке Петька с Таней спустились возле Кочерги Дьявола. Пошли по берегу, внимательно рассматривая занесенные илом камни. Волнение у Житухи прошло. Она безразлично посматривала на темные скалы и неторопливо шагала за ребятами. Подбирала губами выброшенные водой сочные водоросли.

Километров через пять они заметили на застывшем иле следы человека. Два отпечатка. Человек, судя по следам, прыгнул с лодки на полоску ила, а оттуда на твердую кромку.

- Стой, Таня, здесь, - рассматривая землю, Петька пошел вперед. Следы вели в распадок. Прямо по следам тянулись едва заметные параллельные канавки. Петька вернулся к берегу. - Знаешь, Таня, как будто человек катил тележку на велосипедных шинах. Пойдем вместе смотреть.

Житуха кралась сзади. Ноздри у нее подрагивали.

- Не тележку он катил, - прошептала Таня, - а бочку с деревянными обручами.

Петька прыгнул в сторону.

- Иди сюда, чтоб наших следов не оставить.

Житуха, словно понимая человеческую речь, тоже сошла в пожухлую траву.

Попалась небольшая песчаная полянка, и предположение Тани подтвердилось. На песке были видны отпечатки деревянной бочки. Человек, по-видимому, старался их замести, но нервничал, а может, заметал- ночью и проглядел. Пошла твердая земля, и следы исчезли, словно неизвестный вместе с бочкой взлетел в воздух. Таня взяла лошадь за гриву и осталась в кустах, а Петька стал обшаривать узкий распадок. Вот он склонился над расщелиной и помахал Тане рукой. Прикрываясь лошадью, Таня пошла к Петьке. В расщелине лежали два деревянных обруча, эмалированная кастрюля с черными следами смолы и почерневшие гнутые досточки. Неизвестный пытался скрыть следы: остатки бочки были кое-где присыпаны сухим щебнем.

- Может, здесь в Жухова стреляли?

Но дальнейшие розыски ничего не дали. Никаких следов ребята больше не обнаружили. К найденным предметам не прикасались, ведь человек мог сюда вернуться в любой момент, заметить, что кто-то трогал их и броситься в погоню.

К стойбищу возвратились своей же дорогой. На всякий случай зашли со стороны палаток. В стане никого не было. На столе под навесом сидела ворона и спокойно склевывала неубранные остатки пищи… Таня прогнала ворону и принялась готовить ужин, а Петька побежал к штабу. Зашел за угол, посмотрел на дверь и сразу же шмыгнул в кусты. Хворостинки на двери не было. Она валялась в нескольких шагах от порога. Петька выхватил ракетницу, взвел курок. Подкрался к дому и рванул на себя дверь. Никого. Петька прыгнул внутрь, наставил ствол в правый угол.

- Выходи, гад, из-за печки.

Не ответили. Прыжком Петька вылетел на улицу, через окно посмотрел за печку. Пусто. Крадучись, зашел обратно. Заглянул под нары. Вытащил вещевой мешок. Картонная папка исчезла.

Значит, документы взял не Жухов и не Рыжий, а кто-то третий. И он, этот третий, теперь понятно, связан с ними. Но как он вынул, не попавшись в чернильную ловушку. Может, он оттаскивал нары? Петька потянул на себя нары, но сдвинуть их не смог. Они были прибиты большими гвоздями к стене. Один гвоздь был загнутый. Петька машинально потянул за него и легко выдернул. Широкая доска отодвинулась… И не надо лезть под низкие нары. Бери свободно все, что там лежит.

Петька придвинул доску к стене, вставил гвоздь, сел на порог и стал глядеть на пустой мешок: «Кто-то нашел утопленную Вогулом бочку по документам Самоволина. Переживет ли старый бакенщик такую неприятность?»

Только через много дней ребята узнают, что предупреждение «спрятать документы или сжечь», переданное в записке Федора Ивановича, поступило лично от Казимира Самоволина. Его насторожило необъяснимое происшествие.

Поздно вечером, засветив маяки, Самоволин попил чаю у костра и пошел спать. Подходя к избушке, увидел человека с лошадиной головой. От неожиданности Казимир выронил из рук топор. А пришелец с уродливой головой спокойно захлопнул дверь и пошел в глубь распадка.

- Кто вы? - закричал Самоволин. - Остановитесь!

Не оборачиваясь, урод шагал как ни в чем не бывало. Опомнившись, Самоволин подскочил к завалинке, поднял доску, выхватил оттуда ружье.

- Стой! Стрелять буду!

Урод не прибавил шагу. Старик пробежал за ним метров десять, запыхался, затем выхватил из кармана патрон, зарядил.

- Стой! Последний раз говорю!

Человек молча уходил. И уже растворялся в сумерках, когда Казимир, не целясь, нажал спусковой крючок. Выстрел не прозвучал. Казимир взвел второй раз курок. И опять только легкий металлический щелчок. А человек раскатисто захохотал, затряслась конская голова. Самоволин спрятался за камень. От бессилия его забила нервная дрожь.

По кустам он пробрался к старой церкви. Через потайную дверь поднялся по скрипучим ступеням на колокольню. Он пытался увидеть ночного пришельца, но тайга уже поглотила его. И тогда старый бакенщик решил напугать негодяя. Он схватился за толстую веревку, раскачал тяжелый язык и стал бить в старинную медь. Гулкие удары поплыли по лунным дорожкам реки. Их за много километров услышала команда «Таежницы». Федор Иванович понял: что-то случилось у Казимира. И дал команду полный вперед. Но старая баржа преодолела разделяющее их расстояние только к утру.

До рассвета Самоволии просидел на башне, кутаясь в солдатскую шинель. Никаких примет грабителя он не запомнил. Твердил одно - лошадиная голова. В домике пришелец все перерыл. У порога валялась тетрадь, в которую Казимир записывал свойства лечебных трав. Из тетради был вырван только последний голубоватый лист, где старик когда-то записал имена Петьки Жмыхина и Тани Котельниковой. Секрет «конской головы» Федор Иванович разгадал. Недалеко от звериной тропы, идущей к водоразделу, Любина мама нашла старую шапку Самоволина, туго набитую травой. Чтобы изменить очертания лица и рост, ночной грабитель привязал ее сверху на свою голову.

Прибыв в экспедицию, Федор Иванович рассказал обо всем Колесникову. Тот повел себя очень странно, как показалось старому капитану. В первую очередь он попросил Федора Ивановича никому, «даже господу богу», ничего не рассказывать, а потом как-то неуверенно пообещал сообщить «кому надо». И тут же подарил капитану баржи свой сигнальный пятизарядный пистолетик. Федору Ивановичу от подарка стало еще хуже, и он подумал: «Хорошо, что я не сообщил ему о документах, которые у Тани и Петьки». Он написал ребятам записку и вложил ее в Петькины брюки. Капитан был уверен, что ребята успели выполнить его просьбу.

- Вот слушай, Таня, что я думаю. Человек, который украл документы, ловушку мою не заметил, иначе пустую папку брать бы не стал. Он не подозревал, что мы знали о пропаже! Он работает в нашей экспедиции. И еще: среди тех, кто ушел с караваном, его нет. Ему известно, что милиция заинтересовалась Рыжим, и он решил, что все теперь будут валить на Рыжего. И, может, сейчас он прячется поблизости, а когда геологи вернутся, выйдет как ни в чем не бывало. Он ждал, когда мы уйдем, поэтому Житуха и дрожала.

Радиограмма из Токио:

Проверил третий раз: сообщники резидента группы «Аква» вербовались непосредственно на местах работы экспедиции. Сколько их и кто они, здесь в Токио не знают. Желаю успеха в намеченной операции.

Авдеев

Глава 10

Наступили холода. Солнце теперь в зенит не заходило, а прокрадывалось по волнистому горизонту и спешило спрятаться за могучий хребет. Геологи оставили палатки, спали в штабе и на кухне. На ночь протапливали печи. Никаких событий в геологопартии не произошло, если не считать радиограммы, переданной из города. Сообщили, что Челпанов сознался в ограблении и убийстве Василия Жухова. Желтый полосатый бланк с текстом Иван Иванович прикрепил к двери штаба. Геологи, приходившие из других партий, читали радиограмму.

Наконец-то появился Гарновский. На стойбище он въехал на белой лошади в окружении рабочих-буровиков из соседней партии. В седле сидел неуклюже, боялся свалиться и постоянно хватался за гриву. Слезть ему помог Колесников. И они обнялись. Петька заметил, что ростом они совершенно одинаковые и даже на лицо похожи, как братья.

- Ребятки, вы здесь? - Гарновский подошел к костру, пожал руку Петьке и Тане и сел рядом с ними на бревно.

О работе он никого не спрашивал. Выпил кружку чаю и пошел с Вячеславом Валентиновичем в радиорубку устраиваться на ночлег. Гарновский проходил мимо Житухи, хотел ее погладить, но дотронуться не успел. Лошадь захрапела, вздыбилась, сверкнули подковы. Колесников едва успел отдернуть своего друга.

- С чего она, Георгий Николаевич, на вас взъярилась?

- В берлогу сегодня свалился недалеко от Шалаганова, видать, медвежьим духом от меня пахнуло.

Утром над стойбищем появился вертолет. От его гула подрагивали макушки оголенных берез, с лиственниц летела желтая хвоя. В штабе задребезжало оконное стекло. Разбуженные шумом Петька и Таня вылезли из теплых мешков, вышли на улицу. В воздухе висела серебристая бескрылая стрекоза. Упругие струи разносили дымящиеся головешки костра.

Житуха приняла вертолет за летающего зверя и спрятала голову в заиндевелый куст. Вертолет, словно ветром, отнесло в сторону, и он тотчас взлетел выше. Развернулся и повис точно над центром поляны. Лопасти винта замелькали реже, вертолет стал снижаться. Ветер разметал у Тани волосы.

- Уйдите! - крикнул откуда-то Иван Иванович.

Петька с Таней ушли за радиорубку. Житуха, по-кошачьи оттолкнувшись сразу четырьмя ногами, прыгнула к ним.

Двигатель хлюпнул последний раз, и от тишины зазвенело в ушах. Житуха выглянула из-за угла, посмотрела на серебристое чудище и вышла из укрытия. За ней появились Петька с Таней. На маленькой дверце «стрекозы» увидели надпись: «Северная экспедиция». В стеклянной кабине сидели летчик и мужчина с черной бородой.

Прибывшие легко спрыгнули на землю. Первым к ним подошел Додоев. Обнялся с бородачом, прижался к нему щекой.

- Здравствуй, Анатолий Васильевич. На хитрой птице ты прилетел. Совсем крыльев нет, а летит очень шибко.

- В Москве птицу выпросили, наша теперь будет. В Сибири пока у нас первых.

Черные цыганские глаза бородача стрельнули в сторону Петьки и Тани. Ивану Ивановичу он подал зеленый футлярчик.

- Очки тебе, старина, привез, а то в чужих-то, не видишь ничего.

- Спасибо. Уважил, Анатолий Васильевич.

Бородач подошел к Петьке с Таней. Приятно улыбнулся, протянул руку Тане:

- Анатолий Васильевич Сидоров, начальник экспедиции.

Петьку он просто обнял, легонько шлепнул по спине и крикнул летчику:

- Саша, подай сюда кое-что.

Стоящие вокруг геологи, по-видимому, знали, что обозначает «кое-что». Они заулыбались. Летчик Саша, как фокусник, выкинул из вертолета мягкий брезентовый тюк. Он упал к ногам ребят и развалился. Иван Иванович ахнул. На брезентовом коврике очутилась груда белоснежного меха. Анатолий Васильевич запустил в нее смуглые руки, разворошил, выдернул меховую белую куртку, такую же шапку, рукавицы и унты. С поклоном, как подают хлеб-соль, преподнес Тане.

Она смутилась. Румянцем вспыхнули смуглые щеки.

- Спасибо, - едва слышно произнесла Таня.

Петьке тоже преподнесли такие же подарки.

- Носите на здоровье, - сказал Анатолий Васильевич, - если что-нибудь окажется не по размеру, одному человеку,- он посмотрел на Ивана Иванович, достанется на орехи.

Все засмеялись.

Но парторгу «на орехи» не досталось: унты, шапки, куртки и даже рукавицы оказались как раз впору. Колесников пытался померить Петькины унты, но ему не дали.

- На твои ноги только чемоданы примерять, - пошутил Бурмаков, а сам стал напяливать Танину шапку, у него тоже отобрали и посоветовали примерить рюкзак.

Додоев сосредоточенно ощупал пальцами все швы на куртке, удовлетворенно причмокнул:

- Шибко красивая одежда, потому что швы крепкие, двойные.

Летчик Саша отозвал в сторону Ивана Ивановича и что-то ему сказал.

- Конечно, - ответил парторг, - мы же давно с райкомом обговорили.

Они ушли в радиорубку и вскоре вынесли оттуда старый деревянный фотоаппарат на складных ножках. Поставили около солнечной стены штаба. Летчик Саша вынул из полевой сумки небольшую белую простынь и попросил Петьку принести два гвоздя и молоток.

Простынь прибили к старой бревенчатой стене.

- Ну, ребятки, будем вас фотографировать, - сказал летчик, - срочно нужно на очень важные документы.

Сначала фотографировали Таню. Иван Иванович поправил ей воротничок и слегка скосил в бок челку. Он сделал именно так, как всегда нравилось Петьке. Потом Саша сфотографировал Петьку. Вытащил из аппарата деревянную окованную медью кассету, спрятал ее под куртку и убежал в радиорубку.

У вертолета собрались люди всех геологопартий. Слушали Колесникова. Поблескивая голубыми глазами, он рассказывал:

- На вертолетах, братцы мои, я налетался в свое время до чертовой бабушки. Полетели мы однажды на такой штуковине, все шарахаются, боятся, а мне дело привычное, я лег спать.

- Слава, ты же больше двух метров.

- Не перебивай, Валерка, я спал калачом. Проходит полтора часа, я, естественно, пробудился, глядь в окно - мамочки мои! Вертолет все над той же сосной висит, а земля крутится, словно шар голубой. Я к летчику в кабину. Так, мол, и так, под нами родная планета вертится. А он аж зубами заскрипел. Знаю, кричит, не суйся не в свое дело - это мы крутимся. Посмотрел я наверх: и точно, винт на месте, а кабина на оси, как юла, аж поет. Тут, конечно, - Колесников закатил глаза под лоб, - зубами залязгаешь.

- Обожди, Слава, - попросил Гарновский, - а почему винт не вращался?

- Понятное дело, воздух спрессованный попался, пропеллер в нем и увяз. Тут, братцы, рост мой помог и железная моя выдержка…

- Колесников, - крикнул с крыльца летчик Саша, - лишняя фотопластинка есть, иди, я тебя запечатлю, для твоей любимой.

- О, такое мне по душе. А всем вместе можно?

- В фотоаппарат не влезете, вдвоем можешь.

Вячеслав Валентинович осмотрел всех внимательно и выбрал Гарновского.

- С начальством буду рядом, пусть любимая знает, что я человек не хухры-мухры.

Таня видела, что Гарновский застеснялся, но пошел охотно.

- Саша, на передний план возьми вертолет или лучше лошадь Житуху.

- Будешь советовать, - ответил серьезно фотограф, - вообще откажусь тебя снимать, не бог весть какая красота.

…Шумный день кончился. Быстро подкралась темнота. Кусочками байкальского льда засверкали далекие звезды. Пылал костер, легкие блики жаркого огня отражались на обветренных лицах сидящих вокруг геологов. Началось открытое партийно-комсомольское собрание. К самодельному столику встал секретарь молодежной организации экспедиции, бывший военный моряк Анатолий Горбачев.

- Товарищи, к нам поступили заявления от Жмыхина и Котельниковой о приеме их в комсомол.

Таня с Петькой, сидящие рядом с Додоевым, испуганно сжались.

- Кто давал рекомендации? - спросил Бурмаков.

Комсорг назвал фамилии. Приподнялся Колесников.

- Надо зачитать заявления.

Комсорг встал в боевую позу. Петькино заявление подрагивало у него в руке.

- «Я перенесу любые испытания и не побоюсь смерти, если Родина будет в опасности, как это сделали все погибшие на войне…»

Четко прочитал комсорг и заявление Тани: «…До последнего стука сердца защищать любимую Родину, как защищали ее мои папа и мама…»

Комсорг поднял листок вверх.

- Какие будут предложения?

- Принять! - в голос сказали геологи.

Комсорг не стал считать поднятые руки и так было видно, что все проголосовали за Петьку и Таню.

- По просьбе комсомольской организации билеты вручит член ВКП(б) с 1915 года товарищ Сидоров.

Анатолий Васильевич рывком встал, подошел к костру. В руках сверкнули красные книжечки с золотистым силуэтом Ленина.

- Ребята, вручая вам комсомольские билеты, мы верим, что свою клятву вы сдержите. - Он вручил Петьке и Тане комсомольские билеты, крепко пожал обоим руки.

- А теперь послушайте, товарищи, мою просьбу. - Он повернулся к собравшимся. - Здесь, в дикой тайге, у костра, мы впервые принимаем в ряды комсомола. Большое это событие, и пусть оно войдет в историю будущей магистрали. В честь знаменательного события я предлагаю безымянный перевал на Главном хребте отныне на всех картах экспедиции именовать «Перевал Комсомольский». Пусть будущие строители великой магистрали знают, что задолго до них здесь прошли те, детство которых коснулось черное крыло войны. Пусть они знают, что юные комсомольцы вместе с нами, фронтовиками, в тяжелейших условиях с честью несли знамя любимой Родины. Называя перевал Комсомольским, мы передадим эстафету подрастающему поколению, тем юношам и девушкам, которые будут строить крайне нужную стране железную дорогу. И я знаю, что они будут благодарны нам, первопроходцам, и нашим комсомольцам Петру Жмыхину и Тане Котельниковой. Я верю, Петя и Таня перенесут трудности таежной жизни, так же мужественно, как невзгоды и лишения военных лет…

Тут же у костра начальник экспедиции развернул планшет с контурами Главного хребта и красным фломастером написал: Перевал Комсомольский.

После небольшого перерыва геологи говорили о работе экспедиции. Снова выступал Сидоров, сообщил, что правительство не утвердило в проекте место, где геологи наметили бить туннель. Ему возразил Гарновский:

- Извините, Анатолий Васильевич, но поверьте мне - это место самое тонкое в хребте. Пробить всего двадцать километров. Подходы хорошие, можно с двух сторон пробивать, навстречу друг другу.

Гневом сверкнули черные глаза начальника экспедиции:

- Самое тонкое место, уважаемый товарищ Гарновский, государству обойдется в сорок пять миллионов рублей золотом. И правительство отказалось, потому что таких денег сейчас в стране пет. Мне, например, кажется, что вы, Георгий Николаевич, поиском места для туннеля лично не занимались, а указали в хребте первую попавшуюся точку.

Гарновский, опершись на плечо Колесникова, поднялся.

- Вы не правы, Анатолий Васильевич, я лично провел по хребту два маршрута. Последнее время я действительно ослабил внимание, но вы же знаете почему. Я разрабатываю свой вариант перехода. Мой вариант без туннеля. Железная дорога пойдет по верху через хребет. Свою дорогу я условно назвал «Радуга». Она на семь миллионов дешевле.

- «Радуга» ваша, Георгий Николаевич, - вдруг заявил Колесников, - к сибирским условиям не пригодна. А вы целые месяцы тратите на напрасные расчеты.

Было видно даже при свете костра, как побледнели щеки у Гарновского, затряслись губы.

- Вы, Вячеслав Валентинович, разве мои расчеты проверяли?

- Не обижайтесь, не в расчетах дело. Они правильные, вы хороший инженер, но по сути дела…

Сидоров ударил ладонью по столику:

- О «Радуге» говорить не будем. Там, - Сидоров указал на звездное небо, - зимой шквальные ветры, ураганы. И даже тяжеловесные составы будут лететь с хребта, как гусиные перышки. Вы неважный хозяйственник, Георгий Николаевич. Вы не удосужились подсчитать, что в год эксплуатация «Радуги» будет обходиться государству в пять миллионов рублей. Здесь придется держать целый строительный батальон, чтоб ремонтировать ее после каждого урагана.Сидоров вынул из кармана папиросу, поднял от костра головешку, закурил. - Нужно, товарищи, искать третий вариант, успеть надо до снегопадов.

Услышав слова третий вариант, Таня насторожилась, вздрогнул Петька. Теперь им стало понятно, о каком третьем варианте упоминал начальник погибшей экспедиции. Вогул на острове убил Вещева именно за третий вариант.

Стал выступать Гарновский:

- Я действительно виноват. Даже в своей болезни. Слишком много стал прислушиваться к себе. Увлекся расчетами «Радуги», думал открытие сделаю, помогу стране сэкономить деньги. Слишком уверовал в себя. Оторвал науку от практики. А остановиться духу не хватило. Оставшееся время до снегопадов мы используем для поиска оптимального, или, как вы, Анатолий Иванович, выразились, третьего варианта, где можно будет пробить самый короткий туннель. Завтра мы разделимся на поисковые группы по три-четыре человека, и все силы употребим на поиск третьего варианта. - Сгорбившись, он повернулся к собравшимся у костра. - Завтра, товарищи, объявляю день подготовки. Каждой группе я лично выдам задание.

Крепнущий день ото дня морозец справился с ручейком, текущим за палатками. И осторожный изюбр, чтобы напиться воды, стал разбивать тонкий лед копытом. После каждого удара поднимал голову, смотрел на опустевшее стойбище геологов, водил ушами. Напившись студеной воды, зверь стряхнул капли с толстых губ и, раздувая ноздри, шумно потянул воздух. Того запаха, которого он всегда боялся, не было. Изюбр легко перемахнул ручей и, не пугаясь, прошел по опустевшему поселку. Спустился к обрубленной скале. Расставил широко голенастые ноги и пристально посмотрел на вершину хребта. Увидел лошадей, груженных вьюками, и понял, что люди покинули свое стойбище надолго. Может быть, до весны. Изюбр круто развернулся, посмотрел вниз, на закутанную морозным туманом реку, перешел по скале на тот берег и скрылся в лесу.

В отряде, который двигался на север, было три человека. Впереди шел Гарновский. Чуть отстав от него, шагали Петька и Таня. За ними тянулась лошадь Житуха. Идти было трудно. Склон хребта словно кто-то специально усыпал обломками скальных плит. Ноги скользили по снегу, попадали в трещины. Особенно страдала Житуха. Стертые за лето подковы не держали, и она два раза валилась на бок. И оба раза рвала мешок с овсом, лежащий у ней поверх вьюков. На ночь Житухе каждый раз выдавалась походная норма золотистого корма. И поедала она его тут же у костра. Хрумкала медленно, чтоб протянуть удовольствие, и косилась на мешок, как бы проверяя, много ли осталось. Гарновский, выдавая вечером Житухе пропитание, произносил:

- Потерпи, дорогая лошадь, скоро на месте будем у Медвежьего зимовья, а там, ты знаешь, под снегом травы сколько угодно, и водичка хорошая, не то, что талый снег.

Каждый раз Житуха при упоминании Медвежьего зимовья тихо ржала.

- Смотрите, она плачет. - Таня вытерла рукавичкой катившуюся по шерсти слезу.

- От ветерка у нее слезы, стареет, - ответил Гарновский. - И вдруг спросил: - Челпанова при вас арестовывали?

- При нас.

- В убийстве он признался?

- Сначала только в воровстве.

Гарновский погрел руки над костром и тяжело вздохнул:

- Может, он и не убивал.

Таня незаметно добавила Житухе овса и подошла к костру.

- У него в шалаше щепку нашли, а на ней кровь Жухова, экспертиза доказала.

- Ну и дела без меня творились. А как вел себя Колесников.

Таня вспомнила, что Колесников до появления милиции был очень настороженным, а когда увидел милиционера, хотел спрятаться за дерево.

- А что, Георгий Николаевич, он тоже соучастник?

- Кто знает, я их частенько видел вместе у реки: Колесникова, Жухова, Челпанова.

Слушая Гарновского, Петька обозвал сам себя разиней. Как он не догадался, что документы Самоволина мог похитить Колесников. И пустую картонную папку наверняка спер тоже он, потому что тогда с караваном он уходил самым последним.

- Почему Челпанов стрелял в Жухова? - спросил Петька у Гарновского.

- Наверно, что-нибудь не поделили, - зевая, ответил Георгий Николаевич.

«Бочку с документами они не поделили», - чуть не ляпнула Таня.

Глава 11

Медвежье зимовье оказалось большим домом с крышей из расщепленных наполовину лиственничных бревен. Окна были под самой крышей и смотрели на главную вершину хребта.

- Почему такие узкие окна? - спросила Таня.

- Чтоб медведь не смог просунуть голову. Усадьбу эту строили еще геологи погибшей экспедиции.

На всякий случай Петька дал понять, что про такую экспедицию они слышат впервые:

- А как она погибла?

- На барже пьяные плыли, пожар, говорят, случился, сгорели. - Гарновский внимательно посмотрел на Петьку. - Так вот, в то время медведей здесь было несметное число. - Гарновский показал на бревенчатый сарайчик. - Там ручей, тоже Медвежьим завется.

Петька с Таней прислушались, из сарая доносилось бульканье. Петька по сугробу прошел туда, открыл тяжелую толстую дверь. В левом углу стояла деревянная лохань без дна, там бил ключ. Он немного парил, и поэтому потолок и стены сарая были покрыты морозным куржаком, словно белой шубой. Лишняя вода из лохани выбегала под стенку сарая.

Житуха чувствовала себя здесь как дома. Освобожденная от вьюков, она прошла к Петьке в сарайчик и напилась прямо из лохани. Понюхала висящий на стенке ветхий хомут, хлестнула себя несколько раз хвостом и вышла. Осмотрела конюшню, старый амбар, поразмыслила о чем-то и веселой трусцой побежала к скалам щипать не занесенную снегом траву.

Петька протоптал тропинку к навесу с чурками. Увидел тяжелый старинный колун. У самого обуха были выбиты буквы «экс. «Багульник». Старую сосновую чурку Петька развалил с одного раза. Каждую половинку расколол на тонкие поленья. Дрова отнес в дом и вернулся обратно. Сбросил меховую куртку и пролез под крыльцо. Здесь лежали ржавые лопаты, кайлы и топоры с обломанными ручками. Все было наполовину забросано землей.

Ближе к незабитой отдушине лежал расколотый приклад ружья, а рядом непонятная блестящая штука. Петька взял ее и вылез наружу. Рассмотрел. Она походила на крохотный портсигар с кнопкой. Никаких обозначений не было. Петьке показалось, что он когда-то видел такие приборчики, но где - вспомнить не мог.

Вечером, когда все трое сидели за столом и разрабатывали маршрут на завтра, Петька показал приборчик Гарновскому. Тот рассмотрел его внимательно. Поднес к глазам, ощупал. А потом выбросил приборчик в раскаленную печь.

- Неизвестные вещи, Петенька, никогда не подбирай, в них может быть отрава или еще какая-нибудь гадость.

Батарейка на огне зашипела и резко бабахнула. Открылась дверка, вылетело несколько угольков.

- Вот видите, - сурово сказал Гарновский, - наверняка там ампула с ядом была. Волков кто-нибудь собирался травить.

Все трое смотрели в печку из дальнего угла. Коробочка и содержимое горели ослепительно белым пламенем. Немного запахло лекарством. И тут Петька вспомнил этот запах. Вспомнил Краснокардонск, ночного пришельца, подземный ход и такой же запах, когда сжигали батарейки от рации.

- Диверсант здесь был, - крикнул Петька. - Я вспомнил, такие батареи были у диверсанта Мулекова в Краснокардонске, и еще я их видел у Метелкина, когда он нас вез на лодке.

Георгий Николаевич побледнел.

- У какого Метелкина?

- Который в Шалаганове живёт. Метелкин, наверно, шпион. Может, и Жухова они вместе с Челпановым убивали.

Георгий Николаевич беззвучно засмеялся:

- Фантазеры, ну, фантазеры. - Посмеявшись, он вытер платком глаза, сел на нары ближе к изголовью. - Метелкин, ребята, славный таежный мужик. Правда, немного угрюмый. Поначалу я его даже побаивался. А он, оказывается, душа-человек. В таком возрасте на двух ставках работает и продавцом, и радистом в речном пароходстве. Кормит всех своих внучат, племянников и еще брата-пьяницу. Через недельку-другую вернемся в Шалаганово, я вас поближе познакомлю с ним, и посмеемся все вместе, как вы его, беднягу, шпионом посчитали.

Ночью их разбудил стон. С Гарновским было плохо. Петька выполз из спального мешка, открыл дверцу печки, бросил туда полено. Затрещали угли, вспыхнуло дерево. Огонь осветил бледное лицо Георгия Николаевича. Он стиснул зубы от боли и катался по нарам.

- Почки. - Он тяжело перевел дыхание, - почки схватили.

- А лекарство какое-нибудь у вас есть?

- Никакого. Тепло надо прикладывать, только оно и помогает. - Он вдруг изогнулся. - Ой, ребята, ой…

Крупным потом покрылись у него лоб и нос. Таня всхлипнула.

- Ничего, Танечка, не пугайся, пройдет. Ох-ох-ы-ы-ы! - Дернувшись, Гарновский чуть не упал с высоких нар. Петька заметался по избе, нашел закопченное ведерко.

- Таня, раскочегарь печку, - и выскочил на улицу.

- Куда? - тихо выкрикнул Гарновский, но дверь, впустив клубы морозного воздуха, захлопнулась. Вернулся Петька не скоро. Прямо на плиту высыпал ведро крупного песка.

Руки у Петьки окоченели. Едва шевеля пальцами, он взял полено и раздавил на плите смерзшиеся комки песка.

- Таня, перемешивай его.

Грелку соорудили из рюкзака и приладили Гарновскому на поясницу прямо поверх одежды. Остатки песка ссыпали в шапку и положили в ноги. Тихо постанывая, Георгий Николаевич благодарил своих спасителей. Боль проходила, он стал меньше стонать и вскоре затих.

Петька, не мигая, смотрел на прыгающий в печи огонь. Тревога закралась в сердце. Что делать, если приступ не прекратится? Как вывозить больного. И куда? На стойбище уже никого нет, а в Шалаганово дорогу он не знает.

Петька с Таней были уже в мешках, когда Гарновский горестно вздохнул:

- Охо-хо! Пропал наш завтрашний маршрут. Знаете, ребята, Сидоров тоже допустил ошибку и большую. Надо было ему раньше позаботиться о третьем варианте, а теперь что поделаешь?

- Вы отдыхайте, Георгий Николаевич. Мы с Таней завтра пройдем по намеченному маршруту. Обследуем расселину, о которой вы сегодня говорили, замерим ее, образцы пород возьмем и привезем сюда. А когда вы поправитесь, занесете все на карту. Если задержимся, у костра заночуем, нам такое не в первый раз.

Меховая шуба зашевелилась, Гарновский повернул лицо к стене, пробормотал едва слышно:

- Без меня не ходите, к утру я мало-мало оклемаюсь.

Петька заснул и, кажется, уже видел сон, когда ему почудилось, что Георгий Николаевич опять стонет. Петька вылез из мешка, подошел к нарам. Больной спал, но только раскрылся. Лунный свет из окна падал ему на лицо. Припухшие веки подрагивали. Петька укрыл Георгия Николаевича, пощупал лоб. Температура нормальная. Он снова залез в мешок и заснул, а потом опять вставал и подходил к больному.

Третий раз Петька проснулся на рассвете. Слышался скрип снега - это Житуха ходила вокруг дома, фыркала. Несколько раз заглянула в окно. Петька потихоньку разбудил Таню. Они быстро оделись, вынесли на улицу рюкзак, спальный мешок и карабин. Был крепкий морозец. Скрип снега плотным звуком уносился в рассветную мглу. Расплывчатым силуэтом возникла перед крыльцом Житуха.

В доме раздался звук упавшего пустого ведра, заскрипела дверь: «Ребята, зайдите сюда».

Георгий Николаевич обиделся.

- Мы же ради дела, - оправдывался Петька. - Сходим до расщелины и обратно. А вот вам, Георгий Николаевич, нельзя, вы должны в тепле побыть, хотя бы несколько дней.

- Петенька, я вам с Танюшей благодарен. Приступ у меня прошел, но сегодня отдохнем. Ты ведь не спал.

Но Петька заупрямился. И Таня поняла, что он не отступится. Почувствовал это и Георгий Николаевич. В горячах он назвал Петьку фанатиком и заявил, что в таком случае тоже пойдет.

- Нет, вы не пойдете, - настаивал Петька, - вы должны пролежать хотя бы день.

Георгий Николаевич предлагал различные варианты, но Петька согласился только на последний, на свой. Успокоившись, зажгли свечку и склонились над картой хребта. Договорились так. Петька с Таней сейчас уходят пешком к расселине, обследуют ее и двинутся строго на северо-запад к седловине. Там, в узком скалистом распадке, который лежит поперек их пути, они найдут Бурмейстерское зимовье. И в нем будут ждать Гарновского «хоть сто дней». Георгий Николаевич, отлежавшись, день пойдет на лошади по вершине хребта, обследует левые отроги, сделает петлю, осмотрит Удаянское ущелье и выйдет к Бурмейстерскому зимовью…

…Гарновский проводил ребят до развилки, помог сориентироваться и вернулся назад. С высокого крыльца осмотрелся и вошел в дом. Сбросил оленью куртку, шагнул к нарам. Привычным движением вынул из поперечной доски толстый блестящий гвоздь, просунул лезвие ножа в щель и поднял доску. Там оказалась дыра, закупоренная мохом. Гарновский вынул заплесневевшую затычку и вытащил из тайника портативную рацию и наушники. Настроился умело и быстро. Посмотрел на часы, взялся за ключ. В эфир полетели позывные: «Аква, я - Аква… Прием».

Где-то, может, совсем недалеко, услышали позывные Гарновского. Ответили: «Я - Глобус. Слушаю».

Справка

…Шпионская группа «Аква» находилась под наблюдением советской контрразведки с момента ее внедрения в экспедицию. Радиоперехваты велись регулярно. Расшифровывались переговоры. Получая информацию от одного из советских разведчиков и сопоставляя ее с радиограммами «Аквы», выяснили, что диверсионная группа «Аква» была автономного функционирования, то есть постоянной связи с заграницей не имела. Это учла советская контрразведка в задуманной операции «Подмена». Гарновского до поры до времени решено было не трогать.

Привычно работая ключом, Гарновский передал зашифрованный текст: «Крот на подозрении. Приказываю уволиться сегодня же и уехать из Сибири. Аппаратуру ликвидировать. Дальнейшая жизнь в СССР по варианту «Тишина» до особого приказа. Сообщите, где документы «Багульника» и Самоволина. Отвечайте». Гарновский щелкнул рычажком «приема». В наушниках затюкала кодированная дробь морзянки.

«Документы доставлены в город, в тайник номер два. Крот сегодня же уволится и уедет…»

Справка

…Через двое суток ночью на глухой таежной станции Маритуй, где поезда останавливаются всего на две минуты, Крот-Метелкин был арестован без свидетелей работниками контрразведки.

Окно, выходящее к склону хребта вдруг потемнело. Кто-то заслонил свет. Гарновский сорвал с головы наушники и сразу выхватил револьвер, бросился за печь и, наставив ствол на окно, ногой подтянул к себе рацию.

Серое пятно закачалось. Показалась голова Житухи. Она копытами разрывала снег на завалинке, добираясь до зеленого мокреца. Замороженная ползучая трава хрустела на лошадиных зубах.

Чертыхаясь, Гарновский вышел из-за печки. Быстро засунул рацию в специальный мешок, упаковал в рюкзак. Вспомнил про электрическую батарейку, найденную Петькой под крыльцом. Обругал Метелкина: «Нашел, где прятать, старый пес. А эти себе на уме». И нехорошая мысль пришла ему в голову. Случай редкий и благоприятный. Успокаиваясь, Гарновский вдруг вспомнил инструкцию. «Убирать людей только в случае прямой опасности раскрытия или угрозы жизни». Не шевелясь, резидент сидел на скамейке, опустив голову на колени. Длинные руки касались пола. Думал. Сопоставлял. И пришел к выводу - прямой опасности нет. А пропажу картонной папки с документами следователи, если узнают об этом, припишут Рыжему. Его зацепили крепко. И всех собак теперь будут вешать на него. Метелкин исчез. Остальные вне подозрений. А ребята нужны, еще очень нужны и понадобятся совсем теперь уж скоро.

Сообщения Авдеева из Токио:

…Представитель американского военно-морского ведомства Джем Уайд намеревается в ближайшие месяцы посетить Катушевск под видом торгового представителя. Извещаю, что в Катушевске он встретится с начальником группы «Аква». Здесь изучаются все документы и информация о Гарновском (Хаменове). В лицо они его не знают. Изучают фотографию отца. Пароль узнать так и не удалось.

…На другой день, не дождавшись рассвета, Георгий Николаевич завьючил Житуху и ушел в маршрут. Он рассчитал, что ровно через сутки, выполнив намеченную работу, выйдет к Удаянскому ущелью, где его должны ждать в Бурмейстерском зимовье Петька и Таня.

Прошло несколько дней. Оперативный узел связи геологоуправления ночью принял радиограмму.

Большереченск. Сидорову.

Группа геолога Гарновского к назначенному сроки в Шалаганово не возвратилась. Состав группы: Гарновский, Жмыхин, Котельникова. Поиски по отрогам хребта до реки Коварной результатов не дали. В Медвежьем зимовье нашли записку Гарновского: «Уехал к Удаяну на встречу с ребятами. Был болен. Они ушли вопреки моему приказу».

Срочно сообщите возможность присылки вертолета для заброски поискового отряда в район горного Удаяна. Мороз минус тридцать девять. Нам неизвестно, потерялись ли они вместе или по отдельности.

Парторг Букырин

Глава 12

Монотонно покачивается медный маятник часов ходиков. Прислушиваясь к тишине, Иван Иванович мысленно торопит стрелки. Скорей бы рассвет. У хребта в чьем-то дворе протяжно воет собака. В помещении тепло. На широких нарах прямо в одежде спит поисковая группа: радист Тимка Булахов и эвенк Додоев.

Тимка прибыл сюда недавно. Он закончил весной курсы радистов и работал в гидрогеологической партии на Амуре. От начальника экспедиции Сидорова, прилетевшего туда, он случайно узнал о своих друзьях Петьке и Тане. Два дня понадобилось Тимке, чтобы уговорить Анатолия Васильевича перевести его в геологопартию Гарновского. Прибыл, ждал, когда вернутся из маршрута Таня и Петька. И вдруг сообщили о несчастье. Тимка с Додоевым записались в первую спасательную группу. Им приказано было спать, потому что, как только прибудет вертолет, их сразу забросят в район горного Удаяна. Снаряжение лежит у порога. В отдельном рюкзаке - тщательно упакованная портативная рация.

Иван Иванович потуже подпоясал шубу, нахлобучил волчью шапку и вышел на крыльцо. Поселок Шалаганово спал. Только в конце улицы светились окна больницы. Больных там нет, но врачи наготове, ждут потерявшихся. Парторг спустился к реке. Здесь, при свете костров, геологи очищали поляну от снега, готовили посадочную площадку для вертолета.

- Ну, что эфир? - спросил Бурмаков.

- Пока ничего. Будем ждать рассвета. Военные не должны подвести.

Иван Иванович, утопая в снегу, стал разбирать изгородь. Чувствовал, как покалывает сердце. Сухие жерди волоком подтащил к костру, отдышался и пошел в штаб. Когда обходил склад, увидел: широкая угловатая тень прыгала по голубым сугробам. «Кажется, сторожиха магазина».

Женщина подбежала и задыхаясь выпалила:

- Человек ваш нашелся, Гарновский. Он в больнице. Идемте.

- А дети?

- Только он один.

Шаркая по твердому снегу подшитыми валенками, парторг поспешил за сторожихой. Сведенными от мороза губами, женщина рассказывала:

- У Метелкиных в бане он обнаружился. Еще вечером туда заполз. А собака моя стала выть, ну все равно, как по усопшему. Затрясло меня, думаю, что за напасть такая? Побежала к Николаю Козыреву. Он, вишь ли, в моей бане последним мылся. Так и так, докладываю, в бане объявилась нечистая сила. Он прямо раздемшись и побег. Подкрались мы к бане, а оттуда храпение слышится. Я за дерево спряталась, а Козырев рывком дверь открыл и зашел. Потом меня позвал. И повели мы вашего Гарновского в больницу.

- Он ранен? Обморожен?

- Что ты, милай, он, как яичко пасхальное, целенький. Нам ничего не сказал, парторга, говорит, зовите.

Гарновский лежал в приемной главного врача на деревянном топчане. Иван Иванович видел через стеклянную дверь, что Гарновский капризничает и отталкивает руку медсестры со шприцем. Услышал шарканье ног, оглянулся, вскочил. Но устоять сил у Гарновского не хватило. Рухнул на кушетку. По худым, почерневшим от мороза щекам потекли слезы.

- Что случилось? Где Таня и Петька?

Гарновский всхлипнул:

- Не знаю. Я болел. Они мне не подчинились и вышли на Удаян. За ночь я немного оклемался и поехал на лошади, но догнать не мог. На левом склоне Удаяна, у россыпей, видел их следы и остатки костра. Но меня самого ночью окружили волки. Отстреливался. Лошадь переломила передние ноги. Я побежал. Они кинулись на Житуху. В темноте я сбился с курса, потерял рюкзак. На рассвете вышел к реке. Опять видел волков. Сидел на уступе скалы. Отбивался камнями, обессилил. Двое суток полз сюда по льду… - Голубые глаза лихорадочно заблестели: - Спасать детишек надо. Вызывайте вертолет. - От нервного перенапряжения Гарновского трясло. - Я им приказывал не ходить…

- Знаем, на базе видели вашу записку.

Гарновский вытер глаза грязным кулаком.

- Вы были в Медвежьем зимовье?

- Группа Колесникова и сейчас там. По рации передали. А сюда из города военные обещали прислать вертолет.

- Я тоже полечу. Я понимаете, я тут виноват! - Георгий Николаевич откачнулся назад и вдруг стал мелко биться о стенку головой, и заговорил странным шепотом: - Я поеду… я… я… я… - Глаза у него закатились.

- Нельзя его пока тревожить, - сказал врач, - он в шоковом состоянии.

Но Георгий Николаевич открыл глаза и твердым голосом произнес:

- С вертолета просмотрите русло Серебрянки, могут выйти туда, я им говорил, что там два зимовья Бурмейстера.

- Посмотрим, - ответил парторг и вышел на улицу.

Светало. Луна заметно побледнела. Расплылись контуры гор. Деревья теперь не бросали на снег четкой тени, а казались застывшими клубами морозного тумана. Иван Иванович вдруг увидел, что там, за рекой, из-за серых нагромождений гор вынырнула еще одна луна. Медно-блестящая. Он остановился. И услышал звенящий от мороза свист пропеллера. Глухо донесся рокот мощного мотора.

Летчик, вероятно, заметил костры на снегу и разверзнул вертолет. Круглый луч прожектора скользнул по поселку. От реки полетели в темное небо сигнальные ракеты. Две зеленых и одна красная. «Луна» погасла. Голубым цветом засияла кабина. Вертолет садился. Гул двигателя разбудил таежный поселок. Залаяли собаки. В домиках у реки засветились оконца.

Иван Иванович подошел к вертолету, когда винт делал последние обороты. Морозные струи ветра ударили в лицо. От сигнальных костров остались только черные пятна. Через огород по глубокому снегу бежали к вертолету Додоев и Тимка Булахов. Щелкнул замок. С неприятным стеклянным звоном открылась дверца. Сидоров выпрыгнул в снег и, не поздоровавшись, спросил:

- Что нового?

Иван Иванович доложил о Гарновском, о его путаном рассказе. Додоев всплеснул руками.

- Эта, как так, волки скушали Житуху? Она всегда уходила от них, хитрая лошадь была, Васька Жухов ее учил. Мне шибко не верится.

Парторг повернулся к эвенку:

- Гарновский сказал, что ноги переломила передние.

И опять не поверил старый таежник. Тимка с карабином и рацией за спиной стоял рядом и слушал внимательно. Сидоров поднял полу меховой куртки, вынул из кармана большие часы, нажал кнопку. Открылась одна крышка, потом другая.

- Гарновский, что-нибудь дельное предлагал?

- Сказал, что с Удаяна они могут выйти на Серебрянку.

Сидоров с досады топнул унтом.

- И дураку понятно.

Светало. Заалели вершины заснеженных гор. Легкий ветер погнал сухие, как песок, крупинки снега.

- Спасатели, - крикнул Сидоров, - садитесь!

Додоев забрался в вертолет, а Тимка быстро стал ему подавать спасательное снаряжение. В вертолет заскочил Сидоров, прошел в кабину, сел рядом с летчиком.

Вертолет стремительно поднялся вверх и взял курс на розовый от солнца далекий зубец Главного хребта.

В десять часов утра вертолет завис над центральными отрогами. Взять высоту основной гребенки хребта ему стало не под силу. Летчик Саша решил схитрить, он уменьшил высоту и повел свою машину мягкими зигзагами, намереваясь обогнуть гребенку по ущельям.

Додоев и Тимка Булахов рассматривали складки гор. Петляя, вертолет продвинулся к истокам реки Серебрянки. Ослепительно засверкала заснеженная долина. Черным окоемом окружали ее отвесные скалы. Конец долины сверху походил на клюв птицы. Там парила на морозе вода, выдавленная из ледяных трещин.

- Вижу костер, - спокойно сообщил Тимка.

Летчик сразу же опустил вертолет к земле. Увидел черное пятно на снегу. Сидоров поднял бинокль к глазам: серые угли и несколько головешек. И следы, уходящие к пролому между скал, занесенные уже поземкой.

- Надо на землю ступать, - сказал Додоев, - искать будем.

Приземлить вертолет Саша не рискнул. Под снегом могли оказаться скалистые обломки, трещины или коряжины. Перекосит машину, винты шаркнут по снегу - и авария. Анатолий Васильевич вытащил из-под сиденья мешок с веревочной лестницей. Открыл дверцу, закрепил веревочные петли на специальных зацепках, ногой сбросил лестницу вниз. От ветра она заболталась, как хвост дракона. Первым спускался Тимка с рацией за спиной. Каждую ступеньку ловил в воздухе ногой. Почувствовав твердую землю, встал, руками натянул лестницу. Додоев мгновенно проскочил двадцать веревочных ступенек и встал рядом с Тимкой, вслед за ним плюхнулись в снег рюкзак и лыжи.

- Действуйте, как договорились, - прокричал на прощание Сидоров.

Вертолет набрал высоту, перескочил через отвесные скалы и пошел по ущелью в сторону Медвежьего зимовья. Начальник экспедиции решил там взять поисковую группу Колесникова и облететь долину реки Миренги. Он предполагал, что Петька с Таней, если они еще живые, могут выйти туда.

Следы от костра вывели Додоева и Тимку Булахова на лед Серебрянки. И пропали. Тимка пошел вниз по реке, осматривая заснеженные бугры. В одном месте ему показалось, что под снегом лежит человек. Тимка скинул с плеч рацию, положил на лед карабин. Раскидывая снег, он со страхом ожидал, что сейчас увидит… Облегченно вздохнул - коряжина, застывшая во льду.

- Эге-гей, Тим-ка! - позвал из распадка Додоев. - Крик вспугнул стайку синиц. Тенькая, они пронеслись над рекой и исчезли в угрюмом ельнике. - Иди, - снова закричал Додоев, - я следы нашел.

Тимка легко полез в крутую гору. Широкие, оббитые мехом лыжи назад не сдавали. Из-под снега шел дурманящий запах растревоженного ногами свиного багульника. Тимка обошел кусты шиповника и не заметил, что от его прикосновения шиповник уронил ягоды, и они, как застывшие капли крови, покатились по твердому снегу вниз, в ущелье.

Додоев шел нагнувшись и трогал снег руками. Тимка нагнал его и тоже увидел следы, наполовину засыпанные снегом. Они ему не понравились. Следы «говорили» таежникам, что Таня и Петька выбились из сил. Бороздили снег ногами. И, кажется, тащили друг друга волоком. Высокие глыбы Петька и Таня не обходили, а сохраняя силы, лезли через щель между ними. На шершавых камнях Тимка заметил шерстинки.

Додоев вытащил руку из меховой рукавицы, собрал шерстинки. Покатал их в пальцах.

- Таня оставила. Шапка у нее мехом наружу. Шла первой и тащила Петьку.

Угрюмые деревья, коченеющие от мороза, равнодушно смотрели на двух таежников. Следы начали петлять. Они то уходили вверх, то снова шли вниз. За плоским камнем, с подветренной стороны, снег был примят. Ребята, по-видимому, пытались разжечь костер. Кучка веток, пересыпанная снегом, горсть обгоревшего мха, сорванного с камня, лафтак бересты. Все было сырое. Таня с Петькой, наверное, поэтому не смогли добыть огня.

К вечеру следы привели в заросшее кедрачом ущелье. Здесь Тимка заметил зимовье. Сначала принял его за камень, упавший со скалы и заваленный снегом.

Свежих следов у зимовья не обнаружили. Разворошили вокруг снег. Никого. Стали откапывать зимовье, используя вместо лопат широкие лыжи.

Волнуясь, Тимка рванул дверь зимовья. Не поддалась, примерзла. Рванули вдвоем с Додоевым.

В сумерках рассмотрели жилье. Нары. Печка. Чурбан. Топор у порога, покрытый инеем. Котелок на гвозде. Людей не было. Из котомки Додоев достал толстый огарок свечи. Зажег. Просмотрели под низкими нарами, за печкой. У двери под потолком Тимка прочел старую надпись: «Зимовье рубили Саня Бурмейстер и его жена Нина». Додоев стал разводить в печке огонь.

- Ох, Санька молодец! Зимовьюшки везде рубит. Маленько поохотится и уходит дальше. Кочует все равно, что эвенк, а сам вот русский. А зимовьюшки людям служат. - Додоев зажег бересту, сунул ее в печку под сухие дрова, закрыл топку плоским камнем. И сразу же затрещали щепки, потянуло дым в трубу. - Отдохнем, Тимка, немного, чаю сварим, а луна появится, пойдем дальше. Я здесь до революции кочевал, немножко помню.

Тимка сбросил с себя поклажу, снял с гвоздя котелок, чтобы нагрести снегу на чай. И увидел на дне котелка ровный листок бумаги.

Через минуту, развернув рацию, Тимка внеурочно ворвался в эфир:

- Центральная. Я - Норд. Центральная, отвечайте. Я - Норд. Прием.

Зашелестело в наушниках и сквозь помехи послышался ровный голос Букырина

- Я слушаю вас, Норд. Прием.

Тимка перевел рычажок на «передача»:

- В зимовье на Стрелке обнаружены две записки,

Слушайте их текст. «У нас где-то заблудился старший группы Гарновский. Обещал здесь быть. Ждали двое суток. Вышли на поиск. Сейчас будем обыскивать правый склон водораздела, по нему он обещал подняться к нам на лошади. Как только обыщем, вернемся обратно. Зимовье буду называть избушкой Бурмейстера. Открыли секрет государственной важности. Сообщим о нем в записке в случае, если нам будет грозить смерть. Жмыхин».

Тимка сделал паузу, спросил:

- Как поняли? Прием.

- Поняли. Читай вторую.

Тимка перевернул листок бумаги на другую сторону щелкнул рычажком. Додоев ближе поставил свечу, чтоб Тимке легче было читать - записка писалась второпях, строчки сливались.

- «Следов не обнаружили. Ночью к избушке Бурмейстера подходили волки. Сегодня спустимся на дно Ильгинского ущелья. Думаем, что Гарновский вместе с лошадью обвалился туда. Кончаются сухари. Сюда больше не вернемся. У нас осталось два патрона». Как поняли? - спросил Тимка.

- Поняли,- ответил парторг. - Что намерены делать?

- Дождемся луны и выйдем к Ильгинскому ущелью. Какие результаты у вертолета?

- Просматривает русла реки, но ничего утешительного. Желаю успеха. Докладывайте обо всем. До встречи в эфире.

Тимка снял наушники. Додоев прошел к нарам. Обратно. И опять к нарам.

- Ты, Тимка, главное, дух не теряй. Чаю надо пить да луну ждать, искать сразу будем. - Вскипятили чай. Эвенк вынул из кармана железную баночку, отвинтил крышку. - Ешь. Сало медвежье. Сразу руки и ноги перестанут жаловаться на усталость. - Тимка сидел не шевелясь. - Покушать, Тимка, надо, это, всю ночь будем ходить, а пустое брюхо в тайге - шибко плохой товарищ.

Тимка заставил себя сжевать волглый от снега сухарь, проглотил кусок медвежьего сала и лег на закопченные нары.

- Додоев, ты знаешь Ильгинское ущелье?

Старик раскурил трубку, сел на корточки, прижался спиной к печке.

- Хнешно, знаю. Молодым был, соболей там гонял. Сохатку добывал. Губернатор мне красную рубаху послал. Сохаткина шкура, Тимка, ему на сапоги пошла.

- К утру успеем до Ильгинского ущелья?

- От луны зависит. А то и к полночи там будем. Ты маленько поспи, я разбужу.

Не отвечая, Тимка смотрел в черный от копоти потолок. Он чувствовал, что старик тоже волнуется и переживает, только вида не подает, поэтому и разговорчив и суетится больше обычного.

- Я на улице маленько побуду, звезды посмотрю, шибко блестят или нет.

Додоев плотно прикрыл дверь ногой. Ходил у зимовья, скрипел снегом и тяжко произнося что-то на родном языке, вздыхал.

Прислушиваясь к непонятным словам, Тимка забылся горестным сном. И тут же проснулся. Вскочил. У печки, на чурке, наклонив голову к коленям сидел старый Додоев, не мигая смотрел в порог, машинально посапывал прогоревшей трубкой.

- Луна выходит, Тимка. Собираться надо.

Тимка упаковал рацию. Накинул меховую куртку, сунул ноги в унты. На столе оставили четыре сухаря, баночку мясной тушенки и спички.

- Тимка, им записку напиши, могут сюда вернуться.

Записку написали на бересте: «Ждите здесь. Аптечка под нарами. У нас рация. Все ищут вас. Гарновский живой. Уходим в Ильгинское ущелье. Вернемся сюда. Додоев, Булахов»

Они потушили свечку и вышли на улицу. Искрился снег. Непогоды не предвиделось, луна была чистая и большая. Встали на лыжи. Дверь привалили снегом, чтоб как можно дольше продержалось тепло в избушке. Им хотелось верить, что Таня и Петька могут придти сюда в любую минуту.

Додоев пошел первым. По его следам побежал Тимка. Он, как договорились с Додоевым, смотрел в правую сторону от лыжни, в промежутки между деревьями. И каждый раз вздрагивал, принимая торчащие из-под снега коряжины за руки человека.

Поднялись на гору. От мороза и усталости перехватило дыхание. Удары сердца слышались в горле. Постукивало в затылке. Перед спуском решили отдохнуть. Додоев скинул снег с коряжины. Тимка сбросил лыжи, вытянул уставшие ноги и, устроившись поудобней, рассматривал противоположный склон распадка. Ему показалось, что там кто-то бесшумно ходит. Он протер глаза. Шли трое. Вместо одежды с плеч свисали легкие шелковые накидки. Лунные блики играли в складках одеяния. На головах… Тимка увидел, что головы вдруг исчезли, а люди повернулись спиной и наклонились.

- Додоев, видишь? Там люди странные.

Старик повернулся, посмотрел в распадок.

- От мороза такое. Раньше говорили, что это духи. Я сам тоже так думал.

Вместо людей появился олень на тонких ногах, а на нем старуха-эвенка с трубкой,

- Ты, Тимка, лучше туда не смотри, а то голова дурная сделается. - Додоев встал, выдернул из-под коряжины хворостинку, прочертил на снегу извилистую линию, похожую на змею, головой направленную в распадок, три раза плюнул на хворостинку, что-то угрожающе сказал по-своему и воткнул хворостинку в голову «змеи».

- Ты же сказал, что такое бывает от мороза.

- Я по привычке делаю, - смутился Додоев.

Ночь. Стынут сосны, стынут скалы, стынут далекие неподвижные звезды. Тимкино ухо улавливает подвывание и лязганье звериных челюстей. Додоев приподнял шапку, тоже прислушался. Звуки неслись из соседней пади, еще неясные, затухающие. И вдруг - вы-во-ву-у-. Громко и четко. Эхом ответили из ущелья десятки голосов. Тимка сорвал с плеча карабин. Додоев не пошевелился.

- Не надо, Тимка. Не на добычу звери собрались, свадьба у них.

Хищники старались перевыть друг друга. В ущелье вдруг что-то бухнуло, сухой звук резанул уши. Выстрел! Тимка вскочил:

- Петька стреляет!

- Не дергайся, Тимка, это от мороза дерево лопнуло.

Волчье завывание на секунду прекратилось и послышался хруст и звук раздираемой одежды. С карабином в руках Тимка выскочил на край ущелья. Лохматой тенью бросился за ним Додоев.

- Не стреляй. Луна им на башку немножко действует.

Внизу, на белом снегу, сидели серебристые от луны звери - двадцать штук, не считая вожака. По очереди подпрыгивали на месте, перелетали друг через друга, словно играли в чехарду.

Осматривая лунную долину, Тимка заметил недалеко от тощего волка, между обломками скалы и кучей поваленных деревьев, что-то черное, неподвижное. Рукавицей Тимка смахнул с ресниц куржак, всмотрелся. Нет, не коряжина. И снег вокруг не блестит - затоптан, значит… Тимка почувствовал озноб, из снега торчали, кажется… ноги.

Додоев телом подался вперед, вытянул шею.

- Однако, погоди, Тимка… - Сузив глаза, стал смотреть. - Неживой там предмет. Однако, беда, кто-то погиб.

Тощий волк прыжком повернулся и, нюхая воздух, стал приближаться к предмету. Додоев быстро приказал:

- Стреляй.

Резанул выстрел. Хищника швырнуло в сторону. Сверкнула оскаленная пасть. Зверь перевернулся через голову и замер в снегу. Волки повернулись к засаде, перегруппировались для атаки. Тимка передернул затвор, замер. Вторым выстрелом он свалил огромного хищника, стоящего рядом с волчицей. Падая, зверь сшиб ее с ног. Она зарычала и вдруг бросилась бежать вниз по ущелью. Хищники, утопая в снегу, кинулись за ней…

«Неживым предметом» оказалась окоченевшая, заиндевелая лошадь. Передние ноги, как у бронзовой скульптуры, застыли на бегу. Лошадь лежала почти на спине. Тимка стер с торчащих ног искристый куржак, ощупал их - гладкие, целые.

- Лошадь не Гарновского. Он говорил, что Житуха обе передние ноги переломила.

Додоев молча сидел на корточках и очищал от снега лошадиную шею и голову.

- Это, Тимка, Житуха. Наврал Гарновский, волки ее не загрызли. Шея у нее не порвана, ноги целые. Гарновский сам ее убил. А волки потом пришли, однако, дня через три.

Тимка обошел останки. Крови действительно нигде не было.

- Все-таки, может, волки?

Додоев рассердился.

- Глаз у тебя нету? Волки горячего коня разрывают сразу на куски. Уносят, прячут и снова приходят. Они его, хнешно, кушали, но когда конь был уже не мягкий. И они его могли только маленько грызть. Человек его убил, а сам ушел.

Разложили костер. Отогрелись. Тимка рассмотрел убитого тощего волка. Шерсть клочками, острые ребра. При свете костра Тимка обследовал голову Житухи, во лбу нащупал дырочку.

- Додоев, револьвер у Гарновского был?

- Хнешно, был.

- В лоб он ее стрелял.

Старый эвенк смотреть не пошел. Он сел у костра, протянул руки к огню. Грелся. В тайге ему все было понятно. Жизнь свою он провел в вечных скитаниях. И счастьем считал костер и кружку крепкого чая. Много раз подкрадывалась к нему смерть. И всегда его спасали опыт, мужество и хладнокровие. Житейскую мудрость суровой тайги эвенк впитал с молоком матери. И сейчас, греясь у скудного костра, он с мельчайшими подробностями мог рассказать, как погибла Житуха: «Гарновский ехал на лошади. Увидел стаю, волков. Испугался. Думал, что звери бросятся его преследовать. Застрелил Житуху. Оставил им на съедение. Рассчитал: пока волки будут жрать лошадь, он успеет скрыться. И побежал. А волки к лошади и не думали подходить. Они заняты были своей свадьбой. В панике Гарновский забыл о Петьке и Тане. Страх, животный страх за свою шкуру погнал его домой».

На вытоптанной зверями площадке Тимка увидел пуговицу. Черную с четырьмя дырочками.

- Петькина, однако, пуговица, - сказал Додоев, у Тани были деревянные. Они, Тимка, были здесь, надо посмотреть вокруг, - и он покосился на заснеженную кучу бурелома.

Начинался рассвет. Окутанная дымкой проявилась в небе вершина хребта. В ложбине закаркала ворона. Спросонья она кричала хрипло. И так же хрипло ей ответили со скального склона. Додоев заволновался. Посматривая на кучу бурелома, он молил на своем языке всех эвенкийских богов-бурханов быстрее поднять солнце. Светлело. Стало заметно, что несколько дней назад под кучу кто-то лазил. Тимка встал на колени и, щуря глаза, пытался увидеть, что там, под заснеженным холмом. Темно. Пеньки с шапками снега, бугорки и камни сливались в серую массу.

Узкий луч солнца ударил по гольцам Главного хребта. Сумерки уползли в темные ельники. Ожила тайга: затюкал дятел, засвистели синицы. Вокруг останков лошади стали видны следы соболей, колонка, лисицы.

Додоев разбросал снег перед кучей, заглянул внутрь. В темноте что-то увидел: «Тряпка, что ли?» Тимка сразу плюхнулся на живот и залез под завал. Плечами растолкал сухие валежины, протолкнулся вперед. Груда снега обвалилась ему на спину, но Тимка успел схватить твердую тряпку.

Додоев вытащил Тимку за ноги. И узнал находку - Петькина полевая сумка. Они быстро осмотрели содержимое: камушки, образцы пород и складная карта хребта. На шестом квадрате был поставлен восклицательный знак.

Сбросили куртки, стали растаскивать завал. И увидели логово. Вероятней всего, это была брошенная медвежья берлога. Земля сухая. Белые шерстинки от Таниной шапки. Кучка бересты, сломанная спичка с обтертой головкой. И нож - с берестяной ручкой, который Додоев во время наводнения подарил Тане. Под корягой обнаружили аккуратную пирамидку камней. Додоев развалил ее и вытащил сверточек. В голубом Танином шарфике были завернуты комсомольские билеты. На страничках комсомольского билета Таня писала последнюю свою записку. «Обморозились. Сильно заболел Петька. Костер развести не смогла. Гарновский негодяй. Наверное, погибнем. Передаю тайну государственной важности. Обнаружили третий вариант. Проверьте стенку хребта на участке шесть. Прощайте все. Прощай Родина».

Тут же у костра, мгновенно настроив рацию, Тимка вышел в эфир:

- Я - Норд. Я - Норд. Всем поисковым группам. Обнаружена последняя стоянка в квадрате 19 по карте номер три.

В эфир Тимка прочитал текст. О Гарновском умолчал. И о третьем варианте открыто говорить побоялся. Спокойный голос с Центральной приказал:

- Доложите ваши предположения.

Тимка перевел передатчик на максимальную громкость. Стрелка, показывающая расход электроэнергии, прильнула к красной точке.

- Я - Норд. Слушайте. Если они могли еще передвигаться, то пошли по левой террасе хребта. Додоев говорит, что другого пути отсюда нет. Терраса идет к реке Миренге. Там они могли бы выйти на тропу охотников.

Еще раз осмотрите с вертолета левый приток Миренги. Мы с Додоевым сейчас идем к террасе. Там заночуем, а утром спустимся к левому притоку Миренги. Как поняли? Прием.

- Я - Центральная. План одобряем.

Получив Тимкину радиограмму, Сидоров тут же связался по радио с военным и вторично напомнил о своей просьбе. Выслать двухвинтовой военный вертолет, который мог бы без дополнительной заправки добраться до Миренги, облететь реку и вернуться без посадки обратно.

Военные ответили, что такой вертолет уже на подходе к Шалаганову. Штаб экспедиции пришел в движение. Приготовили тюки с теплой одеждой, пищу, бинокли. Оставив разгуливающего по больнице Гарновского, пришел врач с двумя медицинскими сундучками. Для поиска в непролазных местах приготовили собаку Линду.

В полдень над поселком Шалагановым повисла в воздухе зеленая громадина, похожая на вагон. От гула газотурбинных двигателей тряслись дома, сползал снег с крутых крыш. Вертолет садиться не стал. По громкоговорителю командир попросил поисково-спасательную команду подняться на плоскую крышу старой деревянной башни. Приняв людей на борт, могучая машина поднялась высоко в морозное небо, превратилась в зеленую точку и взяла прямой курс на Миренгу.

В пятидесяти километрах от Шалаганова командир вертолета заметил собачью упряжку. На легких нартах сидел один человек. Он услышал гул двигателей, поднял голову и остановил собак, потом вскочил на ноги, махая руками.

- Санька Бурмейстер, - произнес Колесников, - соболей добывать едет.

Бурмейстер увидел, что вертолет уходит, сорвал с головы заиндевелую шапку, плавно описав ею дугу, положил на лед, поднял в воздух и снова положил - и так проделал раз десять. Потом погрозил кулаком уходящему вертолету.

- Пьяный, что ли? - Сказали из кабины. - Вроде садиться приказывал.

Геологи промолчали. Мысленно они были за сотни километров отсюда, там, где Тимка Булахов и эвенк Додоев искали давно пропавших Петьку и Таню.

В штабе экспедиции дежурил Иван Иванович. Последние тревожные дни неузнаваемо изменили его: похудело и обострилось лицо, под глазами синие круги, сгорбилась спина. Нервными шагами он передвигается по штабу, поминутно выходит на крыльцо. Дверь оставляет открытой настежь, чтоб слышно было, если запищит рация. С тревогой посматривает на небо, снимает шапку, прислушивается. И, кажется, не замечает собравшихся у штаба жителей поселка. Третьи сутки они приходят сюда. Стоят в молчании, ожидая известий от поисковых групп. Был здесь и Гарновский, но люди его «не замечали» и отворачивались, если он что-то пытался говорить. И он перестал сюда приходить. Сидел в больнице и сочинял объяснительную о напавших волках. Он обвинял Анатолия Васильевича Сидорова за приказ искать несуществующий третий вариант. «Не будь такого приказа, - писал Гарновский, - никто бы и не погиб». Свою объяснительную он послал в Москву. И не знал, что она вернется оттуда и до нужного времени будет лежать в сейфе начальника следственного отдела контрразведки майора Платонова.

Засигналила рация. Иван Иванович залетел в дом, закрыл дверь на крючок, схватил наушники. Простуженным и уставшим голосом Тимка Булахов докладывал:

- Мы на карнизе. Путь прегражден. Примерно два дня назад здесь произошел снежный обвал. Лавина снега и камней срезала деревья и снесла в ущелье. Полностью разрушила карниз. В ущелье на глубине видны на камнях пятна, похожие на кровь. В двадцати метрах, не доходя до обвала, нашли остатки костра, не засыпанные еще снегом. Следы обнаружены только в сторону обвала. Если они все-таки успели проскочить, то ищите их на реке Миренге. В ущелье спуститься невозможно, стены после лавины совершенно ровные. Ждем указаний. Прием.

Иван Иванович машинально повернул рычажок и склонился к рации.

- Ждите на месте. Утром снимем вертолетом. Сами будьте осторожны. Сегодня в семь ноль-ноль выйди на связь, сообщим о поиске вертолетом по реке Миренге и ее левому притоку.

Долго сидел Иван Иванович, положив седую голову на деревянную коробку рации. Железные тиски сдавили сердце. Но он заставил себя встать и выйти на крыльцо. Однако не хватало духу сообщить людям страшную весть, только сказал:

- Они могли выйти на Миренгу, вся надежда на вертолет.

К вечеру в небе послышался гул двигателей. Роняя серебристый куржак, задрожали березы. Зеленая машина резко пошла на снижение у пристани. Люди бросились к берегу. Заторопился туда и Гарновский, вышедший из-за угла продовольственного склада. Одет он был уже в пальто и белые бурки. Вертолет сел поперек широкой улицы. Люди с надеждой смотрели на зеленую дверцу. Остановились винты. Щелкнул в тишине замок. Толпа подалась вперед. Вышел Сидоров, виновато посмотрел на людей, снял шапку и опустил голову. Вышли Колесников, Бурмаков… и тоже сняли шапки.

Печальную тишину вдруг разорвал жуткий визг собачьей стаи. Люди обернулись. В конце улицы, нахлестывая запряженных собак, летел на легких нартах охотник Бурмейстер. Он остановил рычащую свору в двадцати метрах от вертолета и тяжело поднялся с нарт. Шапка, шуба, унты были покрыты толстым слоем морозного куржака. Правую щеку отморозил, белая. Усталой приседью подошел к людям. Увидал Колесникова, стоящего без шапки, и заорал на него.

- Ты слепой, что ли? Я же показывал вертолету садиться. Раньше ты, Славик, в таких делах понимал…

От обиды у Бурмейстера задрожала челюсть. Раздвигая людей, прошел в центр и, не размахиваясь, ударил в лицо Гарновского. От тяжелого удара Гарновский рухнул.

- В тайге еще раз увижу, застрелю, - и повернулся к оторопевшим людям.- Петька и Таня у меня в зимовье. Живые.

От усталости закачался Саня Бурмейстер и упал рядом со своими собаками. И заснул. И уже не слышал, как люди бережно подняли его, унесли в штаб, положили на теплые нары. Саниных собак (они уже не стояли, а могли только ползти) одну за другой перенесли в сарай, положили на солому и перед каждой поставили чашку с едой.

Иван Иванович бросился к рации. В промороженный эфир полетела радостная весть.

- Всем геологическим партиям, звеньям, отрядам… Петр Жмыхин и Таня Котельникова найдены и спасены охотником Александром Бурмейстером.

Потом новость была передана в город, а в семь часов вечера ее приняли в районе Удаянского ущелья Тимка Булахов и Додоев.

Утром летающий «вагон» растревожил рассвет ревом двигателей. Все, кто вчера летал на Миренгу, сидели в его необъятном чреве. Туда же загрузили всех ездовых собак вместе с нартами. Военный штурман уступил своё место в кабине Бурмейстеру, а сам ушел в салон к геологам. Зеленая громадина тучей взмыла в небо и пошла по курсу, указанному охотником.

А через час почтовой утренней лошадью выехал из поселка Георгий Николаевич Гарновский. На столе в больнице он оставил заявление об увольнении из экспедиции.

Глава 13

Петьку и Таню доставили в Шалагановскую больницу. Самостоятельно стоять на ногах они не могли. Исхудали так, что Колесников, взяв обоих на руки, без труда занес в палату. Поселковый врач осмотрел их истощенные тела и поставил одинаковые диагнозы - хроническое недоедание.

Через Тимку Булахова (ему разрешили дежурить в палате) о «хроническом недоедании» узнала уборщица школы, бабка Ольгуша. И понеслась по поселку весть: «Сироты, едва спасенные, умирают с голоду, а врачу кормить их нечем».

Началась осада больницы. Охотники и рыбаки несли пострадавшим гостинцы: соленую черемшу, ягоды, котлеты из козлятины, грибы, жареную рыбу… Бабка Ольгуша принесла горячих блинов и трехлитровую банку клюквенного кислого сока.

- Ты уж родной, Глеб Спиридонович, не будь супостатом, отмени свою «хронику», разреши им кормиться, а при надобности и сам кушай. Не лишай жизни детишек.

Врач пообещал исполнять ее наказ, но, когда бабка Ольгуша ушла, сказал медицинской сестре:

- Старую сочинительницу сюда больше не пускай, а на дверь магазина повесь объявление: «Ввиду несъедаемости больными всех продуктов, прием передач прекращен до субботы».

Вечером в сумерках бабка Ольгуша пробралась к магазину и объявление сорвала…

Десять суток подряд Глеб Спиридонович не выходил из больницы. Спал урывками у себя в приемной на твердом топчане, прислушиваясь через стенку к дыханию Петьки и Тани. И был благодарен Тимке - тот даже ночью умудрялся уговорить больных поесть. Таня с Петькой быстро шли на поправку.

Наконец доктор позволил допустить к ним, «в виде исключения», Сидорова и летчика Сашу. В палату они вошли бесшумно и сразу приказали: Булахов, дверь на крючок - и никого сюда.

Крючка у палатных дверей не было. Тимка запер ее по-своему: вставил отломанную ножку стула в медную ручку двери. Анатолий Васильевич развернул во всю длину палаты карту-планшет Главного хребта. Летчик Саша открыл портфель и положил на табуретку перед Сидоровым чертежные инструменты, логарифмическую линейку, блокнот и карандаши. Анатолий Васильевич заторопился.

- Ребята, расскажите очень подробно о вашем третьем варианте.

Петька удобно устроился на кровати, прислонился спиной к теплой печке и стал рассказывать.

…Таня с Петькой вели обследование высоты И-39, когда подул обмораживающий лицо ветер. От летящего сухого снега и песка, казалось, зазвенели пики высоких гольцов. Ледяная стужа вынудила ребят спускаться в седловину. Закутав лицо шарфами, они крепко вцепились друг в друга и начали опасный спуск… Пристанища в седловине не нашли. Ураганный ветер свалил их с ног. Петька потерял Таню. Перевертываясь через голову, он коснулся ее рукой, но схватить не успел. Встал на ноги. И в белой мгле спутал ориентировку. Стал кричать, но в грохоте бурана сам не услышал своего голоса. Где-то сзади раздался выстрел из карабина. Сопротивляясь напору ветра, почти на четвереньках, он стал пробираться туда… Таню нашел в каком-то узком распадке. Уцепившись ногами за голые корни лиственницы, она лежала на спине и стреляла в качающуюся над ней пургу, Петька привязал Таню к себе и двинулся вниз по распадку. Начались кусты стланика. Они сдерживали порывы ветра, но цеплялись и рвали одежду.

До спасительного ельника оставалось совсем немного, когда Таня, провалившись в сугроб, сорвалась в щель. Петька какой-то миг удержал ее на весу, но удар ветра подкосил ноги. Петька съехал в щель вслед за Таней. К счастью щель, полузасыпанная сухим песком, была неглубокой. Особых ушибов они не почувствовали.

По хрустящему под ногами песку стали спускаться вдоль щели. Она была узкая, противоположные стенки иногда сдавливали плечи, и Петька с трудом протаскивал рюкзак. Щель походила на длиннейший шрам.

Ребята уходили все ниже и ниже, а щель оставалась такой же узкой. Петька боялся камнепада: отскочить некуда. Отсюда, снизу, щель казалась тонкой голубоватой трещиной на черном стекле.

На пылевидном сухом песке заметили следы. Четко отпечатались когти. Петька достал из-за спины карабин и послал пулю в патронник. Держа оружие наготове, неслышно двинулся вперед. Таня крепко зажала в руке нож и шла сзади, в точности повторяя Петькины движения.

Приближение людей хищники почувствовали. Донеслось хриплое рычание с собачьим подвывом. Росомахи! Их было три. Они стояли, прижавшись друг к другу, и злобно приподнимали губы, оголяя острые клыки. Петька взял на мушку одну из росомах и медленно стал приближаться. Звери отступили метров на двадцать, встали в круговую оборону. Петька понял, что нападать они не хотели. Им некуда было деться. Щель не имела другого выхода, а бежать навстречу людям они боялись. Звери ждали.

Из создавшегося положения выход нашла Таня. Рюкзаки они надели на грудь и втиснулись спинами в небольшую выемку. Затаили дыхание. Звери сообразили, что люди уступили им дорогу. Отталкиваясь от земли сразу четырьмя лапами, они с визгом бросились в освободившийся проход.

В щели быстро темнело. Петька с Таней сбросили поклажу и стали собирать кусочки коры, занесенные сюда ветром сосновые шишки. Маленький костер осветил необычное пристанище. Щель заканчивалась вместительной полукруглой пещерой. На гранитных стенах вековая пыль. В узком закуточке Таня нашла небольшую охапку дров. Самых настоящих, рубленных топором, лиственничных, только старых, почерневших от времени.

Костерчик, подкормленный найденными дровами, оживился, приятно выхлестывал языки пламени. При ярком свете ребята увидели череп и белую кость. Петька сказал, что здесь было логово волка, а росомахи, забравшись сюда, задавили его и съели. Но было это давно, потому что череп и кость покрыты пылью. Там, высоко на хребте, ураган, по-видимому, вошел в силу, потому что подрагивание пыльных стен и каменного пола не прекращалось. На углях ребята разогрели плоскую банку баранины и съели с раскрошенными сухарями. Стали готовиться к ночлегу. Петька сдвинул костер, на теплое место разложил рюкзаки, сверху спальный мешок и приказал Тане лезть в него:

- Спи до полночи, а потом сменимся.

Оставшись один, он надел на плечо карабин, вытащил из костра головешку и стал осматриваться. Петьку смущал гул. Даже там, наверху, когда они только еще спускались, было гораздо тише, а тут, словно кипящий вулкан. Петька прошел в тупик, на стенке хребта увидел выбитую стрелку. Она походила на маленькую молнию, острие показывало вниз. Петька сложил горкой несколько камней и встал сверху на них, не удержал равновесия и упал. С шумом покатились камни, шлепнулся об пол карабин.

- Что случилось? - глухо донеслось из мехового мешка. Петька подошел к Тане и рассказал о стрелке.

- Ты забыл, что ли? Это же личный знак Ельникова, начальника пропавшей экспедиции. - Таня выбралась из мешка. - Он неспроста ее здесь поставил. Тут, Петька, какая-то тайна.

Вооружившись пылающими головнями, стали осматривать запыленную стенку хребта. Под лопнувшим потолком пещеры Таня увидела дыру, забитую старой чуркой и замазанную глиной. Чей-то тайник. На глине виднелись отпечатки тонких пальцев. Острыми камнями ребята выбили пробку. Их сразу оглушил гул. Как будто там, внутри хребта, был подземный аэродром, и все самолеты ревели. Из дыры шел туман и морозными искорками оседал на каменной стенке. Петька заглянул в дыру - темень и грохот водопада. Сунул туда обгорающее полено. Сквозняком его стало раздувать, полетели искры, вспыхнуло пламя.

Петька вздрогнул. Огромная уходящая в бесконечность пещера. Потолка не видно. Внизу красноватой пеной кипела вода. В ней крутились белые переломанные деревья. На камнях слева - черная избитая лодка, и в ней… (Петьке стало не по себе) скелет человека. Разбитых лодок было несколько, торчали ребра шпангоутов, кили, форштевни, тонкие обломки мачт.

Петька забил дыру чуркой и достал карту Главного хребта. И вот тут-то они с Таней сделали открытие. На противоположной стороне хребта тек правый рукав реки. И они вспомнили слова Василия Жухова: «Пять километров рукав течет, прижимаясь к хребту, и после этого мельчает, вода, по-видимому, уходит в почву».

Петька заволновался, вскочил, несколько раз обошел костер.

- Вода, Таня, не в почву уходит, а под хребет, от этого рукав и мельчает, а выходит вода здесь, на этой стороне. - Петька ударил рукой по стенке хребта, смотри, какой туннель себе пробила.

У Тани заискрились глаза:

- Петька, это же третий вариант!

И, как маленькие шаманы, они стали плясать вокруг костра. Успокоившись, отметили на карте координаты, поставили восклицательный знак.

- Примерные размеры отколовшейся горы можете указать? - Петька назвал длину, высоту и ширину. Анатолий Васильевич взял логарифмическую линейку, подсчитал и сказал летчику Саше:

- Пожалуй, одним взрывом уберем. - Перед уходом Сидоров попросил: - О третьем варианте никому ни слова. Везде будьте осторожными. В городе людей много. Могут специально навязать разговор об экспедиции. Старайтесь уйти от таких собеседников. Тимка от нас инструкции получил. В случае чего, ребята, он работал не радистом, а поваром вместе с вами.

Таня подняла голову с подушки:

- Анатолий Васильевич, а почему вы про город сказали?

- Через недельку-другую мы посылаем вас троих в город - учиться на подготовительных курсах в геологическом техникуме. Стипендию будете получать от нашей экспедиции, в городском банке. Тимке мы все рассказали. Он будет у вас главным казначеем. Жить будете в деревянном доме, он теперь собственность нашей экспедиции. Четыре года пролетят незаметно, и вернетесь к нам уже полноправными геологами.

Сидоров и летчик Саша попрощались за руку с Петькой и Тимкой, а Тане галантно поклонились и на кровать к ее ногам положили голубую коробочку.

Гости еще разговаривали с доктором в приемной, а Таня уже раскрыла коробочку. Там оказались крохотные часики и блестящий браслетик к ним. Таня ойкнула от неожиданности и смутилась. А Тимка, как будто делал такое тысячу раз, выдернул Танину смуглую руку из-под одеяла и стал прилаживать часы. Потом они с Петькой по очереди спрашивали у Тани, сколько времени, и она каждый раз, изгибая руку, медленно, певучим голосом отвечала. И все трое смеялись и опять спрашивали.

Вечером Петька хотел по-своему приладить узенький браслетик часов и уронил его на пол. Блестящей ящеркой тот соскользнул в щель между досок. Зацепить его линейкой не смогли, он отлетел в сторону и закатился куда-то в ямку. Решили поднять доску. Осмотрели гвозди - один новый, шляпка не закрашена. Доску кто-то недавно отрывал.

Тимка, крадучись, принес из сеней топор и спрятал под матрац к Петьке. Стали ждать, когда медсестра и врач уйдут ужинать. Тимка нервничал, через полчаса ему надо было идти в штаб и дежурить у рации. Врач домой не собирался, он зажег керосиновую лампу и занялся составлением документов,

- Ты иди, Тимка, я сам ночью доску оторву и вытащу браслет, а топор через форточку брошу на крыльцо, а ты утром занесешь.

Ночью Петька отодвинул кровать, взял топор и принялся за доску. И вздрогнул от Таниного голоса.

- Под топор положи полотенце, а то вмятины останутся.

Таня спрыгнула с кровати и стала ему помогать. Лезвие топора Петька вставил в щель у самого конца доски. Вдвоем они налегли на топорище. Гвоздь вылез без скрипа. Отвели толстую плаху в сторону, легли на пол и стали шарить руками в темной щели.

- А-а-а! - вдруг крикнула Таня и отпрянула в сторону.

- Прищемила палец?

У Тани губы свело судорогой.

- Там, кажется, голова человека.

Петька запустил руки в щель. Под балкой у печки пальцы нащупали что-то мягкое круглое. Что-то меховое и тяжелое и в одном месте холодное…

- Кто-то идет сюда, - прошептала Таня.

Захрустел снег у крыльца, брякнула щеколда.

- Откройте, это я - Тимка. - Войдя, он сбросил с себя полушубок и валенки, лег на пол и тут же вытащил из-под пола браслетик. Потом спросил: - Вы почему такие настороженные?

- Мы шапку оттуда подозрительную вытащили, вон она под кроватью. В ней что-то спрятано.

Доску положили на место. Из кармана Тимка вынул новый гвоздь и вогнал его в плаху одним ударом обуха. Кровать поставили на место, расположились на полу и стали распаковывать старую, поеденную молью шапку. Вынули тяжелый сверток. Петька развернул тряпки, в лунном свете блеснул револьвер. Старинный, крупнокалиберный, с отставшей кое-где никелировкой. Петька его узнал. Револьвер начальника пропавшей экспедиции Ельникова. Вспомнилась ночь в сарайчике. Жухов. И рюкзак, в котором лежал этот револьвер. Рассмотрели ствол. Цепочкой шли слова: «Бюри, Бюри, Бюри».

- Но как он сюда попал? - стал рассуждать Петька. - Жухов положить не мог, его в то время ранили. Колесников? Челпанов? Их тогда в Шалаганове не было.

Да и кому понадобилось прятать револьвер в больнице?

- Гарновский, - вдруг сказала Таня. - Он здесь лежал. И гвоздь новый он забивал. Помнишь, Петька, какую он ерунду нес про батареи от шпионской радиостанции.

Петька вскочил:

- Тимка, а где сейчас Метелкин?

- Он, говорят, уволился и уехал куда-то на Украину. - Тимка непонимающе смотрел на своих друзей. - Вы мне-то расскажите, что к чему?

Петька, не отвечая, нырнул под кровать, лег на живот и что-то рассматривал на полу. Оттуда спросил:

- Ты где гвоздь брал?

- У сторожа магазинного склада, старика Пантелея. Попросил два гвоздя. А он, известный скряга, дал только один.

- Это хорошо, что скряга, значит помнит, кто у него еще просил. Ведь гвозди в доске одинаковые.

Петька вылез из-под кровати и коротко рассказал Тимке о пропавшей экспедиции и о своих подозрениях. Тимка внимательно выслушал и стал одеваться.

- Пойду спрошу старика Пантелея. Он сейчас дежурит у склада.

Шапку и револьвер он взял с собой и обещал спрятать как следует.

Вернулся Тимка быстро и скороговоркой произнес через форточку:

- Гвоздь брал Гарновский, шапку он снял с забора у Метелкиных. Живет сейчас в городе, где-то у понтонного моста. Мне пора на связь, до завтра, - и убежал.

- Ничего, - грозно сказал Петька, - в городе мы его из-под земли достанем.

Таню с Петькой выписали из больницы через неделю. Прощаясь с ними, старшая медсестра Вера Ивановна передала записку:

- Ее, ребятки, велел вам вручить Гарновский. Как, говорит, будут выписываться, сразу, говорит, вручите, но, говорит, чтоб никто не видел. «Дорогие Петя и Таня, пишу вам со слезами на глазах, и признаюсь вам - я совершил преступление. И совершил его из-за своей поганой трусости. Я испугался волков и убил ни в чем не повинную лошадь. И спасая себя, свою шкуру, убежал, бросив вас на произвол судьбы. Я каюсь и стыд терзает мне душу, но теперь ничего не исправишь. До конца дней моих я буду мучиться от позора и мысленно просить у вас прощения. Чем искупить вину перед вами? Если не побрезгуете мною, приезжайте ко мне в город жить. Я буду заботиться о вас день и ночь и просить прощения. Смилуйтесь надо мной, зайдите ко мне в гости, простите меня или убейте. Я должен понести наказание за свою трусость. Умоляю простить меня и жду вас. Мой городской адрес: улица Марата, 25, квартира 42 (звонить два раза). С глубоким уважением к вашему мужеству Гарновский».

Петька аккуратно сложил записку, засунул в карман.

- Что ты думаешь? - спросила Таня.

- Пишет он правду. И потому пишет, что мы ему зачем-то очень нужны. И кормить нас будет, и ползать перед нами будет, пока не добьется своего. Там, в городе, что-нибудь придумаем. Надо узнать, для чего мы ему понадобились?

В штабе экспедиции был порядок. Додоев и Тимка вымыли полы, на окна повесили марлевые занавески. Широкие нары покрыли белыми шкурами домашних коз. Печь побелили.

Как только Таня перешагнула порог, из-под нар, словно сумасшедшая, вылетела Линда. С визгом подскочила к Тане и облизала ей лицо. Потом бросилась к Петьке и чуть не свалила его с ног.

Вошел Додоев и поставил на стол брезентовую сумку, полную мороженой рыбы. Подошел к Тане, обнял. По эвенкийскому обычаю, прижался морщинистой щекой к ее волосам. Петьку тоже обнял и тоже прижался.

- Шибко хорошо, что теперь живые. Я своей старухе говорил. Плакала она и подарок велела передать. - Он вытащил легкое ожерелье: медвежьи клыки на тоненькой жилке. - Старуха обязательно велела взять, говорит, от беды, однако, от всякой помогут.

Чтобы сделать Додоеву приятное, Таня тут же надела на шею подаренный талисман.

Додоев посмотрел на часы-ходики:

- Тебе, Тимка, через пять минут на связь выходить, а я буду ужин эвенкийский готовить, гостей угощать.

Тимка принялся настраивать рацию. Движения у него были точные, выражение лица - серьезным. Он надел наушники, сел на высокую чурку, покрытую мягкой козьей шкурой. Повернул большой никелированный рычаг. На деревянном пульте замигали разноцветные огоньки. Тонко запел эфир. Тимка посмотрел на часы, поднял палец вверх, прося тишины, и склонился к микрофону:

- Я - Центральный. Вызываю восточный участок. Я Центральный. Прием. - Тимка вынул из стола тетрадь с наклейкой «журнал приходящих радиограмм». Восточный участок отозвался. - Восточный, слушайте радиограмму о коронках: «Специальным рейсом отправлена на восточный партия коронок с алмазными резцами».

Затем Тимка вызвал восьмую поисковую. Геологам он сообщил, что к ним отправлены аэросани, сахар и десять мешков сухофруктов. И спросил, почему не высланы образцы пород, взятых с линзы вечной мерзлоты.

Таня с Петькой забрались на нары и восторженно смотрели на Тимку. Они гордились своим другом.

Принятую информацию Тимка записал в журнал и снял наушники.

Когда эвенкийский ужин стоял на столе, пришел врач Глеб Спиридонович и сразу уставился на стол. Посмотрел на мороженое, настроганное легкими стружками мясо, на омулей, расколоченных молотком, и воскликнул: - Ага, поймал вас. Сырое едите. Сколько раз я предупреждал вас, Додоев: мясо и рыбу так нельзя есть. Заразиться можно. - И спросил. - А перец есть?

- Хнешно, есть. Садитесь, пожалуйста.

Доктор сбросил собачью шубу и, упоминая каких-то микробов и бактерий, сел к столу. Ел он красиво и с аппетитом. Стружки мороженой, красноватой оленятины он макал в соль, посыпал перцем. Он выпил полкружки густого чая без сахара и принялся за рыбу. Ледяные кусочки сырого омуля проглатывал, не прожевывая, и всякий раз добавлял:

- Сотворила же матушка-природа такую прелесть.

Потом поблагодарил Додоева за гостеприимство и выдал Тане с Петькой по две таблетки, «чтобы выпили на ночь». Попрощавшись, опять сказал, что сырое кушать опасно. И упомянул какую-то иностранную бактерию.

Закрылась за доктором тяжелая дверь. И сразу из-под нар вылезла Линда, понюхала то место, где лежала шапка Глеба Спиридоновича, и чихнула. Запах больницы был для таежной собаки слишком резким.

- Шибко хороший человек, - сказал про доктора Додоев. - Мясо сырое ест, рыбу - ест. Но всегда микробов ругает. Они ему, наверно, плохое сделали.

Додоев сел у печки на пол и рассказал, как в прошлом году доктор шел через тайгу зимой триста километров, чтобы сделать операцию Бурмакову, которому «медведь немножко помял ногу».

Радиограмма из Токио.

Сотрудник военно-морского ведомства США Джем Уайд примерно через сорок пять дней будет в Катушевске. Под видом торговой комиссии вместе с ним прибудут сотрудники японской разведки. Учтите, что один из них, бывший сотрудник фирмы «Таранака», - двоюродный брат Вогула. Его приметы: волосы седые, быстро вращает головой, мал ростом, на левой щеке сабельный шрам, неплохо знает русский язык, в поведении наглый. Военное звание полковник. Цель поездки торговой комиссии - забрать на корабль и перекинуть в Америку начальника группы «Аква» Гарновского (Хаменова). Желаю удачи в операции «Подмена».

Авдеев

В один, из морозных дней над поселком появились вертолеты. Сохраняя интервал, зеленые громадины держали курс к Главному хребту. От рева газотурбинных двигателей лопался речной лед. Темная трещина, как змея, бежала посередине реки вслед за звенящим гулом. Тимка, Петька и Таня из радиопереговоров знали, что вертолеты везут оборудование и взрывчатку к месту третьего варианта. На обратном пути командирский вертолет сделал посадку в Шалаганове и взял ребят на борт. А через два часа высадил на Байкале, на острове Ольхон. Встретили их Сидоров, Букырин и Бурмаков. Накормили в штабе геологопартии, проводили к самолету

- В городе вас встретит Вячеслав Валентинович Колесников и проводит к жилью. Слушайтесь его. Понятно?

- Понятно, - ответил за всех Петька.

Глава 14

В сумерках самолет прибыл в город. Таня, Тимка и Петька прямо по взлетному полю пошли к зданию аэропорта. Небольшими группами дремали на стоянках самолеты. Черным медведем стоял под заснеженным фонарем усатый часовой.

Над вокзалом плескался на радиомачте красный флаг. Убранные от снега скверики и зеленые скамейки были пусты. Колесникова не было. Ребята обошли вокзал, посмотрели у газетных киосков.

- Может, он забыл встретить? - Таня взглянула в темный угол двора. - Прячьтесь. - Вслед за Таней ребята заскочили за кирпичный столб, на котором висели громкоговорители. - Смотрите, Гарновский.

Он стоял спиной и, хоронясь от кого-то, поглядывал через решетчатый забор. Голова наклонена набок, левая нога слегка отставлена в сторону. Руки в перчатках.

К Гарновскому подошел сотрудник милиции и что-то ему сказал. Гарновский сразу направился к кирпичному столбу. Ребята не поверили своим глазам, - приближаясь, Гарновский превратился в Вячеслава Валентиновича Колесникова.

- Вот черти полосатые. Их ждут, а они прячутся.

- Мы вас приняли за Гарновского, а с ним встречаться нам противно.

- Это хорошо, - ответил Колесников. И стало непонятно - хорошо, что они приняли его за Гарновского, или хорошо, что с Гарновским встречаться им противно.

Через какой-то пустынный дворик, заваленный железными бочками, он вывел ребят к легковой машине. Машина свернула в проулок и выехала на пустырь. По обеим сторонам потянулись заборы из колючей проволоки и огромные навесы. Двухскатные крыши на столбах. Ровными рядами выглядывали оттуда зачехленные стволы танковых пушек.

Обогнув здание котельной, машина вылетела на булыжную мостовую. Дома здесь были высокие, деревья подстрижены. Чуть выше деревьев, посередине улицы, шли толстые провода. От налипшего снега они немного провисли. - Новую ветку трамвая строят, - сказал шофер.

Недалеко от памятника с чугунными птицами машина свернула налево, притормозила и въехала во двор. Остановилась у деревянного крылечка.

Вышли. Вытащили свои котомки, и машина сразу выехала на улицу. Колесников, Тимка и Петька стали закрывать за ней ворота.

Дом был деревянный, двухэтажный. Окна перекошенные. Ставни оторванные. Вместо стекол на первом этаже листы старой фанеры. Лестница на чердак засыпана снегом. Перила обломаны. На крыше против лестницы черным провалом зияло слуховое окно.

- Дом был брошенный, да? - спросила Таня.

Колесников вынул из кармана ключ.

- В некотором роде - да. А когда экспедиция получила его от горсовета, объявился хозяин. Приходил каждый день и требовал за дом деньги. Сначала три тысячи, потом десять, а прошлым летом пришел в геологоуправление и потребовал двадцать тысяч, а если, говорит, откажете - дом сожгу. Насилу от него отвязались.

- И сколько ему дали?

- Проверили документы и дали пять лет тюрьмы за подделку государственных бумаг. Оказалось, что раньше он был приказчиком у купца Хаменева. Жил такой когда-то, и дом этот, кстати, его.

«Странно все как-то получается», - подумал Петька.

Колесников, наконец, отомкнул пудовый купеческий замок. Взявшись друг за друга, все гуськом двинулись по узким сеням, повернули в какой-то коридор. Под ногами заскрипели старые доски.

- Вот черт, - воскликнул Колесников, - который раз здесь толовой стукаюсь.

По крутой лестнице, ощупывая ногами каждую ступеньку, поднялись на второй этаж. Колесников зашарил рукой по стене, откинул щеколду, заскрипела дверь, пахнуло теплом и чем-то вкусным.

Щелкнул выключатель. Вспыхнул яркий свет. Ребята стояли в большой кухне. В правом углу - печь, покрытая белыми старинными плитками. На трубе - бронзовая маленькая дверка с гирькой вместо ручки. У окна - стол на круглых ногах. Стены не побелены. Трещины в штукатурке походили на рисунки первобытных людей. В квартире оказалось три комнаты. В самой маленькой, которая за печкой, лежали в куче: сломанные старые стулья, умывальник с мраморной доской, граммофон, плетенное из тростника кресло. На потолке у печной трубы Тимка заметил забеленную известкой крышку люка. Старинный замок взломан. Щеколда была завязана блестящей цинковой проволокой.

Колесников разделся и стал орудовать у стола. Из духовки вытащил тяжелую сковородку с жареной картошкой. Достал из пузатого купеческого комода круглую булку хлеба и кусок колбасы. Клюкой прямо из печки вынул медный закопченный чайник.

- Прошу к столу, будущие студенты!

- А когда нам на занятия?

- Сказали через неделю. Кстати, ребята, техникум находится на улице Горького, тридцать один. Отсюда недалеко. Да, чуть не забыл показать. - Колесников подошел к сундуку, обитому медными полосками и повернул ручку в виде лебедя. Сундук открылся. Там стояли аптечка и телефон. - В случае чего, звоните в управление. - Колесников показал на внутреннюю стенку сундука. Карандашом там были написаны номера телефонов: геологоуправления, милиции и скорой помощи. И собственный номер этого аппарата. Ребята сразу же запомнили цифры. - О телефоне никому ни слова. И вообще о работе в экспедиции ни гугу. Сюда никого не приводите. По городу бесцельно не шляйтесь.

На чердаке что-то брякнуло. Колесников быстро опустил крышку сундука. Все насторожились. Хрустел шлак - кто-то ходил по потолку.

- Я следы на крыше видела, - прошептала Таня.

Колесников выхватил из кармана пистолет. На чердаке заскребли. Упала какая-то доска, загремело пустое ведро.

Колесников распахнул дверь.

- Иди сюда, чего там шаришься.

Не ответили.

Купленный дом Колесников изучил в свое время тщательно, знал все закоулки, переходы, кухни и кладовые. Он выскочил в сени, нащупал за углом на веранде нужную лестницу и полез на чердак. Петька бросился за ним. Тимка схватил хлебный нож, глазами показал Тане на стол. Она поняла, взяла тяжелый чайник и встала в боевую позу.

Вверху слышалось пыхтение, скрип чердачной двери и Петькин голос:

- Иди сюда, а то пристрелим.

Но к ним никто не шел.

- Он в углу! - закричал Петька.

Заскрипел шлак. Затопали ноги. И опять тишина. У Тани заколотилось сердце. Чайник она поставила на печку, взяла кочергу.

Распахнулась дверь, и в дом занесли огромную собаку белого цвета. Длинная шерсть не скрывала худобы. Собаку положили в угол у сундука. Колесников рассмотрел ее и побледнел. Собака была седая. От усталости голову она опустила на пол. Таня протянула ей кусочек колбасы, но собака не шелохнулась, а продолжала умоляюще смотреть на Колесникова.

- Спрячьте оружие, - попросила Таня, - она боится.

Колесников бросил пистолет на кровать, и собака сразу закрыла глаза. От запаха колбасы у нее колыхались бока, подергивались губы, но пищу она не брала.

Тимка потрогал у ней нос - холодный и влажный, значит, не больная. Почему же не ест?

- Все ясно, - сказал Колесников, - она ученая. Ей надо приказать. - Он сделал вид, что запахивается в халат и опирается на трость. Барским движением указал на колбасу: - Фас ее, фас! - И свершилось чудо. Собака вскочила на ноги, гавкнула раскатисто и проглотила колбасу. Секунду постояла, качаясь, и снова легла. Ребята восхищенно посмотрели на Колесникова. А он, довольный своим открытием, гордо прошелся по квартире.

- Сейчас будем имя у нее отгадывать. - Колесников сел на трехногий стул возле печки. - Я буду называть клички, а вы внимательно смотрите, на каком слове она вздрогнет. - Полушепотом он стал называть собачьи имена: - Ангара, Найда, Лайка, Вьюга, Ночка, Метель… - Собака вздрогнула. Колесников громко позвал:

- Метель, Метель. - Собака заколотила хвостом. - Что-то не то, но где-то рядом. Учитывая ее купеческое происхождение, надо искать такое же слово по звуку, но старинное. Ребята перебрали десятки слов, но опять же нашел его Вячеслав Валентинович:

- Отель! - Собака, услышав свою родную кличку, завизжала и поползла к ногам Колесникова. Он поднял палец кверху. - Вот что значит досконально изучить жизнь и быт купцов-предпринимателей и их теперешних отпрысков. Кто-то из них ее бросил, потому что псине не больше десяти лет. - Собака Колесникову понравилась, и он, хитро сощурив глаза, как бы между прочим сказал:

- Через недельку полечу в экспедицию, возьму ее с собой, там на свежем воздухе она быстро оклемается.

- Жирный будешь. Мы ее себе оставим, дом караулить.

- Ох, Тимка, и жмот же ты. Ну давайте меняться. У меня есть одна вещица, все трое на коленях будете ползать, умолять, а я потрогать даже не дам. - Вячеслав Валентинович подошел к комоду, выдвинул маленький ящичек, достал тряпичный сверток: - Нате, смотрите!

В тряпках был завернут новый морской бинокль. Такую ценность ребята видели, впервые.

- А чей он?

- Читайте, там написано.

Снизу на шарнире ребята прочли надпись, выполненную крохотными буквами: «От геологоуправления Тимофею Булахову за проявленное мужество при поиске пропавшей группы». На какое-то мгновение Тимка лишился дара речи. Бинокль он положил на подушку и уставился на него не мигая.

- Черт возьми, - сказал нарочно сонным голосом Колесников, - чуть не забыл. - Он опять подошел к комоду, выдвинул со скрипом нижний длинный ящик и вытащил оттуда новенькие тонкоствольные ружья. Две штуки. Затворы и магазины сверкали маслом. Подал Тане и Петьке. - Патроны триста штук в комоде.

Ружья были пятизарядные, тридцать второго калибра. На гребне затвора надписи: «За героизм при исполнении служебных обязанностей. От Северного райкома комсомола».

В старом купеческом особняке Колесников прожил два дня. Он сводил ребят в техникум, познакомил с директором. Тот посадил Таню в мягкое кресло, а Петьку с Тимкой на диван. И каждого расспросил о жизни, о здоровье.

- А когда им приходить на занятия? - спросил Колесников.

- Через три дня к девяти часам утра, аудитория номер восемнадцать. Кстати, у меня уже узнавали по телефону, когда нашим юным друзьям приходить.

У Колесникова дернулась бровь.

- Интересно, кто узнавал?

Директор показал на телефон:

- Человек не назвался, но я его узнал по голосу. Георгий Николаевич Гарновский. Разговорились мы с ним. Пожаловался он на здоровье. На курорт собрался ехать. Да вот, говорит, о детишках беспокоюсь.

Колесников попросил ребят подождать его в коридоре. Из кабинета директора он вышел немножко расстроенным.

- Вот позвонил в геологоуправление, и мне приказали срочно, не медля ни минуты, выехать в экспедицию, на буровую, и машину за мной прислали. - Прощаясь, Колесников опять предупредил ребят: - По городу бесцельно не шляться.

Вечером ребята сидели на полу у теплой печи и разрабатывали план секретной операции. Электрический свет на всякий случай не зажигали. Отель лежал рядом и прислушивался к знакомым звукам старого особняка.

На улице начиналась пурга. У реки на столбе закачался в снежинках фонарь. На первом этаже заскрипели перекошенные ставни. В нежилых помещениях загудел холодный ветер.

- Тимка, ты Гарновского видел?

- Ни разу.

- Тебе надо завтра к нему зайти и спросить любую ерунду. Например, ты ищешь свою бабушку, а точный адрес забыл. А когда проникнешь в квартиру, постарайся задержаться. Погреться попросись. И внимательно все осматривай.

- А как я его узнаю?

- Он левую ногу отставляет в сторону, - напомнила Таня, - и за любую мелочь говорит: покорно благодарю. Ложку ему подашь - покорно благодарю, хлеба нарежешь - покорно благодарю. Скажешь, что погода завтра будет хорошая - покорно благодарю.

Петька достал из рюкзака записку Гарновского.

«…Умоляю простить меня и жду вас. Мой городской адрес: улица Марата, 25, квартира 42 (звонить два раза). С глубоким уважением к вашему мужеству - Гарновский».

Рано утром ребята вышли на поиски Гарновского. Улицы были еще пусты, но окна домов светились. Возле исторического музея старик-метельщик убирал снег. У него Таня и спросила, где находится улица Марата?

- А нумер какой?

- Двадцать пять.

- О-о, дом спецов. Второй за углом. Ворота железные.

Таня поспешила к трамвайным рельсам, покосившись, заметила: Петька с Тимкой двигались за ней по противоположной стороне улицы. Петьку не узнать: лицо по самые глаза он закрыл шарфом, глубоко нахлобучил шапку и поднял воротник.

У крыльца фотосалона Таня остановилась. Подала Тимке условный знак. Он перебежал к ней. Таня, рассматривая рекламную фотовитрину, шепотом объяснила Тимке, куда идти.

Завыла сирена. Автомобили сразу затормозили и, освобождая дорогу, прижались к тротуару. Тревожный звук раздался совсем рядом, Петька с Таней оглянулись. В их сторону мчалась длинная легковая машина. Красный крест на боковой фаре беспрерывно мигал.

Оставшись один, Тимка не торопясь вышел на улицу Марата, на секунду, замер, увидев эмалированную табличку с цифрой двадцать пять, и уверенно двинулся к железным воротам.

Таня с Петькой остановились у огромной фанерной афиши. Долго ее изучали, словно советуясь, идти на этот фильм или нет. И вдруг увидели Гарновского, быстро заскочили за другую сторону фанерного щита.

Гарновский стоял возле тополя. Воротник поднят, шапка надвинута на глаза. Тимки нигде не было. Прошла группа милиционеров, но Гарновский не обратил на них никакого внимания. Толстый портфель он прижал коленкой к тополю, снял кожаные черные перчатки и стал развязывать на шапке тесемки. Волосы у него были подстрижены, небольшие бакенбарды подрезаны наискось. Справившись с тесемками, он чинно надел шапку, как бы невзначай оглянулся по сторонам и пошел… к рекламной афише.

Петька с Таней затаились. Хруста снега не услышали, потому что на повороте заскрежетали колеса трамвая. Петька выглянул из-под афиши. Ни трамвая, ни Гарновского. Рядом с ребятами появился Тимка, он вырос словно из-под земли.

- Пойдемте, его сегодня до обеда не будет.

- Ты с ним разговаривал?

- Нет. Я слышал. Он попросил в киоске журнал «Огонек». Мне, говорит, последних бы пять номеров. В экспедиции, мол, был - прозевал. А старик ему ответил, заходите, мол, после обеда. Ну, он и запрыгнул в трамвай.

- А ты номер квартиры проверил?

- Конечно. Я заходил, когда он в подъезде открывал почтовый ящик, спиной был ко мне. Потом я увидел, во всех были газеты, а в сорок втором пусто. Бросился за Гарновским и у киоска нагнал.

Морозный иней опушил у ребят шапки и воротники. Снежинки заблестели у Тани на длинных ресницах.

- Мальчишки, у меня руки замерзли, давайте куда-нибудь зайдем, погреемся.

В белом пятиэтажном здании, напротив старой церкви, они заметили на первом этаже вывеску «Молочный». В магазине покупателей не было. Он оказался совсем маленьким. Одно окно - у двери, а напротив - прилавок. Вместо штукатурки - белые плитки, блестящие, как лед. Ребята прижались к радиатору.

Толстая продавщица на вошедших не взглянула, продолжая красить перед зеркальцем губы. Она старалась, чтобы они походили на лопнувшее сердечко.

Таня прижалась щекой к горячим чугунным ребрам:

- Мальчишки, надо купить те же номера журналов «Огонек», которые заказывал Гарновский.

- Сделаем, - ответил Петька.

- Ну, что будем покупать, милые мои? - зевнула продавщица.

- Бутылочку кефира, - не растерялась Таня. - Свежего!

- Свежее и быть не может. Берите три. Кефир - вкусная питательная пища. Каждому по бутылочке берите, а то у нас конец месяца, а план не выполнен.

- Хорошо, - сказала Таня, - возьмем три.

Продавец тяжело повернулась на табуретке и крикнула в задний отдел:

- Александр, вынеси клиентам три бутылки кефира! - И снова взяла зеркальце, стала пудриться.

В темном отделе звякнули бутылки, зашаркали ноги. К прилавку вышел юноша в белом халате и шапочке. Поставил кефир на прилавок - рубль пять копеек. Он поднял глаза и замер. Таня, Петька и Тимка тоже смотрели на него в упор. Это был Шурка Подметкин!

От неожиданной встречи у него отнялся язык. Он что-то хотел сказать, но только гукнул. Петька быстро прижал палец к губам. Шурка понял - просят не узнавать.

Слащавым голосом он сказал:

- Один рубчик пять копеечек, молодые люди.

Таня выдернула из кармана три рубля.

- Хорошо, - сказал Шурка, - сейчас мы дадим, вам, извините за пардон, сдачу. - Он подошел к продавщице и зашептал в рыжие кудри:

- Лариса Ивановна, дайте ключ, я кассу открою. - Продавщица встала и ушла в заднее отделение. Забрякали ключи. Шурка наклонился к Петьке.

- Как вы здесь очутились?

- Дело секретное, мы из экспедиции. Приходи к нам на Набережную, второй дом за историческим музеем, Сейчас мы туда. Но никому ни слова!

- Я не брехун, извините за пардон.

Таня кивнула на задние двери:

- Твоя начальница?

- Начальница и сродственница, тетка двоюродная по отцу, но нас с ней, наверно, выгонят, мы план продажи не выполняем.

Шуркина тетка принесла сдачу, и ребята вышли на улицу. Петька стал неразговорчивым. Отвечал невпопад. Его беспокоило, что они сегодня упустили Гарновского. Надо было проследить, куда он поехал. Может, билеты покупать? A завтра исчезнет, и прощай, документы, на веки вечные.

Петька отстал от друзей. На старом тополе возле музея он увидел объявление, отпечатанное на машинке:

«Городская топливная контора имеет в продаже дрова, четыре рубля пятьдесят копеек за кубометр. Фронтовикам-инвалидам и пенсионерам дрова отпускаются по сниженным ценам с доставкой на дом…»

Таню с Тимкой он нагнал во дворе.

- Ребята, считайте, что Гарновский в наших руках. Лишь бы не подвел нас Шурка…

Вскоре заскрипела калитка, и появился запыхавшийся Шурка Подметкин. Его быстрые глаза скользнули по старым пристройкам и полурухнувшим амбарам.

- Шарились?

- Нет еще.

- Здесь же интересные штучки можно обнаружить. Чердачки, подвальчики, сараи, амбарчики… Здесь же наверняка буржуи жили и прятали всё как крысы.

Они поднялись на второй этаж. Шурка осмотрел квартиру, заметил напротив печки замазанную известкой дверь. Костяшками пальцев постучал по доскам: не ведет ли в какую-нибудь тайную кладовую. Придирчиво, как покупатель, Шурка осмотрел и собаку.

- Ее в порядок привести - с ней не токмо в тайгу, с ней по городу не стыдно будет ходить.

- Ты у кого живешь? - спросил Петька.

- У тетки Ларисы, на Мастерской. У ней свой домик.

- Задумали мы тебе кое-что доверить…

- Хошь что доверяйте!

Через десять минут Петькин план проникновения к Гарновскому был принят единогласно. Операцию назвали «Доставка на дом».

Глава 15

- Кефир! Покупайте кеф-ир! - орал на весь двор Шурка Подметкин. - Свежее молоко! Новый вид услуг с доставкой на дом.

Шурка сложил ладони рупором, повернулся в сторону окон Гарновского и заливался соловьем. Был он в коротеньком пальто, из-под которого болтался широкий белый халат.

На втором этаже открылась форточка, выглянула седая старушка:

- Молодой человек, занесите в квартиру шестнадцать два молока.

- Сейчас исполню!

Шурка вынул блокнот, карандаш и записал: «16 - 2 мол».

- Кто еще желает?

Начали раскрываться форточки на первом этаже, втором, третьем. Шурка едва успевал записывать: кому кефир, кому молоко. Гарновский не откликался. На третьем этаже, прямо под квартирой Гарновского, выглянул из форточки старичок с черными пушистыми усами:

- Внучок, два кефира, пожалуйста.

- Сейчас!

Гарновский был дома, между штор Шурка видел полоску яркого электрического света. Но почему он не заказывает? У него же, Тимка говорил, кошка в квартире имеется.

- Молочко свеженькое! Парное!

Шторы не колыхнулись. Шурка еще немного потоптался во дворе и стал разносить бутылки. Он брал их в охапку, как дрова, и носился по этажам, словно угорелый. Ящики опустели, а заказов было еще много. Шурка взял две бутылки кефира и отнес старичку с пушистыми усами.

На площадке Шурка остановился, раздумывая, под каким предлогом постучаться к Гарновскому. Из кармана он выгрузил мелочь и, чтобы не потерять, переложил во внутренний.

- Мальчик, - вдруг раздалось над головой, - принеси мне бутылочку молока, покорнейше прошу.

Шурка поднял голову. На площадке пятого этажа стоял Гарновский.

- А я уже все распродал. Если подождете, минут через двадцать опять привезу.

- Покорнейше благодарю. И если вас не затруднит, хлебца захватите и, может быть, сыру. Работа у меня срочная. А за услуги я заплачу.

- Дополнительной платы магазин не берет. Доставка на дом - новый вид бесплатных услуг.

Прыгая через три ступеньки, Шурка скатился вниз. Взял санки с пустыми ящиками и вышел на улицу. Чтобы не мешать прохожим, сошел на обочину и побежал. В проеме заброшенной церкви увидел Петьку и Таню. На противоположной стороне у газетного киоска стоял Тимка. Шурка чуть замедлил шаг и хлопнул себя по шапке, как будто стряхнул снег. Ребята поняли: пока все нормально. Шурка быстро коснулся валенка. И сразу же все трое исчезли. Вчера они договорились - к тому, кто валенок трогает, не подходить, возможна слежка.

Вскоре Шурка, груженный молоком и кефиром, зажав под мышкой булку хлеба, тащился к дому номер двадцать пять. Тимка через выломанную дверь забрался на старую пожарную башню и стал наблюдать за окнами квартиры Гарновского. К пролому в стене близко не подходил, чтоб не был заметен блеск стекол у морского бинокля. Таня стояла внизу, недалеко от башни, в телефонной стеклянной будке. Она следила за Тимкой. Если Гарновский нападет на Шурку, станет его душить… Тимка бросит вниз камень. И Таня сразу вызовет по телефону милицию.

Вдавливая резиновые окуляры в глаза, Тимка рассматривал комнату Гарновского. Стол с электрическим чайником, чугунный кувшин с двумя ручками. Два кресла. На стене ружье и фотоаппарат. Дважды в поле зрения попадал Гарновский. Он рвал какие-то бумажки и бросал в чугунный кувшин. Потом ушел в другую комнату, а может быть, на кухню.

На самом опасном посту был Петька. Он зашел в крайний подъезд дома и поднялся на площадку пятого этажа. Затем по железной постукивающей лестнице поднялся к чердачному перекрытию, поднял головой крышку чердачного люка. За воротник посыпались крупинки холодного шлака. Петька пролез в темный проем, опустил крышку. Осмотрелся. Желтые стропила крыши шли косыми рядами, как ребра перевернутого старинного фрегата. Повсюду виднелись кучи хлама. Ломаные стулья, тазы, оборванные кушетки, сетки кроватей. Петька пошел в конец чердака, к подъезду Гарновского. Прошел два люка.

С улицы донесся крик Шурки Подметкина:

- Покупайте молоко и кефир! Осталось четыре бутылки! Новый вид услуг. Доставка на дом.

Петька заторопился. Нужный люк он определил сразу. Крышка была оббита ржавой жестью, из-под которой торчали куски войлока.

Только бы не закрыли! Петька снял рукавицы, опустился на колени, несколько раз глубоко вздохнул и, вцепившись в войлочные лохмотья, потянул вверх. Крышка подалась легко, словно кто-то ее уже открывал. Петька осторожно наклонился и в щелку увидел дверь с цифрой 42 и черную кнопку. До площадки было чуть больше трех метров. В случае чего, решил Петька, прыгну на башку Гарновскому. Вдвоем с Шуркой справимся.

Далеко внизу хлопнула дверь. Петька лег и оставил совсем узенькую щелку. Брякнули бутылки. Послышалось пыхтение и на площадке показался Шурка Подметкин. Подошел к звонку и остановился в нерешительности. Пугливо посмотрел на двери соседней квартиры.

Петька почувствовал, что Шурка трусит, потому что отдернул руку от кнопки звонка. И, кажется, решил уйти. Петька приподнял крышку. В черном проеме Шурка увидел Петькино лицо и выронил бутылку. Успел поймать ее у самого пола и виновато посмотрел на потолок. Из щели показался сжатый Петькин кулак, и крышка бесшумно опустилась.

Почувствовав, что рядом друзья, Шурка осмелел, постучал в дверь и на вопрос Гарновского, кто там, залихватски ответил:

- Товарец принимайте: хлебушко насущее, на пару пекущее, как, извините за пардон, заказывали, и сырчик дырчатый, и молочко свежее.

- Покорнейше благодарю, молодой человек, заходите.

Дверь за Шуркой закрылась, но замок не щелкнул. Ожидая Шуркиного выхода, Петька сидел на корточках, смотрел в узкую щель и прислушивался. При первом же подозрительном звуке он готов был броситься вниз, спасать Шурку. Но настораживающего ничего не было. Никто не кашлял, не кричал, не сыпалась посуда… Без движений Петька стал мерзнуть. Надо было встать, попрыгать, помахать руками, но опустить крышку люка и бросить свой пост Петька не посмел.

Будет время, и от майора контрразведки Владимира Ивановича Платонова Петька узнает, что сегодня утром люком воспользовался еще один человек. Сейчас он затаился в дальнем углу и ждал, когда уйдет Петька.

Тимка своего поста в промороженной старой башне тоже не бросал. Он видел в бинокль, что Шурка и Гарновский сидят у самовара и пьют чай. Притом Шурка, нагнувшись через стол, что-то рассказывает.

Шло время. Мерз Петька, давно продрог Тимка, мерзла возле телефонной будки Таня. Мелко постукивал зубами человек, затаившийся в темном углу чердака. Наконец-то Петька выглянул из чердачного слухового окна и помахал Тимке шапкой: «Наблюдение прекратить. Все нормально».

Вскоре из двора вышел Шурка Подметкин. Чинно вышагивая, он тянул за собой саночки с пустыми ящиками. А в душе у Шурки было нехорошо. Ему хотелось все бросить и бежать. Хоть куда, но бежать. И больше никогда в жизни не приходить к этому человеку и не слышать его слащавые слова «покорно благодарю», и не видеть его рук с длинными липкими пальцами, всегда готовыми схватить за горло. Шурка чувствовал, что за ним из переулка наблюдают его друзья, это подбадривало.

В магазине Шуркина тетка подсчитала утреннюю выручку и осталась очень довольна. Она чмокнула Шурку в холодную щеку:

- Завтра, Александр, я сама повезу товары, а после завтра - опять ты, и план у нас будет выполняться каждый день.

Шурка вытер со щеки помаду:

- Извините за пардон, Лариса Ивановна, товар вывозить буду я, мне нисколько не тяжело носиться по этажам. А за мое усердие я вас покорнейше прошу удовлетворить сердечно мою скромную просьбу. - Лариса Ивановна никогда не слышала от Шурки таких красивых слов - за одно утро ее племянник сделался интеллигентом! - Со второй половины дня я буду покидать вас.

Шуркина тетка испугалась.

- Уходить? Господи, да не связался ли ты с плохими людьми?

- Я на курсы хочу поступить подготовительные, а потом в техникум.

Тетка опять чмокнула Шурку:

- Прекрасно, Александр, прекрасно.

Шурка шмыгнул носом и исчез за дверью. Он помчался в сторону исторического музея.

К ребятам Шурка вошел с гордым: видом. Одним махом сбросил на пол рукавицы, шапку, пальто и отрывисто приказал:

- Срочно нужен журнал «Огонек», потому что я считаю… - Шурка осекся: на столе лежала стопка журналов. Шурка прислонился спиной к теплой печке:

- Встретил он меня, как миленького. В квартире у него кавардак, разбросано все. Ящики с камнями, патефон и швейная машинка. Я видел обрезки клеенки и мешочки чем-то набиты. Кажись, бумагой. Между диваном и стенкой лежат пачки документов. Старые-престарые, перевязанные веревкой. Когда я отвернулся, он накрыл их синим плащом. На плаще оторван карман.

- Почему ты спросил у нас про журналы?

- Не встревай, Тимка, а то я собьюсь. Гарновский мне сказал, что работает геологом, показывал мне всякие красивые камушки, а потом пригласил пить чай. А когда я ходил на кухню мыть руки, на столе увидел пачку «Огоньков». Один журнал был раскрытый. На нем лежала линейка и циркуль. - Шурка почесал затылок: - не циркуль… В общем он был с двумя иголками.

- Измеритель, - подсказала Таня.

- Вот-вот. Сами страницы журнала были закрыты клетчатой бумагой. На уголке я только увидел цифру «восемь».

- А на бумаге что было?

- Линии нарисованы и квадратики, на дома похожие. На одной линии надпись П-Арт.

- О чем он тебя спрашивал?

Шурка потер лоб и глаза:

- Два раза он меня спросил, есть у меня знакомый мальчик или девочка, которые тоже живут без родителей. Он вроде на воспитание хочет взять. Спрашивал хитро. Сам рассказывал о своем коте, который вроде танцевать может под музыку, и тут же задает вопрос, - Шурка заговорил голосом Гарновского: - Саша, а где место твоего рождения и где имеют быть твои родители? - Шурка встал, прошелся по кухне: - Меня вы знаете, я такое могу наврать, что и сам поверю. Сперва я ему про Тунку рассказал и про тетю Аню Кобелеву (которую я и в глаза не видел). Вру ему - она меня воспитала, а потом я поехал в город специальности учиться, но сначала поработаю. Он хитрый, вроде и вовсе не слушает, чай швыркает и вдруг как бы невзначай спрашивает, а с теткой ты, Саша, переписываешься? А я ему и отвечаю грустным голосом - померла тетка в Катушевске. Только я произнес такое, он чай отставил, встал и на меня жутко посмотрел, а пальцами скатерть комкает. Ну, думаю, прощай белый свет.

- Шурка, обожди, что ты заметил еще подозрительного?

- Заметил пачку глаженых рубах в маленькой комнате и шесть штук галстуков, и все синие.

У Тимки сузились глаза, словно он собирался стрелять по зверю.

- Собрался удирать! - Тимка покосился на замазанную известкой потайную дверь. - А документы ты точно видел.

- Я не слепой. Даже заметил под подушкой старый пакет, а на нем стрелка на молнию похожа.

Петька вскочил на ноги.

- Это же личный знак начальника пропавшей экспедиции. - В волнении Петька ударил кулаком в замурованную дверь: - Все понятно, Таня, они были вместе: Васька Жухов, Гарновский, Метелкин.

От Петькиного удара вздрогнул человек, стоящий по ту сторону замурованной двери. Он слышал каждое их слово. Отель, накормленный человеком два часа назад, спал на Таниных ногах и подергивал во сне ухом.

- Обождите, - сказал Шурка, - чуть не забыл. Когда я одевался, журналов на кухне уже не было.

- Повтори, Шурка, номер страницы.

- Восемь. И букв П-Арт.

Стали раскрывать журналы на странице восемь и внимательно рассматривали заголовки: «Музыка Шостоковича», «Физкультура в селе», «Сталевары Комсомольска».

- Вот она!

Во всю страницу была фотография города с названиями улиц и надпись: «План реконструкции Катушевска». Петькин палец побежал по улицам, остановился: улица Порт-Артуровская. Петька внимательно стал рассматривать береговую линию города.

Потрескивали в печи затухающие угли, царапнуло за стенкой. Может, мышь, а может, бродячая кошка. Собака навострила уши, привстала, понюхала воздух и, посмотрев на замазанную дверь, снова легла.

Петька захлопнул журнал:

- Он едет в Катушевск. Чтобы кому-то передать документы экспедиции.

- Зачем он фотографию мерил?

- Наверно он там ни разу не был и подсчитывал по масштабу, как лучше подойти.

- А куда?

- Туда, куда нужно. Где-то же он должен положить документы.

Назавтра во дворе «дома специалистов» опять раздавался Шуркин голос:

- Мо-ло-ко све-жее. С доставкой на до-ом. Сыр свежий. Голландский. По триста граммов развешенный.

Гарновский с каждым Шуркиным приходом становился более доверчивым. Результаты наблюдений Шурка Подметкин сообщал своим друзьям вечером, когда они приходили с подготовительных курсов. Их разговор регулярно прослушивался с той стороны стены человеком, попадавшим в заброшенную половину дома из глубокого подвала. В подвал он проникал подземным коридором, идущим со двора исторического музея.

Радиограмма из Токио:

Американское судно «Марука сан», приписанное к японскому порту, готовится к рейсу в Катушевск за очередной партией графита. В команду зачислен под видом торгового эксперта Арг Стрюндей, начальник отдела американской разведки по южно-азиатскому сектору. Он имел непосредственное отношение к похищению фашистских документов Фликовского отдела зарубежных связей.

Авдеев

В субботу прямо от Гарновского Шурка Подметкин побежал к ребятам на курсы. Случилось непредвиденное, и поэтому Шурка на свой страх и риск решил нарушить Петькин приказ: «Ни под каким предлогом в техникуме не появляться. На встречу выходить только в купеческом доме». Но сейчас Шурка забыл о всех инструкциях. Гарновский его обхитрил, и нужно действовать, чтоб не упустить шпиона.

Шурка пробежал мимо дверей с табличками: «сопромат», «геодезический», «гидрология суши», «флотация», «обогащение руд», «цианирование»… Наконец, добрался до черной стеклянной вывески «подготовительные курсы». Вдохнув, Шурка постучал в дверь. Выглянула женщина, посмотрела добрыми серыми глазами:

- Заходите, опоздавший.

- Я не опоздавший. Петю Жмыхина вызывает директор.

- Ну что ж, пусть сходит. Жмыхин, вас зовут к директору.

Когда Петька вышел, Шурка подскочил и зашептал ему в самое ухо:

- Гарновский завтра в семь часов утра уезжает в Катушевск. Я видел билет. А к директору тебя не вызывают, это я для отвода глаз.

- Тебя берет с собой?

- Нет. Просил только проводить до вокзала. Ты, говорит, поможешь мне чемодан отнести.

- Какой чемодан?

- С документами пропавшей экспедиции. При мне он его загружал.

Петька задумался:

- А где он покупал чемодан?

- В магазине на Арсенальской, а в каком, не знаю.

Петька посмотрел на стенные часы - урок кончится через двадцать минут.

- Иди, Шурка, по Арсенальской и заглядывай во все промтоварные магазины.

- Понятно, не в хлебные.

- Не перебивай. Как увидишь такие же чемоданы, посмотри цену, выходи на улицу и стой недалеко. А мы через полчаса к тебе навстречу придем.

Черные чемоданы с никелированными уголками на медных заклепках Шурка обнаружил только в самом конце улицы. Он запомнил цену, спросил продавца, когда закрывается магазин и вышел в скверик. Оттуда увидел бегущих Тимку и Петьку.

- А где Таня?

- Дома. Старые книги в пачки связывает.

- Зачем книги?

- Сейчас купим чемодан, набьем книгами, а утром на вокзале подсунем Гарновскому, а его чемодан с документами унесем.

Они зашли в магазин, выбрали чемодан, дважды проверили замки,

- И что в этих чемоданах, - сказала пожилая кассирша. - Целый год лежали, никто их и не смотрел, а сегодня третий чемодан покупают. Мода, что ли, на черное пошла. - Она пересчитала деньги, разложила по ящичкам. - Утром интеллигентный мужчина купил. В обед невысокий такой, со шрамом на щеке. - Она подала чек. - А теперь вот вы.

С чемоданом пошли домой по окраинам улицы,

- Кто он, человек со шрамом?

- Я думаю, Тимка, совпадение.

Глава 16

В двенадцать часов ночи последним трамваем Петька с Тимкой прибыли на железнодорожный вокзал. Дежурный милиционер сразу обратил на ребят внимание.

- Куда едем, молодые люди?

- В Читу, - не моргнув глазом, ответил Петька, - на поезде Большереченск - Катушевск.

Милиционер уставился на чемодан.

- Чехол-то из одеяльца сами шили?

Рядом проходила женщина. Одной рукой она тащила по снегу узел, другой держала за руку ребенка, закутанного в матросский бушлат. Малыш запинался и падал в снег. Милиционер бросился помогать женщине.

Пользуясь моментом, Петька с Тимкой обогнули здание вокзала, проскочили через щель в заборе и вышли на железнодорожное полотно. Поезд Большереченск - Катушевск стоял на запасном пути. Двери вагонов были закрыты. Паровоза не было. На ближнем вагоне висела красная дощечка: «Состав к рейсу подготовлен».

Из-под вагонов вынырнул охранник в черной шинели.

- А ну назад. Запретная зона!

- Мы на берег! - ответил Петька и побежал через рельсы к дощатому забору. Заскочил за сарай и стал высматривать калиточку, через которую еще весной команда «Таежницы» носила груз на баржу.

Кажется, она! Петька с чемоданом в руках перелетел через кучу щебня, пнул ногой в покосившуюся перекладину. Калитка открылась. Послышался шум поезда. Петька оглянулся. Между ним и отставшим Тимкой из темноты возник товарняк. Замелькали цистерны, платформы, вагоны. Временами притормаживая, состав тянулся бесконечно. Петька спрятался за штабель новых шпал и стал наблюдать за перроном.

Рельсы опустели. Петька увидел Тимку. Его вел под руку в свою будку охранник. Тимка не сопротивлялся. Он шел охотно, словно сам хотел погреться в тепле. Свободной рукой он что-то сигналил. Но что, не понятно. За ними закрылась дверь сторожевой будки. Петька видел через огромное окно, что охранник повернул в замке, ключ и положил его в карман шинели.

«Надо действовать теперь одному», - подумал Петька. Он решил спуститься через калитку под старую пристань, развести костер и ждать утра, а как только начнется посадка, проскочить в вагон. Вспомнил Шуркино сообщение: «Вагон четыре, купе три, место первое». Петька отсчитал от начала поезда четвертый вагон. Запомнил, как раз под семафором.

За калиткой Петька оторопел и чуть не выпустил из рук чемодан - рядом с пристанью, вмерзшая в ледяной припай, стояла «Таежница». Окна в трюме светились. Из тонкой жестяной трубы шел дым. Со столба в каюту баржи спускался тонкий телефонный провод. Петька подхватил чемодан и пошел по льду к «Таежнице». Через окошко увидел Федора Ивановича, он рисовал цветными карандашами.

На корме залаяла собачонка. Прыгать на лед она побоялась, бегала вдоль борта и звонко лаяла. Показалась голова Федора Ивановича.

- Эй, кто там?

- Я, Петька Жмыхин, пустите переночевать, Федор Иванович, больше мне негде.

Старый капитан бухнулся через борт, схватил Петьку в охапку и вместе с чемоданом занес по трапу на палубу.

- А где Таня? Живая?

- Живая, здесь в городе. Мы на курсах учимся.

Спустились в каюту. Все так же, как раньше. Чистота. Большой пузатый фонарь на потолке. Старое ружье в углу. На столе школьная контурная карта. Тепло.

От волнения Федор Иванович не знал, что и говорить.

- Карту вот закрашиваю. Любке завтра сдавать ее. Болела Любка. Я здесь сторожем на зиму устроился. А где вы живете?

- В городе.

- Понимаешь, Петька, кто-то спалил наш дом на Байкале, Там у меня хранились старинные карты-лоции всех сибирских рек, так вот выкрали карты, а дом сожгли. В нашей экспедиции, я скажу по секрету…

Послышался собачий лай. Петька вскочил:

- Наверное, друг меня ищет, Тимка Булахов, его охранник задержал за то, что мы по путям бежали.

- Какой охранник? Булахова я знаю. На радиста учился.

Гулко загудела от тяжелых шагов промороженная палуба. Открылась дверца, и на лестнице показался… охранник. Загудел басом прямо с лестницы:

- Федор, я здесь парня поймал. Разговорился с ним, он, оказывается, тебя знает. Назвался Булаховым. Толковый парень, селектор мне чинит.

Федор Иванович пропустил бороду через кулак:

- Отпусти его, Ганя. Пусть идет сюда. Наши они, из экспедиции.

Охранник виновато посмотрел на своего друга:

- Ты, Федор, извини, что задержал, но нашу смену предупредили: сегодня быть особо бдительными.

- А пока ты здесь, Ганя, нарушители там шастают по перрону.

Охранник занервничал, торопливо поднялся на палубу.

- Петька, а почему ты с чемоданом, - спросил Федор Иванович.

- Хочу вместе с Тимкой съездить к его родственникам в Тунку.

Обмана старый капитан не заподозрил.

- Билеты-то у вас есть? Первый пассажирский утром идет, в одиннадцать сорок.

- А на Большереченск - Катушевск разве нельзя?

- Не посадят Петька - «экспресс». - Он посмотрел в темное окно. - В общем, я сейчас с Ганей договорюсь. Тут ехать недалеко, у проводника в закуточке посидите, Пища с собой есть?

- Спасибо, Федор Иванович, есть.

В маленькой каютке резко зазвенел телефон. От неожиданности Петька вскочил с табуретки. Федор Иванович не спеша прошел за переборку, поднял трубку.

- Вахта номер два слушает. Обстановка нормальная, не спим. - Федор Иванович положил трубку. - Начальник нашей ведомственной охраны проверяет.

- По этому телефону можно в город звонить?

- Звони, если надо, а я пойду объект обойду.

Петька набрал номер и сразу услышал Танин тревожный голос:

- Слушаю, это ты, Петька?

- Почему не спишь?

- Кто-то ко мне ломился через замурованную дверь. И звал тебя! Я выпустила собаку и сразу двери на все крючки. А тот, кто ломился, назвал собаку по имени «Отель, Отель, нельзя», и она перестала нападать. Я, Петька, выстрелила в потолок из нового ружья. За стенкой закричали: «Петька, ты с ума сошел, Таню с Тимкой разбудишь!» И побежал тот человек. Я его видела.

- Не Гарновский?

- По-моему, не он, больше на Жухова походит.

- А сейчас что-нибудь подозрительное слышишь?

- Второй час уже ничего не слышу. Собака только под дверями сопит.

- При первом же подозрительном шорохе стреляй и звони в милицию,

- Знаю! Как у вас дела?

- Пока хорошо.

Таня положила трубку.

Заскрипел снег. В клубах морозного воздуха появились Федор Иванович, Тимка и старик охранник.

- Вот твой друг. Золотые у него руки. Федор мне рассказывал, что вам надо в Тунку к тетушке. Я вам помогу, потому что исправить селектор мне никто не мог. А без него хуже, чем без телефона на моей-то службе.

Охранник пришел за час до отправки поезда. Прямо сверху загудел:

- Быстро, пока контролеры не собрались да посадку не объявили.

Вышли на улицу. Мороз сразу обжег щеки. Луны не было. Но и рассвет не наступал. В темноте вышли к калитке. На столбах слабо поблескивали фонари, засыпанные игольчатым куржаком. Подъездные пути были битком забиты грузовыми поездами. Чуть ближе к берегу маленький паровоз расформировывал состав. Цистерны отталкивал к складу, а платформы с коксом тащил в тупик. Светились большие окна экспресса Большереченск - Катушевск. Паровоз был уже подогнан и попыхивал паром.

Старик Ганя провел ребят вдоль товарняка:

- Проскакивайте под цистернами и ждите возле моей будки.

По громкоговорителю предупредили, что через десять минут начнется посадка в поезд экспресс.

- Смотри, Тимка, Гарновский.

Через решетчатый забор они видели, как из такси вышел Шурка Подметкин и вытащил черный с никелированными уголками чемодан. Гарновский стоял под уличным фонарем. Он был в черной шляпе, темном клетчатом пальто и в очках. В левой руке трость, поблескивающая бронзовой инкрустацией. Правая рука в кармане.

- У него там пистолет, - прошептал Петька.

Гарновский увидел Шурку, незаметно, будто поправляя шляпу, указал ему на перрон, сам подошел к газетному киоску и вступил в разговор с шофером, разгружающим пачки газет. Но за Шуркой следил, пока тот не зашел в здание вокзала.

- Быстро за мной - раздался голос старика Гани.

- В четвертом вагоне будете ехать у кондуктора в каптерке. Ваш чемодан уже там.

Под прикрытием товарного состава они проскочили к вагону. Старик Ганя вытащил из кармана специальный железнодорожный ключ, согнутый, как пистолет. Одним движением открыл дверь:

- Живо! - Как по воздуху залетели в тамбур Петька и Тимка. В коридорчике возле стоп-крана старик открыл вторую дверку, запихал ребят в крохотную кладовочку: - Сидите здесь и не смейте пикнуть до Тунки. Там он останавливается на минуту. Выскакивайте сразу, да чемодан не забудьте, - старик кивнул в угол. - Я проводнику сказал, что вы мои внучата. Звать меня Гавриил Ильич Колосов. Ну, бывайте здоровы.

Дверца закрылась, а потом бухнула боковая дверь. Петька через штабель мягких матрацев и подушек пробрался к окошечку, осторожно поднял уголок белой шторки. Через главную дверь вокзала входили на перрон пассажиры и провожающие. Первым шагал Шурка с черным чемоданом в руках, Гарновский скрывался в середине толпы!

- Оболочку сними! - сказал Петька.

Тимка вытащил из-под подушек чемодан, сдернул с него клетчатый чехол и стал у дверцы.

Но обменять чемодан сразу в коридорчике не удалось. Шурку в вагон не пустили, и он отдал чемодан Гарновскому. Тот первым поднялся в вагон. Трость простучала мимо дверцы.

Шурка отошел от толпы и стоял, поглядывая на окна. По-видимому, Гарновский попросил его ждать. В вагоне началась обычная сутолока. Спрашивали номера купе. Прощались. Говорили напутствия.

- Как только он уйдет к Шурке, бросимся в купе и обменяем чемоданы.

И опять ничего не получилось. Гарновский вышел к Шурке и повел его к ларьку, возле которого продавали горячие пончики.

- Давай, - сказал Петька и поднял чемодан. Но тут черная рукоятка в дверце стала поворачиваться. Петька кинул чемодан за подушки. Дверца открылась и заглянула проводница.

- Здравствуйте, зайцы. Едете, значит, в Тунку?

- Да, - ответил Тимка, - там у меня дальняя родственница. Нас на три дня отпустили, а денег на проезд у нас нет.

- Ничего, довезем и без денег. Я имею право провозить бесплатно сто килограммов багажа. Начальник поезда мне и разрешил…

- Товарищи пассажиры. Будьте осторожны. До отправления поезда экспресса, - донеслось по радио, - осталась одна минута. Провожающих просим покинуть вагоны.

Проводница ахнула и исчезла, за дверью.

Петька осторожно выглянул из-за шторки. Шурка стоял возле решетчатого забора, держал пакет и ел горячие пончики. В коридорчике был слышен голос Гарновского. Он «покорнейше» извинялся и спрашивал проводницу, в какое время суток поезд придет в Катушевск и как пройти в вагон-ресторан.

Вагон качнулся. Лязгнули буфера. Будка охранника, вокзал и Шурка Подметкин поплыли назад. Набирая скорость, паровоз дал три отрывистых гудка.

- Тимка, вперед! - Петька залез между тонкой переборкой и матрацами и затянул туда чемодан.

Тимка снял куртку и шапку. Ему нечего было бояться, Гарновский его не знал. Тимка поправил волосы и вышел в тамбур. Ни души. Заглянул в коридор и в конце увидел метнувшегося человека. И сразу почувствовал, что где-то его видел. Человек, не оглянувшись, исчез за дверью туалета. Тимка прошел до третьего купе и решил туда заглянуть. Если Гарновский там, можно попросить спичек для «папы». Того в купе не оказалось. Тимка поднял мягкую, как диван, крышку сиденья. Там стоял черный чемодан, прикрытый небрежно темным клетчатым пальто. Секунду Тимка простоял в нерешительности.

В коридор он выскочил уже с чемоданом в руках и, оглянувшись, бросился в тамбур к Петьке. Чемодан Гарновского кинул за кучу подушек, выхватил свой и бросился обратно в третье купе.

Оттуда вышел не торопясь, как и положено молодому человеку, едущему в скором поезде. Сдерживая дыхание, прошагал в кладовочку.

Вылез Петька. Вдвоем они надели на чемодан клетчатый чехол, сшитый Таней из своего одеяла. Петька поднял рукой чемодан, покачал на весу:

- Чуточку потяжелее нашего.

Чтобы унять волнение, Петька с Тимкой отодвинули на окошке белую шторку и стали смотреть. Мелькали заиндевелые деревья, копны сена, засыпанные снегом, опоры электропередач…

Тимка вдруг тревожным голосом стал рассказывать:

- Я сейчас в конце коридора видел мужика. Сначала не понял, кто он, а теперь дошло до меня. Я его видел у нас, когда учился на радиста. Его начальник курсов назвал товарищ Жухов…

Петька скатился с матрацев на пол.

- Кто?

- Васька Жухов, про которого ты рассказывал.

Зачем-то Петька подполз к дверце, приставил ухо. Слышался только стук колес.

- А что он делал?

- Юркнул в туалет,

- Он тебя видел?

- Нет.

Петька посмотрел на чемодан, на окно, на узенькую дверь.

- Мы здесь, как в ловушке. Надо отсюда сматываться. Тут целая банда. Гарновский, Жухов, а в толпе я видел мужика, похожего на Метелкина.

Неожиданно поезд стал тормозить. В окне показались погрузочная площадка, двухэтажные дома…

- Одевайся, - закричал Петька и, нахлобучив шапку, схватил чемодан.

Появился небольшой вокзал. На деревянном Крылечке стояло несколько пассажиров. Петька с Тимкой вышли в тамбур. Мужчина в железнодорожной форме открыл дверь. Чуть не столкнув его, ребята выскочили на перрон и спрятались за каменную башню водокачки.

Во второй половине дня ребята снова были в городе: добрались на товарнике. Голодные и замерзшие, они не стали ждать трамвая, а доехали до дома на такси. У ворот их встретил Шурка и закричал «ура».

- Где Таня? - спросил Петька.

- Спит. Ночью к ней вор лез. Она из ружья в потолок долбанула.

Таня встретила ребят радостно. Кивнула на чемодан:

- Гарновского?

- Его, извините, за пардон, - ответил Шурка. Он разделся и, предвкушая удовольствие, потер ладони: - Давайте чемодан, извините за пардон, потрошить.

- Успеешь, Шурка, дай хоть отогреться и поесть.

Радиограмма из Токио:

…Американское судно «Марука сан» будет в Катушевске пятнадцатого. Желаю удачи.

Авдеев

Гарновского арестовали ночью, когда весь вагон крепко спал. Резидент не сопротивлялся. Он спал и не слышал, как в дверь проскользнули два человека. Один отошел в угол купе и направил на спящего ствол пистолета. Другой, приготовившись к любой неожиданности, стал будить Гарновского:

- Проснитесь, хозяин, приехали.

Гарновский открыл глаза, рывком сел. Увидел направленный на него пистолет и спокойным голосом попросил показать удостоверение. Человек, будивший его, вынул из кармана красную книжечку с золотым гербом СССР.

- А ордер на арест есть? - спросил Гарновский и, прикрыв рот ладошкой, зевнул. - Я еду в отпуск и везу с собой карты давно пропавшей экспедиции. Хочу в одиночестве поработать, продумать будущую трассу. Поэтому я и попросил у вас документы. Вы простите, но дело у меня государственное.

От такого ответа сотрудники милиции опешили. В купе заглянул человек в штатском и глухим голосом предупредил:

- Через две минуты станция, - и шепотом приказал: - Быстро одевайся, Аква.

Резидент дернулся как от удара электрическим током. На станции вышли спокойно. Гарновский в шляпе и с тростью шел впереди и нес чемодан. В город его доставили самолетом. Был уже день, когда Акву вместе с чемоданом препроводили в кабинет начальника следственного отдела контрразведки майора Платонова.

- Прошу, Гарновский, быть откровенным. Вас спасет от расстрела только чистосердечное признание. Времени у нас нет. Через два дня в Катушевск прибывает агент для связи с вами. Тот, которому вы должны передать, - Владимир Иванович кивнул на чемодан, - документы. И открою вам секрет - вместе с чемоданом, как сообщила наша разведка, они намеревались увезти за границу и вас.

В углу работал большой магнитофон, похожий на фанерную тумбочку. Неторопливо крутилась тяжелая кассета с пленкой.

- Я ничего не знаю, - ответил Гарновский. - Документы пропавшей экспедиции я нашел в бочке на берегу после наводнения. Решил их обработать в отпуске, какую пользу они…

- Гарновский, встаньте. Подойдите и посмотрите на эту цветную занавеску.

Волоча левую ногу, Гарновский подошел к деревянной полированной раме и уставился на шторку с голубыми цветами.

Солдат, сидящий за пишущей машинкой, щелкнул переключателем. Шторка, колыхаясь, поднялась вверх. За ней оказалась витрина из толстого стекла. Гарновский вздрогнул. Там, в комнате за стеклом, сидели на скамейке его агенты: Метелкин, по кличке Крот, Каплин, по кличке Плясун, слюнявый Вадов, по кличке Иуда, Скобеев, радист дальней связи, по кличке Глобус. И еще кто-то, кажется, уголовники, которые достали для «Аквы» незаполненные паспорта.

Гарновскому сделалось плохо, брякнула трость, и он, обмякнув, сел на пол. Шторка сразу опустилась. Солдаты подняли Гарновского и плюхнули в мягкое кресло. Он дышал сипло, как рваная гармошка. Откашлялся, сел поудобней в кресле, вытянул левую ногу. Солдат поставил перед ним графин с томатным соком и стакан.

- У меня к вам просьба: в тюрьме меня с ними вместе не держите. - Резидент указал рукой на цветную перегородку.

- Никогда вы их больше не увидите, Аква.

Гарновский выпил стакан сока, глаженым платочком обтер губы и, прикрыв сонно глаза, стал рассказывать:

- В девятнадцатом году моего отца завербовал генерал Шильников. Но я считаю, что отец пошел к нему добровольно, потому что революция лишила его миллионного состояния, которое он должен был получить от купца Хаменова, своего тестя. Моя мама была младшей дочерью купца Хаменова. Мой отец поставлял Шильникову агентурные данные, выполняя его поручения. Они готовили восстание в Братском районе. Потом отец исчез и появился года через полтора. Я в то время учился в университете на геологическом факультете. Дела у меня шли неважно, сокурсники относились ко мне предвзято. Я под всякими предлогами избегал физического труда. Не ходил грузить платформы, не участвовал в строительстве городской больницы. И резко выступил на собрании, когда вся комсомолия пошла вытаскивать бревна из Ангары. Моя подруга простыла тогда в ледяной воде и попала в больницу. Ректору я написал гневное письмо, но отправить его не успел, появился мой отец. Я почувствовал, что он приехал из-за кордона. Он велел мне немедленно идти в университет и на собрании покаяться и впредь участвовать во всех работах. Он сказал, что скоро все изменится, а сейчас надо вести себя, как вся чернь. Его просьбу я выполнил. И вскоре, когда по заданию комитета комсомола все пошли на строительство овощехранилища, я один из всех перевыполнил норму по рытью котлована. Обо мне написали в стенгазете. Хвалили. Отношение ко мне изменялось. Однажды отец попросил выкрасть из университетского геологического музея образцы пород, собранных по северу Байкала, Лены и Ангары. В университете был в ту пору ремонт, и я сделал это без особого труда. Потом он научил меня владеть фотоаппаратом, и велел переснять карты этих же северных районов, напомнил мне об осторожности. Задание отца я выполнил, когда нам дали эти карты для курсовой работы.

- Как вам удалось скрывать фотоаппарат?

- Он был миниатюрный, чуть больше спичечной коробки. Я его прятал во внутреннем кармане пиджака.

- Как звали вашу подругу, которая заболела воспалением легких?

Гарновский удивился такому вопросу.

- Людмила Федосеева.

- Опишите ее.

- Черные глаза и волосы, Смуглое лицо. Изумительной красоты зубы. Жила в общежитии. Родом из Верхнеудинска.

- Ваш отец ее знал?

- Нет.

- Где она сейчас?

Гарновский тяжело вздохнул:

- Погибла на фронте в первый месяц войны. Читал о ее подвиге в журнале «Огонек». Один на один пошла на танк и подорвала его… Итак, потом отец исчез. Я знал, что он готовит восстание кулаков в Братском районе. Зимой 1930 года отец вновь появился в городе, передал мне задание под кодовым названием «Аква», по-русски вода, познакомил с Метелкиным и еще с теми, кто сейчас сидит у вас за стеклом. Я назначался главным. Мне это льстило. Места тайников, где в дальнейшем для нас положат деньги, портативные рации и питание к ним, знал только я один. Я вам их назову.

- Мы знаем. Вы лучше скажите, как вам стало известно, что в Катушевск пятнадцатого числа прибывает связник?

- Не знал. Мне еще тогда было приказано появляться в Катушевске каждый год с 15 по 20 декабря. Я появлялся, но на связь ко мне никто не выходил. Может, и сейчас не выйдет?

- Где ваш отец?

- В 1933 году, во время восстания кулаков в Братском районе, он был убит. Я узнал это на открытом судебном процессе, когда здесь, в городе, судили кулаков.

- Кто из них вас знал?

- Никто. В лицо меня знал только отец. У меня мысль, которую я могу сказать только лично вам.

Платонов пододвинул к краю стола листок бумаги:

- Пожалуйста, напишите.

Дрожащей рукой Гарновский взял карандаш и написал всего две строчки. Платонов прочитал. Вынул спички, поджег листочек и положил его в стеклянную пепельницу.

- Все зависит от того, насколько правдиво вы нам расскажете. А теперь ответьте на такой вопрос: комсомольцев Жмыхина и Котельникову вы специально бросили в тайге?

Гарновский отшвырнул трость, сбросил шляпу, обидчиво засопел:

- Не было у меня такой мысли и не могло быть. Я обыкновенный трус. Я убил лошадь и думал, пока волки будут ее жрать, спасусь. Их я послал вперед, чтоб успеть выйти в эфир. Они мне нужны были, как воздух. Дело в том, что в Катушевске я должен стоять у гостиницы с двумя людьми. Они должны быть обязательно младше меня. И второе требование, один мой спутник должен быть мужского пола, другой - женского. Это мой пароль. Поэтому Котельникова и Жмыхин для меня были находкой. Я их хотел взять с собой в Катушевск.

- А словесный пароль?

- Никакого. Я должен три дня подряд появляться у гостиницы с двумя людьми. Одет я должен быть вот так, как сейчас.

Владимир Иванович нахмурил брови.

- А детей потом куда?

- Честно скажу, убивать их я лично не стал бы.

- А что у вас произошло с Жуховым?

- Я думаю он работал (да будет ему земля пухом) на какую-то другую разведку. Я подозреваю - на Англию или Францию.

- А кто его убил?

Гарновский заволновался. Вспотели ладони. Лицо побелело.

- Стрелял Метелкин. Без моего ведома. Стрелял в тот момент, когда Жухов обнаружил бочку с пропавшими документами. Чтобы отвести уголовный розыск от Метелкина, я велел жуховские вещи подбросить Челпанову.

- Кто у Самоволина рылся?

- Я рылся. Шапку с сеном на голову надел и залез, документы искал.

- Кто сжег дом на Байкале у капитана «Таежницы»?

- Каплин. Взял старые лоции, - Гарновский кивнул на чемодан, - а дом, дурак, сжег. У них - Метелкина, Каплина, Скобеева, Вадова - замашки кулацкие…

Владимир Иванович нажал кнопку и попросил в микрофон:

- Ольга Филипповна, пригласите экспертов для вскрытия чемодана.

Арестованный заискивающе посмотрел в глаза майору Платонову:

- Скажите, мне жизнь сохранят?

- Сохранят, если вы будете откровенны даже в мелочах.

Резидент оживился:

- Я для СССР ничего плохого еще не успел сделать.

- А проект дороги типа «Радуга»?

В кабинет вошли три женщины и мужчина в белых халатах. На руках у них были тонкие резиновые перчатки. Попросили у Гарновского ключи. Мужчина поставил на стол чемодан. Щелкнули замки. Эксперты подняли крышку.

Гарновский, привстав, взглянул в чемодан и вскрикнул. Затем тупо уставился на него. Ровными рядами там лежали старые учебники и кусок штукатурки, на котором было написано красным фломастером: «Смерть тебе, предатель Родины».

- Под-ме-нили, - едва вышептал Гарновский.

Глава 17

Эксперты безучастно смотрели на пачки потрепанных учебников. Молчали и потирали руки. Хрустели прозрачные резиновые перчатки. Владимир Иванович через боковую дверь вышел из кабинета. Дверь полностью не закрыл и слышно было, как он кому-то приказал:

- Вызовите сюда лейтенанта Дмитриева. Спит? Все равно разбудите и немедленно сюда. - Снова зашел в кабинет.

- Как себя чувствуете, Гарновский?

- Покорнейше благодарю, мне лучше.

- Оставьте здесь пальто, шляпу, трость. Вас проводят.

- В тюрьму?

- Нет. Учитывая вашу просьбу, мы поместим вас в другом месте со всеми удобствами, но при охране.

Гарновский встал и, кивая головой, словно деревянная кукла, стал рассыпаться в любезностях.

Когда кабинет опустел, Платонов набрал номер телефона милиции:

- Оперативную группу Морозова срочно в особняк экспедиции. Всех доставить сюда. - Платонов посмотрел на старые книги, на кусок штукатурки и обратился к лейтенанту, сидящему за пишущей машинкой:

- Сработали ребята отлично, а Дмитриеву за ротозейство отпуска не видать как своих ушей. Сообщать ребятам о том, что мы использовали их как источник информации о Гарновском, конечно, не надо, а вот поругать их и Дмитриева стоит.

Лейтенант улыбнулся, потому что знал - Борис Дмитриев еще вчера получил новое задание и на днях исчезнет на полгода. И сам генерал, начальник контрразведки, пожелал ему вернуться назад целым и невредимым.

Майор Платонов закрыл чемодан с учебниками и по переговорному устройству сказал:

- Вячеслав Валентинович, зайди ко мне. - Не успел Колесников войти, как Владимир Иванович приказал: - Надевай пальто, шляпу, бери в руки трость и садись в кресло, сейчас их привезут.

Колесников облачился в одежду Гарновского. Сел, выпрямил в сторону ногу. Платонов обошел его вокруг.

В приемной громко хлопнула входная дверь и послышался шум:

- Извините за пардон, я здесь ни при чем. У них я оказался случайно. Я их всех в глаза не знаю. Отпустите меня немедленно, я неприкосновенная личность, я работник торговли.

Распахнулась дверь, и солдаты завели испуганного работника торговли, Шурку Подметкина.

Подскочил Платонов:

- А меня, Шурка, тоже не знаешь?

- Извините покорнейше за пардон, я вас, Владимир Иванович, первый раз вижу.

Военные засмеялись. И «неприкосновенное лицо» Шурка Подметкин, поняв свой промах, сник.

Таню завел седой офицер и предложил ей стул. Петька с Тимкой, волоча за ручку чемодан Гарновского, зашли сами. Увидели майора Платонова и опешили.

Вместо приветствия Владимир Иванович хлопнул негромко ладонью по столу:

- Вы зачем стащили чемодан у этого человека? - Он показал в сторону кресла.

Черные Петькины глаза вспыхнули ненавистью:

- Он предатель.

- У вас нет доказательств, молодые люди, - раздалось с кресла.

Таня сказала коротко:

- Есть.

Майор Платонов почему-то улыбнулся:

- Товарищ Гарновский, вы свободны, можете идти.

Гарновский встал и, не поворачивая лица к ребятам, прошагал, стуча тростью вдоль кабинета, и вышел в полуоткрытую боковую дверь.

Таня вскочила:

- Владимир Иванович, не отпускайте его, он, честное слово, шпион.

- Разберемся, Танюша.

- А я и сам не пойду, - заявил вдруг Гарновский и вернулся из коридора. Сбросил перчатки и пальто…

- Колесников!

- Эх, вы, следопыты, - сказал он теперь своим голосом. Потрепал Тимку по голове.

Петька от досады закусил губу:

- Надо же! Обвели как второгодников из вспомогательной школы.

Шурка вдруг вышел вперед и ляпнул:

- У господина Гарновского, извините за пардон, пузо напитанное, как у нормального буржуя, а у вас подтянуто, как миль, пардон, у голодного волка.

- Надо учесть, - серьезно шепнул Колесникову майор Платонов.

- Пузо, Шурка, дело наживное, - засмеялся Колесников. - А то, что господин Гарновский потолстел, виноват только ты. И не моргай глазами. Ты его своей «доставкой на дом» откормил.

Владимир Иванович взял у Петьки чемодан, поставил на стол.

- Все здесь?

- Мы добавили туда только револьвер начальника пропавшей экспедиции.

- Во-первых, ребята, большое спасибо за службу. Во-вторых, ни о Гарновском, ни о чемодане никому ни слова.

- Ясно! - громче всех сказал Шурка.

- Кстати, Подметкин, о тебе. Ты почему не учишься?

Шурка опустил голову. Встала Таня.

- Владимир Иванович, ему не на что жить, и поэтому он работает, а на наши деньги не захотел. Он очень хороший, наш Шурка. Я, говорит, вам буду помогать, а потом, когда вы получите дипломы, поможете мне. Он бухгалтером-экономистом хочет быть в экспедиции. Правильно я говорю, Шурка?

Шурка всхлипнул:

- Правильно.

Платонов посмотрел на часы. Было уже утро. Он подошел к зеленому телефонному аппарату, висящему на стене, позвонил куда-то и спросил: есть ли в геологоразведочном техникуме отделение с экономическим уклоном. Потом стал звонить по белому телефону. Разговаривал долго, несколько раз называл Шуркину фамилию.

- Слышали? Завтра, Шурка, иди на курсы вместе с ребятами. Петька, проводишь его к директору. А директор, мы договорились, проводит в группу, которая готовится для поступления на планово-экономическое отделение. Управление геологии согласилось платить тебе ежемесячное пособие.

Ребята поблагодарили Платонова.

- Но знайте, что в дальнейшем вы будете работать только в нашем геологоуправлении.

- В одной экспедиции? - спросила Таня.

- Если пожелаете, то в одной. - Все четверо заулыбались. Платонов закрыл боковую дверь: - А теперь, ребята, самое главное. Почему вы полезли в вагон к Гарновскому? Вы нам чуть не сорвали важную операцию.

- Мы не думали, что вы знаете о Гарновском, - быстро заговорила Таня, - их целая шайка,

- Хоть десять шаек. Вы же в вагоне видели нашего сотрудника.

«Никого мы не видели», - хотел было сказать Петька, но тут зашел офицер в белом халате и положил на стол Платонову пачку фотографий. Платонов нажал кнопку:

- Лейтенанта Дмитриева ко мне. - И стал рассматривать фотографии.

- Мальчишки, - зашептала Таня, - скажите еще о Жухове, может…

Распахнулась дверь, и военный прямо с порога отчеканил.

- Лейтенант Дмитриев по вашему приказанию прибыл.

Ребята растерялись. В военной форме стоял… Васька Жухов. К бороде от виска шел широкий шрам.

- Чемодан покупал он, - шепнул Петька Тимке.

Платонов поздоровался с Жуховым за руку:

- Дмитриев, расспроси ребят про те моменты, о которых мы вчера говорили.

- Слушаюсь. - И обратился к ребятам: - Пойдемте, други мои, ко мне в кабинет.

Справка

…Гарновский, спасая свою жизнь, вспоминал сотни незначительных, на первый взгляд, деталей из своей шпионской деятельности. Поведал о своих родственниках, «на семь колен в обе стороны», как в дальнейшем скажет лейтенант, работавший в экспедиции под фамилией Василия Жухова. Колесников тщательно усваивал сведения Гарновского.

Комсомольцы Петр Жмыхин и Таня Котельникова, которые должны были выполнить роль пароля, получили четкие инструкции. Документы пропавшей экспедиции, схемы Самоволина и карты-лоции, украденные в сгоревшем доме Федора Ивановича, были тщательно скопированы. Копии были переданы в геологоуправление, а подлинники вновь уложены в черный чемодан.

Когда все было проверено, взвешено и оценено, операция «Подмена» началась. О ней были поставлены в известность работники контрразведки города Катушевска.

Во вторник рано утром к аэропорту подошла автомашина. Вышли трое. Высокий, слегка согбенный мужчина, белокурая девушка и стройный юноша. Мужчина в темном клетчатом пальто, тяжелой шляпе, в темных очках. В левой руке он держал инкрустированную бронзовую трость, в правой - черный чемодан с никелированными уголками. Девушка была в синем пальто и в синей пуховой шапочке под цвет глаз. На юноше хорошо сидела меховая куртка и такая же шапка. Они подходили к зданию вокзала, когда по трансляции объявили о посадке на рейс В-78.

В город Катушевск группа «Подмена» прибыла вовремя. Из окна идущего на посадку самолета Петька заметил в колышущихся зеленых океанских волнах огромное судно. Палуба походила на стадион, посыпанный желтым песочком. На борту многометровыми буквами было написано на русском, английском языках: «Марука сан».

Самолет приземлился мягко. Сделал пробежку и остановился напротив стеклянного здания. Подкатил трап. Группа «Подмена» из самолета вышла последней. Таня почувствовала, что в Катушевске намного теплее. На сопках снега вообще не было. Встречающие были в шляпах и беретах. Много военных и моряков.

- Петька, - прошептал Колесников, - смотри такси.

- Хорошо, Георгий Николаевич.

Колесников не улыбнулся. Два года подряд он внушал себе, что он не Колесников, а Георгий Николаевич Гарновский. Он вжился в эту роль настолько, что арестованный руководитель «Аквы», наблюдая за ним, сказал:

- Колесников, вы больше Гарновский, чем я сам. Мимо них медленно прокатила машина с шахматными клеточками на дверце. Номер 77-07. По инструкции остановить машину должна Таня. Петька подтолкнул ее. Таня выскочила на дорогу, замахала красной вязаной рукавичкой. Шофер затормозил, открыл дверцу - куда?

- В центр, к бабушке.

Шофер посмотрел на Таню, кинул взгляд на зеркало заднего обзора.

- У меня бензин на нуле, доедем ли до бабушки?

Ответ точный. Таня улыбнулась и крикнула:

- Георгий Николаевич! Петька! Идите сюда, он согласился.

Постукивая тростью, Гарновский гордо вышел из-за киоска.

- С севера едете, - сказал ему шофер, - денег, поди, вон полный чемодан прете.

- Не подговаривайтесь, больше червонца не дам.

- Тогда плату вперед. Знаем мы таких - прешь его через весь город, а он тебе рублевку и в кусты.

Гарновский снял черную перчатку, вытащил из кармана десятку и брезгливо подал таксисту.

Шофер на глазах у стоящих пассажиров разгладил купюру. Глаза стрельнули по номеру - 770700.

Шофер сразу стал услужливым. Помог сесть Тане, Петьке. На первое сиденье посадили Гарновского. Машина вышла на магистраль и увеличила скорость до предела. Шофер, не отрывая глаз от дороги, произнес:

- «Марука» пришла с опережением на два часа, уже швартуется.

- Видел ее с самолета, - ответил Колесников.

Промелькнул пост ГАИ. Милиционер с полосатым жезлом погрозил кулаком - не превышай, мол, скорость, хоть ты и таксист.

Начались кварталы города. Выехали к океану. На рейде стояли военные корабли, чистенькие, как айсберги на школьных картинках. В гостинице группа заняла номер на третьем этаже. Проводив их в комнату, распорядитель сказал:

- Это наш лучший номер.

- А теперь, - сказал Вячеслав Валентинович, - мы немного прогуляемся и придем обедать. Племянники мои, - он кивнул на Петьку с Таней, - никогда не видели океана.

Распорядитель поднял палец вверх:

- Океан, он суровый, следует быть осторожным. Один неверный шаг, и пропал. Бултых, и нет тебя.

Петька смотрел в окно вдоль улицы. В порту стояло столько судов, что невозможно было сосчитать мачты. Рев паровых кранов и лязг лебедок не доносился, но стальные стрелы беспрерывно опускались и поднимались. Словно стая сказочных журавлей, тюкая носами, выклевывала из трюмов машины, трактора, бочки, станки…

У ворот порта стоял сторож в короткой черной шинели и шапке с кокардой. Но без оружия. Вот он поспешно зашел в будку и позвал туда свою рыжую коротконогую собачонку. Обратно вышел один и стал растворять железные полотнища ворот.

- Идут! - крикнул Петька.

Колесников посмотрел в окно:

- Они!

Торопливо оделись, взяли чемодан. Выйдя из гостиницы встали у газетного киоска. Колесников вынул из кармана газету и вполоборота к идущим иностранцам стал читать. Таня с Петькой встали рядом, делая вид, что рассматривают океан.

Торговая «администрация» медленно приближалась. Впереди шел капитан. Толстый японец на коротких ногах. Из толпы выделялся высокий белый бизнесмен с орлиным носом. Он нес пузатый портфель из крокодиловой кожи.

Расстояние до делегации сокращалось. Двадцать метров. Пятнадцать. Десять… Таня с Петькой затаили дыхание.

Но… разговаривая, «гости» проходили мимо. И никто из них не взглянул на группу «Подмена».

Вдруг круглолицый седой японец отстал от толпы и подбежал к газетному киоску, заглянул в окошечко:

- Пожалуйста, газета, - желтым пальцем он ткнул в «Красную звезду» и подал советский рубль. Пока киоскерша, наклонясь, отсчитала сдачу, японец, быстро вращая головой, тихо спросил у Тани:

- Как звадь дад-дю?

Таня отлично сделала настороженный вид:

- А вам зачем?

- Очон нужно. Скажи, а? - лицо японца расплылось в слащавой улыбке, из-под губ вылезли широкие зубы, шрам на щеке изогнулся.

Таня поняла: больше тянуть нельзя. Чуть подалась к японцу и прошептала:

- Гарновский Георгий Николаевич, - затем дипломатично покосилась на газетный киоск.

- Ничего, ничего, - сказал японец, - кушать маро-маро пойдем. - Он взял сдачу и чуть ли не вприпрыжку побежал догонять «гостей».

- Черт его знает, что такое, - проворчал Петька.

Колесников сложил газету, засунул ее в карман.

- Спокойно, друзья. Нас пригласили пообедать. Связист осторожничает. Пойдемте.

Они прошли в гостиницу. В левом углу вестибюля белый горбоносый бизнесмен налаживал прическу. У его ног стоял тот же огромный портфель из крокодиловой кожи. На вошедших он не оглянулся. Он и так видел их в зеркало. Уложив волосы в скобку, он оглядел вестибюль гостиницы. Когда проходил мимо группы «Подмена», то сказал по-английски, как будто сам себе:

- Пойдем в ресторан.

Колесников мгновенно разделся. Пальто, шляпу и перчатки подал вахтеру. Опершись на трость, взял чемодан и чинно пошел по коридору.

- Дети, поднимитесь в номер потом…

Он сделал ударение на слове «потом».

Петька с Таней, немного потолкавшись в пустом вестибюле, вышли на улицу. Вечерний ветер был влажен. На кораблях, стоящих на рейде, манящими звездочками горели сигнальные огоньки. Над портом полыхали лучи прожекторов. Там шла работа. Как заведенные бесконечно кланялись стрелы кранов большой грузоподъемности. Надрываясь, скрипели лебедки.

Временами ветерок доносил команды рабочих докеров:

- Майна. Майна помалу. Стоп. Вира.

- Где ваш номер, господин Гарновский? - спросил по-английски Джем Уайд,

- На третьем этаже,

- Пойдемте туда.

- Может, лучше здесь? - Колесников кивнул на дверь туалета.

- Вы очень пугливы, Гарновский.

- Поэтому я и живой.

Джем не ответил. В номере он спросил:

- Что у вас там?

- Документы пропавшей экспедиции.

- Хорошо, очень хорошо. А нынешняя информация?

Колесников постучал пальцем по виску - все здесь.

- Прекрасно. Мы решили взять вас, мистер Гарновский, с собой. Как вы на это смотрите?

- Рискованно. Могут поймать. Или, как русские говорят, засечь.

- Русским сейчас не до этого. Они пьянеют от победы и голода. А мы, зная психологию, пользуемся моментом,

- Но осторожность не помешает.

- Вы очень и очень запуганы, Гарновский, и не чувствуете политическую ситуацию. Мы их союзники по прошедшей войне, а русские доверчивы к своим друзьям. Сегодня вы будете на корабле. - Он распахнул свой необъятный портфель. - Быстро перекладывайте сюда, Бросая опытный взгляд на пачки документов пропавшей экспедиции, шпион прищелкивал пальцами: - Хорошо, очень хорошо. Вас ждут награды. Вас ждет приглашение в Белый дом, там вручат вам награды вашего отца, забыл его фамилию. - Холодные глаза уставились на Колесникова,

«Дешевая проверка», - подумал Колесников и,улыбнувшись, шепотом сказал:

- Мои родители свои фамилии соединили. Гарновский-Хаменов был папа.

Джем щелкнул пальцами.

- Да, да, господин Хаменов, кажется, он сердечно любил… - Опять защелкал пальцами, как бы призывая Колесникова подсказывать.

- Никого мой папа не любил, кроме моей матушки, нелепо погибшей во время прогулки на Байкале. - Колесников изобразил на лице скорбь, но длинные его руки быстро и четко перекладывали документы в портфель Джема.

- Простите, мистер Гарновский, вашу матушку звали, кажется, Людмила Федосеевна?

- Вы запамятовали, - ответил Колесников, - и из фамилии сделали отчество. Федосеева Людмила была моим юношеским увлечением. И давайте быстрей уйдем отсюда, а то вместо спасительного корабля я могу оказаться в НКВД, ведь могут сейчас вернуться дети.

- Они вас хорошо знают?

- Сироты, живут без родителей. Взял их на зиму к себе до следующего полевого сезона.

- Прекрасно, мистер Гарновский. После ресторана мы с вами - только трость придется оставить - пойдем на пирс.

Джем кратко, по-военному, изложил план попадания Колесникова на корабль «Марука сан». С тяжелым портфелем он остановился в дверях:

- Через четверть часа спускайтесь в ресторан и подсаживайтесь к нам. О, чуть не забыл. - Из кармана он вытащил две маленькие шоколадки без обертки. - Угостите детей и сразу уложите спать.

- Снотворное или яд?

- Яд. Действует, знаете ли безупречно. Заснут и… А утром мы будем уже в нейтральных водах.

С улыбкой Джем вышел в коридор. Колесников засек время. Посмотрел в окно. На улице Петьки с Таней не было. Осторожно выглянул в коридор. И сразу открылась дверь напротив со стеклянным глазком в центре. Выскочили Таня и Петька и - юркнули в номер к Колесникову.

- Как туда попали?

- Распорядитель завел и накормил.

- Ну и отлично. - Колесников плотно закрыл дверь, повернул в скважине ключ. - Слушайте, ребята, и запоминайте для Платонова. - Колесников слово в слово передал Тане и Петьке разговор с белобрысым Джемом. О ядовитых шоколадках умолчал. - А теперь - мой приказ. Из комнаты больше не выходить, в окна не выглядывать. Ложиться спать, и до утра, пока к вам не постучится таксист, притворяйтесь спящими.

- Как мы узнаем, что стучится таксист?

- Он постучит три раза по семь. Ну что же! Сейчас я приведу себя в порядок, уйду в ресторан и сюда больше не вернусь. - Он зашел в ванную комнату, через лист бумаги размял шоколадки, бросил их в унитаз и смыл водой. Заметил: вода окрасилась в желто-зеленый цвет. Вытащил зажигалку и, не касаясь пальцами внутренней стороны листа, поджег его над раковиной, затем тщательно вымыл руки. Поправил перед зеркалом костюм, галстук и вышел к ребятам.

- Будем прощаться.

Прощаясь с ребятами, он прощался с Родиной.

Колесников вышел в коридор. Щелкнул замок.

Тане и Петьке хотелось побежать и остановить разведчика, шагнувшего навстречу смертельной опасности…

У себя в городе Петька и Таня появились через двое суток. Пустой черный чемодан сдали майору Платонову. Отдохнув, приступили к занятиям.

Сообщений от Колесникова не было.

Томительно тянулось время.

Наступила весна. Синими ночами в распахнутые окна доносило нежный запах багульника, тревожащий скитальцев тайги.

Небо чертили метеориты, словно искры далеких костров. В городских садах оркестры исполняли танцевальные мелодии. Подолгу шептались у Ангары влюбленные пары. Буйствовала в скверах сирень.

В одну из таких ночей радиоконтрразведка уловила позывные. Едва слышные сигналы сложились кодировщиками в шифрограмму: «Приступил к работе. Колесников».

Прошло пять лет. Лучшим выпускникам геологоразведочного техникума были вручены комсомольские путевки на строительство Северной магистрали: геологам Петру и Татьяне Жмыхиным, топографу Тимофею Булахову и технику-экономисту Александру Подметкину.

Следует добавить, что геологи Жмыхины своего первенца назвали именем человека, работающего вдали от Родины.

Content

Вячеслав Андреевич Имшенецкий
Зашифрованные маршруты

ТАЙНИК КОМИССАРА Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

СЕКРЕТ ЛАБИРИНТА ГАУССА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

ПОДМЕНА Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17