Макс Далин

Хронопарадокс

…И колёса времени стачивались в трении –

Всё на свете портится от трения…

В. Высоцкий

Я, конечно, окна выключил и включил по всем стенам «закат на лесной реке», с «одиноким костром» и с кузнечиками — глубокий релакс. И пустил запах «лесная свежесть», с «туманным вечером» — уют, поэзия. Сделал красиво, как мог, в общем, дистанционно, пока в лифте ехали. А ещё вспомнил, что из угощения у меня — один энергетик, связался скоренько с быстрожоркой поприличнее и заказал еды класса «традиционал». И дверь в свою капсулу распахнул — как старинный олигарх в свой фамильный замок.

Делия вошла, огляделась, улыбнулась — и говорит:

— Ты, киборг, романтик, что ли?

— Не без того, — говорю. — Не так часто живые птахи залетают в эту берлогу, понимаешь.

Хотел, чтоб психовать перестала. Она и перестала. Еда тоже сильно помогла.

— Ух, ты! — говорит. — Ты натуральные бургеры ешь? А я-то думала, киборги вообще ничего не едят, они же как машины…

— Брось, малышка, — говорю. — Мы в хорошей компании очень не прочь съесть то-сё…

Вообще-то, я обычно кишечник отключаю, перехожу на генератор. Потому что, если есть — то и гадить надо же, а это дело геморройное, хлопотное. А если на деле приспичит? А ведь он ещё и расстроиться может, кишечник-то… В общем, да, машинное функционирование гораздо проще, не так непредсказуемо.

Но девочку киборгами в детстве пугали — нельзя ей сразу всё показывать, пусть очухается и поймёт, что к чему, думаю.

Посидели душевно. Как в старые времена, пока нарисованный костерок не догорел — она про свою провинцию рассказывала, я байки травил — врал, понятно, чтобы шло позанимательнее. Потом ей постельку раскрыл из рабочего кресла — без никаких, я киборг, а она — порядочная девица. И профилактику запустил, только когда она уснула. Смущают непривычный люд разъёмы в башке, что поделаешь.

Связь заблокировал. А что, думаю, кто-нибудь ещё вломится в честный дом среди ночи, перепугает барышню-то… живые — они нервные, хрупкие… Ну, как в воду глядел!

Дэну под утро занадобилось что-то перетереть. А у меня доступ закрыт. Он и занервничал, не хуже живого — старые товарищи, вроде, да ещё и, как бы сказать, подельники. Мало ли что.

И разбудили мою Делию колокольчики от входной двери: семи часов нет, а нашим друганам уже не спится, такая бодрость спозаранок — куда с добром-то!

А она только и спросила:

— А твои друзья ведь тоже киборги? — сделала вид, что ей это всё равно. А на деле-то Мида её перепугала куда больше, чем я. Она же восхитилась, Мида — и тут же начала давать советы, а Мидины советы живой барышне — как сигарета бензобаку.

Я даже встрял, хоть и негоже встревать, когда дамы щебечут.

— Мида, — говорю, — душа моя, ты не наседай. Дай человеку оглядеться.

— Ах, — говорит, — Делия — такая миленькая, я ведь тоже когда-то была такой свежей незабудкой, прямо слёзы выступают, как вспомню. Девочке до апгрейда хоть паричок нужен, да и про ножки бы нехудо подумать, а то — такая честная бедность, что можно от жалости заплакать…

И то сказать, поглядишь на них обеих — так вылитая старинная картина «Опыт и невинность», прямо не знаешь, то ли ржать, то ли смущаться.

А самое главное что: я ведь понимаю всё. Делия-то, цыплёночек — провинциалочка, без профессии, без связей, без образования. Мадам Фряк её чуть не продали с потрохами; не займись я её будущим, так и будущего никакого не будет. Первый встречный сутенёр приберёт к рукам… дорого пойдёт, пока живая. А потом сделают из неё некроморфа или биомеханическую шалаву, вроде Миды — и пиши пропало.

Вот и выходит, что нет у неё тут никого, кроме меня. Такие делишки.

Делия на Миду поглядела опасливо и говорит:

— Ладно, я, наверное, пойду уже?

— Ага, — говорю. — Нету такого места, куда ты можешь спокойно пойти. Разве что — обратно в провинцию, может быть, но я бы и за твою маменьку, задрыгу жизни, не поручился: один раз попыталась тебя продать, и другой раз попытается. Ты не смотри, что мы — нелегальные машины и тупое бычьё: тебе сейчас иной живой хахаль опаснее, чем биомеханический вышибала.

Наивненькая-то она наивненькая, но не дурочка. Всё, похоже, оценила и взвесила. И кивнула.

— А я тебя не стесню? — говорит. То ли мне показалось, то ли ей полегчало чуток.

А я сделал старорежимный жест, олигарховский такой.

— Чего, — говорю, — у меня в берлоге места мало? Другие двадцатиметровую капсулу считают невесть каким богатством. Ты тут располагайся, не дёргайся — все свои, нашим доверять можно. Ни я, ни дружки мои тебя обижать не станем.

— А я, — Мида говорит, — сейчас за паричком сбегаю. Розовый с искрой, каскадом подстрижен — самый писк, кто понимает, примеришь, малютка.

Но тут встрял Дэн.

— Ты, — говорит, — отдохни малёхо, крошка. Мы с Ронни сейчас уйдём по дельцу, а ты отдохни и живую девчонку не пугай. Посиди с ней пока.

Во как, думаю.

Делия на меня посмотрела снизу вверх, уже так посмотрела, как полагается: ждала инструкций, вроде. Можно сказать, доверилась и бояться перестала.

— Ну вот, — говорю. — Мы сейчас с дядей Дэном на пару часиков отлучимся по делам, надо башлей нарубить — а ты тут подожди. Закажите с Мидой плюшек каких-нибудь и можете кино глядеть или кости нам мыть до самого процессора, сколько захотите, в общем — всё занятие.

Мида захихикала — и Делия захихикала. А когда девочки хихикают — всё, можно сказать, в порядке.

И мы с Дэном пошли.

На улице он мне стал объяснять.

— Босс, — говорит, — меня разбудил, считай, среди ночи. Представь: в порту, где он склады арендует, прямо рядом с нашими ангарами, где стоит, сам знаешь, что — ночью объявился какой-то лысый хрен непонятно откуда. Просто с луны свалился или из канализации выполз — а при нём крайне сомнительная электроника пашет, даже дежурной по порту не понятно ни фига… Короче. Босс кинул на ангары силовое поле и нам с тобой велел разобраться, кто это там такой дерзкий.

— Ясно, — говорю. — Как день. То ли конкуренты, то ли инопланетяне, то ли белая горячка у дежурного на пульте.

Дэн хмыкнул.

— Исключается, — говорит, — белая горячка. Ванесса дежурит, она ничего в рот не берёт, кроме карамелек.

Это точно. Ванесса — охранник с официальной лицензией, дама суровая, корпулентная, из лиги победившего феминизма. И рот у неё такой — им гордиться можно. Как у пираньи. Если уж она этим ртом доложила боссу, что аномалия у наших ангаров — значит, и впрямь аномалия. Надо разобраться, кому по этому поводу ноги выдернуть.

Подруливаем к ангару. Над ангаром силовое поле мерцает, купол — как мыльный пузырь под солнцем, так и переливается. И изнутри об него бьётся указанный хрен — как муха об стекло. И хрен этот — не лысый, можно сказать, вообще.

Странный хрен. Мы поле скинули, сняли пушки с предохранителей и пошли поближе поглядеть.

Одет в натуральное сплошь — в старинные синие штаны и футболку из бумажной ткани, с агрессивным принтом — оскаленная пасть и знаки какие-то. Не вооружён ничем — некуда оружие спрятать, весь в обтяжку. Корпус у него отменный, как у боевой машины — прямо залюбуешься, но, что показательно — не ощущается, чтобы было под этой шкурой что-то, кроме живых мускулов. Ни грамма апгрейда. То есть, стопроцентно живой мужик; не иначе, как возится с собственными мускулами, будто пожилая примадонна — с личиком, целыми днями.

На мускулы — залюбуешься, а морда — очень неприятная. Волосатый, бородищу отпустил, как киборг, который хочет татушку на подбородке волоснёй закрыть, лопатой бородища, а над ней — мелкие глазки, мутного цвета, цепкие. Взгляд странный, то ли наглый, то ли заискивающий.

И бормочет непонятное.

Мы с Дэном переглянулись — и вызвали информаторий, чтоб перевод дал. База минуты три грузилась, необычный язык оказался — а выдала, что говорили на таком аж полтораста лет назад. Прямо скажем, чудной говорок — сплошные архаизмы.

Ну что. Запустили синхронный перевод. И я спрашиваю:

— Ты что в чужих частных владениях делаешь, морда твоя волосатая, и где у тебя тут электроника ночью пахала? Сам скажешь, или нам поискать?

А он на нас глядит во все глаза и выдаёт:

— Господа, я прибыл сюда из прошлого. Электроника — суть машина времени, а цель моего визита… — и закашлялся.

Дэн говорит:

— Вот с этого места — поподробнее.

Волосатая морда приосанился.

— Мои, — говорит, — сподвижники выработали стратегию создания рая на земле. И по нашим прогнозам, рай должен воцариться через полтораста лет. Вот я и прибыл сюда, чтобы взглянуть… на рай… и рассказать… о нём… сподвижникам.

Теперь и я кашлянул.

— Слышь, — говорю, — мужик… это… не хочу тебя огорчать…

А Дэн:

— Хватит тут сантименты разводить. Показывай машину времени.

Этот волосатый, по всему видать, решил, что мы имеем право требовать. Не стал спорить — показал свою штуковину. С виду — как квадроцикл, только по бокам вроде солнечных батарей пришпандорено, а вместо колёс — хрень какая-то, этакие стеклянные спирали, закручивающиеся вовнутрь. Сиденье неудобное. Электронная начинка чувствуется, даже чувствуется, что необычная — но еле-еле греет, выключена.

— Вот так шик! — говорю. — И что ж, вот на этой штуковине можно в любой век попасть?

Волосатый мордой покачал опечаленно:

— Нет, в любой — не выйдет. Пока что так настроена, что из моего текущего момента можно было попасть ровно на сто пятьдесят лет вперёд — и вернуться можно только обратно в мой текущий момент. Никак иначе.

Дэн выпятил губу и говорит:

— Подумаешь, хреновина какая-то… — будто он машин времени видел валом, и они ему уже надоели до зевоты. — Вали, мужик, обратно в свой текущий момент, пока педали не накрутили.

У волосатого морда совсем опечалилась.

— Я же, — говорит, — почти ничего и не видел! Что же мне рассказать сподвижникам?

— Чего, Дэн, — говорю. — Пусть поглядит.

Дэн помотал башкой.

— Ну уж дудки! Я кино смотрел. Там такой хрен в чужой эпохе накашлял, начихал, какую-то букаху раздавил — и катаклизмы начались.

— Вот тупой киборг! — говорю. — Тот в прошлое путешествовал, а этому мы — будущее.

А Дэн:

— Какая разница! Думаешь, этот никаких микробов из своего средневековья сюда натащить не может? А если технологический секрет стырит какой-нибудь?! Мужик-то непростой — вон, машину времени построил; стырит запросто. Вот тебе и будет в прошлом, вроде как, раздавленная букаха!

Резонно, думаю.

— Слышь, — говорю, — хрононавигатор! Признавайся, за передовыми технологиями припёрся?

Он как-то растерялся, смешался и затряс башкой.

— Я, — говорит, — господа, машину-то не строил… только использую. Вообще-то, мои сподвижники считают, что всё это высокотехнологическое — оно от беса…

— От кого? — Дэн не понял, и я не особо.

— От беса, — говорит. — От дьявола. А эту машину батюшка благословил использовать один раз, на благое дело. Сподвижников воодушевить.

Мы с Дэном опять переглянулись.

— Это он чего? — говорю.

А Дэн:

— Средневековье… А, ляд с ним, пусть прогуляется. Только с нами. Часок. Под присмотром. И тут же назад, в свой текущий момент. Идёт?

Волосатый просиял.

— А можно, — говорит, — я диктофон возьму? И фотоаппарат?

Точно, средневековье, думаю.

— Валяй, — говорю. — Бери, чего там…

Достал он из своей машины времени какую-то небольшую вещицу, вроде портативного аккумулятора, и мы его технику снова прикрыли силовым куполом. Замкнули на личный код Дэна. И нам спокойнее, и владельцу тоже.

А владелец волосатый покосился, но ничего не спросил и не сказал. И мы пошли к выходу в город.

По дороге он решил с нами пообщаться. Видимо, типичных представителей в нас узрел — других-то желающих с ним трындеть в обозримом пространстве нет, делать нечего.

— Разрешите, господа, — говорит, — задать вам несколько вопросов.

— Валяй, — говорю, — не тушуйся.

— Какой вы, — говорит, — позвольте узнать, национальности?

— Я-то? — удивляюсь. — Я по национальности — химера. Меньшая часть организма у меня, вроде, смутно английских кровей, с китайской примесью, а большая — как будто русский или поляк, но я не уточнял.

У волосатого глаза на лоб полезли. А Дэн хмыкнул:

— Не знаешь — не суйся. Вот я точно в курсе, справлялся. Один отец у меня — американский немец, второй — французский араб, а вынашивала итальянская еврейка, хотя я и не уверен, что её гены тоже есть, — и добавил со сдержанной гордостью. — А баба моя — эфиопка японского происхождения. Шикарная.

Волосатому понадобилось некоторое время, чтобы впучить глаза назад, хотя уж у Дэна-то с родословной всё в порядке.

— Слышь, путешественник, — говорю, — ты не переживай. Мало ли, что там у киборгов понамешано. Из них половина — химеры, ты бы людей поспрашивал.

А Дэн одёрнул меня оскорблённо:

— Я, знаешь, ли, не химера. У меня только собственный корпус и синтетика.

Волосатый слегка опомнился и спрашивает:

— Простите… а что такое «химера»?

— Организм из кусков других организмов, — говорю. — Я — из двух людей, а вообще бывает по-разному.

Волосатый на меня посмотрел, будто у меня изо рта на его глазах вылезло что-то непотребное. Хотел что-то сказать, но проглотил. Помолчал. И спросил:

— А вы это… в бога верите?

Дэн, тупая машина, просто заржал. Не понимает, ящик с микросхемами, что со средневековыми жителями надо помягче — они-то ещё дикие, мыслят примитивно, с предрассудками. И я попытался объяснить мягко:

— Ты не нервничай. Тут же твоё будущее. Ну как он может верить, если он — жмур, набитый электроникой? Ему и верить-то нечем. То есть, душа у него есть, но не религиозная никак. А взять меня? Ну ты подумай…

И мы с Дэном отчётливо увидели, как волосатый хочет вернуться. Но Ванесса уже открыла ворота — и вот он, утренний город, как на ладони. На рай абсолютно не тянет.

А волосатый бормочет:

— А я ж говорил! А я ж предупреждал! Никакой генетики! Никакой биологии! Никакой медицины этой бесовской! Назад, к предкам, назад…

Дэн говорит:

— Не выйдет у тебя к предкам — мощности маловато у твоей машины времени.

А волосатый прыгает взглядом по окружающему миру, глаза дикие, борода встопорщилась — и не понятно, то ли он в ярости, то ли в ужасе.

Мне жалко стало. Что ж он, виноват, что ли, бедный дикарь, что ему будущее так против нутра пришлось? Он, может, мечтал, что через полтораста лет все национальности разделят заборами и в бога верить заставят — и теперь ему худо. Ну, предрассудки. А что, человечество, как только кончило мамонтов забивать, так сразу — в космос и генетика?

А волосатый ткнул пальцем в пространство и лепечет:

— Кто это? Кто это?

— Это генмодификат, — говорю. — Гермафродит, наверное, они в моде сейчас. Милашка.

— Как это, — говорит, — «в моде»?! А когда выйдет из моды?!

— Выйдет, так сделает новый корпус себе, — говорю. — Делов-то…

— А вон те… крашеные мальчики?

— Это не мальчики, — говорю. — Это девушки. Курсантки ГенМилитари. Апгрейдят себя под асекс, у них считается круто.

— А та… красоточка?

— Это не красоточка, — говорю. — Это парень. Трансвестит. Шлюха, наверное, домой возвращается с плешки. Ты отметь: если такие сиськи — то явно шалава, всё равно, какого пола. Приличные барышни себе грудь так не надувают, а парни — и тем более.

Волосатый к рекламному щиту прислонился, весь в поту, хоть утро и прохладное. Замкнул тактильный контакт на рекламной директории, ангел-голограмма запел райским голоском: «Самый свежий запах, самый надёжный дезодорант, для самых крутых мужчин…» — Дэн его выключил.

Волосатый вытер лоб. Морда у него обвисла.

— Но вон те-то — нормальные? — спрашивает шёпотом.

— Конечно, — говорю. — Что в них ненормального. Традиционалы. Живые. Мужчины. Любовники, похоже.

— Почему? — стонет. — Почему они традиционалы, если они любовники, ради бога?!

— Потому что традиционалы, — говорю, — это те, кто сам живой и спит с живыми.

— А другие, — спрашивает страшным голосом, — что, с мёртвыми?!

— Да по-всякому бывает, — говорю. — Не обязательно. Может, с некроморфами, с машинами, с куклами, с голограммами… Мало ли, кого человеку может захотеться, какая разница…

Вот тут он и не выдержал. Замахал руками, взрыднул и побежал обратно. Мы с Дэном за ним еле угнались, чтобы скинуть поле с его машины времени.

Не попрощался и не поблагодарил. Сразу вскочил в седло — и давай раскочегаривать свою тарантайку. Бормоча: «И атеистов… и генетиков… и пидоров… и либеральных журналистов… и феминисток… и биологов… и космополитов… и электронщиков… и программистов… да всех учёных вообще!» — а взгляд совершенно безумный и борода дыбом.

Мы пронаблюдали, как он вернулся в свой текущий момент: и свечение, и верчение, и ту электронную бурю, которую Ванесса засекла. Дэн смотрел — и ухмылялся, как акула.

— Круто, — говорит, — ты его сделал. Я, правда, не понял, как — но круто. Он же обделался по уши, хрононавигатор хренов…

И я ухмыльнулся, хоть тоже не понял, как его сделал. Но тут меня вдруг как коротнёт!

— Дэн, — говорю, — а зря мы его отпустили. Мочить его надо было, гниду. Это ведь он что бормотал-то? Что его поганые сподвижники собираются делать со всеми этими, а? С целой массой народу? С атеистами, биологами и электронщиками? А вдруг убивать? Это, знаешь, будет не бабочка. Это будет такой катаклизм… Социальный… Ты, часом, того? В бога не поверил?

И тут Дэн как заржёт! Прямо пополам согнулся, до слёз.

— Ронни, — говорит, — тупой киборг, если бы у него сработало, мы бы верили в бога с самого начала! Тут одно из трёх, врубись: либо он не добрался до текущего момента, либо у них со сподвижниками ни фига не вышло, либо отросла другая ветвь вероятности. Где все сидят в гетто и богу молятся. Хронопарадокс, понимаешь?

— Ну слава богу, — говорю.

У Дэна такая морда сделалась на целую секунду, что стоило это сказать, право слово!

Content

Макс Далин
Хронопарадокс