Александр Шалимов

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЗАМЕДЛЯЛ И УСКОРЯЛ ВРЕМЯ

Может быть, Тимофей Иванов никогда и не догадался бы о своих удивительных способностях, если бы не одно неприятное происшествие… Впрочем, надо ли считать его неприятным? Именно оно раскрыло эти способности… Самое поразительное, он ни о чем таком не подозревал. Себе самому казался человеком заурядным; временами даже считал себя неудачником. Ну, действительно, если призадуматься: чертежник-конструктор со средним образованием; скоро тридцать, а он и вечернего отделения мехинститута кончить не может. Третий год на третьем курсе мается. Дважды отчисляли. И опять замдекана грозил… Говорил — теперь окончательно, если экзамен по теормеху не сдаст. А как его сдашь этой стервозе! Насквозь видит… Спрашивает именно то, что не успел прочитать… Вообще ему с женщинами не везет. Девушки его сторонятся. Может, потому, что рыжий? Робок к тому же, нерешителен, характер слабый. Вот и сегодня. Надо было обязательно пойти на коллоквиум. А тут квартальная премия. Ребята после работы затащили в бар. Ему не хотелось, но пошел. Завтра опять голова будет болеть…

А сейчас — куда идти? Скоро девять вечера. Уже и коллоквиум кончается.

На улице моросил дождь. Блестел под фонарями мокрый асфальт. С шелестом проезжали редкие машины. Тимофей потоптался на остановке. Автобуса не было, дождь усиливался. Тимофей решил идти пешком. Нахлобучил поглубже шляпу, поднял воротник плаща и прихрамывая — жали новые полуботинки — поковылял вдоль бульвара. Переходя пустой перекресток на зеленый свет, заметил — постовой милиционер подозрительно косится на него.

Все случилось не более чем в ста метрах от перекрестка. Из-за темного куста неожиданно вышли двое. Один долговязый, высокий, худой, другой пониже, плотный, коренастый. Оба в черных очках.

— По-моему, это он, — негромко сказал долговязый, загородив Тимофею дорогу.

— Он, конечно, — хрипло подтвердил коренастый, заходя сзади и невежливо беря Тимофея за воротник.

— Р-ребята, в-вам что надо? — пролепетал, заикаясь, Тимофей.

— А ничего особенного, — сказал долговязый, — прикурить дашь?

— Я… я не к-курю…

— Тогда раздевайся!

— Ребята, ч-что вы…

— Побыстрей, — дохнул в ухо тот, что был сзади, и тряхнул Тимофея так, что затрещал воротник плаща.

— Ребята!!

— А ну тихо, — сказал долговязый, и Тимофей ощутил у самого горла холодное острие ножа.

«Настоящие бандиты!» — мелькнуло в голове Тимофея. Но, как ни странно, его страх вдруг исчез. Он словно бы увидел всю ситуацию извне, как в кино. Темный бульвар. Двое в черных очках, с ножами. Между ними беспомощный Тимофей Иванов. Он только что выпил. В бумажнике у него квартальная премия, на руке золотые часы. Кроме того, новые полуботинки и джинсы «Ли». Это составит…

— Сейчас, ребята, — сказал он тихо. — Сейчас. Да убери ты н-ножик. Ни к чему…

Долговязый отстранился немного, продолжая держать нож наготове.

«Пружинный, — догадался Тимофей, неторопливо расстегивая пуговицы плаща. — Непонятно только, почему мне не страшно?» Он осторожно выбрался из плаща, который остался в руках коренастого.

— И джинсы скидай, — сказал долговязый, поигрывая ножиком.

— Ребята, может, лучше часы возьмете, — предложил Тимофей, — золотые.

— Часы тоже возьмем, — кивнул долговязый. — Но сначала джинсы… А ну побыстрей. — И он провел лезвием перед носом Тимофея.

— Сейчас, сейчас, — заторопился Тимофей. Он вдруг понял, почему ему совсем не страшно. В нескольких шагах отсюда на перекрестке постовой милиционер. Он видел Тимофея. Без сомнения, он уже близко. Сейчас он крадется за кустами… Потом скомандует…

— Ты будешь, сопля, раздеваться или нет, — прошипел сзади в самое ухо коренастый. — Может, помочь?..

— Не надо… Я сам… — «О, время, остановись, — мелькнуло в голове, — хоть на полминуты, чтобы постовой успел…»

И тогда произошло чудо… Впрочем, Тимофей даже не сразу понял, что чудо произошло. Он еще ковырялся с поясом джинсов, который никак не хотел расстегиваться, когда вокруг стало удивительно тихо. Прекратился шелест дождя, смолкло напряженное дыхание громил. Тимофей поднял глаза. Застыли без движения листья, только что вздрагивавшие от порывов ветра. Застыли без движения и оба бандита, один с выставленным перед собой лезвием ножа, а другой — засунув одну руку в рукав плаща Тимофея. А вдали в самом конце аллеи в прямоугольнике света среди неподвижной темной листвы был виден неподвижный силуэт милиционера. Казалось, он прислушивается к тому, что происходит во мраке аллеи. Первая мысль Тимофея была — бежать навстречу своему спасителю. Но потом он глянул на оцепеневших громил и изменил намерение. Что-то парализовало их, и этим обстоятельством следовало немедленно воспользоваться. Прежде всего Тимофей осторожно извлек из полусогнутых пальцев долговязого нож, сложил его и сунул в карман. Потом так же осторожно снял с долговязого темные очки и швырнул их подальше в кусты. Луч фонаря, пробивавшийся сквозь неподвижную листву, падал прямо на оцепеневшее лицо бандита. Некоторое время Тимофей внимательно разглядывал его. Застывший неподвижный взгляд выпуклых глаз, тонкие, плотно сжатые губы, небольшой шрам на переносице. Подумав немного, Тимофей размахнулся и треснул долговязого по скуле. Голова бандита резко мотнулась влево. Тимофей поправил с другой стороны и в заключение дал по носу. Долговязый никак не реагировал на удары, но его выпуклые глаза начали медленно набухать слезами. Тут Тимофей вспомнил один из боксерских матчей, на котором присутствовал в качестве зрителя. Чтобы покончить с долговязым, он набрал в легкие побольше воздуха и дважды — правой и левой врезал громиле в солнечное сплетение. Медленно, почти неразличимо для глаз долговязый начал складываться пополам.

Тимофей повернулся ко второму бандиту. Силуэт милиционера в конце аллеи оставался неподвижным. Тимофей отобрал у коренастого свой плащ, надел его и, не торопясь, повторил всю программу. Темные очки коренастого от первого же удара упорхнули куда-то далеко, а после окончания программы он начал медленно клониться вперед.

Тимофей перевел дыхание и стал соображать, что, собственно, произошло. Чудо? Галлюцинация? Или он каким-то непонятным образом сумел загипнотизировать грабителей. Или что-то случилось со временем? Тимофей бросил взгляд на часы. Секундная стрелка застыла на месте. Конечно, часы могли и остановиться, а может быть, каким-то образом сработала относительность времени? Ведь он подумал о чем-то таком, когда начал раздеваться. И время действительно остановилось… Для всех вокруг? А для него нет? Как же теперь быть? Тимофей даже встряхнул головой от недоумения. Однако, приглядевшись к громилам, он сообразил, что время не совсем остановилось. Долговязый почти сложился пополам, а коренастый успел так наклониться вперед, что непонятно было, как он еще держится на ногах. Его руки почти касались земли. Луч света от фонаря падал теперь прямо на туго обтянутый старенькими джинсами зад коренастого. Тимофей вспомнил, как коренастый чуть было не оторвал воротник его плаща. За это хамство коренастому определенно следовало добавить. Под рукой ничего подходящего не было. И Тимофей воспользовался широким, украшенным бляхами ремнем самого коренастого. Изрядно потрудившись, Тимофей перевел дыхание. К этому времени долговязый окончательно сложился пополам, а коренастый принял совершенно фантастическое положение. Он висел в воздухе прямоугольным треугольником, чуть касаясь асфальта носками ботинок и пальцами рук. Силуэт постового по-прежнему неподвижно маячил в конце аллеи.

Тимофей отступил поближе к фонарю и еще раз бросил взгляд на часы. Секундная стрелка переместилась по сравнению с предыдущим положением на полтора деления. Время двигалось, но как-то очень медленно… Тимофей подумал, что было бы неплохо, если бы теперь время пошло быстрее. Он заметил, что в этот момент секундная стрелка часов двинулась, но тотчас снова застыла на месте. Тимофей счел это добрым предзнаменованием и уставился на циферблат. Однако секундная стрелка продолжала оставаться неподвижной. Он подождал немного. Сложенный вдвое долговязый заметно наклонился вперед, а прямоугольный треугольник коренастого теперь устойчиво опирался ладонями об асфальт дорожки.

«А может, это все же сон? — снова мелькнуло в голове Тимофея. На всякий случай он укусил себя за палец. — Нет, не сон, не похоже… С чего, собственно, все началось? Ну, бандиты… Он стал раздеваться, думал о милиционере, который должен находиться близко… Потом он подумал, что хорошо было бы, если бы время остановилось. Стоп… Кажется, именно после этого все и случилось… Чушь какая-то… А что, если?..»

Он зажмурился и шепнул: «Пусть время снова идет нормально. Я хочу…»

Он не успел кончить. Почувствовал на лице капли влаги, услышал шорох дождя, шелест листьев, какую-то возню, стоны. Потом кто-то истошно и тонко завопил:

— Ай-я-яй. Ой-ой-ой. Мам-а-а…

Тимофей поспешно открыл глаза. Рядом на асфальте извивался, прижав руки к животу, долговязый. Он хватал воздух ртом, точно рыба, вынутая из воды, и что-то пытался сказать… Чуть подальше завывал, стоя на четвереньках, коренастый…

Тимофей молниеносно оценил ситуацию:

— Помогите, — пронзительно закричал он, — грабят, на помощь!

И он огромными прыжками припустил вдоль темной дорожки туда, где в прямоугольнике света только что видел милиционера.

Он уже заканчивал стометровку со спринтерской скоростью, продолжая призывать о помощи, когда совсем рядом строго прозвучало:

— Гражданин, прекратите нарушать… В чем дело?

— Там… грабители… раздеть хотели… там, — задыхаясь, начал Тимофей и остановился, чтобы перевести дыхание.

— Какие грабители? — недовольно возразил милиционер. — Я тут минут десять стою, только вас и видел. Это вы в ту сторону проходили?

— Я…

— Пить надо меньше, — строго сказал милиционер. — Тогда и нарушать не будем. Документ какой-нибудь есть?

— Честное слово, грабители. Вот, я у одного ножик забрал.

И Тимофей протянул милиционеру трофейный нож.

— Ого, — сказал милиционер. — Ничего себе инструмент.

Он с интересом оглядел нож, раскрыл его, закрыл, пронзительно поглядел на Тимофея и уже совершенно официальным тоном произнес:

— Значит, так. Задерживаю вас, гражданин. Пройдемте!

— Так они же убегут, — возмущенно закричал Тимофей. Двое и убегут. Вы отвечать будете.

— Кто убежит?

— Грабители. Они еще лежат, а придут в себя и убегут.

— Почему лежат?

— Ну я их… Как это? Воспользовался правом допустимой самообороны…

— Воспользовался, значит, — повторил милиционер, глядя в упор на Тимофея и кладя руку на кобуру. — Так сколько их, говоришь, было?

— Двое… Длинный худой и покороче. Я, значит, нож у длинного… вырвал и ему… левой в поддыхало, а того, что покороче… ремнем.

— Ремнем, — оторопело повторил милиционер и расстегнул кобуру.

— Да… Слышите, это он… маму вспоминает… Вот опять.

Они прислушались. Из темноты явственно донеслось какое-то бульканье и потом протяжное: «0-ох, мам-а…»

— А ну пошли, — решил милиционер. — Только вы, гражданин, вперед и, вот что, руки на голову положите…

Тимофей послушно поднял руки, положил их на свою мокрую шляпу и смело шагнул в темноту аллеи. За плечами он слышал напряженное дыхание провожатого.

Приближаясь к месту происшествия, Тимофей невольно замедлил шаги.

— Ну, — раздалось сзади.

— Где-то здесь, — шепнул Тимофей. — Сейчас… Вы бы, товарищ сержант, пистолет приготовили.

— Шагай, шагай!

Совсем близко послышался стон.

Вспыхнул яркий сноп света. На асфальте лежали двое. Долговязый еще так и не разогнулся. Коренастый лежал, вытянувшись, на животе. Попав в круг света, он дернулся и попытался уползти в кусты.

— Не шевелиться, — приказал милиционер, наводя пистолет то на одного, то на другого. Долговязый в ответ только прикрыл глаза, коренастый замер на месте и снова застонал.

Держа пистолет наготове, милиционер приблизил фонарик к лежавшим и по очереди оглядел их лица. Долговязый его явно заинтересовал. Он рассматривал его лицо внимательно и долго. Потом выпрямился и присвистнул. Обернувшись к Тимофею, который стоял рядом, он сказал уже совсем другим тоном:

— Ты вот что, снимай руки с головы. Будешь помогать… Интересно получилось…

«Еще бы», — подумал Тимофей. А вслух спросил:

— Что мне делать?

— Бери фонарь. Будешь светить.

Тимофей взял фонарь. Милиционер нагнулся, быстро обыскал лежавших. У долговязого извлек из бокового кармана что-то похожее на длинное шило, у коренастого — кастет и два бумажника. Обыскивая коренастого, милиционер хотел перевернуть его на спину, но тот застонал и повернулся опять на живот.

— Нечего притворяться, раз попался, — назидательно сказал милиционер, распрямляясь. — Лежать и не шевелиться, — добавил он.

Тимофей подумал, что, пожалуй, коренастый не притворяется…

Милиционер извлек откуда-то портативный радиотелефон и вызвал оперативную машину. Заканчивая свой краткий рапорт, он многозначительно сказал:

— Попался тот, кого искали… Со шрамом.

Милицейский УАЗ с синей мигалкой появился через несколько минут.

Долговязого пришлось нести в машину. Коренастый поплелся сам, держа руки на голове. В кузове он отказался сесть, а когда его попытались усадить силой, охнул, вскочил и присел на корточки, знаками показывая, что сидеть не может. По его искривленной от боли распухшей физиономии текли слезы.

— Чего это он? — спросил парень в штатском, приехавший в милицейской машине.

— Психует, что попался, — махнул рукой один из милиционеров.

— А кто их так?

— Вот этот, который задержал, — сказал другой милиционер, кивнув на Тимофея. — Чемпион какой-то по боксу или каратэ. Он и нож пружинный у одного отнял. А остальное они даже в ход пустить не успели.

Все присутствующие с уважением посмотрели на Тимофея.

— Вот какие люди возле нас живут, — сказал молодой лейтенант милиции, приехавший с оперативной машиной. — А мы иногда и не знаем, — добавил он сокрушенно.

И снова все уважительно посмотрели на Тимофея, который вдруг застеснялся и просто не знал, куда девать глаза и руки.

Заканчивая осмотр места происшествия, один из милиционеров поднял в кустах широкий поясной ремень с бляхами и разбитые черные очки.

— Ваши? — спросил лейтенант у Тимофея.

— Их… — лаконично объяснил Тимофей, кивнув в сторону машины.

— Так как же?… — начал удивленный лейтенант и почему-то вдруг поперхнулся.

— Там должны быть еще одни очки, — скромно сказал Тимофей. — Можно поискать с другой стороны в кустах.

Через минуту появились и вторые очки — целые.

— Тоже их?

— Тоже.

— Вот это разработка, — восхищенно сказал лейтенант, и все расступились, пропуская Тимофея в машину.

В отделении, пока дежурный записывал показания Тимофея, царила гробовая тишина. Молчали к оба задержанные. Долговязый понуро сидел на скамье за барьером, опустив руки и голову. Коренастый, поеживаясь, топтался рядом, иногда тихо постанывал.

— Все? — спросил дежурный, когда Тимофей замолчал.

— Кажется, все…

— Дела, — сказал дежурный, откладывая шариковую ручку. Просто не поверил, если бы кто рассказал.

— Каратэ? — спросил молодой лейтенант, восторженно глядя на Тимофея.

— Как сказать… — замялся Тимофей. — Почти… И еще… кое-что.

— Понятно.

— И долго тренировались? — спросил один из милиционеров.

— Да… пришлось поработать.

— Вот, товарищи, что может дать тренировка, — сказал лейтенант, обводя присутствующих многозначительным взглядом. Понятно? Работать надо!

Все закивали головами.

— Ну а вы, соколы, что скажете? — спросил дежурный, обращаясь к задержанным и снова беря шариковую ручку.

Ответом было молчание.

— Так ничего и не скажете?

— Недоразумение вышло, гражданин начальник, — начал, не поднимая головы, коренастый. — Прикурить мы попросили, и только… А товарищ чемпион не поняли… Мы их, конечно, не виним… Но и мы не виноваты.

— А это? — дежурный кивнул на оружие, выложенное на столе.

— Я этого не касался, бронь боже, — замотал головой коренастый.

— Но кастет в кармане был?

— Ну был… Не мой. Ей-богу… Парня одного.

— А как его зовут, ты, конечно, не помнишь?

Коренастый промолчал.

— Да ты садись.

— Ничего, постою…

— Стой, если сидеть не можешь. Бумажники откуда?

— Нашли.

— В урне для мусора?

— Нет… Под скамейкой на бульваре.

— Так рядом и лежали?

— Так и лежали…

— А документы куда дели?

— Какие документы?

— Те, что тут были, — дежурный по очереди развернул бумажники и вытряхнул на стол их содержимое. — Тут сейчас одни деньги, и много денег… Ну так как, будете говорить?

Коренастый молчал.

— Ладно. Ступайте, подумайте. Время у вас до утра достаточно. И не только до утра… Увести задержанных! — скомандовал он конвойным милиционерам.

Уже на пороге долговязый обернулся и бросил через плечо:

— Ничего нам не пришьете, кроме незаконного хранения холодного оружия. А вот этого… — он кивнул на Тимофея, проверьте… Он еще и не такое может…

Домой Тимофея отвезли на дежурной милицейской машине.

«Адрес проверяют», — решил про себя Тимофей.

Водитель — молодой розовощекий милиционер — по пути пытался расспрашивать Тимофея об использованных им приемах самообороны. Особенно интересовал его нож и история с ремнем коренастого.

Тимофей, который вдруг почувствовал себя страшно разбитым, и невероятно усталым, отвечал с трудом, односложно.

Ответы настолько сбили водителя с толку, что он даже сбавил скорость.

— Значит, вы разжали ему пальцы правой руки, — снова начал водитель, морща лоб, — а он?

— Что он?

— Он-то что на это? Скажем, если вы начнете разжимать мне пальцы, я…

— А он просто ничего не успел, — вздохнул Тимофей. — Я ведь говорил, что эти приемы делаются быстро. Знаете, пожалуй, это легче показать, чем объяснить словами.

— Понятно, — сказал водитель и, помолчав, добавил: — Наш полковник, наверно, и попросит показать все по порядку.

«Еще не легче, — подумал Тимофей. — Что же теперь делать?»

Проснувшись на следующее утро, Тимофей сразу вспомнил свое невероятное приключение и некоторое время соображал, лежа, приснилось ему такое или действительно было. Муха назойливо жужжала рядом. Он отогнал ее и снова принялся думать, по привычке покусывая пальцы. Его размышление прервал настойчивый звон будильника. Тимофей протянул руку, чтобы выключить будильник, но передумал.

«Эх, была не была, — решил он. — Проверю…»

Он зажмурился и, сосредоточившись, мысленно произнес: «Остановись, время… на три секунды».

Сразу стало тихо. Тимофей медленно раскрыл глаза. В комнате ничего не изменилось. Утреннее солнце по-прежнему светило в открытое окно, но легкая занавеска, завернутая ветром, застыла в горизонтальном положении. Возле самого носа Тимофея неподвижно висела в воздухе муха. Впрочем, не совсем неподвижно. Ее перепончатые крылья медленно, очень медленно опускались и поднимались.

— Так, — удовлетворенно сказал Тимофей. — В порядке… Надо подумать…

Он осторожно взял муху двумя пальцами, оторвал крыло и отпустил. Муха осталась висеть в воздухе, медленно шевеля уцелевшим крылом.

— Полный порядок, — повторил Тимофей, наблюдая, как муха постепенно меняет положение и поворачивается вниз головой.

По расчетам Тимофея, три секунды прошли, но ничего не менялось. Занавеска в окне оставалась неподвижной, и однокрылая муха висела перед глазами. Правда, она приобрела вертикальное положение.

«Непонятно, — подумал Тимофей, — но подождем немного». Он начал считать про себя. Досчитал до ста. Ничего не изменилось. Кроме положения мухи. Она явно падала, но очень медленно.

«Видимо, придется это дело ускорить», — решил Тимофей. Для верности он снова зажмурился и мысленно произнес: «Ну, время, давай, иди нормально».

Тотчас пронзительно зазвонил будильник, затрепыхалась занавеска в окне, а на простыне забилась однокрылая муха.

— Фантастика какая-то, — вслух сказал Тимофей. — Просто черт знает что такое! Уж не схожу ли с ума?

Он выключил будильник, встал, застелил постель. Муху осторожно перенес в пепельницу. И она там ползала, печально жужжа. В глубокой задумчивости Тимофей побрился, сварил кофе, выпил его, почти не ощущая вкуса, и отправился на работу.

* * *

В обеденный перерыв Тимофей все-таки не выдержал: по секрету рассказал своему приятелю Жоре, вместе с которым вчера отмечал получение премии, что вечером, возвращаясь домой, задержал двух бандитов.

Жора, конечно, не поверил. Тимофей разгорячился, стал рассказывать подробности. Жора поднял его на смех.

— Какие бандиты? Ты же «тепленький» был, когда расходились. Заснул по дороге, и приснилось…

Тимофей обиделся, хотел уйти, но Жора, у которого с утра было скверное настроение, решил отыграться.

— Ребята, — закричал он на всю столовую, — слыхали, Тим-то наш вчера бандитов задержал.

— Скотина, — зашипел Тимофей. — Я же тебе по секрету, как другу, а ты!

— Зачем по секрету, — не унимался Жора. — Раз герой, надо всем знать. У нас в НИИ героев давно не было. Так, значит, ты нож у него вырвал, а он…

— Отстань, — отбивался покрасневший Тимофей, пытаясь вырваться и уйти. Жора не пускал, хохотал прямо в лицо. Вокруг смеялись. Тимофея так и подмывало двинуть Жоре в поддыхало, как вчера долговязому, но неожиданно пришло избавление. В столовой появился Петр Семенович — директор НИИ. Уже само его появление в столовой было событием; обед ему обычно носила в кабинет секретарша — Нинель Аристарховна. Петр Семенович огляделся и направился прямо к Тимофею. Сотрудники почтительно расступились. Петр Семенович улыбался сдержанно, но благосклонно.

Подойдя к Тимофею, он неожиданно протянул ему руку и, продолжая улыбаться, покачал головой:

— Хорош, скромник. И не доложил, что отличился. Ну поздравляю, поздравляю!

Тимофей испуганно пожал похолодевшими пальцами холеную директорскую руку. Вокруг оторопело молчали. У Жоры отвалилась нижняя челюсть.

Директор обнял Тимофея и, похлопывая его по плечу, продолжал своим красивым, хорошо поставленным голосом:

— Что же, друзья! Поздравим нашего героя. Вчера вечером двух опасных бандитов обезоружил и задержал. Мне сейчас звонили из исполкома. Сообщили, что нашему товарищу Иванову Тимофею… э-э… — Директор запнулся.

— Кузьмичу, — подсказала неведомо откуда появившаяся Нинель Аристарховна.

— Так-так… Тимофею Кузьмичу, — директор ослепительно блеснул золотыми зубами, — нашим исполкомом объявлена благодарность, и он представлен к награде ценным подарком.

И директор сложил руки и зааплодировал Тимофею. Вокруг жидковато захлопали.

— Вот так, — сказал директор, когда хлопки стихли. — Герои — они среди нас… Тимофей э-э… Кузьмич, вы после перерыва загляните ко мне, пожалуйста, голубчик.

— Ага, — обалдело пробормотал Тимофей, глядя исподлобья на директора и по привычке покусывая пальцы левой руки.

После ухода директора Тимофею пришлось трижды рассказать, как он разделался с бандитами. В первом варианте рассказ показался слушателям слишком лаконичным. Они требовали подробностей, и Тимофею пришлось на ходу придумывать подробности… К счастью, обеденный перерыв кончился. Все направились в свои отделы, а Тимофея почти тотчас же пригласили к директору.

Визиты к начальству почти всегда бывали чреваты неприятностями, и Тимофей по возможности избегал их. В кабинете директора НИИ Тимофею довелось быть только однажды. Тогда Петр Семенович поручил ему оформить поздравительный адрес для какого-то Ильи Степановича из другого института. Переписывая от руки славянской вязью текст адреса, Тимофей наделал ошибок. Петр Семенович остался недоволен работой. Адрес был забракован; потом его еще раз переписывал Жора. Жора, конечно, не преминул раззвонить об ошибках Тимофея, соответственно приукрасив их. Над Тимофеем долго потешались, однако в конце концов эта история вышла ему на пользу. Больше его уже не привлекали ни к каким внеплановым работам по заданию начальства.

В кабинете Петра Семеновича на этот раз оказался еще один посетитель — крупный широкоплечий человек лет пятидесяти в отлично сшитом сером костюме и модной полосатой рубашке с ярким галстуком. У него было плоское безбровое лицо с тонкими бледными губами и очень внимательные маленькие глазки, которыми он принялся буравить Тимофея, едва тот появился на пороге.

Тимофей стесненно остановился у самой двери.

— Проходите, проходите, — ласково сказал из-за своего стола Петр Семенович и приветственно помахал пухлой ручкой, — Вот познакомьтесь — это Иван Иванович, Вы его, конечно, знаете…

Тимофей понятия не имел, кто такой Иван Иванович. Он сделал несколько шагов вперед и, остановившись посреди кабинета на мягком пушистом ковре, коротко поклонился в бок Ивану Ивановичу.

— Вот он такой, наш герой, — чуть нараспев сказал Петр Семенович, обращаясь к Ивану Ивановичу. — Да вы садитесь, пожалуйста, Тимофей… Кузьмич.

Тимофей сделал еще несколько шагов и осторожно присел на край глубокого кожаного кресла, напротив Ивана Ивановича.

Продолжая сверлить Тимофея маленькими внимательными глазками, Иван Иванович, не вставая, протянул ему большую рыхлую руку и что-то сказал низким утробным голосом.

— Что, простите? — переспросил Тимофей, поспешно вскакивая и торопливо вытирая о штаны потные пальцы, прежде чем ответить на рукопожатие.

— Савельев, — пророкотал Иван Иванович, — Савельев говорю… Зампредседателя…

— Очень приятно, — пролепетал Тимофей, снова садясь в кресло и погружаясь куда-то в глубину.

— Вот так, — сказал Петр Семенович. Он сцепил короткие пухлые пальцы, оперся на них круглым розовым подбородком и стал глядеть по очереди то на Тимофея, то на Ивана Ивановича, переводя взгляд с одного на другого и поблескивая очками в толстой золотой оправе.

Тимофей чувствовал, от него ждут рассказа о вчерашнем, но он решительно не знал, с чего тут следует начать. Может, со вчерашней квартальной премии или с того постового на перекрестке?.. В кабинете работал кондиционер, было прохладно, но Тимофей явственно ощутил, что рубашка на спине взмокает от пота. Он шевельнулся в глубине своего кресла и вопросительно поглядел на директора.

— Так расскажите же нам, дорогой Тимофей Кузьмнч, как это все происходило, — сказал Петр Семенович. Голос его теперь звучал отчужденно, и в нем послышались металлические нотки. — Вот и Иван Иванович хотел послушать…

Иван Иванович молча кивнул, не отрывая пристального взгляда от лица Тимофея. Спасительная мысль блеснула неожиданно… Тимофей вдруг вспомнил фильм «Зорро», который смотрел несколько раз. Зорро определенно мог ему помочь… И Тимофей решил попробовать…

Он выпрямился, насколько это было возможно в глубине кресла, проглотил набежавшую слюну и принялся рассказывать.

Он старался не смотреть ни на директора, ни на Ивана Ивановича, продолжавшего буравить его взглядом. Он рассказывал свое удивительное приключение маленькому позолоченному амурчику, который украшал крышку массивной малахитовой чернильницы, стоявшей на столе директора.

— Значит, так… Шел я по бульвару Мира вчера около десяти вечера. Возвращался из института… Темно, дождь… Вдруг двое в темных очках, один с ножом, другой с кастетом. Я, не долго думая, в первую позицию, ногой по кастету, а левой рукой молниеносный прием… «мю». Правой — отвлекающий удар в челюсть — второму, который с ножом. Вижу, он метит мне ножом в сердце. Нагибаюсь, ловлю нож на лету, складываю его, кладу в карман, применяю прием… «фю». И все, оба бандита на земле. Еще несколько молниеносных приемов, чтобы не удрали. И зову милиционера. Он, как и полагается, поблизости. Остальное неинтересно.

— Вот так у нас, — многозначительно вздохнул Петр Семенович. — Прямо научная фантастика… Молодец, ну, молодец… Придется премировать из директорского фонда. — Он многозначительно поднял палец. — В следующем месяце. В этом уже все израсходовано…

— Тренируетесь ежедневно? — пророкотал Иван Иванович.

— Конечно…

— И сколько в среднем?

— Три… то есть я хотел сказать — теперь час-полтора… Чтобы не выйти из формы. Раньше приходилось больше.

— И давно этим занимаетесь?

— С детства… То есть с седьмого класса…

— И в соревнованиях участвовали?

— Раньше случалось… Сейчас некогда… Вечерний институт… заканчиваю…

— Ясно, — резюмировал Иван Иванович. — Значит, так сделаем: ты здесь, Петр Семенович, в своем НИИ для начала секцию организуешь. Человек десять-пятнадцать. Руководители отделов и кое-кто из молодежи… И сам, конечно… Ни-ни — никаких отговорок… Для начала — час в день. Вместо производственной гимнастики… Я и своих ребят подкину. Кое-кого… Человечка три-четыре. Дело полезное. Потом можно расширить… Он, — Иван Иванович кивнул на Тимофея, — будет главным тренером. Оформишь по совместительству, так, чтобы парню не обидно было. Талант надо поддерживать! Договорились?

— Но я… — начал Тимофей.

— Чего еще?

— Учусь на вечернем… Экзамены…

— Ну и учись на здоровье… Тренировки днем в рабочее время.

— Так я на сдельной. Чертежник…

— Пустяки… Директор уладит!

— Может, после зимней сессии?

— Ни-ни… Со следующей недели… Так что готовься…

— Экзамен у меня скоро… Досрочный… то есть…

— Ничего-ничего… Если надо, позвоню ректору. Кто там у вас ректор?

— Ректор?.. — Тимофей растерялся. — Н-не знаю… То есть не помню… Вот замдекана — Аким Акимович Кнутов… А декан…

Тимофей попытался сообразить, кто же сейчас декан на вечернем. За годы учебы деканов сменилось несколько. Дубов? Или тот, который три года назад начерталку им читал?.. Как его фамилия?

— Ладно, — махнул рукой Иван Иванович. — Видно, что за начальством не бегаешь. Это хорошо. Сам узнаю и позвоню. Ну, а теперь главное, товарищ Иванов. За ваш смелый и, можно сказать, героический поступок, а вы помогли задержать опасного преступника, исполком нашего города объявляет вам благодарность и награждает часами — электронными с календарем и годом и прочее. Часы — самая что ни на есть новая модель. Вот такие, — и Иван Иванович сдвинул широкую манжету своей полосатой рубашки и показал сверкнувшие никелировкой наручные часы размером с небольшую электронно-счетную машинку с несколькими разноцветными шкалами.

Тимофей зачарованно уставился на это чудо техники, ожидая, что сейчас Иван Иванович снимет часы и вручит ему, но зампредседателя бросил взгляд на табло часов и покачал головой…

— Время-то бежит… Через десять минут заседание в исполкоме… Пойду… Твои сегодня в гравировку отдадим, — объяснил он Тимофею. — Так что вручим через несколько дней. Да ты вот что: напиши-ка сейчас поразборчивее на бумажке свою фамилию, имя, отчество, должность, год рождения… Что еще?.. — Он вопросительно взглянул на директора, который в ответ молча пожал плечами. — Еще, пожалуй, напиши «за задержание двух вооруженных преступников» и вчерашнюю дату…

Тимофей послушно написал все, что велел Иван Иванович. Слово «вооруженных» заставило его задуматься: одно «н» или два?.. Он написал с одним «н», потом добавил второе, перечеркнул и исправил еще раз. Теперь это слово при желании можно было читать и с одним «н» и с двумя. Тимофей вздохнул, отдал бумажку Ивану Ивановичу, еще раз пожал его большую рыхлую руку, смущенно кивнул директору и отправился в свой отдел.

В милицию Тимофея вызвали через несколько дней, уже после того, как в исполкоме в торжественной обстановке ему вручили грамоту и наручные часы «Электроника» с дарственной надписью. На следующий день после вручения награды в вечерней газете появилась небольшая заметка о Тимофее, и он, возвращаясь с работы, останавливался у каждого газетного стенда и перечитывал эту заметку. А в киоске возле дома купил десять экземпляров газеты, пояснив старушке киоскерше, которую знал много лет: «Про меня сегодня написали». И показал — где… Старушка затрясла головой, сочувственно зацокала, но читать заметку не стала. Только отложила одну газету и, свернув ее, сунула в авоську, где лежали буханка хлеба и пакет с сахаром.

Одно было досадно… Журналист, написавший про Тимофея, спутал отчество. Вместо Иванова Тимофея Кузьмнча в заметке говорилось про Иванова Тимофея Константиновича. Впрочем, знакомые едва ли обратят на это внимание. Большинство называло его просто Тимом, а многие, вероятно, даже и не помнили отчества…

Вызов в милицию испугал Тимофея. Опять все придется объяснять сначала. Да еще, пожалуй, предложат показать эти его «приемы». Тут и Зорро не поможет… А если объяснить, как в действительности было, разве поверят!.. Все эти дни Тимофей присматривался и прислушивался к себе как бы со стороны. Однако ничего необыкновенного не замечалось… Все было привычно и обыденно. Пробовать останавливать время он больше не решался. А вдруг теперь ничего не получится! Сама эта мысль приводила его в ужас. Во всяком случае, если удивительная способность еще не исчезла, пользоваться ею надо с крайней осмотрительностью, в самых исключительных случаях. Скорее всего он владеет этой способностью в каком-то определенном объеме. В каком — он не знал… Любой объем составлял его Тимофея — богатство. А богатство следовало беречь…

Он стал сосредоточен и молчалив… На работе это сразу заметили, но решили, что он просто задирает нос. Чтобы проучить «гордеца», условились при нем больше не вспоминать о его геройстве. Впрочем, когда Тимофея не было поблизости, разговоры неизменно возвращались к его поединку с бандитами. Вскоре некоторые девушки-чертежницы начали утверждать, что в Тимофее что-то есть… А Зойка Несерчаева во всеуслышание объявила, что всегда симпатизировала рыжим и вообще быть рыжим сейчас модно… И на следующий день перекрасила свои светлые волосы в рыжий цвет… Ее примеру последовали еще несколько чертежниц. Жора просто чернел и сох от неукротимой зависти, а Тимофей, казалось, ничего не замечал…

— Прикидывается, — сверкая глазами, утверждала Зойка. Разыгрывает демоническую загадочность. Цену набивает! Ничего, подождем…

Впрочем, ее терпение быстро иссякло, и Зойка, вероятно, чтобы «расшевелить» Тимофея, стала вдруг необыкновенно внимательной к нему и заботливой.

А он, занятый своими мыслями, и этого не замечал. Когда Зойка на глазах всего отдела пропустила Тимофея перед собой вне очереди за кофе, он, вместо того, чтобы заказать кофе с пирожным и ей, заказал только одну порцию себе, а уходя от прилавка, ухитрился опрокинуть стакан с горячим кофе на ее новое платье. Он, конечно, расстроился, но совсем не так, как должен был, поэтому Зойка долго и безутешно рыдала в туалете, пытаясь отмыть с платья отвратительные коричневые пятна.

Перед тем, как отправиться в милицию, Тимофей все-таки решил проверить, получается у него фокус со временем или нет.

Он положил перед собой свои электронные часы и, дрожа от волнения, мысленно приказал:

— Время остановись… пожалуйста… на две секунды…

Тотчас в зеленом окошечке электронного табло, где сменяли друг друга цифры, указывающие бег секунд, замерла без движения семерка. Судя по электронным часам, время остановилось. Тимофей перевел дыхание и вытер ладонью влажный лоб. Две секунды: сколько это давало времени ему? В комнате царила необычная тишина, хотя только что играло радио. Настенные часы тоже, казалось, остановились.

Тимофей решил посмотреть, что делается на лестнице. Он прошел в переднюю и быстро распахнул наружную дверь. На площадке стояла на одной ноге пожилая соседка, жившая этажом выше. Вторую ногу она подняла, чтобы поставить на ступеньку лестницы, но еще не успела этого сделать. Казалось, она застыла, выполняя па какого-то странного танца. В протянутой вперед правой руке она держала на весу авоську с яйцами. На распахнувшуюся рядом дверь не обратила внимания и смотрела куда-то вверх и вперед. Тимофей подумал, что сейчас мог бы взять у нее из рук авоську с яйцами, занести к себе в квартиру, и она бы ничего не заметила. А потом, вероятно, рассказывала бы соседям про чудо с исчезнувшей авоськой… Однако сейчас Тимофея больше всего волновала продолжительность двух секунд… Когда время потечет нормально? Ведь не может же остановка продолжаться до бесконечности. Соседка все еще стояла неподвижно на одной ноге. Тимофей покачал головой, захлопнул входную дверь и вернулся в комнату. В секундном окошечке электронных часов по-прежнему светилась семерка.

«Придется уточнить в другой раз, — решил Тимофей, — пора идти. Главное я проверил. Даже две секунды, это довольно много времени».

Глядя на табло часов, он мысленно приказал: «Время, нормальный ход».

Тотчас в секундном окошечке выскочила цифра «восемь», потом девятка, зазвучало радио и послышался чей-то громкий голос на лестнице.

«Ну, была не была, пойду», — решил Тимофей. Он засунул в карман открытку, присланную из милиции, надел плащ и снова открыл выходную дверь.

На площадке теперь оказалась целая толпа. Двери соседних квартир были открыты настежь. В дверях виднелись взволнованные лица соседей. Когда дверь квартиры Тимофея распахнулась, на площадке стало очень тихо, и все взгляды устремились на Тимофея.

— А может, эта, — услышал Тимофей чей-то голос. — Вы, молодой человек, минуту назад дверь не открывали?

На ступеньках лестницы, опершись спиной о перила, сидела соседка сверху — та самая, а рядом лежала авоська с разбитыми яйцами. Белок и желток, перемешавшись, уже образовали небольшие водопады, медленно стекавшие со ступеньки на ступеньку.

— Что случилось? — осторожно спросил Тимофей.

— Вроде кто-то дверью хлопнул… Мария Ивановна испугалась и яйца побила.

— Если бы хлопнул, — возразила Мария Ивановна, продолжая сидеть на ступеньках. — Что я, не слыхала, как дверьми хлопают? Не хлопнул, а стрельнул, или словно бы тут бомба какая атомная лопнула над самым ухом.

— У вас, Тим, никто не стрелял? — поинтересовался сосед, стараясь заглянуть в квартиру Тимофея.

— A y вас? — невежливо отрезал Тимофей, запирая дверь.

Сосед глупо хихикнул.

— Показалось ей, наверно, — заметила одна из женщин. Мы-то никто ничего не слышали.

— Показалось! — возмутилась Мария Ивановна, с трудом поднимаясь на ноги. — Три десятка яиц коту под хвост. А вот не показалось… Не иначе кто-то из вас схулиганил. Я это так не оставлю. Заявление участковому напишу…

— Лучше лестницу вымойте, — сказал сосед Тимофея. — Поскользнется кто-нибудь, ногу сломает.

— Ладно, не учи. Отдохну, вымою.

— А сейчас что будет?

— Ну, мой сам, если тебе не терпится…

— Ишь разошлась, — сказала одна из соседок. — Напачкала и еще скандалит. Мы сами заявление напишем. Коллективное, чтобы знала, как себя вести…

Сопровождаемый разгоравшейся перебранкой, Тимофей поспешно спустился с лестницы и вышел на улицу.

Он шел и думал, что все это не так просто… И вообще надо соблюдать осторожность, когда останавливаешь время.

В управлении милиции Тимофея ждали. Дежурный, проверив его документы, коротко сказал:

— Вам к заместителю — майору Вепрову. Я проведу.

В кабинете, куда дежурный привел Тимофея, кроме майора Вепрова, оказались еще несколько человек: худой лысый капитан в очках, старший лейтенант в новенькой с иголочки милицейской форме с академическим значком на кителе и грузный пожилой человек в штатском с коротко подстриженными седыми волосами.

Майор Вепров поздоровался с Тимофеем за руку и представил его остальным. Тимофей заметил, что капитан посмотрел на него подозрительно, старший лейтенант с интересом, а пожилой в штатском, занятый раскуриванием трубки, даже не поднял глаз.

Майор сразу же перешел к делу:

— Понимаете, товарищ Иванов, вы нам, конечно, очень помогли, и мы вам за это благодарны, но кое-какие детали придется уточнить. Дело в том, что оба задержанные упорно твердят, будто вы их сначала загипнотизировали, а потом избили. В данной конкретной ситуации у вас, конечно, не было особенного выбора и все-таки, что вы скажете по поводу гипноза?

— Чушь какая-то, — пробормотал Тимофей. — Я абсолютно даже не знаю, как это делается…

Майор Вепров улыбнулся:

— Я так и думал. И все-таки, не могло ли это произойти подсознательно. Я имею в виду гипноз. Мы плохо знаем возможности нашего мозга. Ваше возбуждение, нервное потрясение могли стать, если хотите, спусковой пружиной для такого импульса биотоков вашего мозга, что мозг нападавших оказался подавленным, парализованным… Вы меня понимаете?

— Что, так сразу двоих? — подозрительно спросил Тимофей, начиная думать, что его хотят заманить в какую-то ловушку.

— Мы сейчас рассматриваем гипотетическую возможность… Задержанные утверждают, что были как бы парализованы и не могли сопротивляться… Конечно, уголовная практика достоверно таких случаев не знает, но извините, мне тоже, например, неизвестно достоверных случаев, чтобы одна особа, безоружная и отнюдь не геркулесовского сложения — смогла обезоружить и вывести из строя двух опытных вооруженных громил. А вы, товарищ Иванов, вышли из этого поединка не только с честью, но и без малейшей царапины. Так ведь?

Тимофей мрачно кивнул.

— А помните сенсационную историю с японской певицей, которая одна, применив каратэ, управилась с тремя гангстерами, проникшими в ее костюмерную? — воскликнул старший лейтенант.

— Помню, — отрезал майор Вепров. — Но я говорил о достоверных случаях, известных мне лично…

У Тимофея мелькнула мысль, что майор Вепров, может, и недалек от истины… Может, все это действительно гипноз и самовнушение, а никакая не относительность времени?.. Может, он, Тимофей Иванов, в итоге окажется знаменитым гипнотизером? Даже еще неизвестно, что лучше… И, пожалуй, хорошо, что в милиции сомневаются. Может, обойдется без показа его «приемов»?

— Я, конечно, не знаю, как оно могло быть с биотоками, сказал он, глядя исподлобья на майора, — но я даже никогда не думал, что могу такое…

— Что именно не думали, что можете? — резко спросил вдруг капитан в очках.

— Ну, загипнотизировать…

— Это мы еще проверим, — пообещал капитан. — А каратэ вы занимались?

— Ну, занимался… Правда, не совсем каратэ…

— Где? И что значит не совсем каратэ?

— Сам занимался… Сам…

— Как можно одному заниматься каратэ? Что вы нам рассказываете, Иванов? И почему вы не ответили на мой второй вопрос?

— На какой вопрос?

— Что значит «занимался не совсем каратэ»? Чем именно вы занимались?

Тимофей вдруг почувствовал, что его начинает захлестывать волна возмущения. Почему этот капитан так с ним разговаривает? А остальные молчат… В чем он, собственно, виноват? Бандитов он помог задержать? Помог. Наградили его за это? Наградили… Так в чем дело?

— А почему, собственно, вы разговариваете со мной таким образом, товарищ капитан? — начал Тимофей дрожащим от негодования голосом. — Что я — преступник, как эти бандиты? Они же меня ограбить хотели и ограбили бы под носом у вашего постового. А могли и убить. И если я свои приемы использовал для самообороны, так что в этом плохого? Этого… как это называется… допустимого предела самообороны я не превысил. Или, может, по-вашему, превысил? Может, вам их жалко стало, этих подонков…

— Успокойтесь, товарищ Иванов, — сказал майор Вепров. Никто вас ни в чем не обвиняет и не подозревает.

— А почему он со мной так разговаривать стал?

— Не «он», а «капитан милиции», — дернулся лысый капитан и даже постучал костяшками пальцев по крышке стола.

— И нечего на меня пальцами стучать, — окончательно обозлился Тимофей. — Я человек нервный. Знаете, сколько мне нервов стоила эта встреча с бандитами?

— Знаем, знаем, успокойтесь, — снова сказал майор. — А ты тоже этот свой тон оставь, — шепнул он, наклоняясь к капитану. — Поймите, товарищ Иванов, мы только хотели с вашей помощью установить, могли ли зы… — он на мгновение остановился, подбирая нужное слово, — могли бы ли вы…

— Что мог бы, — закричал Тимофей, — загипнотизировать кого-нибудь? Ну, проверяйте… Хоть сейчас… Что, могу я кого-нибудь из вас загипнотизировать? Ну!

Он оперся руками о колени, вытаращил глаза и уставился сначала на капитана, потом на старшего лейтенанта, потом на пожилого в штатском, который от изумления даже приоткрыл рот и чуть не выронил трубку.

У капитана от возмущения задергалась щека, а старший лейтенант развеселился и сделал вид, что аплодирует Тимофею.

— Перестаньте паясничать, Иванов, — с неудовольствием заметил майор. — Вам это совсем не к лицу. Вы сегодня очень возбуждены. Давайте прекратим наш разговор. Где ваш пропуск?

— Минуту, — поднял руку капитан. — Только одну минуту, чтобы это время не оказалось полностью потерянным. Можете вы сейчас показать один из ваших «приемов», товарищ Иванов?

— Каких приемов?

— Один из приемов, которые вы применили, когда обезоруживали бандитов?

«Ах, чтоб тебя! — подумал Тимофей. — Что же делать: психануть еще разок или рискнуть?.. Была не была: рискну, пожалуй…»

— Могу, — сказал он вслух, глядя прямо в очки капитана.

— Позвольте, позвольте, — запротестовал майор, — в спортзале сейчас ответственная тренировка, ее нельзя прерывать.

— А зачем зал? — презрительно усмехнулся капитан. — Здесь пусть покажет. Места достаточно.

«Хорошо бы его проучить, — мелькнуло в голове Тимофея. Ну ладно, посмотрим…»

— Так мне что — одному показать? — спросил он, поглядывая на капитана.

— Покажите один, — кивнул майор Вепров.

Тимофей встал, потянулся, поболтал кистями рук и вышел на середину комнаты. Все, включая и пожилого в штатском, с любопытством глядели на него.

— Отнимаю нож у нападающего, — объявил Тимофей.

Он нахмурился, закусил губы, подпрыгнул на полусогнутых ногах, поднял руки с растопыренными пальцами и занял положение, подобное тому, какое принимает боксер перед началом очередной схватки. Потом медленно протянул вперед правую руку, сжал пальцы, словно хватая что-то, и осторожно двумя пальцами левой извлек из своей правой воображаемое лезвие ножа. Затем он повернулся к своим зрителям и поклонился.

Все четверо глядели на него с изумлением, а бледное лицо капитана начало багроветь.

— Конечно, все это делается гораздо быстрее, — невинно заметил Тимофей, делая вид, что вытирает платком пот со лба.

— Как быстрее? — хрипло спросил капитан.

— Гораздо, гораздо быстрее, во много раз.

— Покажите.

Тимофей повторил всю пантомиму, несколько ускорив движения.

— И это все? — капитан едва сдерживал негодование.

— Все… Только надо еще быстрее.

— Да как быстрее, черт побери! Что морочите нам головы! Покажите с той быстротой, на которую способны.

— Но тогда вы ничего не увидите, — возразил Тимофей.

— Это еще почему?

— Движения будут слишком быстрыми.

— Не волнуйтесь, — усмехнулся капитан, хотя его глаза за стеклами очков стали почти бесцветными от злости. — Я как-нибудь разгляжу. Давайте.

— Пожалуйста, — сказал Тимофей.

Он в третий раз занял исходную позицию, постоял несколько секунд неподвижно, потом повернулся к капитану и, глядя прямо ему в очки, спокойно объявил:

— Все.

— Но вы даже не пошевелились! — закричал капитан. — Это уже надувательство.

Тимофей молча пожал плечами.

— Надувательство, — громко повторил капитан. — Что вы себе позволяете?

— Но ведь я обезоружил бандитов. Это же факт, — очень тихо сказал Тимофей и покачал головой.

— Нет-нет, я кое-что успел заметить, — объявил старший лейтенант, — но движения были действительно молниеносны.

— Ерунда, — твердил капитан.

Майор Вепров, покусывая мундштук нераскуренной папиросы, с сомнением поглядывал то на капитана, то на старшего лейтенанта.

Неожиданно напомнил о себе пожилой в штатском. Он постучал трубкой по столу и, когда все взглянули на него, взял со стола небольшую пластмассовую линейку и молча протянул ее капитану.

Капитан удивился, но линейку взял.

— Иди, иди, — покашливая, сказал пожилой в штатском, попробуйте-ка разыграть в четыре руки…

Капитан заметно смутился. Он встал из-за стола и медленно вышел с линейкой на середину кабинета.

Подойдя к Тимофею сказал, не глядя на него:

— Будете еще раз повторять? Вы, вероятно, устали?

— Устал, — подтвердил Тимофей, — но попробую.

— Что мы будем делать? — спросил капитан.

— Я отниму у вас линейку.

— И все? — подозрительно нахмурился капитан.

— А что вы еще хотели?

— Нет, ничего… Вы используете те движения, которые показывали?

— Угу, — кивнул Тимофей, думая только о том, удастся ему сейчас или не удастся задержать время. Ну, если не удастся, скажу, что от усталости…

— Исходное расстояние три шага, — сказал капитан.

— Два, — возразил Тимофей.

— Нет, три.

— Два… Вам же будет легче. Успеете ударить линейкой, я проиграл, и этот мой прием на вас, товарищ капитан, не годится.

— Ну хорошо, — согласился капитан, видимо польщенный. Значит, если я успею ударить вас линейкой, на этом кончаем.

— Кончаем, — повторил как эхо Тимофей. — Вы готовы?

— Сейчас, — сказал капитан.

Он отступил на два шага, пригнулся, согнул ноги в коленях и занял почти такую же позицию, как Тимофей в начале показа. Линейку он судорожно сжимал в правой руке.

Тимофей критически оглядел его и посоветовал держаться менее напряженно. Капитан в ответ только сверкнул очками. Тимофей потряс кистями рук, и капитан повторил этот жест. Потом Тимофей повернулся к зрителям, которые следили за их приготовлениями затаив дыхание.

— Товарищ майор, — попросил Тимофей, — может, вы подадите нам сигнал начинать? Чтобы все было по правилам.

— Ладно, — согласился майор. — Я хлопну три раза в ладоши. По третьему хлопку начнете.

Тимофей растопырил пальцы и повернулся к капитану.

— Острожнее с очками, — предупредил майор капитана. — Может, лучше снимешь их?

— Не надо, — великодушно объявил Тимофей. — Буду действовать осторожно.

Капитан незаметно отступил на полшага. Тимофей поймал его взгляд и понял, что капитан очень волнуется.

«И правильно», — подумал Тимофей, обретая вдруг уверенность в успехе.

— Остановись время, — шепнул он, едва прозвучал третий хлопок. Наступила уже знакомая тишина. Тимофей неторопливо подошел к оцепеневшему капитану, не без труда извлек из его судорожно зажатой руки линейку, снял с капитана очки, сунул их себе в карман, потом заставил капитана нелепо растопырить руки, повернул его вполоборота к зрителям, вернулся на свое место, высоко поднял правую руку с линейкой и скомандовал времени: «Иди».

Эффект оказался поразительным. Капитан, которого Тимофей оставил в недостаточно устойчивом положении, устремился с растопыренными руками прямо перед собой и наскочил на письменный стол. С грохотом полетели со стола графин с водой, ручки, настольная лампа с зеленым абажуром. Графин и абажур разлетелись на мелкие осколки в дальнем углу кабинета. Капитан остановился, держась за край стола, и растерянно щурился, пытаясь понять, что, собственно, произошло. Первым обрел дар речи старший лейтенант.

— Вот это приемчик! — восторженно воскликнул он. — Вот это я понимаю! Что скажете? И никакого гипноза не требуется. Поздравляю, товарищ Иванов!

И старший лейтенант схватил руку Тимофея и принялся трясти ее.

Майор Вепров задумчиво покачал головой:

— Никогда бы не поверил, если бы сам не видел… Фантастика какая-то… — Он пожал плечами и посмотрел на капитана, который продолжал щуриться, держась руками за стол. — Слушай-ка, — продолжал он озабоченно, — а куда девались твои окуляры?

Все почему-то посмотрели в угол, где лежали осколки абажура и растекалась по паркету лужа воды.

— Не знаю, — пробормотал капитан, ощупывая свое лицо.

— Вот окуляры товарища капитана, — сказал Тимофей, извлекая из кармана аккуратно сложенные очки. — Пришлось их снять, на всякий случай, в момент обезоруживания.

Капитан прерывисто вздохнул и, не глядя на Тимофея, протянул руку за очками.

— Феноменально, — объявил старший лейтенант. Майор Вепров промолчал. Он поглядел на Тимофея, потом на капитана, потом опять на Тимофея. Поднял с пола шариковую ручку и листок пропуска. Подписал пропуск и протянул Тимофею.

— Ну что же, — сказал он очень серьезно. — Спасибо, товарищ Иванов, идите отдыхайте. Может, мы вас еще разок потревожим, а может, и нет… Всего вам доброго.

— А в отпуск мне можно уехать? — поинтересовался на всякий случай Тимофей. — Я в отпуске в этом году не был. Думаю в Крым поехать или на Кавказ…

— Поезжайте куда хотите, на здоровье.

— Только не прерывайте тренировок, — посоветовал старший лейтенант.

Облегченно выдохнув, Тимофей вышел в коридор. После его ухода в кабинете некоторое время царило молчание.

— Вот такие пироги получаются, — заметил наконец майор Вепров. — Ну а ты, — обратился он к капитану, — ты ведь тоже каратэ занимался, чемпион. Что скажешь?

— Я абсолютно ничего не успел сделать, — расстроение объяснял капитан. — Это было как молния.

— А вы, друзья, не догадались снять все это ускоренной съемкой? — поинтересовался пожилой в штатском, вынимая изо рта потухшую трубку.

— Не догадались, Пал Палыч, — сокрушенно сказал майор. В следующий раз сделаем.

— Ни-ни, — погрозил пальцем Пал Палыч. — Никакого следующего раза. Оставьте пока парня в покое. Присматривайте за ним, конечно. Издали… С такими… способностями до беды недалеко. Вы меня поняли? Вот так. Людям верить надо… Раз говорит — тренировка, значит — тренировка. И у нас с этим пора порядок навести. Чтобы тренеры не зря деньги получали. Надо подготовить проект приказа. Ну ладно, поразвлекались, и хватит. Я пошел к себе…

С этими словами Пал Палыч поднялся, сунул в карман трубку и, тяжело ступая, вышел из кабинета.

— Ничего не понимаю, — покачал головой майор. — Просто чертовщина какая-то.

— Что вам, собственно, непонятно? — удивился старший лейтенант. — Тренировка… Вы слышали, и Пал Палыч тоже так думает. Йоги постоянными тренировками еще и не такого добиваются.

— Может, он действительно йог, — предположил капитан.

— Или пришелец из другой галактики, — невесело усмехнулся майор.

И снова все замолчали.

По дороге Тимофей почувствовал, что сильно проголодался, и завернул в гастроном. Народу в магазине было немного. На прилавке лежали аккуратные горки только что нарезанной ветчины. Стоя в очереди, Тимофей наметил себе горку, которую попросит. Однако мужчина, стоявший впереди, взял целый килограмм, и продавщица, набирая для него ветчину, бросила на весы и кусок, который приглянулся Тимофею. Когда подошла очередь Тимофея, нарезанной ветчины уже почти не оставалось, но рядом лежал аппетитный едва начатый окорок с симпатичной коричневой корочкой. Тимофей проглотил набежавшую слюну и отдал продавщице чек. Она быстро собрала с подноса остатки, шлепнула на весы.

— Нет, мне оттуда отрежьте, — запротестовал Тимофей и указал на окорок. — Обрезки мне не нужны. Беру всего двести граммов.

— Какие такие обрезки? — затараторила продавщица. — Мы обрезками не торгуем, у нас весь товар одинаковый. Заелись совсем… — И она принялась торопливо заворачивать отвешенную ветчину в бумагу.

— Отрежьте мне оттуда, — настойчиво повторил Тимофей. Этого не возьму.

— А это куда девать буду? — завопила продавщица, швырнув пакет на прилавок под руки Тимофея.

— Не знаю. Я платил за ветчину, а не за обрезки.

— Не нравится, не бери, — отрезала продавщица, демонстративно поворачиваясь к Тимофею спиной.

— Жалобную книгу попрошу, — пригрозил Тимофей.

Очередь заволновалась, а какой-то солидный мужчина в кожаном пальто и модном трехцветном вязаном кепи — он стоял за Тимофеем — назидательно сказал:

— Нехорошо… При чем тут жалобная книга, молодой человек? Девушка все правильно сделала… Вы давайте проходите, не задерживайте очередь. — И он грубо потеснил Тимофея плечом.

— Что толкаетесь! — возмутился Тимофей. Но мужчина в кожаном пальто сделал вид, что не слышит, и, перегнувшись через прилавок, принялся что-то тихо объяснять продавщице. Та расцвела, закивала и начала старательно и деликатно нарезать тонкие пластики розовой ветчины от окорока, хотя на подносе еще лежало несколько размочаленных кусочков — таких же, какие она только что завернула Тимофею. Аккуратно нарезанные ломтики легли на весы; Тимофей заметил, что продавщица отвешивает тоже двести граммов.

Решение пришло мгновенно. Когда продавщица протянула аккуратный пакетик мужчине в кожаном пальто, Тимофей мысленно скомандовал: «Время, остановись…» Потом осторожно извлек из пальцев оцепеневшей продавщицы пакетик с ветчиной, вставил на его место свой с обрезками, взял с подноса ломтик белого ветчинного сала, сунул в открытый рот продавщицы, поддал плечом кожаное пальто и, лавируя среди неподвижных людских фигур, направился к выходу.

Проходя мимо кассы, он случайно заглянул внутрь и увидел пачки крупных купюр в выдвинутом ящике кассового аппарата. Застывшая кассирша рассматривала на свет пятидесятирублевку, только что полученную от накрашенной женщины в замшевом пальто.

У Тимофея перехватило дыхание. Он остановился и заглянул поверх стеклянной перегородки в кассу. Денег было очень много, и достаточно было протянуть руку, чтобы взять их, а потом уйти спокойно и безопасно… Все эти люди вокруг были сейчас персонами музея восковых фигур.

«Что со мной происходит, — думал Тимофей, тяжело дыша. Что же это я? Да разве возможно такое? Никогда!.. Ни за что и никогда!».

И он стремительно выскочил из магазина и побежал по улице, петляя между неподвижными людскими фигурами. Только через три квартала в небольшом сквере он остановился и шепнул:

— Ну, время, давай, иди нормально…

Призрачный мир вокруг снова ожил, а Тимофей в изнеможении присел на скамейку, смертельно перепугав какую-то бабушку, гревшуюся на осеннем солнце. Старуха никак не могла сообразить, откуда взялся этот рыжий в черном плаще с бледным, без кровинки лицом и остановившимся взглядом. Она осторожно отодвинулась на самый край скамейки, перекрестилась, косясь на Тимофея, потом на всякий случай перекрестила его и, убедившись, что он все-таки не исчезает, кряхтя встала и поплелась к другой скамейке, от греха подальше.

* * *

Поразмышляв на бульваре, Тимофей решил, что теперь самое время попробовать сдать экзамен по теормеху. Поэтому вечером он отправился в институт и прежде всего зашел в вечерний деканат.

Замдекана Аким Акимыч Кнутов был на своем месте. Отчитывал очередного хвостиста. Дождавшись очереди, Тимофей присел к столу Акима Акимыча и молча положил перед ним листок бумаги.

— А, Иванов, — поднял на него глаза замдекана. — На отчисление?

— Что вы, Аким Акимыч! Я насчет теормеха…

— Сколько можно? Роза Львовна и слушать не хочет…

— Подготовлюсь, Аким Акимыч. Честное слово…

— Не знаю, не знаю… Даже если и выдуришь у нее т-ройку, дальше-то что будет? Сессия на носу.

— Подготовлюсь, Аким Акимыч. Я сейчас мало пропускаю.

— Мало, мало, — повторил замдекана, роясь в своих бумагах. Ну конечно… Вот, пожалуйста; коллоквиум на прошлой неделе опять прогулял?

— Так получилось, Аким Акимыч. Целая история…

— У тебя, Иванов, вечно истории. Не одно, так другое… Нет, знаешь, я тебя на отчисление представляю. Сколько можно? Третий год на третьем курсе.

— Этот год будет переломным, слово даю.

— Все это ты проректору скажешь. Я больше не могу… У меня такие, как ты, вот где сидят. — И Аким Акимыч похлопал ладонью по своей худой шее.

— Аким Акимыч…

— Все, кончен разговор. Послезавтра придешь на прием к проректору.

Зазвонил телефон. Аким Акимыч взял трубку. Тимофей сидел совершенно растерянный, низко опустив голову. Что же теперь делать? Проректор с ним и разговаривать не станет. Подпишет отчисление, и конец. Может, рассказать Акиму Акимычу про бандитов и про часы? А зачем? Скажет, что к теормеху это отношения не имеет, и вообще, скажет, последний срок сдачи был не на прошлой неделе, а месяц назад. И, в общемто, это правильно… А может, рассказать ему про свое удивительное свойство, открывшееся на прошлой неделе? Но Тимофей тотчас прогнал эту мысль. Про такое лучше не рассказывать… Да и не поверит никто. Или подумают, что рехнулся… А что?.. Запросто могут подумать… Выхода явно не было; Тимофей тяжело вздохнул и поднял голову, намереваясь встать. Он заметил, что Аким Акимыч, прижав трубку левой рукой к левому уху, смотрит на него как-то странно. Видимо, сообразив, что Тимофей хочет уйти, Аким Акимыч, отрицательно затряс лохматой головой и ткнул указательным пальцем в крышку стола. Жест этот означал только одно — сиди… В душе Тимофея снова затеплилась надежда, и он стал прислушиваться к телефонному разговору. Но реплики Акима Акимыча были настолько отрывочны, что ничего понять было нельзя:

— Да… Нет… Может быть… Ну, не совсем олух… но около того… Понял… Понял… Не знаю… Тройки и то не с первого раза… Сейчас… Сейчас…

Тимофей подумал, что слова замдекана могут с равным основанием относиться и к нему и ко многим еще… Надежда снова начала угасать, но тут Аким Акимыч вдруг прервал разговор, и, прикрыв трубку ладонью, тихо спросил Тимофея:

— Вы где сейчас работаете?

Тимофей сказал, и Аким Акимыч тотчас повторил это невидимому собеседнику. Видимо, речь шла все-таки о Тимофее, и он снова с надеждой уставился на замдекана, стараясь не проронить ни слова.

На этот раз Аким Акимыч долго молчал, слушал, что говорилось на другом конце провода. Иногда он хмурился и раскрывал рот, но невидимый собеседник не позволил прервать себя. Только один раз Аким Акимыч громко сказал — «хм» — и с сомнением покачал головой. Потом он стал кивать и наконец сказал:

— Ясно… Все понял… Сделаем. — И положил трубку.

Тимофей ждал, не сводя с него глаз.

Аким Акимыч потер переносицу и придвинул к себе заявление Тимофея.

— Ну ладно, — сказал он задумчиво, — сдавай.

Тимофею показалось, что он ослышался.

— Теормех? Можно?.. А когда, Аким Акимыч?

— Когда-когда? Когда готов будешь.

— Так срок-то какой даете?

— Какой еще срок! — вспылил вдруг замдекана. — Подготовитесь и сдавайте… Когда сможете.

— А Роза Львовна?

— Скажу ей завтра.

— Ух, ну спасибо, Аким Акимыч.

— Не за что! Ректор сейчас звонил, — замдекана указал на телефонный аппарат. — А ему из исполкома. Вот такое дело.

— Так я могу идти, Аким Акимыч? — спросил Тимофей, осторожно забирая со стола драгоценное разрешение.

— Пожалуйста, — дернул плечом замдекана. И уже, когда Тимофей был в дверях, Аким Акимыч вдруг подмигнул ему и спросил: — Кто это о тебе в исполкоме так печется?

— Дядя, наверно, — небрежно бросил Тимофей, прикрывая за собой дверь.

— Ух ты, — пробормотал Аким Акимыч, оставшись один. Чуть не влип… Балда… — Он постучал кулаком по своей лохматой голове и углубился в бумаги.

На экзамен по теормеху Тимофей пришел во всеоружии… Он, конечно, готовился в последнюю ночь, а кроме того, в портфеле у него лежали два учебника, конспект лекций, взятый у знакомой девушки с четвертого курса, типовые решения задач и справочник по теоретической механике. Больше всего Тимофей надеялся на конспект и справочник, однако и в учебниках многие места он отметил закладками. Кроме того, в кармане у него были две «шпоры», сложенные гармошками, длинные, как солитеры.

Роза Львовна встретила Тимофея с видом обреченной великомученицы. На днях по поводу «этого Иванова» с ней долго и мутно разговаривал замдекана. Из разговора она уяснила только одно: и декан и ректор и еще какой-то «дядя Иванова» в исполкоме не допускают мысли, что студент-вечерник Иванов может четвертый раз подряд получить у нее двойку.

— Да проконсультируйте вы его и пустите к черту, то есть… с богом, — сказал в заключение замдекана.

— Уже консультировала, много раз.

— Еще проконсультируйте… Вода камень точит.

— Насчет камня, Аким Акимыч, я с вами согласна, но теоретическая механика, извините, не вода… будущему инженеру, а ведь мы с вами, кажется, готовим инженеров, без нее нельзя…

— Оставьте вы ваш ядовитый тон, — махнул рукой Аким Акимыч. — Одним дурнем больше, одним меньше, какая разница! Речь идет о тройке. А от тройки до двойки далеко ли? На производстве выучится, если дойдет до диплома.

— Приятно слышать такие речи от замдекана.

— А вы посидели бы на моем месте. Не то бы еще сказали.

— А вы на моем?

— Я экзамены тоже принимаю. Бывает: «три» пишу — «два» в уме…

— Ну хорошо, — вздохнула Роза Львовна. — Сдаюсь. Но учтите, в последний раз…

И она вышла из деканата с высоко поднятой головой, гордая тем, что донесет этот крест до конца…

«Крест» явился ей в лице Тимофея ровно в восемнадцать тридцать. Он поставил свой туго набитый портфель на столик возле дверей, вежливо поздоровался и положил перед ней экзаменационный листок с зачеткой.

— Может быть, у вас есть вопросы ко мне до экзамена? жалобно спросила Роза Львовна.

Нет, вопросов у него не было.

— Ну хорошо, берите билет.

Он взял, не выбирая, верхний и, даже не посмотрев на него, пошел и сел в последний ряд.

Аудитория была совсем небольшая, их было только двое, и все-таки Роза Львовна запротестовала.

— Нет-нет, Иванов, садитесь поближе.

Он сел напротив нее во втором ряду, раскрыл чистую тетрадь и углубился в изучение билета.

«Странный он какой-то сегодня, — подумала Роза Львовна. А может, все-таки подготовился и ответит что-нибудь?»

Она раскрыла журнал с только что опубликованной статьей по теории множеств и углубилась в чтение. Время от времени она поднимала глаза и подозрительно посматривала на Тимофея. Он сидел неподвижно, прикрыв ладонью глаза. Потом начал что-то писать, потом опять задумался. Роза Львовна прикинула, что он будет готовиться не меньше часа. Она за это время успеет прочитать статью, а может, и сделает выписки. Однако, к ее величайшему изумлению, через десять минут он поднялся и сказал, что готов отвечать. В тетради у него несколько страниц были исписаны мелким бисерным почерком.

«Когда он успел, — подумала Роза Львовна. — Наверно, списывал… Но как и когда?»

На всякий случай она бегло просмотрела его записи. Это были ответы на вопросы билета.

— Ну хорошо, я слушаю, — сказала она.

Он начал отвечать, поглядывая в свои записи. Первый вопрос, второй, третий… Он отвечал настолько прилично, что Роза Львовна не сочла возможным задавать дополнительные вопросы. Раз, правда, он сбился, но она не стала углубляться в его ошибку. У нее все время было ощущение, что они бредут по высоко натянутому канату, и если он сорвется, то, пожалуй, и она не сможет удержаться на высоте. Однако он благополучно дошел до конца третьего вопроса, отложил записи и билет и вопросительно взглянул на нее.

Она заколебалась. Задать ему дополнительный вопрос или нет? Дневнику за подобные ответы она могла бы с чистой совестью поставить четверку, без всяких дополнительных вопросов. Но тут четверка казалась ей кощунством. Экзамен сдавался в четвертый раз. «Задам все-таки один вопрос на сообразительность», — решила она. Он, конечно, не ответит, и я с полным основанием поставлю ему полноценную тройку.

Выслушав вопрос, Тимофей закусил губы.

— Можно подумать? — спросил он не очень уверенно.

— Думайте.

Он опять прикрыл ладонью глаза и некоторое время сидел неподвижно. Потом встрепенулся и начал что-то писать.

— Не надо записывать, — сказала Роза Львовна, — просто ответьте коротко, что получится.

Как ни странно, он ответил правильно. Не очень грамотно, но правильно… Опять получалась четверка, и Роза Львовна готова была заплакать от обиды. Ну какая же это четверка, если экзамен сдается в четвертый раз?!

Тимофей терпеливо ждал. «Кажется, он уверен, что отметка будет хорошей, — злорадно подумала Роза Львовна, — а я вот все-таки не поставлю четверку. Не поставлю, и все… Пусть жалуется, требует комиссию… Поставлю тройку».

Она объявила оценку, добавив, что снижает ее на один балл, потому что экзамен сдавался уже многократно.

— То есть многократно не сдавался, — поправилась она. Сегодня вы отвечали вполне прилично, Иванов, но оценку за предмет я вам ставлю только «удовлетворительно». И если вы не согласны…

Он изумил ее еще раз, быстро заявив, что со всем согласен и благодарен ей.

— Спасибо и вам, — смущенно сказала Роза Львовна, — что все-таки выучили мой предмет.

Он усмехнулся как-то странно, попрощался и торопливо вышел.

Перед уходом из аудитории Роза Львовна все-таки заглянула внутрь стола, за которым он сидел. К ее величайшему облегчению, там ничего не оказалось.

Зимнюю экзаменационную сессию, к удивлению замдекана, Тимофей сдал успешно. Даже ухитрился получить две четверки. Аким Акимыч удивился еще больше, когда Тимофей, заглянув после сессии в деканат, объявил, что хочет кончать институт досрочно.

«Фантастика какая-то», — подумал замдекана и мысленно добавил — «ненаучная»; но вслух ничего не сказал, только плечами пожал; давай, мол, если сможешь…

Сам Тимофей лишь во время сессии по-настоящему оценил свой необыкновенный дар… В сущности, все оказалось чертовски просто. Останавливай время и учи сколько влезет. Хоть на работе, хоть дома… Начальник отдела сначала недобро косился на учебники, которые вдруг появились возле тимофеевского кульмана, однако молчал, потому что Тимофей стал значительно перевыполнять нормы и не заикался об отпуске, который ему полагался для сдачи экзаменов. А отпуска сотрудников в конце года, хоть и вполне законные, приводили начальника в состояние бессильной ярости, по причине горящих планов. Тимофей же молчал об отпуске потому, что задумал один эксперимент… Для этого эксперимента требовалось время, то есть отпуск, когда длительное исчезновение Тимофея могло пройти незамеченным. Ну а экзамены — с ними на этот раз удалось справиться без отрыва от НИИ.

Во время сессии Тимофей даже обрел вкус к занятиям. Если при сдаче первого экзамена в ход были пущены все пособия и подробные «шпоры», то на последнем Тимофей воспользовался лишь конспектом и то для перестраховки. На тройку материал был проработан. И тройку Тимофей законно получил бы без помощи конспекта. Ну а с конспектом вытянул на «четыре».

Для товарищей по отделу Тимофей стал полной загадкой. Предположения, что он «загордился», что ему «газированная вода ударила в голову» отпали сами собой. Что-то с ним случилось, а вот что, никто не понимал… Отмечать премию он теперь отказывался, в кино вместе со всеми не ходил. На девушек-чертежниц не обращал внимания. Зойка просто с ума сходила от ревности, похудела и побледнела, отчего стала еще привлекательнее, а он — хоть бы что…

Жора, на остроты которого все вдруг как-то перестали реагировать, изнывал от осознанного и затаенного в глубине души ощущения собственной неполноценности рядом с Тимофеем. Когда распался в конце года спортивный кружок по освоению «приемов Иванова», как его называл сам Петр Семенович, который исправно посещал все занятия, Жора испытал только мимолетное удовольствие. А Тимофей, который на занятиях кружка играл роль дирижера в этом маленьком «оркестре» и который на глазах у всех от занятия к занятию все больше входил в расположение Петра Семеновича, не сделал ни малейшей попытки восстановить кружок своего имени. С точки зрения Жоры, все это было алогично, а где крылась причина, Жора не мог понять, как ни старался. И когда он читал во взгляде Тимофея вместо былой неуверенности и постоянной настороженности спокойную отрешенность и равнодушное превосходство, у него начинались колики где-то в желчном пузыре.

В довершение всех бед Тимофей получал теперь больше, чем Жора: за перевыполнение норм, за кружок… Могло даже случиться, что его выдвинут на Доску почета… А уж этого Жора не пережил бы.

Чтобы подправить свой явно пошатнувшийся авторитет, Жора решился на меру крайнюю, и с его собственной точки зрения весьма рискованную: он объявил, что поступает на вечернее отделение того самого института, в котором учился Тимофей. Это опрометчивое решение обернулось солью на его собственные незаживающие раны…

Тимофей, услышав о намерении Жоры, предложил ему помочь при подготовке к вступительным экзаменам. Жора счел момент благоприятным для ядовитой атаки.

— Нет уж, спасибо, Тим, — сказал он как можно радушнее, я как-нибудь сам справлюсь. Лучше своими хвостами занимайся. А то ведь могут и исключить, не посмотрев, что ты у нас герой.

— Не хочешь, не надо, — пожал плечами Тимофей.

— Между прочим, Жорик, хвостов у Тима давно нет, — заявила Зойка. — А эту сессию он сдал лучше многих…

Тимофей удивился, что Зойка в курсе его последних институтских дел; он о них никому в НИИ не рассказывал. Потом он вспомнил, что видел ее однажды вечером в институте. «Вероятно, и она поступила на вечерний», — решил Тимофей и перестал об этом думать.

А Жора, которому очень нравилась Зойка, наоборот, думал об этом всю ночь, и, так как хорошо знал, что Зойка нигде не учится, он к утру решил поговорить и с Зойкой и с Тимофеем…

Подходящий случай представился на следующий день. Тимофей отпросился у начальника отдела и ушел на час раньше. Почти тотчас куда-то исчезла Зойка. Жора понял, что назначена встреча… С горечью во рту и с томлением в сердце он отправился на разведку.

До окончания работы оставался еще почти час. Жора спустился в вестибюль и обнаружил, что Зойкиного пальто на вешалке нет. Тогда он торопливо оделся и, соврав вахтерше, что идет в поликлинику, выскочил на улицу. Уже темнело, падал мокрый снег, и в десяти шагах ничего не было видно. Жора решил для начала проверить кассы кинотеатра, который находился поблизости; тем более что через полчаса должен был начаться очередной сеанс. Однако, едва повернув за угол, Жора нос к носу столкнулся с Зойкой. Она торопливо шла навстречу в распахнутом пальто и небрежно наброшенной на голову шерстяной косынке. В руках у нее была авоська со свертками. Авоська сначала удивила Жору, но он быстро сообразил, что, видимо, готовится более серьезная встреча у Зойки. Это открытие окончательно расстроило его.

— Жорик? — искренне удивилась Зойка, когда он преградил ей дорогу. — Ты куда собрался?

— А ты?

— Я? Никуда… На минуту в магазин забегала. Останусь сегодня работу кончать… Вот пожевать на вечер купила.

«Врет, ясно», — решил Жора и ядовито спросил:

— Что и Тимофей, конечно, останется?

— При чем тут Тимофей! — помрачнела Зойка.

— При том, что противно смотреть, как ты за ним бегаешь…

— А тебе-то что? Может, завидно?..

— Ох, Зойка! — В голосе Жоры послышалась угроза.

— Знаешь что, Жорик? Шагай-ка ты куда шагал. — Она попыталась обойти его, но он не позволил.

— Постой, мне надо с тобой поговорить…

— Не о чем нам разговаривать, Жора.

— Постой! — Он схватил ее за руку.

— Пусти…

Пытаясь вырваться, она поскользнулась и чуть не упала.

Неожиданно из снежной пелены возник Тимофей. При виде Жоры, который пытался удержать раскрасневшуюся, рассерженную Зойку, Тимофей в недоумении остановился.

— Ребята, вы что?

— А-а, значит, у вас тут встреча назначена, — зашипел Жора, отпуская Зойку.

— Скотина! — прошептала Зойка и, размахнувшись, влепила Жоре звонкую пощечину.

— Ах ты… — завопил Жора и так сильно оттолкнул Зойку, что она не удержалась и упала. Тимофей растерялся: то ли помочь Зойке, то ли проучить этого Жору? Так как Зойка, казалось, в полном недоумении сидела на снегу и Жора не делал ни малейшей попытки помочь ей, Тимофей выбрал первое.

— Ошалел? — крикнул он Жоре и принялся поднимать Зойку. Она медленно встала, держась за него, но когда Тимофей хотел собрать ее рассыпавшиеся покупки, она вдруг уткнулась ему в плечо и громко по-детски заплакала.

— Ну-ну, успокойся, Зоя, — тихо сказал Тимофей. — Успокойся… Ты ушиблась, что ли?

Зойка затрясла головой, продолжая всхлипывать. Жора молча наблюдал эту сцену. Тимофей мельком взглянул на него. Одна щека у Жоры была белая, а другая побагровела.

— Ну и хам же ты, Жора, — заметил Тимофей и, покачав головой, добавил: — Просто подонок…

— Ага, — подтвердила Зойка, вытирая слезы.

— Ну, кто из нас подонок, товарищ Иванов, это мы еще выясним, — угрожающе сказал Жора, делая шаг вперед. — Вали отсюда… У нас с ней личный разговор.

Тимофей с изумлением взглянул на Зойку. Она возмущенно затрясла головой.

— Он напился, что ли? — тихо спросил Тимофей у Зойки.

— Откуда я знаю! Просто одурел…

— Иди отсюда, пока цел, — повторил сквозь зубы Жора и, сделав еще шаг вперед, вдруг схватил Тимофея за плечо и сильно встряхнул.

Тимофей попробовал освободить плечо, но не смог. Жора держал его цепко.

— Отпусти, — сказал Тимофей, упираясь обеими руками в грудь Жоры и пробуя оттолкнуть его.

— Ax так, — завопил Жора, — драться хочешь! Ну так получай, получай!..

И он принялся молотить Тимофея кулаками, стараясь попасть в лицо и в горло.

Тимофей вначале только заслонялся от кулаков Жоры, но когда один из ударов пришелся по носу и Тимофей почувствовал на губах соленый вкус крови, он разозлился и сам перешел в наступление.

— Ребята, вы что, ребята, перестаньте! — кричала перепуганная Зойка, крутясь около них. — Тим, перестань… Жорка, ну хватит… Ребята!

Тимофей ослабил натиск и в этот момент получил такой удар в ухо, что кувырком полетел на землю. Ошеломленный падением, он еще не успел подняться, когда подскочивший Жора снова опрокинул его ударом ноги. Этот прием, видимо, понравился Жоре, и он принялся избивать лежащего Тимофея ногами, стараясь попасть в живот и в голову.

— Жорка, перестань, убьешь его, перестань, — громко кричала Зойка, стараясь оттащить Жору от лежащего Тимофея. Помогите кто-нибудь…

Повернув к ней искривленное яростью лицо, Жора наотмашь ударил Зойку по голове.

Она тоже упала и, уже лежа на снегу, крикнула с обидой и болью:

— Тим, что же ты! Ну примени какой-нибудь прием…

«Да, действительно, — мелькнуло в голове лежащего Тимофея, который только заслонялся от сыпавшихся на него со всех сторон ударов. — Что это я? Время, стой!..»

Тишина… Замершие в воздухе снежинки. Неподвижный Жора с занесенной для удара ногой… Тимофей с трудом поднялся. Все тело ныло. Лицо было мокрое. Он провел ладонью по лицу. Кровь… Рядом на снегу сидела Зойка, глядя на Тимофея широко раскрытыми немигающими глазами. Он хотел помочь ей, но передумал. Обернулся к Жоре. Тот застыл на одной ноге, как в развороте лихого танца. На носке ботинка другой высоко поднятой ноги виднелась кровь. Это была его — Тимофея кровь…

— Ну, Жора, ну друг! — ошеломленно пробормотал Тимофей и осуждающе покачал головой. — Вот ведь каков…

Бить Жору было противно, и Тимофей, заглянув в неподвижные, побелевшие от ярости глаза Жоры, решил наказать его иначе… В двадцати шагах от места схватки на пустынном бульваре находился фонтан «Хрустальная струя». Он еще действовал. Ровная, словно стеклянная лента воды обрывалась с бетонной ступени в небольшой водоем, окруженный узкими деревянными ящиками, в которых летом были цветы.

Тимофей подхватил под руки неподвижного Жору, не без труда доволок до фонтана и, раздвинув ногой ящики, окунул его в бассейн с водой, на поверхности которой искрились тонкие прозрачные льдинки. Воды в бассейне оказалось Жоре по пояс. Этого было явно недостаточно. Тимофей подтянул Жору к неподвижной хрустальной струе, которая накрыла его до плеч, подобно блестящей мантии.

Полюбовавшись на дело своих рук, Тимофей прихрамывая возвратился к Зойке и пустил время в ход. Тотчас вокруг них закружились снежинки, и Зойка радостно сказала:

— Тим, милый, ты жив?.. Боже, что он с тобой сделал… Дай, оботру тебе лицо.

Тимофей помог ей встать, и она принялась осторожно вытирать его лицо своим носовым платком, а потом газовой косынкой, которую сняла с шеи. И на платке и на косынке Тимофей заметил краем глаза темно-красные пятна.

— А где он? — вдруг с испугом спросила Зойка и оглянулась по сторонам.

«Действительно, что с ним? — подумал Тимофей. — Не захлебнулся бы».

В этот момент послышалась странная возня, фырканье, плеск воды, и Тимофей разглядел сквозь снежную мглу, как что-то темное выбралось на четвереньках из бассейна, судорожными рывками поднялось на ноги и, тихо скуля и подвывая, рвануло вдоль бульвара.

— Ой, Тим, что ты с ним сделал? — прошептала пораженная Зойка, глядя на Тимофея широко раскрытыми глазами, в которых читались и восторг, и ужас, и восхищение.

— А я ему п-поддал, и он — в бассейн, — сказал Тимофей и вдруг почувствовал, что у него подгибаются колени. Он пошатнулся, ухватился за Зойку. Она поняла: осторожно поддержала его, а потом он вдруг увидел ее лицо совсем близко и ощутил на своих израненных губах осторожное прикосновение ее прохладных нежных губ.

На другой день Жора на работу не вышел, а в обеденный перерыв по НИИ пополз слушок, что вчера вечером Тимофей Иванов зверски избил Жору из-за Зойки…

Проверить ничего было нельзя. Тимофея и Зойку вместе с целой бригадой сотрудников НИИ с утра послали в овощехранилище сортировать картошку. Они вернулись в институт только к концу рабочего дня, и слухи тотчас получили подтверждение: во-первых, у Тимофея вся физиономия была в синяках, ссадинах и зеленке, а во-вторых, его тотчас же вызвали в местком. Зойка, узнав, в чем дело, попыталась опровергнуть слухи и стала рассказывать, как все происходило в действительности. Ее слушали, загадочно улыбались, а неизвестно откуда взявшаяся Нинель Аристарховна нравоучительно заметила:

— Уж вам-то, моя милая, в этой ситуации лучше помолчать…

Зойка густо покраснела и ринулась к председателю месткома. Распахнув без стука дверь его кабинета, она обнаружила, что там полно людей. В центре их внимания был Тимофей, который сидел на стуле, низко опустив голову. Председатель месткома, увидев Зойку, сказал не допускающим возражений тоном:

— Я занят. Не заходите. — И многозначительно пообещал: Вас еще вызовем…

Заседание в месткоме затянулось. Зойка решила дождаться его окончания. Ждать пришлось долго. В конце концов дверь распахнулась и из кабинета начали выходить участники заседания. Большинство делали вид, что не замечают Зойку, которая стояла у самых дверей. Некоторые исподтишка поглядывали на нее с откровенным любопытством. Тимофей вышел одним из последних. Он тоже хотел проскользнуть мимо Зойки, но она схватила его за руку и пошла рядом. Он хмуро косился на нее и молчал.

В вестибюле она заставила его сесть на скамейку и сама села рядом. Тимофей продолжал молчать. Наконец она не выдержала:

— Ну в чем дело, Тим? Он наврал что-нибудь?

— Наврал…

— Что именно.

— Заявление прислал… Что он хотел по-хорошему, я его избил и пытался утопить… И какой-то там акт медицинской экспертизы… Пишет, что подаст на меня в суд за избиение и чтобы меня исключили из профсоюза.

Зойка схватилась за голову:

— Эх, Тим, мы с тобой вчера не сообразили… Надо было тебе идти в поликлинику и взять справку от врача, что тебя избили. Это еще и сегодня не поздно.

Тимофей махнул рукой:

— Никуда я не пойду… Понимаешь, почему-то они все, — он кивнул в сторону месткома, — ну все, как один, против меня. И ничему не хотят верить.

— Поверят… Вон, как он тебя изуродовал. Я же молчать не стану. Он сначала меня зацепил…

— Понимаешь, Зойка, он и про тебя в заявлении написал… Такое… — Тимофей махнул рукой.

— А что он мог про меня написать? — искренне удивилась Зойка. — Что по морде ему съездила? Так за дело.

— Не знаю, — расстроенно сказал Тимофей. — Я ведь не знаю, что там у вас с ним было…

— Ничего не было…

Тимофей настороженно взглянул на нее.

— А вот он написал…

— Да что написал-то?

— Много… Ну, в общем, что… — Тимофей замялся. — Ну, жил с тобой.

Зойка онемела от изумления. У нее даже перехватило дыхание. Она хотела что-то сказать и не могла. Наконец она с трудом выдавила:

— Врешь, Тим…

— Ну что ты! — пожал плечами Тимофей.

— Да как он мог?

— А еще написал, что… ты от него ушла и… мы с тобой… ну, понимаешь?.. А он хотел заставить тебя вернуться.

Зойка вдруг расхохоталась:

— Очумел совсем. Что за дурак!

Тимофей удивленно взглянул на нее. После двухчасовых разговоров в месткоме все это совсем не казалось ему смешным.

— Значит, справку взял из поликлиники, — сказала Зойка, становясь вдруг серьезной. — Что ж, и я могу справку взять… — она закусила губы и умолкла.

— Какую справку? — не понял Тимофей.

— А вот увидишь… И возьму, если они не оставят тебя в покое… Так что не беспокойся, Тим, все будет хорошо… Ну, пока… Я сегодня остаюсь работать.

И она убежала наверх.

Тимофей махнул рукой и пошел одеваться.

* * *

В покое их, однако, не оставили…

Уже на следующий день вокруг них сомкнулось кольцо отчуждения. В отделе многозначительно переглядывались, посматривали на Тимофея и Зойку с усмешками, шептались, но сразу умолкали, как только кто-то из них оказывался близко. Зойкины подружки-чертежницы старательно избегали ее удивленных взглядов, отвечали односложно, сами не заговаривали с ней. Зойка обиделась и расстроилась, даже всплакнула в обеденный перерыв, а Тимофей еще больше замкнулся и совсем перестал отзываться. Зойке с трудом удалось вытянуть из него несколько слов.

Жора появился в отделе через два дня. Он пришел с палкой, прихрамывал, страдальчески кривился, шея была замотана теплым шарфом. К удивлению многих, на лице у Жоры не было ни кровоподтеков, ни ссадин. Только нос был красный и распух. Впрочем, скоро все догадались, что это от насморка. Жора часто и громко чихал… Тимофея и Зойку он демонстративно не заметил. Разумеется, они ответили тем же. Со всеми остальными сотрудниками и особенно с сотрудницами отдела Жора был очень сердечен. Он по очереди обошел всех и подолгу каждому что-то тихо рассказывал. И все сокрушенно качали головами и осуждающе поглядывали в сторону Тимофея и Зойки.

Бесконечные разговоры так и не позволили Жоре до перерыва взяться за работу. После обеденного перерыва начальник отдела осторожно поинтересовался у Жоры, по какое число у него бюллетень. Жора чихнул и небрежно объяснил, что от бюллетеня отказался, поэтому можно считать, что он уже на работе.

— Ну, тогда давай… — сказал начальник.

— Да, да, — пообещал Жора и ушел в местком.

В месткоме он пробыл долго, а когда возвратился, туда вызвали Зойку. Она вернулась довольно быстро, раскрасневшаяся и очень возбужденная, бросила странный взгляд на Жору и издали от своего стола усмехнулась Тимофею. Смысла этой улыбки Тимофей не понял. В кармане у него лежал полученный утром вызов в милицию, и Тимофей весь день гадал — приглашают ли его в связи с задержанными бандитами или уже сработало заявление Жоры. Чтобы успеть к назначенному часу, Тимофею опять пришлось отпрашиваться у начальника. Он показал вызов. Начальник вздохнул, покачал головой и поинтересовался, как у Тимофея с работой; чертежи были срочные…

Тимофей заверил, что завтра к перерыву все кончит.

Начальник почесал за ухом и ни к селу ни к городу неожиданно сказал:

— И чего было с ним связываться?.. Дерьмо ведь на палочке, — и вопросительно посмотрел на Тимофея.

— Чего, чего? — не понял Тимофей.

— А, ничего, — махнул рукой начальник. — Это я так… Лирика… Идите, а то опоздаете.

В управлении милиции он попал к тому самому лысому капитану в очках… Если у Тимофея еще и оставались какие-то сомнения, то при виде непроницаемо торжествующего взгляда капитана они мгновенно исчезли.

— Присядем, гражданин Иванов, — сказал капитан тоном, который не обещал ничего хорошего.

Тимофей весь похолодел и присел.

Капитан раскрыл папку, извлек оттуда лист бумаги и принялся внимательно перечитывать его. Время от времени он поднимал голову и испытующе смотрел на Тимофея.

Наконец он кончил читать, отложил бумагу, откинулся в кресле, скрестил руки на груди, прищурился под очками и сказал:

— Как же это вы, гражданин Иванов? Рукоприкладство в общественном месте… Нанесение телесных повреждений и еще после того, как вы у бедного парня девушку отбили. Вы что же, для этого тренировались?

Тимофей промолчал.

— Вы поняли, по какому делу я вас вызвал?

Тимофей молча кивнул.

— Хулиганские действия, попытка покушения на жизнь. Это уголовное преступление: статья…

Капитан задумался, под какую статью лучше всего подвести Тимофея.

— Не было ничего такого, товарищ капитан, — устало сказал Тимофей. — Написать можно что угодно… А свидетели?

— К заявлению потерпевшего медицинское заключение приложено, — перебил капитан. — Вот оно. — И он показал Тимофею синий листок-анкету, густо исписанный мелким корявым почерком, со штампом и печатями.

— Все равно не было, — повторил Тимофей. — По-другому было… Я его только окунул в бассейн у «Хрустальной струи». Разве там можно человека утопить?

— Человека можно в любой луже утопить, — назидательно сказал капитан. — Были случаи.

— Так ведь свидетель есть, — настаивал Тимофей. — Она все видела.

— Вы имеете в виду гражданку Несерчаеву? — уточнил капитан.

— Ее…

— Ну, видите ли, она лицо заинтересованное и не может рассматриваться в качестве беспристрастного свидетеля.

— В чем она заинтересована?

— Это вы оставьте, Иванов. Мне ведь все известно.

— Клевета, товарищ капитан. По-другому было.

— Что именно по-другому? Я вам заявления потерпевшего еще не показывал.

— А я его знаю. Он такое заявление в местком подал… Меня уже вызывали и…

— Что «и»?

— Заявление показали… Ругали… Грозили… Он в заявлении написал, чтобы меня судили и исключили из профсоюза.

— Вот что, — сказал капитан. — Значит, в местком тоже… Ну, судить вас или нет, это мы будем решать… Посмотрим…

— Так за что судить-то, товарищ капитан?

— А вот за это самое, — капитан постучал пальцем по заявлению Жоры. — Кстати, Иванов, почему у вас физиономия в синяках? Еще с кем-нибудь подрались?

— Это он, — сказал Тимофей.

— Кто он?

— Он, — Тимофей указал на заявление Жоры.

Капитан явно удивился:

— И вы позволили?.. Между прочим, у него на лице синяков я не заметил.

— А откуда им взяться? Я ему ничего не успел сделать.

— Не успели? Как не успели?

— Очень просто… У него руки длинные.

— А эти ваши «приемы»?

— Я их не применял… Забыл про них…

— Чудеса рассказываете… А бассейн?

— Так это уже после было, товарищ капитан. Я упал, и он меня ногами стал бить. Ну, и тут я вспомнил… про приемы… И купнул его в бассейне. Он сразу вылез, но больше драться не стал… Убежал…

— Еще бы, — сказал капитан и почему-то поежился…

— А больше ничего не было, — заверил Тимофей и осторожно потрогал кончиком языка свою разбитую губу, которая опять начала кровоточить.

Капитан задумался, внимательно глядя на него. Потом подвинул несколько листов чистой бумаги и сказал:

— Напишите объяснение. Все как было, с самого начала. Подробно и разборчиво.

Тимофей пересел за соседний стол и принялся писать. Писал он долго. Получилась почти целая страница. Однако капитан забраковал его работу.

— Что это вы придумали, — недовольно сказал он, пробежав глазами написанное. — При чем тут время?.. И надо подробнее. Все как было. Пишите еще раз, только побыстрее.

Тимофей тяжело вздохнул. Бросил взгляд на часы. Скоро семь. Он сидит уж два часа… Подробнее, это еще два часа… Выхода не было, и Тимофей решил приостановить время…

— Вот, — сказал он, протягивая капитану исписанные листки.

— Уже, — встрепенулся капитан, откладывая газету. — Ну это другое дело… Но, — он озадаченно взглянул на Тимофея, — когда вы успели?

— А что?

— Быстро очень…

— Так вы и велели побыстрее.

Капитан некоторое время с сомнением разглядывал лежащие перед ним листки бумаги, потом испытующе посмотрел на Тимофея.

«Опять промахнул, — подумал Тимофей. — Надо было обождать немного…»

К счастью, капитан, видимо, сам торопился:

— Ну ладно, — сказал он. — Идите пока.

— Куда? — уточнил Тимофей.

— Домой, вероятно, — пожал плечами капитан и протянул Тимофею его пропуск.

Выходя из кабинета, Тимофей еще раз взглянул на табло часов. Девятнадцать и одна минута…

«Странно, что не придрался», — мелькнуло у него в голове.

Утром, придя на работу, Тимофей обнаружил, что его почти готовый чертеж залит зеленой тушью. В другое время подобное происшествие вызвало бы в отделе бурю возмущения и море сочувствия. Но теперь все было иначе… Соседи посматривали на испорченный чертеж с подчеркнутым безразличием и плохо скрываемым злорадством. Никто даже не подошел.

— Не надо было оставлять, — услышал Тимофей чью-то реплику.

Неоконченные чертежи оставляли на столах все, закрывая их бумагой или газетами. Так же поступил вчера и Тимофей перед уходом в милицию. Тушь кто-то вылил на чертеж, предварительно приподняв застилавшую его газету. Собственно, кто это сделал, Тимофею, было ясно, но никаких доказательств у него не было.

Прибежала Зойка, заахала, стала советовать, как попытаться смыть тушь. Перевернули чертеж, и оказалось, что пятна прошли насквозь.

— Знаешь, Тим, а ведь это не тушь, — заявила Зойка, понюхав самое большое пятно, — по-моему, это зеленка.

Пустой флакон из-под зеленки действительно валялся под столом Тимофея.

— Ну вот, сам и залил, — насмешливо сказали сзади. — Нечего было сюда зеленку притаскивать. Мазался бы дома…

— А ты сюда ее принес? — тихо спросила Зойка.

Он отрицательно покачал головой. Зойка только вздохнула в ответ.

Пришел начальник отдела. Увидел испорченный чертеж. Всплеснул руками:

— Сегодня сдавать… Уже назначена защита проекта… Черт знает что!

— Я переделаю, — сказал Тимофей.

Начальник посмотрел на него с состраданием и молча отошел.

Тимофей взял чистый лист бумаги и направился к светостолу. Через минуту он возвратился, прикрепил бумагу к чертежной доске, подперся ладонью и задумался. Вокруг перемигивались, посмеивались, но так как Тимофей сидел неподвижно и не начинал чертить, на него перестали обращать внимание.

Незадолго до обеденного перерыва Тимофей вдруг встал, свернул бумагу в рулон и пошел в кабинет начальника отдела. Когда дверь за ним закрылась, все заговорили сразу.

— Сколько человек подвел…

— Сегодня срок. Защиты не будет… Премия — ау…

— Ничего, сейчас начальник всех на прорыв бросит… Выкрутится…

— А я откажусь… Я свое задание только к четырем кончу.

— И я…

— И я…

— И вообще Иванов вместо того, чтобы начать переделывать, полдня впустую просидел. Думал о чем-то.

— О чем? О своих делах… Судить ведь будут.

— И правильно…

Дверь в кабинет начальника отдела отворилась, и в чертежной сразу стало тихо.

Вышел Тимофей с рулоном, за ним начальник отдела. Вид у начальника был странный: одной рукой он почесывал затылок, другой — поглаживал подбородок, а на лице у него застыло выражение приятного обалдения. Он проводил Тимофея до середины зала, остановился, хотел что-то сказать, но раздумал. Постояв немного, он повернулся на каблуках, сунул руки в карманы и, насвистывая вальс из «Мартина-рудокопа», вышел в коридор.

По чертежной пробежал легкий шелест. Так шелестит морская волна, тихо набегая на влажный песок. Но шелест, стремительно нарастая, превратился в гул прибоя, когда Тимофей подошел к своему столу, развернул рулон, и все увидели готовый чертеж, уже завизированный начальником…

* * *

Следующим днем было воскресенье, и Тимофей решил осуществить наконец опыт, о котором думал давно… Чудесная способность замедлять время и растягивать его как резиновую ленту заставила Тимофея задать себе вопрос, а нельзя ли время ускорить, как бы подогнать его…

Если он обладал и такой способностью, то, превратив часы в секунды, а годы в часы, он может стать путешественником во времени, и тогда… Тогда открывались такие перспективы, о которых Тимофей боялся даже мечтать. Кто знает, быть может, у него, опережая его собственное время, просто проявилось свойство, которое в будущем станет достоянием всех людей. Тогда его место там — в этом неведомом, но обязательно прекрасном будущем.

Тимофей понимал, что опыт с ускорением времени весьма опасен. Если окажется, что ускорение слишком велико, он может опоздать в понедельник на работу, или того хуже — затормозить время лишь во вторник, а это уже будет означать прогул. В его нынешнем положении прогул без уважительных причин стал бы еще одним отягчающим обстоятельством.

Он решил начать опыты прямо с утра. Встал рано, застелил постель, приготовил на завтрак кофе и яичницу с колбасой. Сел к столу и на всякий случай еще раз проверил свою способность замедлять время. Все было в полном порядке.

Цифры, показывающие отсчет секунд на табло электронных часов, сразу замерли без движения.

Тимофей подождал немного, не отрывая взгляда от часов, потом мысленно сказал «о'кэй!» и пустил время в ход.

Очень довольный, он отхлебнул кофе, отрезал кусочек яичницы, положил в рот, но ему так не терпелось проверить вторую возможность, еще более драгоценную, чем первая, что он не вытерпел и, зажмурившись, произнес:

— Время, пожалуйста, иди быстрее…

Ему показалось, что ничего не произошло. Он испытал ужасное чувство разочарования и, подождав немного, открыл глаза. На всякий случай он бросил взгляд на часы и вдруг увидел, что цифры сменяют друг друга с невероятной быстротой. Он сначала подумал, что это секунды, но оказалось, что это часы. В окошечках для минут и секунд вообще ничего нельзя было разобрать.

Сообразив, что случилось, Тимофей отчаянно закричал:

— Стой, время, стой… Иди нормально…

Стремительный бег чисел на табло часов остановился, проступили минуты и с обычной скоростью стали сменяться отсчеты секунд. Электронные часы теперь показывали девятнадцать часов сорок одну минуту и тридцать пять секунд.

Тимофей вздохнул с облегчением. Хорошо еще, что успел. Отсчет секунд изменился на сорок, потом на сорок пять. За окно было темно. Тимофей вдруг почувствовал неприятный вкус во рту. Вероятно, одно из яиц оказалось не совсем свежим. Именно этот кусочек он положил в рот перед началом своего опыта и еще не успел прожевать. Тимофей поспешно выплюнул его и с недоумением обнаружил, что вместо недавно поджаренной яичницы на сковороде лежит высохший желто-зеленый блин с отвратительным запахом.

И тогда он понял… Бросил испуганный взгляд на календарь часов. На календаре был четверг. Хорошо, что месяц и год не изменились…

Он еще не успел сообразить, что теперь делать, как послышался очень сильный стук в дверь. Тимофей пошел открывать. На площадке стояли двое из НИИ. Один был Вася — совсем молоденький паренек; ом работал в отделе первый год, поэтому его избрали страхделегатом. Второго Тимофей почти не знал. Звали его Тихон Терентьевич… Он был членом месткома и работал не то пожарником, не то по технике безопасности. Тихону Терентьевичу было за пятьдесят. Его морщинистое, словно сжатое в кулачок личико с маленьким вздернутым носом и длинными торчащими усами напоминало морду кота, перекошенную от нестерпимого любопытства.

— Чего вы так барабаните? — спросил Тимофей, приглашая их в переднюю.

— Никто не открывал, мы четвертый раз заходим, — сказал Вася. — А ты что, заболел?

— Я — нет, то есть да, — поправился Тимофей, сообразив, почему они пришли. — Да вы раздевайтесь, проходите в комнату, — добавил он, помолчав.

— Мы не надолго, проведать только, — объяснил Вася. — Вот тебе яблок принесли. Возьми. — И он сунул в руки оторопевшему Тимофею пакет с яблоками. — Ну, раз ты болеешь, тогда ничего не выйдет… Вы завтра, Тихон Терентьевич, скажите в месткоме…

— А чем больны-то? — поинтересовался Тихон Терентьевич, стараясь заглянуть в комнату.

— Да… с головой что-то, — сказал Тимофей и для большей убедительности постучал себя пальцем по виску.

— Так-так… Голова, значит, болит… Бывает, конечно, многозначительно заметил Тихон Терентьевич и потянул носом, принюхиваясь.

— А что в отделе слышно? — спросил Тимофей.

— Ничего особенного, — пожал плечами Вася. — Проект защитили. На «хорошо»… Ребята до сих пор понять не могут, как ты тогда с чертежом успел. Спорят… Ты как, тушь со старого смыл или новый сделал?

— Новый…

— Просто фантастика! — сказал Вася, глядя с восхищением на Тимофея. — Хотел бы я так научиться…

— Между прочим, — заметил Тихон Терентьевич, продолжая принюхиваться и морщась, — на завтра суд назначили. Переносить его или придете?

— Какой суд? — не понял Тимофей.

— Товарищеский… Из милиции бумага пришла, что они привлекать не будут и предлагают рассмотреть на заседании товарищеского суда.

— Вот как, — оторопел Тимофей. — Значит, товарищеским… А кого?

— Как кого? — искренне удивился Тихон Терентьевич. — Вас, конечно. Кого же еще?

— Меня одного? — уточнил Тимофей.

— Одного.

— Ну ладно… Только я завтра не приду.

Тихон Терентьевич развел руками:

— Перенесем… А вы выздоравливайте скорее!

Не успел Тимофей закрыть дверь, как зазвонил телефон. Это была Зойка.

— Тимофей? Что с тобой? Ты где был?

— Дома.

— А почему не брал трубку?

— Спал, наверно.

— Я раз десять звонила. Что с тобой?

— Заболел.

— Так, может, помочь? Я приду.

— Не надо. Уже лучше.

— Слушай, Тимофей, они на завтра товарищеский суд назначили.

— А я не приду…

— Правильно, только они ведь не отвяжутся. Жорка все воду мутит… Да ты не бойся. Я обязательно выступлю и расскажу, как было. Ему еще и за клевету всыпят.

— А от тебя они отцепились?

— Понимаешь, отцепились… Я еще в прошлую пятницу, когда меня в местком вызвали, все им выложила. Сказала, что могу доказать, что Жорка врет… Председатель месткома испугался и говорит, что дело не во мне, а в драке, то есть в тебе. И если я буду сидеть тихо, то обо мне разговора не будет… Сказал даже, что на Доску почета меня выдвинут… Но я все равно выступлю и скажу.

— Не надо, — устало возразил Тимофей. — Раз они тебя не трогают, я сам как-нибудь выкручусь. Хорошо, что милиция отцепилась…

— Нет, Тим, ты меня не уговаривай, — перебила Зойка и снова начала, как автоматными очередями, про справку, про Жорку, про чистую воду, про правду, которая должна восторжествовать…

Тимофей слушал ее, а сам думал о том, как завтра получить бюллетень.

* * *

Придя на следующий день к участковому врачу, Тимофей в ответ на обычный вопрос — на что жалуетесь — выпалил:

— Я проспал четверо суток подряд.

Врач, полная пожилая женщина, подняла на него удивленные глаза:

— Ну и что?

— Разве это нормально?

— Не совсем, конечно, но если вы перед тем сильно устали… И, кроме того, вы же не все время спали. Вы просыпались, ели и так далее.

— Ни разу.

— Так ни разу и не поднимали голову от подушки?

— Ни разу с утра в воскресенье до вечера в четверг. И я не на кровати, я у стола сидя спал…

— Вы рассказываете мне странные вещи, — медленно произнесла врач и испытующе посмотрела в глаза Тимофею. — Ну, давайте я вас послушаю.

Тимофей разделся, и она очень внимательно выслушала его, велела лечь на диван, пощупала живот, посчитала пульс и даже измерила кровяное давление.

— Одевайтесь, — сказала она строго. — Я не вижу никаких отклонений. Вы совершенно здоровы, молодой человек. Легкие как кузнечные мехи, а сердце — дай бог каждому.

— А если я опять засну? — спросил Тимофей, одеваясь.

— Вот тогда и приходите.

— А если я… умру во сне?

Врач сурово глянула на Тимофея:

— Вы что же, с понедельника на работе не были?

— Не был.

— И воображаете, что таким способом можете получить бюллетень.

— Я правду говорю, — обиделся Тимофей.

— Единственно, что могу сделать, — сказала врач, быстро записывая что-то в карточке Тимофея, — это послать вас к невропатологу. Но бюллетеня я вам не дам. Хотите направление к невропатологу?

Не получив ответа, она взглянула на Тимофея. Он сидел неподвижно, скрестив руки на груди. Глаза его были закрыты.

— А ну-ка перестаньте дурачиться, молодой человек, — недовольно сказала врач. — Здесь не цирк!

Он никак не реагировал, и она испугалась. Присмотревшись внимательно, она увидела, что он не дышит. Тогда она с криком выбежала из кабинета.

Сквозь опущенные веки Тимофей различал быстрое чередование света и темноты. Вероятно, он находился в какой-то очень светлой комнате, и мигание означало смены дня и ночи. С самого начала он стал считать их и на сотой вспышке подумал:

— Пора… Время, иди нормально!

Сразу после этого он почувствовал свое тело, почувствовал, что лежит на чем-то мягком, и открыл глаза.

Он был один в небольшой комнате с высоким белым потолком. Белые стены, белая постель, на которой он. лежал под простыней совершенно голый, белая ширма; за ней стол, уставленный блестящими приборами. Белая занавеска на окне, а за окном темнеющее вечернее небо и густая зеленая листва на деревьях.

«Сколько же времени прошло?» — подумал Тимофей. Его электронных часов поблизости не было видно. Он медленно поднялся, закутался в простыню и сделал несколько шагов. Все было нормально, только немного кружилась голова. Он заглянул за ширму. Там рядом со столом стоял белый табурет, и Тимофей присел на него. На столе лежал график со множеством ломаных и кривых линий. Все они обрывались на дате 20 мая.

«Однако, — мелькнуло в голове Тимофея, — почти полгода, если, конечно, это тот самый год… Кажется, я просчитался…»

Бесшумно отворилась белая дверь. В дверном проеме возникла женская фигура в белом халате. Увидев, что постель пуста, а Тимофей сидит у стола, фигура взмахнула руками, что-то негромко крикнула, и тотчас возле Тимофея очутились несколько человек в белых халатах. Они осторожно подняли его и понесли на кровать.

— Ни к чему, — пробовал убеждать их Тимофей. — Я — сам и вообще лучше посижу…

— Молчите, молчите, — очень тихо, но строго сказал кто-то. — Вам нельзя разговаривать. И закройте глаза. Вы должны привыкнуть к свету.

«А я и не отвыкал, — хотел возразить Тимофей, но раздумал. — Пусть делают что хотят. Надо еще выяснить обстановку. Может, не тот год?..»

Его осторожно положили на кровать. Подсоединили к нему какие-то провода. Множество проводов. Что-то записывали, тихо переговаривались. А потом он неожиданно для себя уснул.

Проснулся он, по-видимому, только на следующий день, потому что небо в окне теперь было ярко-голубым, а деревья освещены солнцем с другой стороны.

Едва он проснулся, возле него появились врачи в белых халатах. Его опять заставили закрыть глаза, долго ощупывали, прикладывали к телу электроды. Пощелкивали какие-то приборы. Звучали непонятные слова. Потом ему разрешили открыть глаза, и один из врачей восхищенно сказал:

— Необыкновенный, феноменальный случай… Никакой патологии.

Другой не соглашался, и они начали спорить шепотом. Остальные внимательно слушали. Спор неожиданно прекратился, и врачи ушли, дружески покивав Тимофею, а одна из женщин, самая молодая, даже ласково погладила Тимофея по голове. Тотчас же на столике ему прикатили завтрак: полстакана бульона, маленькую чашечку жидкого чая и кучу разноцветных таблеток. Тимофей проглотил все это и почувствовал сильный голод.

— Есть хочу, — сказал он сестре, которая увозила столик.

Она улыбнулась и объяснила, что обед будет в два часа.

Тимофей сел на кровати и почесал голову. Опыт в целом удался, но задержка в больнице не входила в его планы. Можно, конечно, попробовать сбежать… Смущало, правда, отсутствие одежды и неизвестность. Надо срочно выяснить, какой теперь год. Для этого достаточно заполучить обратно его электронные часы… Можно, конечно, и прямо спросить у сестры… Поразмыслив немного, Тимофей от этого намерения отказался. Чересчур прямые вопросы могли вызывать недоумение и подозрительность.

Тимофей недолго оставался один. Вошли две молоденькие сестры и, увидев, что Тимофей сидит, заставили его лечь. Потом они принесли много белых стульев и расставили их рядами напротив его кровати. Тимофей понял, что готовится какое-то собрание. У него мелькнула мысль о товарищеском суде, о котором говорили Тихон Терентьевич и Зойка.

Тимофей почувствовал себя очень неуютно, исчезло даже ощущение голода, а во рту появилась противная горечь… Он уже приготовился увидеть знакомые лица, но в палату стали входить один за другим очень солидные люди в белых халатах и белых шапочках, похожие на профессоров, которых он иногда видел на вечернем факультете. Тимофей хотел приподняться, но сестра, оказавшаяся рядом, придержала его за плечи и принялась поправлять подушку и простыню.

Пришедшие, а их было человек пятнадцать, неторопливо расселись, с интересом поглядывая на Тимофея. Впереди оказались трое: толстый краснолицый старик с седыми бровями и коротко подстриженными седыми усами и двое худощавых, смуглых, горбоносых, неопределенного возраста. У горбоносых были одинаковые дымчатые очки в толстых прямоугольных оправах.

«Заграничные», — с легкой завистью подумал Тимофей. Он приготовился выслушать рассказ о себе, но, к его удивлению, старик заговорил не по-русски, обращаясь главным образом к горбоносым. Те слушали внимательно, вежливо кивали головами. Старик говорил медленно, и Тимофей по отдельным словам догадался, что разговор скорее всего ведется по-английски.

Тимофей впервые в жизни пожалел, что никогда всерьез английским не занимался, а на вечернем только «сдавал знаки», списывая перевод у кого-нибудь из девчонок.

Горбоносые стали что-то спрашивать по очереди. Старик отвечал каждому очень обстоятельно, иногда указывал на Тимофея. Потом обернулся к сидящим сзади и поднял руку. Тотчас в его руке оказался график, который вчера разглядывал Тимофей. Теперь всеобщее внимание переключилось на график. Последовало еще одно очень обстоятельное, но совершенно непонятное для Тимофея объяснение.

Наконец старик умолк и передал график одному из горбоносых. Тот принялся внимательно изучать его и что-то сказал. Старик сделал знак сестре, стоящей у изголовья, и она осторожно сняла с Тимофея простыню. Тимофей засмущался и хотел закрыться, но ему не дали. И он лежал, не зная, куда девать глаза, а все разглядывали его так, словно никогда не видели ничего более интересного. Затем его осторожно перевернули на живот, и Тимофей засмущался еще больше. К счастью, все это скоро кончилось, Тимофея снова перевернули на спину и накрыли простыней.

Теперь стал говорить один из горбоносых. Он говорил очень быстро, время от времени многозначительно поднимал вверх указательный палец правой руки. Краснолицый старик слушал горбоносого внимательно, иногда кивал, видимо, соглашался. На этот раз Тимофей не понял ни одного слова и начал сомневаться, по-английски ли говорит горбоносый.

Дальше начался общий разговор. Кое-кто из врачей говорил по-английски, медленно подбирая слова, другие по-русски, и тогда старик вполголоса начинал переводить горбоносым. Наконец-то Тимофей смог кое-что понять… Правда, и теперь понял он немного, потому что врачи пересыпали нормальную речь загадочными медицинскими терминами. И все-таки Тимофей уяснил главное: по мнению большинства присутствующих, у него был особый — редчайший — случай летаргического сна, продолжавшегося три с половиной месяца… Больного, то есть его — Тимофея, пробовали питать искусственно, но необходимость в этом отпала, потому что… Почему, Тимофей не понял, но опять почувствовал зверский голод… Горбоносые оказались коллегами из Индии… Им были известны подобные случаи у йогов, которые… Дальше Тимофей опять не понял… В заключение Тимофей уяснил, что он, со своим редчайшим заболеванием, представляет величайшую ценность для медицинской науки и теперь должен постоянно находиться под наблюдением врачей. Тимофей подумал, что, вероятно, он представлял бы еще большую ценность, если бы они догадались, в чем действительная причина его «сна».

И все-таки Тимофею надо было кое-что уточнить. Когда конференция подошла к концу и присутствующие начали вставать, Тимофей открыл рот и сказал:

— Можно вопрос?..

Но все отрицательно затрясли головами, даже горбоносые, а краснолицый старик погрозил Тимофею пальцем и мягко, но решительно сказал:

— Никаких вопросов, больной. Лежать тихо и набираться сил. Через недельку-две, если все будет хорошо, мы вас переведем в другую палату, тогда и поговорим… А пока отдыхать…

Эти две недели показались Тимофею бесконечными. На улице была весна, светило солнце, иногда проносились стремительные майские грозы, а ему не разрешали подниматься с постели и даже не открывали окна. Векоре Тимофей выяснил, что и дверь его палаты изнутри открыть нельзя. По существу, он находился в заключении. Угнетала и строгая диета. Правда, теперь ему с каждым днем давали все больше еды, но он испытывал постоянное чувство голода. И ему стало казаться, что силы начинают покидать его.

Оставаясь один, он вскакивал с постели, делал гимнастические упражнения, даже пробовал вставать на голову, как рекомендуют правила йоги. Но стойка на голове получалась плохо, кроме того, Тимофей боялся, что его упражнения заметит сестра. Это грозило постоянным дежурством в палате, что только ухудшило бы его и без того трудное положение.

Седой краснолицый старик приходил к Тимофею ежедневно. Тимофей уже знал, что его зовут Юлий Афанасьевич, что он доктор медицинских наук, профессор, и очень знаменит. Юлий Афанасьевич всегда являлся в окружении молодых врачей, но с Тимофеем почти не разговаривал, а на его вопросы, когда Тимофею разрешили говорить, чаще отвечал каламбурами. И Тимофей вскоре понял, что для знаменитого профессора он не живой человек, а всего лишь очень интересный объект исследования, в котором самое главное — работа сердца, кровообращение, пульс, дыхание, стул, а вовсе не те мысли, которые волновали Тимофея.

В один из визитов Юлий Афанасьевич привел с собой высокого сутулого молодого человека с прыщавым лицом и испуганными глазами.

— Ну, вот вам тема кандидатской диссертации, Игорь, сказал Юлий Афанасьевич, указывая на Тимофея и радостно потирая руки. — Познакомьтесь с его историей болезни и начинайте.

— Здравствуйте, больной, — немного заикаясь, сказал прыщавый Игорь, — теперь я буду вас вести.

«Тебя только мне не хватало», — подумал Тимофей, но промолчал.

Прыщавый стал приходить по нескольку раз в день.

Подробно и нудно выспрашивал Тимофея о его жизни, начиная с самого раннего детства. Тимофею он сразу ужасно надоел, и, чтобы отвязаться, Тимофей рассказывал ему всякие небылицы, вроде того, что в детстве страдал галлюцинациями — ему мерещились египетские пирамиды, жрецы, фрески, что он пять раз перенес скарлатину и никогда в жизни не брал в рот спиртного…

Прыщавый удивлялся, но все аккуратно записывал в большую толстую тетрадь.

Наконец Юлий Афанасьевич разрешил Тимофею встать. К тому времени от длительного лежания и строгой диеты Тимофей уже основательно ослаб. Сестра принесла ему пижаму и туфли, помогла одеться и бережно поддерживала во время первой прогулки. А он вынужден был опираться на нее, потому что кружилась голова и ноги были совсем как ватные.

Через несколько дней Тимофея перевели в другую палату, где, кроме него, лежал еще один больной-веселый толстяк лет семидесяти с чистым породистым лицом, пышными седыми волосами под актера и молодыми умными глазами.

— Привет соседу, — сказал толстяк, приподнимаясь, и представился, — Воротыло Ефим Францевич — профессор физики.

Тимофей назвал себя, но кем работал, не сказал, постеснялся.

— А вы наша местная знаменитость, — продолжал Воротыло, вас уже все в больнице знают. Шутка ли проспать столько! Я, между прочим, тут тоже давно, — добавил он. — После инфаркта… Вылеживаюсь.

Профессор оказался на редкость интересным соседом. Тимофей с удовольствием слушал его рассказы об истории физики, о последних достижениях физиков-ядерщиков, о загадках, которые возникают после новых открытий, о кризисе современной физики. Самыми долгими и захватывающими бывали ночные беседы, когда им никто не мешал. Обычно после того, как дежурная сестра гасила в палате свет и, пожелав им спокойной ночи, удалялась, Ефим Францевич приподнимался, ставил подушку на попа, прислонялся к ней спиной и, взглянув на Тимофея из-под насупленных седых бровей, негромко спрашивал:

— Ну, о чем сегодня разговор? О Максвелле, Эйнштейне, Боре?..

И начиналось… Ученые, которых Тимофей до сих пор знал лишь по именам, в рассказах Ефима Францевича вдруг превращались в живых понятных людей с их печалями и радостями, недостатками и достоинствами, победами и промахами. И путь каждого из них в науке, значение их открытий становились вдруг осязаемо близкими, яркими, зримыми… Раскрывал их Ефим Францевич тоже по-особенному, словно освещал прожектором в темноте с разных сторон, и от этого каждый становился еще ярче, рельефнее.

Значение Альберта Эйнштейна для последующих поколений, по словам Ефима Францевича, заключалось не столько в существе его открытий, сколько в его личности — рыцаря науки без страха и упрека; его принципиальности, честности, гуманизме и выросшем на их основе огромном непререкаемом авторитете.

Нильс Бор — один из «отцов» квантовой механики и атомной бомбы предстал в его изображении дьявольски умным стариком, который под невозмутимостью пожилого профессора сохранил огонь юности и «души высокие порывы» и который, прекрасно сознавая ответственность ученых перед человечеством, больше всего боялся «проиграть мир» на родной планете… Своих коллег — современных ученых — и себя самого Ефим Францевич судил строго.

— По нынешним временам самое ценное качество ученого умение сомневаться в собственной непогрешимости, — посмеиваясь, говорил он Тимофею. — Потеряв его, ученый запросто превращается в обывателя, в этакого самодовольного носорога, не желающего и не способного воспринимать ничего нового… В лабиринте «безумных» гипотез нашей эпохи, во всей этой «абракадабре» микромира, которую мы уже готовы принять как нечто привычное и очевидное, единственная дорога настоящего ученого — это пионерский путь вперед по грани неведомого… Следуя этим путем, приходится подниматься, опускаться, отступать, балансировать на грани риска, но это единственное направление к вершине, с которой или откроются новые горизонты, или новые скалистые грани, которые опять придется преодолевать. И путь этот бесконечен, юноша. А справа и слева — удобные тропинки вниз. Одна ведет в обывательское болото самолюбования и самовосхваления за те «следы», которые удалось оставить где-то в окрестностях науки, другая — прямехонько в удобное кресло «организатора науки»… Окаянное слово! Как будто человек, который сам неспособен вести исследования, может организовать научную работу других!

— Но сейчас говорят и пишут в газетах, что открытия делают коллективы, — несмело возражал Тимофей. — И даже премии дают коллективам.

— Правильно… Но во главе научного коллектива должен стоять ученый с большой буквы, именно из тех, кто не отступит с грани; настоящий специалист и знаток своего дела. Он должен быть и генератором идей и обладать авторитетом, способным увлечь и зажечь весь коллектив. А тот, кто «сошел с дистанции» и сел в кресло «организатора науки», может только паразитировать на других… Это тормоз, а не организатор.

— А чем занимаетесь вы, Ефим Францевич?

— Я всю жизнь со студенческой скамьи занимался теми переменчивыми таинственными частицами материального мира, которые мы привыкли изображать смешными знаками в виде концентрических окружностей с крошечным ядром посредине. А еще теми удивительными и непостижимыми скачками, которые хитроумная материя зачала в себе, чтобы существовать вечно… Или которые мы, может быть, придумали, чтобы хоть какнибудь ориентироваться в хаосе микромира…

— Вы говорите про строение атомов? — уточнил Тимофей.

— Если угодно… Но я имел в виду, главным образом, атомные ядра. Это моя узкая специальность.

— Я где-то читал, что ядра тоже устроены сложно, — сказал Тимофей, — из разных частиц — нейтронов, протонов, мезонов…

— Увы… Все правильно, юноша. Частиц этих сейчас, к сожалению, набралось слишком много… И открываются все новые и новые…

— А вы открыли что-нибудь?

— К сожалению, пришлось.

— Почему к сожалению?

— Потому что все было бы гораздо проще и удобнее для нынешней науки, если бы элементарных частиц оказалось поменьше. Впрочем, я предвижу кое-какие радикальные реформы в этом балагане… Они просто необходимы… И, должно быть, начнутся скоро… Хотелось бы дожить до этого…

— Как много вы всего знаете! — вырвалось у Тимофея.

— В сущности, ничего мы, дорогой мой, по-настоящему не знаем, — усмехнулся Воротыло. — Предположения, предположения, модели, формулы. А истинная картина мира остается величайшей загадкой. Начальный взрыв, пространство, время, кто объяснит, что все это такое…

— Ну, пространство и время — это формы существования материи, — несмело возразил Тимофей.

— Это-то конечно, — весело согласился профессор, — а дальше?

— Что дальше? — не понял Тимофей.

— Их свойства, особенности, законы, которыми они управляются. Вот, скажем, время. Что мы с вами о нем знаем? Что оно течет? А куда оно течет и откуда, и почему? И можно ли его ускорить, замедлить, остановить, сжать, растянуть, повернуть вспять?

— Можно, — решительно заявил Тимофей.

— Почему вы так думаете?

— Я… просто знаю…

— Как это — знаете? Каким образом? — удивился профессор.

— Ну, чувствую…

Воротыло задумался.

— Конечно, ваши ощущения должны быть совсем особенными, сказал он наконец. — Полгода летаргии… Интересно, ощущали вы как-нибудь свое существование в это время?

— Ощущал, — ответил Тимофей не очень уверенно.

— А что именно ощущали?

— Ну, вроде бы смену дня и ночи, — сказал он, вспомнив мигания, которые пробовал считать.

— А ощущали вы само течение времени?

— Как это? — опять не понял Тимофей.

— Казалось ли вам, например, что время тянется медленно?

— Наоборот, казалось, что оно летит очень быстро…

— А вы не боялись?

— Чего?

— Что можете не проснуться.

— Нет… Я знал, что могу проснуться… когда захочу.

— Вот как? — удивился профессор. — И что же! Получилось?

— Получилось…

— Очень интересно… — покачал головой Воротыло, задумчиво глядя на Тимофея. — А вы не боялись, что вас… похоронят живым… или положат на анатомический стол?..

— А почему? Я же был живой.

— При летаргии это не всегда улавливается. Кроме того, врачи могли ошибиться. Бывали такие случаи.

— Ну-у, — испуганно протянул Тимофей и решил, что, ускоряя время, никогда больше не станет связываться с врачами.

Так они разговаривали подолгу, перескакивая с одной темы на другую. Мешал только прыщавый Игорь, который по-прежнему приходил со своей толстой тетрадью и продолжал «исповедовать» Тимофея. Ефим Францевич Воротыло быстро заметил, что при нем Тимофей стесняется отвечать на бесконечные вопросы молодого врача. Поэтому он вставал и уходил из палаты, как только Игорь появлялся. А Тимофей, оставаясь с Игорем наедине, продолжал плести ему свои небылицы.

Игорь, в конце концов, стал догадываться, что над ним потешаются. Он уже не записывал все подряд и начал возвращаться к записям, сделанным раньше, видимо, сопоставляя их со словами Тимофея. И когда Тимофей рассказал ему, что во время своего долгого сна видел другие планеты, и принялся объяснять, как там было, Игорь захлопнул тетрадь и, не глядя на Тимофея, сказал, что читал об этом… в «Стране багровых туч» братьев Стругацких. Тимофей не помнил, кто такие братья Стругацкие, однако смутился, потому что действительно рассказывал сейчас то, что вычитал в какой-то книжке. Игорь посидел немного, печально глядя в угол, потом встал и вышел из палаты. И после этого не появлялся несколько дней.

Впрочем, Тимофею скучать не пришлось… На другой день его навестили Вася и Тихон Терентьевич. Увидев двух посетителей сразу, Ефим Францевич Воротыло поспешно выскользнул из палаты.

— Здорово, Тим, — сказал Вася, подходя к кровати и протягивая руку Тимофею. — Ну ты даешь! Полгода на бюллетене… А выглядишь вроде нормально.

— В месткоме поговаривают, тебя надо на инвалидность, заметил от двери Тихон Терентьевич.

— А вы проходите, садитесь, — пригласил Тимофей.

— Ничего, могем и постоять, — Тихон Терентьевич прислонился к косяку двери.

— Он заразиться боится, — подмигнул Вася, присаживаясь в ногах Тимофея. — Я уж ему говорил — сонная болезнь — она не заразная.

— У меня никакая не сонная болезнь, — обиделся Тимофей. Летаргия. Сон такой.

— А какая разница? — удивился Вася.

— Большая… Ну а что в институте нового?

— Что у нас может быть нового? — развел руками Вася. Работаем… В чертежке понемногу нормы перевыполняем. Вспоминаем тебя…

— Суд решили на осень перенести, — вставил от двери Тихон Терентьевич.

— К тебе тут не пускали, — продолжал Вася. — Я много раз справлялся. А вчера сказали — можно… Ты как себя чувствуешь-то? Когда думаешь выходить?

— Не знаю, — сказал Тимофей.

— Ну, к осени-то выпустят, — заверил Тихон Терентьевич.

— Может, выпустят, а может, и нет… Очень моя болезнь врачей заинтересовала.

— Тогда, значит, на инвалидность, — кивнул Тихон Терентьевич.

— А судить меня как же? — поинтересовался Тимофей. — Если меня, к примеру, из института попрут по инвалидности, как же с товарищеским судом?

Тихон Терентьевич озадаченно заморгал, видимо, не находя ответа.

— У нас отпуска начались, — продолжал рассказывать Вася. — Сейчас многие в отпусках… Зойка тоже недавно в Крым уехала… Она часто в больницу ходила. Все справлялась о тебе.

— А Жорка? — поинтересовался Тимофей.

— Ух, он на тебя злой, — Вася даже зажмурился, чтобы показать, как зол Жорка. — Такое про тебя рассказывал, такое… Уж ребята и верить совсем перестали. И так он всем надоел со своими разговорами, что его в рабочий контроль выбрали. Теперь ходит всех проверяет.

— А к Зойке пристает?

— Нет… Она его так понесла на собрании… Он ее теперь боится.

— И правильно, — задумчиво сказал Тимофей.

Вася с недоумением посмотрел на него, потом встрепенулся:

— Знаешь, Тим, мы тебе яблок принесли, а внизу говорят нельзя… Ты на какой-то диете особой.

— А яблоки где? — спросил Тимофей.

— Внизу в портфеле. Сказали, ни в коем случае…

— Жалко…

— У меня тут осталось одно в кармане, но не знаю как…

— Давай, — Тимофей протянул руку.

Вася заколебался, оглянулся на Тихона Терентьевича, но тот изучал распорядок дня, вывешенный на дверях палаты.

— Ну ладно, — сказал Вася. — Бери. Только чтобы хуже не стало.

— Не будет, — заверил Тимофей, надкусывая яблоко, и тотчас спрятал его под одеяло, потому что в палату вошла сестра.

— Поговорили, — сказала она нараспев. — Вот и хорошо… А теперь собирайтесь, гости дорогие. Этого больного утомлять нельзя.

— Поправляйся, Тим, — сказал Вася, подавая на прощанье руку. — Я теперь буду заходить.

— Заходи, конечно. — Тимофей подтянул Васю за руку поближе и шепнул: — Ты, вот что, в следующий раз колбасы мне принеси. Только внизу не показывай.

— А тебе можно? — засомневался Вася.

— Мне все можно, — заверил Тимофей, — кроме того, что нельзя. А колбасу давно можно. Это я точно знаю…

Как только они ушли, возвратился профессор Воротыло.

— Товарищи с работы приходили? — поинтересовался он, укладываясь на свою кровать.

— С работы.

— Это хорошо.

— А что к вам не заходят? — спросил Тимофей.

Воротыло усмехнулся:

— Звонят иногда… Я, знаете, человек одинокий… Сварливый к тому же… Если придут с кафедры, начну расспрашивать, советовать, не дай бог, выругаю… А так: и им хорошо и мне спокойно…

Он продолжал улыбаться, но улыбка была печальная.

— А вы, значит, кафедрой заведуете?

— Заведую пока… Но уже недолго буду.

— А почему?

— Молодым надо дорогу уступать. У меня там вырос… один ученичок… Крайне ему не терпится место мое занять. А я вот ведь какой упрямый… И инфаркт меня не берет… Но придется уходить…

— А зачем? Вы же поправились.

— А затем, юноша, что хотелось бы еще несколько годков пожить. С жизнью ой как не хочется расставаться… Но давайте-ка лучше сменим пластинку… Вы мне вот что скажите: когда вы лежали в летаргическом сне, сны у вас были?

— Нет…

— Так… Значит, снов не было… Смену дней и ночей вы ощущали. И вам не казалось, что время тянется очень медленно.

— Нет, наоборот.

— Тогда, получается, что благодаря вашему состоянию вы как бы спрессовали время и перескочили из начала года прямо в его середину…

— Или ускорил течение времени, — сказал Тимофей и испугался, как бы эта магическая формула не сработала.

— Нет, слово ускорение тут не подходит, — возразил профессор. — Время ускорить или замедлить нельзя. А вот сжать его, спрессовать, по-видимому, человек может. И ваш летаргический сон — одна из подобных возможностей, подсказанная самой природой… Есть и другие, — задумчиво продолжал он, например, анабиоз… И все это — возможные пути в будущее… — Он вздохнул. — Для желающих, конечно.

— Вы думаете, люди в будущем научатся управлять временем?

— Как управлять?

— Ускорять, замедлять, останавливать.

— Нет, это невозможно… Убежден, что невозможно…

— Даже и через тысячу лет?

— Даже и через десять тысяч. Время неуправляемо, юноша.

— Нет, тут я с вами не согласен, — решительно возразил Тимофей.

— Это почему же, позвольте спросить?

— Потому что я могу…

— Что можете?

— Ну, управлять… Немного… Замедлять или наоборот…

— Вы имеете в виду вашу летаргию. Но ведь она — выпадение из нормы. Болезнь, если угодно. Никто не знает, почему вы заснули. И дай бог, чтобы это не повторилось.

— Нет, я сам. Захотел… и заснул. Могу и опять.

— Чудеса изволите рассказывать… И знаете ли, хочу рекомендовать: врачам не надо об этом. А то они вас еще в психиатрическую клинику упрячут.

— Знаю…

— К сожалению, время не только неуправляемо, но и бесконечно загадочно, юноша. Может быть, именно в нем — главная загадка бытия… Вот, например, время в микромире. Что мы знаем о нем? Мы пытаемся измерить его долями нашей секунды. Но ведь это, строго говоря, абсурд. Там свое течение времени, своя длительность процессов. Ничтожные доли нашей секунды могут соответствовать тысячелетиям микромира… Или время в большом космосе. Мы тоже измеряем его земными мерами. А что такой земной час или год в окрестностях Веги, Арктура, в бесконечности межзвездных пространств?

Тимофей покачал головой:

— Я не про то, Ефим Францевич. Я про свое время, которое мне дано. Мне, к примеру, сейчас двадцать девять. Сколько еще проживу? Пусть столько же… Значит, до двухтысячного года.

— Больше проживете.

— Пусть до две тысячи десятого, если атомной войны не будет… А я в трехтысячные года хочу, и еще дальше — полный коммунизм посмотреть, как у И. Ефремова. Вы «Туманность Андромеды» читали?

— К сожалению, не успел. В моей науке сейчас столько фантастики, что на литературную уже и времени не остается.

— Вот видите, времени… Вашего, Ефим Францевич, а не того — в космосе или еще где. Для человека главное его время. И чтобы правильно им распорядиться. Одним словом — управлять. Вот я, к примеру, это могу…

— Да вы не волнуйтесь, Тимофей.

— А я и не волнуюсь… Вы мне не верите и зря. Хотите докажу? Вот вы новый журнал сейчас принесли. Я его и в руках не держал. Давайте какой хотите рассказ или повесть, за секунды прочитаю и все вам расскажу.

— Это вы так называемое быстрое чтение имеете в виду?

— Да нет… А хотя, — Тимофей задумался, — может, оно так и получается. Тогда, значит, не я один такой…

Он замолчал, и в этот день Ефим Францевич, как ни пытался, уже не смог разговорить его.

* * *

Тимофея выписали из больницы в середине лета. Еще перед этим ему дали инвалидность и уволили из НИИ «по собственному желанию». Заявление он передал с Васей, и Вася же принес в больницу деньги, полученные по бюллетеням, и трудовую книжку.

Краснолицый Юлий Афанасьевич напутствовал Тимофея множеством совершенно бесполезных советов. Долго распространялся, какой режим Тимофей должен соблюдать; что есть, чего ни-ни, не касаться; какую работу выбрать…

Посоветовал постоянно носить в кармане карточку с фамилией и адресом, на которой должно быть написано, что он — Тимофей Иванов — предрасположен к летаргии и в случае нового приступа должен быть немедленно доставлен в ближайшую больницу.

— А уж оттуда, не беспокойтесь, мы вас сразу заберем к себе, — пообещал Юлий Афанасьевич.

Тимофей вежливо поблагодарил.

— И про Игоря не забывайте, — добавил Юлий Афанасьевич. Он остается вашим опекуном. Не реже раза в месяц напоминайте о себе. Являйтесь прямо сюда — в отделение.

Выйдя из больницы, Тимофей прежде всего отправился в институт. Вечерний деканат был закрыт. По опустевшим коридорам, засыпанным опилками и заляпанным известкой, бродили студенты в рабочих спецовках. В институте шел ремонт, никого из администрации на месте не было. Уже при выходе Тимофей встретил знакомую студентку, и она сказала, что, кажется, его отчислили по состоянию здоровья…

Таким образом, первый опыт ускорения времени обошелся Тимофею потерей работы и исключением из института Тимофей, правда, не сомневался, что в НИИ его снова взяли бы, но возвращаться туда не хотелось.

На другой день Тимофей отправился навестить профессора Воротыло, который вышел из больницы двумя неделями раньше. Однако дверь в квартиру профессора оказалась опечатанной, и какой-то мужчина, спускавшийся по лестнице, объяснил Тимофею, что профессор умер.

— Три дня как похоронили, — добавил он и попросил у Тимофея закурить.

Услышав, что Тимофей не курит, мужчина неодобрительно покачал головой и поинтересовался, не родственник ли Тимофей старого профессора, а узнав, что нет, потерял к нему всякий интерес и удалился.

Выйдя из дома профессора, Тимофей присел в сквере напротив День был душный, солнце неярко светило сквозь белесые разводы облаков. На западе над крышами громоздились тучи. Собиралась гроза. В сквере по пыльным дорожкам бегали и кричали дети. Бабушки с вязаньем в руках степенно переговаривались, сидя в тенечке напротив чахлого фонтана.

Тимофею было ужасно грустно и горько. Пожалуй, еще никогда в жизни он не чувствовал себя таким одиноким. С первых дней знакомства с Ефимом Францевичем Тимофей испытывал к нему необъяснимую симпатию. Они почти подружились. Старый профессор, покидая больницу, пригласил Тимофея навещать его. И вот что случилось… Тимофей остро пожалел, что не может вернуться в свое прошлое. Если бы мог, он обязательно разыскал бы Воротыло еще до того, как тот заболел. Тогда может, удалось бы уберечь старика и от инфаркта и от того, что произошло несколько дней назад… Тимофей обязательно разыскал бы и «ученичка», который выживал Воротыло с кафедры. Ух, он и проучил бы его. почище, чем тех бандюг… Но время нельзя повернуть вспять как часто говаривал Ефим Францевич. Тут он был прав… А вот насчет ускорения и замедления ошибался. Почему Тимофей прямо не рассказал ему о своих удивительных способностях? Сколько раз он собирался сделать это, когда они разговаривали по ночам. Возможно, Воротыло не поверил бы… Объяснил бы все заболеванием Тимофея. И все-таки следовало рассказать… Даже и сегодня, идя к профессору, Тимофей колебался — рассказывать или нет. Может, и рассказал, если бы Воротыло был жив. Единственный раз повстречал человека, которому можно было довериться, и не воспользовался такой возможностью…

«Даже владея чудом, остаюсь неудачником, — думал Тимофей. — А что, разве не правда? Обладая резервом замедленного времени, я мог бы стать и знаменитым ученым и великим музыкантом, даже писателем… Выдающимся мастером любого дела».

Мог бы… Но, как и всякий раз, когда он начинал думать еб этом, в памяти всплывали самодовольная морда Жоры и перекошенная от хитрого любопытства усатая физиономия Тихона Терентьевича… Перспектива воображаемых свершений сразу тускнела и утрачивала свою привлекательность.

Конечно, он мог еще улететь в какую-нибудь далекую страну, стать там, например, неуловимым гангстером или смелым революционером — борцом за права угнетенных. Подходящих мест немало: хотя бы в Чили или где-нибудь в Центральной Америке. Он мог бы действовать как Овод, Фидель или Че Гевара… Однако и тут таилась загвоздка — язык. Способностей к языкам у него не было — это Тимофей знал точно.

«Надо же случиться, что удивительнейшее свойство — управлять своим временем — прорезалось именно у такого недотепы, как он. Просто насмешка судьбы! Ведь любой другой на его месте… — Тимофей тяжело вздохнул. — Единственное, что в его силах — заглянуть подальше в будущее… До полного коммунизма включительно. Это он обязательно попробует сделать, если, конечно, чудо сохранится».

Потемнело, зашумел ветер, начал накрапывать дождь. Бабушки сзывали внучат, торопливо уходили.

Тимофей тоже поднялся. Подгоняемый порывами ветра, поплелся домой. Дождь стал сильнее, загремел гром, и пришлось укрыться в каком-то парадном.

Пока Тимофей пережидал грозу, ему вдруг пришло в голову, что возможность проучить «ученичка», который вогнал в гроб старого профессора, еще не потеряна. Что-что, а уж это он сможет осуществить. Даже обязан… Надо только узнать, где и на какой кафедре работал Ефим Францевич Воротыло. Тимофей решил, что займется этим в ближайшие дни, одновременно с поисками новой работы. Предстояло найти такую работу, которая облегчила бы следующий шаг в будущее. Больницу и помощь врачей Тимофей теперь исключал.

* * *

Изучая многочисленные объявления, которые приглашали на работу, Тимофей для начала остановился на двух вариантах детская библиотека и Исторический музей. Кстати, о спокойной работе в какой-нибудь библиотеке упоминал, расставаясь с ним, и Юлий Афанасьевич. Музей же привлекал тем, что там рабочий день начинался в десять утра. Детская библиотека отпала сразу: Тимофею не понравилась заведующая, которая чем-то напоминала Тихона Терентьевича…

В Историческом музее нужен был ответственный дежурный или попросту дневной сторож в отдел археологии Востока. Работа, как сказали в отделе кадров, была совсем не трудная: сидеть в одном из залов, когда он открыт для посетителей, и смотреть, чтобы никто не трогал руками экспонатов. Правда, платили совсем мало, но деньги у Тимофея пока были, а там видно будет. Он сказал, что место его, пожалуй, устраивает, взял анкету и обещал прийти в понедельник.

С поисками «ученичка» профессора Воротыло оказалось гораздо сложнее. Тимофей не знал, где работал старый профессор, а вузов в городе было много. Заглянув в несколько институтов, Тимофей ничего не выяснил. Приемные экзамены еще не начинались. Повсюду шел ремонт, бродили бледные, пугливые абитуриенты. Все, кого Тимофей пытался спрашивать, недоуменно пожимали плечами.

Тимофей решил попробовать через адресное бюро. В будочке на центральной улице он попросил справку об адресе Ефима Францевича Воротыло, семидесяти лет. Через двадцать минут ему вручили письменную справку. В ней был адрес, который Тимофей хорошо знал. Тогда он сказал, что хотел только уточнить адрес; квартира по этому адресу закрыта, а Воротыло ему очень нужен. Поэтому он просит дать адрес места работы.

Старушка в будке посмотрела на Тимофея с сомнением.

— Вообще-то мы не даем таких адресов, — сказала она, хмурясь. — Но профессор Воротыло человек известный. Я сама слушала его лекции в обществе «Знание». Только, кажется, он умер. А работал он в университете…

Тимофей поблагодарил и отправился в университет. Потом он не раз сам удивлялся, что заставило его пойти туда сразу же, хотя был близок конец рабочего дня. Выяснилось, что факультеты разбросаны по всему городу. Факультета Тимофей не знал. Он решил обратиться в отдел кадров. Трудовая книжка была при нем, он мог сказать, что ищет работу, сослаться на профессора Воротыло. Девушка в отделе кадров, критически оглядев Тимофея, процедила сквозь зубы, что надо поговорить с начальницей отдела кадров, а она занята… Тимофей решил подождать.

В маленькой комнате, откуда дверь вела в кабинет начальницы, еще две девушки сидели за пишущими машинками. Они оживленно разговаривали, а когда Тимофей зашел и присел на свободный стул, застучали по клавишам машинок, недовольно поглядывая в его сторону. Прошло минут двадцать. Девушки все чаще поднимали глаза на Тимофея: наконец одна, перестав печатать, насмешливо сказала:

— Так вы никогда не дождетесь. Постучите.

— А можно? — спросил Тимофей.

— Конечно, можно, — сказала девушка, а другая добавила: Даже нужно. Там у нее профессор с кафедры физики; он может сидеть часами. Рассказывает, какой он хороший…

Девушки захихикали, а Тимофей, услышав слово «физика», насторожился. Что, если ему вдруг повезло? Он поспешно встал, подошел к двери и постучал. Внутри что-то сказали, и Тимофей осторожно приоткрыл дверь. В просторном кабинете за большим письменным столом восседала полная широколицая женщина с неестественного цвета оранжевыми волосами в очень ярком платье. Напротив в глубоком кожаном кресле сидел, развалясь, длинноногий спортивного вида мужчина средних лет в сером костюме с узким бледным лицом, тонкими губами я крохотными рыжеватыми усиками. Мужчина небрежно перебирал похожие на анкеты карточки, которые вынимал из деревянного ящика, стоящего возле кресла на полу.

— Вам что? — спросила женщина очень низким, грубоватым голосом.

— Я насчет работы… — начал Тимофей.

— Подождите… Хотя, — она вопросительно посмотрела на сидящего перед ней мужчину.

Тот, не глядя на Тимофея, махнул рукой:

— Пусть заходит. Мне он не помешает.

— Ну, заходите, — басом сказала женщина с оранжевыми волосами.

Тимофей вошел, объяснил, что ищет работу, и протянул трудовую книжку.

— Чертежник, значит, - сказала женщина, листая книжку. Чертежники сейчас не нужны.

При слове «чертежник» мужчина в сером костюме встрепенулся и мельком взглянул на Тимофея. Тимофей успел заметить, что глаза у мужчины бесцветные, круглые, холодные и очень внимательные.

— Я могу и другое, — заметил Тимофей, косясь на мужчину в кресле.

— Что именно? — спросила начальница.

— Лаборантом… или…

— Вас рекомендует кто-нибудь? — отрывисто перебила она, с неудовольствием поглядывая на Тимофея. — Если рекомендует, скажите кто?

— Я недавно в больнице лежал с одним вашим профессором, сказал Тимофей, переминаясь с ноги на ногу, — он посоветовал мне узнать на кафедре, только я забыл, какая кафедра.

Тимофей заметил, что при словах «больница» и «профессор» мужчина в кресле насторожился и стал внимательно слушать, прикрыв глаза.

— А фамилию профессора помните? — спросила женщина.

— Помню… Ефим Францевич Воротыло.

Мужчина подскочил в кресле и уставился на Тимофея. Взгляд у него был ужасно неприятный, Тимофею почему-то вдруг вспомнился взгляд змеи… Женщина за столом развела руками:

— К сожалению, наш Ефим Францевич…

— Я слышал, — сказал Тимофей.

— Просто не знаю, что вам сказать, — продолжала она, свободных штатных мест сейчас нет. Вот разве по безлюдному фонду? Вы, Петр Степанович, говорили, что вам нужен чертежник на кафедру.

— Даже очень, — сказал мужчина в кресле неожиданно приятным, каким-то бархатным голосом, — очень, Евдокия Кирилловна. Крайне.

— Так, может, поговорите с молодым человеком? — благосклонно кивнула орачжевоволосая Евдокия Кирилловна. — Это новый заведующий кафедрой, профессор Петр Степанович Овратов, — пояснила она. — Вместо покойного Ефима Францевича.

«Вот это да! — мелькнуло в голове Тимофея. — Впервые в жизни так повезло…»

Петр Степанович некоторое время внимательно изучал Тимофея, пристально глядя на него льдистыми, бесцветными глазами.

— Давно знаете Ефима Францевича? — спросил он наконец, отводя взгляд к потолку.

— Я его совсем не знаю, — простодушно сказал Тимофей. Мы… несколько дней рядом лежали в больнице.

— Раньше вы с ним не встречались?

— Никогда.

— Ну хорошо, — бархатно сказал Петр Степанович, поднимаясь. — Пойдемте ко мне на кафедру побеседуем.

— Прямо сейчас? — удивился Тимофей.

— А разве сейчас вам неудобно?

— Нет… Почему же… Могу и сейчас.

— Вот и прекрасно. Сразу обо всем и договоримся. Работа не любит ждать. — Он улыбнулся Тимофею, но глаза остались ледяными. — Будьте здоровы, Евдокия Кирилловна. Я завтра еще загляну к вам.

— Всегда вам рада, Петр Степанович.

Через час Тимофей вышел из университета с целой папкой эскизов и толстым рулоном ватмана. Эскизы он должен был как можно скорее превратить в красочные чертежи, которыми Петр Степанович предполагал украсить стены коридоров на своей кафедре.

Прошло два месяца. Наступила осень. Деревья на бульварах пожелтели, все чаще хмурилось небо. У Тимофея теперь не оставалось времени скучать… Днем он дежурил в музее, а вечерами чертил — дома или на кафедре Петра Степановича.

Странная это была кафедра. Странная во всем, начиная с названия… Называлась она кафедрой общей и теоретической физики, сокращенно КОТФ, а на студенческом жаргоне — КОТ.

— Пошли, ребята! Следующая пара у кота, — слышал не раз Тимофей, когда развешивал в коридорах свои чертежи.

Непонятно было, то ли прозвище относилось к кафедре, то ли к Петру Степановичу, которого все называли заведующим, но который пока лишь исполнял обязанности заведующего кафедрой. И чем больше Тимофей присматривался к Петру Степановичу, тем больше он казался ему похожим на длинного худого кота, который постоянно находился в движении, что-то выслеживал, вынюхивал, копал и закапывал, ластился к начальству и тотчас же шипел на тех, кого считал ниже себя. Хмурый, каверзный кот с круглыми змеиными глазами. Студенты его явно не любили, на его лекции ходили плохо. Впрочем, лекций у него было мало. Всего два раза в неделю: раз в утренние часы, раз в вечерние. Тимофей, работая вечерами на кафедре, иногда осторожно заглядывал в его аудиторию. Петр Степанович, сидя за столом, что-то говорил своим красивым бархатным голосом, а за партами дремали, заслонившись портфелями, шестеро-семеро студентов. Тем не менее, возвращаясь после лекции на кафедру, Петр Степанович каждый раз, словно невзначай, бросал дежурной лаборантке:

— Сегодня у меня опять комплект. Полная аудитория!

Или:

— Хорошо ребята ходят. Сегодня только одного не досчитался.

И иногда добавлял:

— Не понимаю, почему Ефим Францевич утверждал, будто вечерники плохо ходят на лекции…

Тимофей, как-то оставшись наедине с лаборанткой, осторожно выразил сомнение в справедливости слов профессора.

Лаборантка пожала плечами, но промолчала. Тимофей поинтересовался, сколько же студентов числится на вечернем потоке, где читает Петр Степанович.

— Побольше, чем ходят, — усмехнулась лаборантка.

— А все-таки?

— Человек пятьдесят…

Тимофей ахнул:

— Так у него больше десяти в аудитории я не видел.

— И на дневном так же, — шепнула лаборантка и испуганно оглянулась. Дверь в кабинет заведующего кафедрой была плотно закрыта, и лаборантка добавила, наклоняясь к самому лицу Тимофея:

— Он потому и не читает сам… Все лекции доцентам отдал. Разве такое при покойном Ефиме Францевиче возможно было! — И она безнадежно махнула рукой.

— А Ефим Францевич хорошим был заведующим? — поинтересовался Тимофей.

— О-о, — сказала лаборантка, и голос ее дрогнул. — Такой был человек, такой человек… Пусть земля ему будет пухом. Умный, сердечный, справедливый, все сам умел делать. Дачу собственными руками из бревен срубил — конечно, когда был помоложе. А как он лекции читал! Яблоку упасть было негде… Из других вузов приходили. — Она вздохнула. — В одном ошибся…

— В чем?

— В этом. — Лаборантка кивнула на закрытую дверь профессорского кабинета.

— А почему? — спросил Тимофей.

— Голову заморочил. Обхаживал, льстил, поддакивал, твердил направо и налево, что он ученик Ефима Францевича, а защитил докторскую, утвердили — все. Сразу когти показал…

— А он и вправду на кота похож, — заметил Тимофей после короткого молчания.

— Кто это на кота похож? — ласково прозвучало у них за спиной.

Тимофей страшно смутился, а лаборантка, даже не оглянувшись, спокойно сказала:

— Наш новый вахтер. Усы, как у кота. Вы обратите на него внимание, Петр Степанович.

— Ах, вот что, — протянул исполняющий обязанности заведующего кафедрой и, склонившись над чертежом, только что законченным Тимофеем, принялся рассматривать его.

— Неплохо, неплохо, — пробормотал он и, окинув их настороженным взглядом, снова удалился в свой кабинет, плотно закрыв дверь.

— Когда успел войти? — шепнул Тимофей.

— А вот так, — сжала губы лаборантка. — Сколько раз зарок давала: не распускать слюни… Господи, только бы до пенсии дотянуть. Еще год и три месяца…

Это был самый откровенный разговор за все время, проведенное Тимофеем на кафедре покойного Ефима Францевича. Народу на кафедре числилось человек пятнадцать, но кто-то находился в командировках, кто-то в декретном отпуске, и во время заседаний обычно собиралось человек восемь-девять.

Заседания кафедры тоже проходили странно. Говорил обычно один Петр Степанович. Кто-нибудь из преподавателей писал протокол. Остальные сидели и молчали. Ассистенты во время заседаний торопливо проверяли студенческие работы. Петр Степанович по каждому вопросу говорил долго, обстоятельно, со вкусом; подробно описывал новые мероприятия, осуществленные в последние месяцы, хотя они и так всем были известны, ненавязчиво подчеркивал свои личные усилия в деле придания кафедре «известности и научного блеска», как он любил выражаться. И в заключение всегда призывал к единству взглядов и устремлений, к дружескому сплочению для создания здорового творческого коллектива.

— Тем более, — многозначительно добавлял он, — что теперь для этого созданы все условия…

После того, как призывы к сплочению кафедры прозвучали в девятый или десятый раз, Тимофей, который во время вечерних заседаний часто чертил в углу за шкафами, поинтересовался у одного из доцентов, существовал ли здоровый творческий коллектив при старом заведующем.

— Идите-ка вы, Тимофей, знаете куда… — невежливо, но решительно сказал доцент и добавил, наклоняясь к самому уху Тимофея: — У меня эти разговоры знаете где сидят?..

Так как Тимофей не знал, он показал, где у него сидят эти разговоры, и ушел.

Тимофей уже с первых дней заметил, что сотрудники кафедры почти не разговаривали друг с другом. Приходят к занятиям или к заседаниям, сидят молча по своим углам, что-то там делают, а окончив дела, торопятся исчезнуть.

Тимофей не слышал ни научных споров, ни обсуждения новых книг, ни сообщений на научные темы. На заседаниях обычно говорилось о текущей успеваемости студентов, о выполнении графиков контрольных работ, о посещении студенческих общежитии, о новых креслах и гардинах для кафедры. Однажды кто-то из преподавателей заикнулся о приборах в одну из лабораторий. Петр Степанович долго объяснял тогда, что кафедра в основном теоретическая; это направление они и должны развивать, следовательно, приборы — не самое главное…

При всей антипатии к Петру Степановичу Тимофей не мог не признать, что на кафедре именно он — фигура самая активная. Он обычно приходил рано и уходил позже всех. Без дела не сидел: что-то писал в своем кабинете, разговаривал по телефону или бегал по университету, подолгу пропадая у ректора, проректоров, в ученом совете. Тимофей не раз видел, как он, остановив в коридоре кого-нибудь из старых профессоров, деликатно брал его под локоть, отводил в сторону и подолгу убеждал в чем-то, придерживая за пуговицу пиджака. Еще до начала учебного года на глазах Тимофея на кафедре заменили столы, шкафы, настольные лампы. Тимофей сам помогал Петру Степановичу принести со склада телевизор, который затем был установлен в кабинете заведующего кафедрой. Вскоре на кафедре появились ковры и диваны, таскать которые снизу пришлось преподавателям во время специально назначенного субботника. Петр Степанович лично следил за чистотой в помещениях кафедры и, не довольствуясь работой уборщиц, требовал, чтобы лаборантки стирали пыль на подоконниках, столах и витринах, а иногда вечерами сам брал тряпку и стирал пылинки с листьев фикуса и с абажуров настольных ламп.

В помещениях кафедры стало уютно. Тимофей с удовольствием приходил сюда чертить по вечерам, после дежурства в музее. Если не было заседания, на кафедре становилось совсем хорошо и спокойно. Преподаватели уходили на занятия с вечерниками, лаборантка читала за столом, а Петр Степанович сидел в своем кабинете.

Время от времени он бесшумно появлялся, давал какое-нибудь указание лаборантке, подходил к Тимофею, бросал быстрый взгляд на очередной чертеж и снова исчезал. Тимофей ему явно нравился. Он стал поговаривать о возможности взять Тимофея в штат на должность лаборанта. Тимофей помалкивал, а Петр Степанович все настойчивее расхваливал работу на кафедре и рисовал заманчивые перспективы постепенного продвижения от лаборанта к старшему лаборанту, заведующему учебной лабораторией и так далее до защиты диссертации включительно.

— Вечерний я вам помогу окончить, — ласково говорил он своим бархатным голосом, не спуская с Тимофея холодных льдистых глаз. — Три курса у вас за плечами. Перезачтем, и через год-два к диплому подойдете.

Тимофей вздыхал, согласно кивал, говорил, что подумает, а в душе удивлялся, зачем он понадобился Петру Степановичу.

Незаметно прошла осень и наступила зима. Раз в месяц Тимофей приходил в больницу к Игорю. Игорь осматривал его, обстукивал, заглядывал в глаза и в рот, до теперь расспрашивал мало, ограничивался вопросами о самочувствии, аппетите, сне. Потом записывал что-то и отпускал до следующего раза. В НИИ Тимофея не тянуло, особенно после того, как Вася, позвонив как-то вечером по телефону, между прочим, сообщил, что Зойка выходит замуж.

— В Крыму познакомились, — пояснил он. — Военный моряк, лейтенант. Недавно заходил в отдел к Зойке. Ничего… Видный парень.

В милиции о Тимофее, вероятно, тоже позабыли.

Так постепенно обрывались нити, связывающие Тимофея с его недавним прошлым. Можно было бы уже попытаться осуществить задуманное, тем более что Тимофей обнаружил в музее именно то, что было необходимо для дальнейшего «путешествия»… Но задерживал долг, который лежал на Тимофее. Долг, самим возложенный на себя. Долг перед Ефимом Францевичем, о котором Тимофей вспоминал постоянно…

Присматриваясь к сотрудникам кафедры, Тимофей в конце концов понял, что покойного заведующего помнит и чтит не только старая лаборантка. По редким репликам, вздохам, реакции на замечания Петра Степановича Тимофей догадался, что скрытая неприязнь преподавателей к новому заведующему связана не только с его личными качествами. Слова его, поступки, вся нынешняя обстановка на кафедре сознательно или бессознательно сопоставлялись каждым с тем, как было при жизни Ефима Францевича. Преподаватели почти не разговаривали друг с другом на кафедре. За ее пределами — в коридорах, в столовой, в холле — они становились другими людьми: оживленными, разговорчивыми, остроумными. Впрочем, и тут, подолгу беседуя друг с другом, они часто оглядывались — не появился ли на горизонте «но», как они называли между собой Петра Степановича, который все еще не был утвержден и оставался исполняющим обязанности. Тимофею они, кажется, тоже не доверяли, вероятно, потому, что его уже несколько раз публично похвалил Петр Степанович. Поэтому они замолкали всякий раз, когда Тимофей оказывался поблизости в коридоре или в столовой.

«Почему же на кафедре они все такие безответные?» — недоумевал Тимофей.

Однако вскоре выяснилось, что не совсем безответные. Как-то вечером — был уже конец января, и на кафедре стали появляться студенты-хвостисты — Тимофей чертил в своем углу. За соседним столом сидела одна из ассистенток — женщина очень спокойная, неопределенного возраста. Она тихо беседовала с двумя студентами, которые пришли переписывать контрольную работу. Неожиданно и как всегда бесшумно появился Петр Степанович. Он подошел к столу, за которым сидели студенты, и некоторое время прислушивался к их разговору с преподавательницей. Потом поинтересовался, скоро ли она освободится.

Преподавательница вздрогнула, испуганно обернулась и молча покачала головой.

— Тогда прервите, пожалуйста, вашу беседу, — сказал Петр Степанович, — и пройдите на минуту в мой кабинет. У меня к вам срочное дело.

— Может быть, немного позже? — неуверенно попросила преподавательница. — Я уже дала задание, и товарищи отвечают…

— Я, кажется, сказал «срочное», — холодно прервал Петр Степанович, и в его бархатном голосе послышались металлические нотки. — Студенты подождут. Еще подумают. Им это только на пользу.

— Но… — совсем растерялась преподавательница, — они ведь…

— Ну, хорошо, — поджал губы Петр Степанович. — Я понял, что в этом исключительно важном случае мне следует подождать… Зайдите, как отправите их.

И он с оскорбленным видом удалился к себе.

Тимофей заметил, что, пока продолжался разговор преподавательницы со студентами, дверь кабинета заведующего несколько раз приоткрывалась, и оттуда выглядывал Петр Степанович. Выражение его лица с каждым появлением становилось все более каменным, а на бледных щеках даже выступил румянец.

Наконец студенты поднялись и ушли, а преподавательница достала из сумочки зеркало и стала поправлять волосы, видимо, перед тем, как идти в кабинет к Петру Степановичу.

Вдруг дверь кабинета распахнулась, и он сам снова появился на пороге.

— Долго мне вас ждать? — прошипел он. — Что за вызывающее поведение при студентах? Вы, очевидно, забыли, что кафедрой заведует уже не Воротыло. Я того балагана, что здесь когда-то был, не допущу…

— Позвольте, — сказала преподавательница, страшно побледнев, — почему вы считаете возможным разговаривать со мной подобным образом? Разве занятия со студентами не самое главное, для чего мы здесь…

— Я не собираюсь с вами обсуждать, что главное и что не главное, — закричал Петр Степанович, выбегая на середину комнаты. — Но когда заведующий кафедрой требует, преподаватели обязаны немедленно выполнять. Вы поняли?.. И чтобы такое было в последний раз, — добавил он уже спокойнее. — Я вам не Воротыло.

— Оставьте Ефима Францевича в покое, — дрожащим голосом сказала женщина, встав из-за стола. — И если вы, Петр Степанович, еще раз при мне подобным образом оскорбите его память, я… я…

Она не кончила и закрыла лицо руками.

Овратов остолбенел. Он открыл рот и изумленно уставился на нее. Даже взгляд его изменился, глаза утратили холод и пустоту, это был взгляд почти нормального человека, удивленного и озадаченного.

— Ну-ну, успокойтесь же, — сказал он наконец. — Пройдемте ко мне в кабинет.

Он бросил быстрый взгляд на Тимофея, нахмурился, закусил губы и быстро ушел в кабинет. Преподавательница оперлась рукой о стол и уронила на пол зеркальце. Он разлетелось на мелкие кусочки.

Женщина сокрушенно охнула, наклонилась, хотела собрать осколки, но махнула рукой и, низко опустив голову, прошла в кабинет.

Прибежала лаборантка, заахала, стала заметать стекла, приговаривая:

— К несчастью… Это к несчастью…

Тимофей так и не дождался окончания разговора в кабинете заведующего. Когда в десять вечера он собрался уходить домой, дверь в кабинет еще оставалась плотно закрытой.

Придя вечером следующего дня на кафедру, Тимофей сразу догадался: что-то случилось… Преподаватели, которых в комнате собралось пятеро, были очень возбуждены, а лаборантка сидела за своим столом как истукан; лицо у нее было в красных пятнах и глаза заплаканы. Тимофей тихонько устроился в своем углу и начал чертить. Вопреки обыкновению никто не уходил. Все словно чего-то ждали… Дверь в кабинет заведующего, как всегда, была плотно закрыта, но из-за двери доносились голоса. Впрочем, разобрать, о чем говорилось, было невозможно.

— Два часа выясняют отношения, — заметил один из преподавателей, покачав головой. — Ну я, пожалуй, пойду…

— Подожди, — сказал второй. — Интересно, чем все это кончится.

— А ничем, — усмехнулся третий. — Все останется по-прежнему, но защищать он ему не даст.

— Возможно, ты и прав, — задумчиво сказал первый. — Ему надо было защищать при Ефиме Францевиче, или по крайней мере пропустить при нем диссертацию через кафедру. Тогда все было бы просто. А сейчас… — Он махнул рукой.

— И главное, непонятно, как теперь ему помочь, — пожал плечами пожилой доцент, который сидел недалеко от Тимофея и которого ззали не то Иннокентий Лаврентьевич, не то Лаврентий Иннокентьевич. — Шеф в одном прав… Работа все-таки несколько устарела, и ее надо дополнить новыми данными. Но на это требуется время…

— Нисколько она не устарела, — решительно возразил первый. — Просто удобная отговорка для «ио»… В этой работе важны сами идеи. Они уже носятся в воздухе, если подзатянуть с защитой, вот тогда действительно работа может устареть. На это он и бьет.

— А по-моему, — сказал пожилой доцент, — наш шеф даже и не понимает существа этой работы… Ему важно другое: чтобы на кафедре не появился конкурент с докторской степенью. А сама работа… Он же не читал ее, уверяю вас.

— А вы читали?

— И я не читал… Я в этом тоже ничего не понимаю. Как и большинство на нашей кафедре. Не обижайтесь, но для меня важно, что работу успел прочитать Ефим Францевич и дал блестящий отзыв.

— Так шеф же сказал, что отзыв устарел…

— А что ему еще делать?.. Он не может не понимать, что специалисты оценят эту работу высоко.

— Вот именно, — кивнул Лаврентий Иннокентьевич, — поэтому он и настаивал, чтобы работа была послана на заключение… в институт, где ее просто не смогут по-настоящему оценить.

— Алексей Иванович не зря сопротивляется…

— Еще бы…

Только теперь Тимофей, пораженный разговорчивостью преподавателей, понял наконец, в чем дело. Алексей Иванович — был тот самый доцент, который на одном из заседаний кафедры настаивал на приобретении новых приборов. Пожалуй, он держался более независимо, чем остальные преподаватели. К нему чаще чем к другим приходили студенты. Тимофей слышал, что он пишет или даже заканчивает докторскую диссертацию. Видимо, сегодня во время заседания кафедры состоялся разговор об этой диссертации.

На всякий случай Тимофей решил уточнить:

— Алексей Иванович там? — спросил он у Лаврентия Иннокентьевича, указывая на дверь кабинета.

— Там, — кивнул тот. — Третий час там… А вы все рисуете, молодой человек?

— Рисую.

— А зачем?

— Как зачем?

— Вы разве не думали, зачем нужны ваши красивые рисунки?

— Для студентов…

— Вот что! А я полагал, для украшения… коридорных стен.

— Но ведь это… учебный материал, — осторожно возразил Тимофей. — Законы физики, формулы, графики…

— Так, по-вашему, студент и в перерывы должен физические законы изучать? Он курить хочет или, извините, в уборную… Вот если в туалете с умом развесить, пользы будет больше…

Тимофей смутился и покраснел.

— А вы, Тимофей, не расстраивайтесь, — сказал молодой преподаватель, который до сих пор сидел молча. — Ваше дело не совсем бесполезное. Случается, что и смотрят на ваши плакаты…

— Когда опаздывают на лекции и слоняются по коридорам? спросил Лаврентий Иннокентьевич.

— Не только… Сегодня утром Петр Степанович ректора приводил, показывал ему, как теперь красиво в коридоре и на кафедре… Ректор улыбался весьма благосклонно.

— А вчера проректора по науке, — добавил Лаврентий Иннокентьевич. — Позавчера еще одного. Так что польза есть, конечно.

Все рассмеялись.

— Неужели его все-таки утвердят? — спросил кто-то.

— А неужели вы сомневаетесь? — прозвучало в ответ.

И опять все рассмеялись. Но смех показался Тимофею невеселым.

— Не понимаю, — сказал преподаватель, начавший весь этот разговор. — Решительно не могу понять, — повторил он, обводя взглядом присутствующих, — если он уверен, что совет его не забаллотирует, чего же он так навалился на Алексея Ивановича? Защита, утверждение ВАКом, утверждение в профессорском звании ведь это минимум три года. Алексей Иванович, даже если бы захотел, а я уверен, он и не захочет, три года не может быть конкурентоспособен.

— Вы воображаете, что наш шеф только на три года вперед планирует свою карьеру, — усмехнулся Лаврентий Иннокентьевич. — Уверяю, у него уже запланировано, когда он станет заслуженным деятелем науки, когда членом-корреспондентом…

Снова все рассмеялись. На этот раз совсем невесело. В комнате стало тихо. Только гудели лампы дневного света под потолком, да из-за закрытой двери по-прежнему доносились голоса. Они стали заметно громче.

— А ведь там баталия не на шутку, — заметил один из доцентов. — Может, зайдем на подмогу?..

— С ума сошел! Кому не известно, что шеф принимает нас только пооднночке? Сколько раз он говорил…

— Вот так и слопает поодиночке.

— Всех не слопает…

— Всех, конечно, нет… Кое-кого на свою сторону временно перетянет. Пока ему это нужно… Двоих-то уже нет… До начала учебного года ушли… По собственному желанию…

— Да, неважнецкие дела, — пробормотал Лаврентий Иннокентьевич и вдруг обернулся к Тимофею. — А вы слышали, молодой человек, — сказал он очень серьезно, — у Клавдии Сергеевны инфаркт.

— Не может быть! — вырвалось у Тимофея.

— Вот, все говорят — не может быть, — вздохнул собеседник. — А тем не менее правда. Печальная правда… Наша лаборантка уже все глаза выплакала.

Клавдия Сергеевна была той самой преподавательницей, на которую вчера накричал «ио» и которая после этого разбила зеркальце.

В комнате опять воцарилась тишина. На этот раз надолго. Тимофей отложил фломастер. Не было сил продолжать работу.

— Ну я, пожалуй, пошел, — сказал Лаврентий Иннокентьевич поднимаясь. — Если кто-нибудь дождется конца встречи, позвоните — какой счет…

Вскоре ушли еще двое. Остались только два молодых преподавателя, которые почти не принимали участия в разговоре. Один писал конспект, другой перебирал студенческие работы и прислушивался к тому, что происходило за дверью. Когда они остались втроем, он встал, подошел поближе к двери и, прислушиваясь, смущенно улыбнулся Тимофею. Вдруг за дверью раздался шум, что-то упало. Молодой преподаватель поспешно отскочил в угол к столу Тимофея.

Дверь распахнулась. На пороге появился Алексей Иванович, сравнительно молодой еще человек с очень правильными чертами лица и светлыми слегка вьющимися волосами. Он старался казаться спокойным, но руки его слегка дрожали, а по красивому лицу время от времени пробегала судорога.

Он неторопливо закрыл за собой дверь, оглядел присутствующих и попытался улыбнуться.

— Ну что? — в один голос спросили оба преподавателя.

Алексей Иванович возвел глаза к потолку и покачал головой.

— Просто феноменальная сволочь, — сказал он возможно спокойнее. — Вы не можете себе представить, что за сволочь… Я под конец не выдержал и напомнил, что это он довел Ефима Францевича до инфаркта… Так он хватил книгой о стол, завопил, что я хулиган, что он потребует привлечь меня к уголовной ответственности и так далее…

— А вы?

— Я? Завтра подам рапорт ректору об увольнении… по собственному желанию…

— А диссертация?

— Там видно будет… Он, оказывается, уже успел раззвонить, что моя диссертация чуть ли не плагиат, мысли там нашего покойного шефа, причем устаревшие…

— Этому же никто не поверит…

— Поверят, поверят… Можете не сомневаться. Разве вы наш совет не знаете? Если создать аромат скандальчика… Нет-нет. Я недооценивал его способности. Такой далеко пойдет, уверяю вас… Ну ладно… Поеду в больницу, узнать, как там Клавдия Сергеевна…

Едва Алексей Иванович успел выйти, дверь в кабинет шефа отворилась. Выглянул Петр Степанович, спокойный и невозмутимый.

— Зайдите, пожалуйста, ко мне, — сказал он молодому преподавателю, который все еще стоял возле чертежного стола Тимофея. — А вы, — обратился он к другому, который торопливо запихивал в портфель книги, — тоже не уходите. Мне надо с вами побеседовать…

Тимофей почувствовал, что сегодня он больше работать не может. Он сложил чертежные принадлежности, заслонил неоконченный плакат газетой и, как только дверь в кабинет «ио» закрылась, отправился домой.

Он шагал по свежевыпавшему снегу, устилавшему тротуары, а в голове звучало: «Если создать аромат скандальчика…» «Аромат скандальчика»… Вот оно то, что сейчас требовалось. Надо только все хорошо продумать и подготовить…

* * *

Подготовку Тимофей начал давно… В музее, где он работал, в самом конце лабиринтов запасника стоял древний деревянный саркофаг. Саркофаг был из Египта, но, видимо, не представлял особой ценности. Надписи почти не читались, дерево было источено жучками.

Снаружи саркофаг покрывал толстый слой пыли, которого руки уборщиц не касались много лет. Вообще в эту часть запасника редко кто заглядывал, а уж про саркофаг, путь к которому загромождала баррикада упаковочных ящиков и штабель старинных мраморных надгробий, видно, давно все позабыли. Саркофаг Тимофей и решил избрать своим убежищем на время путешествия. На всякий случай он уместил в саркофаге небольшой запас продовольствия — десяток банок консервов, несколько пачек хрустящих хлебцев, пачку сахара, витамин С в таблетках и термос для кипяченой воды. Теперь он мог в любой момент проникнуть в свое убежище, накрыться деревянной крышкой и подать сигнал к ускорению времени. Тимофей рассчитывал не без основания, что несколько лет, а может, и десятилетий, никто его в саркофаге не потревожит. Время от времени он будет проверять по ночам, до какого года добрался. События в мире развивались быстро, и до полного коммунизма, Тимофей был в этом убежден, лет оставалось не очень много. А уж при коммунизме люди наверняка избавятся не только от несправедливости, зла, клеветы и прочих отрицательных явлений в целом, но и от таких отдельных подонков, как те бандюги, Жора, Петр Степанович… Там, в счастливом блистающем мире будущего, если удастся до него добраться, Тимофей попробует решить загадку, которая его мучит с того самого момента, как он узнал о своих удивительных способностях. Однако до начала путешествия предстояло выполнить еще одну нелегкую задачу…

Примерно через неделю после вечернего объяснения на кафедре Тимофей увидел в деканатском коридоре объявление. В нем сообщалось о заседании Большого ученого совета.

В повестке дня два пункта привлекли внимание Тимофея. Под одним значился доклад исполняющего обязанности заведующего кафедрой общей и теоретической физики доктора физико-математических наук, профессора П. С. Саратова — «Воспитательная, учебно-методическая и научная работа на кафедрах физического цикла»; в скобках было скромно указано — «на опыте работы кафедры общей и теоретической физики». В следующем пункте сообщалось, что состоятся выборы заведующего кафедрой КОТФ. Тимофей понял, что пришло время действовать.

На кафедре снова было тихо. Из больницы поступили известия, что Клавдии Сергеевне лучше. Алексей Иванович подал заявление об увольнении. Преподаватели, приходя на кафедру, снова забивались в свои углы и молчали. А Петр Степанович ходил торжественный, важный, высокомерно-благосклонный. Он, видимо, уже ощущал себя полноценным заведующим кафедрой. Увидев Тимофея, похлопал его покровительственно по плечу и сообщил «по секрету», что «выбил» у ректора штатную единицу лаборанта персонально для него — Тимофея. И, даже не выслушав, что скажет Тимофей, распорядился:

— Расставайтесь быстрее с вашим музеем, с первого марта будете работать у меня…

«До первого марта еще дожить надо», — подумал Тимофей, принимаясь за очередной чертеж.

Вскоре на кафедре появился новый преподаватель на место Алексея Ивановича. Привел его сам Петр Степанович, представил как доцента и кандидата наук — и объявил, что отныне Андрей Андреевич Дубский, так звали нового доцента, будет нештатным заместителем заведующего кафедрой.

— Прошу любить и жаловать Андрея Андреевича, — торжественно сказал Петр Степанович. — Он у нас человек новый, надо ему помогать… Ну и, конечно, помните, он — мой заместитель. Теперь по всем вопросам прошу адресоваться к нему, а он будет докладывать мне. Так мы постепенно заведем на кафедре настоящий порядок.

Все ожидали, что Андрей Андреевич тоже что-нибудь скажет для первого знакомства, но он только осмотрел всех с высоты своего огромного роста — а был он большой, массивный, широченные плечи и какая-то угловатая голова. Закончив осмотр, он глянул через плечо на Петра Степановича, который стоял сзади, и сказал:

— Ну ладно, пошли к тебе, поговорим.

Обращение на «ты» ошеломило сотрудников кафедры. Никто из них не помнил, чтобы кто-нибудь, когда-нибудь, даже до того, как Петр Степанович стал доктором и профессором, осмеливался переходить с ним на «ты». Тимофей тоже удивился и с интересом посмотрел на Петра Степановича. Ему показалось, что «ио» недоволен… Он бросил на Андрея Андреевича быстрый, холодный взгляд, но, видимо, превозмог себя. Взял Андрея Андреевича под локоть и увел в свой кабинет.

После их ухода на кафедре воцарилось подавленное молчание. Потом кто-то вздохнул за шкафами:

— О, господи, где он такого выкопал?..

А всезнающий Лаврентий Иннокентьевич бодро ответил:

— Да, коллеги, поздравляю с подарком. Я об этом голубе слышал. Его из трех вузов поперли и еще откуда-то… Это действительно дуб… Просто не знаю, что он у нас может сделать.

— Нашему именно такого помощника и надо… Теперь все будет делать руками этого типа, — послышалось из дальнего угла.

— Господи, только этого нам не хватало, — снова вздохнули за шкафами.

«А, так вам и надо, — со злостью подумал Тимофей, — если прячетесь по углам и молчите. Вот я покажу, что можно сделать…»

В день заседания совета Тимофей отпросился на час с дежурства в музее. Ему надо было получить деньги за выполненные чертежи. Он получил их в кассе университета. Денег оказалось больше, чем Тимофей предполагал; «ио» добился для него более высокой расценки.

«Задабривает, — подумал Тимофей. — И чего я ему понравился? Знал бы, не задабривал…»

Заседание совета еще только началось. Коридор около актового зала был пуст, и Тимофей осторожно заглянул в щель неплотно притворенной двери. Выступал ректор. Стоя за столом президиума, он монотонно читал какую-то бумагу. Петр Степанович очень торжественный с высоко поднятой головой сегодня тоже восседал за столом президиума недалеко от ректора. Члены ученого совета, разместившиеся вдоль двух очень длинных столов, покрытых зеленым сукном, тихо переговаривались. Некоторые уже дремали.

«Рано пришел», — подумал Тимофей. Он положил принесенный рулон чертежей на подоконник и присел рядом. Неожиданно в коридоре появился Лаврентий Иннокентьевич. Эта встреча совсем не устраивала Тимофея, он весь сжался, чтобы быть возможно незаметнее. Но Лаврентий Иннокентьевич сразу приметил его и подошел.

— Привет, молодой человек, — сказал он, присаживаясь рядом с Тимофеем на подоконник, — что тут делаете? Выступать на совете собираетесь?

— Собираюсь, — в тон ему ответил Тимофей.

— Хорошее дело, — кивнул Лаврентий Иннокентьевич. — Я вот тоже собирался…

— И выступили бы, — заметил Тимофей.

Лаврентий Иннокентьевич испытующе посмотрел на него, прищурив один глаз.

— А, вы полагаете, поможет?

— Под лежачий камень вода не течет, — отпарировал Тимофей.

— Вот вы какой! — загадочно протянул Лаврентий Иннокентьевич и совершенно неожиданно добавил: — Мне до пенсии без году неделя…

— Не понимаю, — покачал головой Тимофей. — Никого из вас на этой вашей кафедре понять не могу. Вас много, вы вроде все видите. А сами… Вы, к примеру, о пенсии беспокоитесь, лаборантка — тоже, Алексей Иванович совсем ушел, Клавдия Сергеевна в больнице оказалась. И никто-ничего… А ведь вы все вместе с Ефимом Францевичем работали.

— Вот вы, оказывается, какой! — повторил Лаврентий Иннокентьевич. — Ну и ну! Говорить-то просто, а сами? Под него подлаживаетесь? Некрасиво… Знаете, как это называется?

— Вы бросьте! — разозлился Тимофей. — Ни под кого я не подлаживаюсь. И никогда не подлаживался. Рисую что велят. За это деньги получаю. Я ведь и не в штате у вас…

— Но будете. А в штат так просто у нас не берут.

— Ладно, — вздохнул Тимофей, — мне-то, в общем, все равно, как тут у вас получится. За Ефима Францевича обидно, за его память…

— Вот и выступили бы в защиту. Это никому не возбраняется. Вы ведь его тоже, кажется, знали.

— Кто меня послушает. Я — человек маленький, а тут и вовсе посторонний. Не дело говорите.

— Конечно… Это я так — по скверности характера, — Лаврентий Иннокентьевич вдруг помрачнел и низко опустил крупную седую голову с тщательно расчесанным пробором. — Молодым надо, — продолжал он, не поднимая головы, — в бой за справедливость, за настоящую науку без паршивой рекламы… А молодые тоже о себе думают… Вот так… Не знаете, наших там нет? — уже совсем другим тоном спросил он, кивнув в сторону актового зала.

Тимофей отрицательно покачал головой.

— Наверно, нет, — сам себе ответил Лаврентий Иннокентьевич. — Чего ради они пойдут. А с телевидения пришли?

— С телевидения? — удивился Тимофей. — Почему?

— Наш как-то сумел договориться… Так что не пропустите сегодня последние известия.

— Я никого не видел, — сказал Тимофей.

— Наверно, уже в зале. Они всегда раньше приходят…

— Вы на заседание совета шли? — спросил Тимофей, чтобы как-нибудь избавиться от своего собеседника.

— Шел… Но сейчас думаю, стоит ли? Я, понимаете, рассеяться хотел, настроение поправить. Очень у меня сегодня плохое настроение, молодой человек. А там, — он опять кивнул в сторону зала, — глядишь, и услышал бы что-нибудь потешное.

— А почему у вас сегодня плохое настроение?

— Да так… Впрочем, что скрывать. Вы, можно сказать, свой человек… Заместитель нашего уважаемого шефа испортил мне настроение. Он, знаете, не только дурак, он еще и хам вдобавок… Сегодня утром, едва успел прийти, прицепился к лаборантке, даже не знаю из-за чего. Ну а она дама с характером, свое положение знает. Она ему — потише, не кричите… При покойном Ефиме Францевиче она «сестрой-хозяйкой» на кафедре была. И надо вам заметить, службу знала. Ефим Францевич, как каждый большой ученый, человек был мягкий, деликатный, в мелочи никогда не вмешивался. А она за порядком хорошо смотрела… Случая не припомню, чтобы мы когда-нибудь сводку или отчет не вовремя подали. Это сейчас с криком, из-под палки, а прежде все само собой совершалось по давно заведенному обычаю. Вот так, молодой человек. — Он тяжело вздохнул и вдруг спохватился: — А, о чем это я начал рассказывать? Вот склероз окаянный!

— Про заместителя…

— Ну конечно… Как я запамятовал! В общем, начал он ей хамить. Она растерялась и в плач. Пришлось вмешаться. Думал его утихомирить. Куда там! Он и на меня: что нечего его учить, что он знает, как с лаборантками разговаривать. Лаборантка должна знать свое место; она обязана и пол мыть, если велят, и вообще лаборанткам, да еще в таком возрасте, нечего рот разевать. И мне, между прочим, о пенсии надо думать. И, если я воображаю, что после пенсии хоть один день тут продержусь, то я глубоко заблуждаюсь. Все в таком роде… Хотел я соответственно ответить, но, чувствую, сердце сжало, дышать нечем. Плюнул, хлопнул дверью и сюда пришел…

— Вот и опять отступили!

— Перед превосходящими силами убежденного хамства, молодой человек. Вы разве не отступали?

— По-разному случалось. — Тимофей вспомнил Жору и задумался.

— Ну что примолкли? У меня тоже по-разному. И у каждого так. Лбом стенку не прошибешь. Хамство и убежденность в собственной вседозволенности — всегда бок о бок идут.

— Ваш и. о. не последняя инстанция. Ректор есть, партком, — Тимофей хотел добавить «местком», но удержался.

— Так-то оно так. А с другой стороны, уж если кто вырвался на финишную прямую, к захвату кафедры, его голыми руками не остановишь.

— А как можно?

— Не для моей головы задача, — усмехнулся Лаврентий Иннокентьевич, вставая. — Пойду все-таки послушаю. Мудрые слова иногда полезно слушать, — пояснил он, протягивая Тимофею руку. — Ну, до свидания, будущий лаборант кафедры.

— Прощайте, Лаврентий Иннокентьевич, — сказал Тимофей.

— А чего это вы прощаетесь? — спросил он и снова остановился. — Вечером увидимся… И, между прочим, молодой человек, запомните: Иннокентий Лаврентьевич. Ну, если так трудно, запомните иначе: в молодости меня Кешей звали. Иннокентий — Кеша. Был у вас какой-нибудь приятель в школе — Кеша?

— Не было, — покачал головой Тимофей. — Извините, Иннокентий Лаврентьевич. А «прощайте» я сказал потому, что ухожу от вас. Совсем.

— Как уходите? Куда?

— Совсем ухожу.

— А почему, разрешите узнать?

— Не нравится мне здесь.

— Ах вот что… Так-так… Тогда понятно… — Он помолчал, глядя в пол, потом поднял глаза на Тимофея, еще раз протянул ему руку и сказал очень серьезно: — Ну, всего вам лучшего, Тимофей… Как вас по батюшке?

— Просто Тимофей.

— Тимофей так Тимофей… Знаете, а так вы мне даже больше нравитесь. Наверно, правильно поступаете. Пусть вам удастся все задуманное…

— Спасибо, — сказал Тимофей. — А вы, Иннокентий Лаврентьевич, как войдете в зал, дверь плотно не закрывайте. Я отсюда послушаю.

— Будет сделано, — улыбнулся Иннокентий Лаврентьевич и исчез в зале, оставив дверь полуоткрытой.

Тимофей ждал долго. Он даже начал дремать на своем подоконнике и испуганно встрепенулся, когда из актового зала донесся какой-то шум. Оказалось, что оступился Петр Степанович, поднимаясь по ступенькам кафедры. При этом он рассыпал листки доклада, долго собирал и укладывал их по порядку, покусывая губы, смущенный и покрасневший. А члены совета пробудились, начали переговариваться, потревоженные неожиданной интермедией.

Наконец Петр Степанович справился с текстом, откашлялся, оглядел зал с высоты кафедры и начал читать доклад. Настроение его явно испортилось, он запинался, голос звучал глухо, хрипловато. Зал шумел. Слушали плохо, и ректору пришлось несколько раз постучать концом указки по столу, призывая к тишине. Подождав несколько минут, Тимофей скомандовал: «Время, остановись!» — и проскользнул в замерший зал.

На кафедре с раскрытым ртом и глазами, опущенными к тексту, застыл докладчик. Члены совета замерли в самых удивительных позах: у одних на лицах застыли ухмылки, у других пренебрежительные гримасы, ктото оцепенел, запустив в рот вместо зубочистки указательный палец, а один — даже в момент зевка; его лицо было неестественно вытянуто, глаза зажмурены, а рот разинут так широко, словно он собирался проглотить докладчика, а заодно и большую часть ученого совета.

Тимофей быстро подошел к кафедре. Рядом на больших деревянных стояках висели таблицы и графики, служившие иллюстрациями к докладу. Некоторые были вычерчены Тимофеем; например, центральный, где изображался рост научных публикаций сотрудников кафедры по годам. Этот график пестрел полутора десятками разноцветных ломаных линий, которые многократно пересекались; высоко над ними парила ярко-красная линия, устремленная вверх — символ научной продукции самого докладчика. Тимофей быстренько снял все таблицы и на их место прикнопил другие, нарисованные в виде увеличенных телеграфных бланков. «Телеграммы» были адресованы ректору и ученому совету и подписаны «И. о. заведующего КОТФ доктор физико-математических наук профессор П. С. Овратов». В первой телеграмме говорилось: «Меня интересует не наука, а карьера в науке тчк Цель оправдывает средства тчк». Во второй: «Труды и идеи моего бывшего учителя профессора Воротыло устарели тчк. Он получил инфаркт и умер своевременно тчк Кафедрой он руководил плохо тчк». На третьей. «Я не потерплю на кафедре конкурентов тчк за полгода я оздоровил кафедру зпт трое ушли по собственному желанию зпт одна с инфарктом в больнице тчк». И так далее на десяти листах. В центре Тимофей поместил большой лист двойного формата в траурной обводке. На нем было крупно выведено: «Я карьерист, болтун, интриган, верхогляд, импотент в науке, как ученый я мертвец, но попробуйте меня тронуть — у меня есть знакомые в министерстве. Предлагаю всем членам ученого совета проголосовать за меня».

Тимофей окинул взглядом свои таблицы, поправил одну, отыскал глазами телевизионщиков. Объектив камеры был нацелен на докладчика и стояки с таблицами. Позади телевизионщиков стояли ряды стульев, на которых сидело довольно много преподавателей, пришедших послушать заседание совета. Среди них где-то находился и Иннокентий Лаврентьевич. Значит, были и зрители… Это вполне устраивало Тимофея. Очень довольный, он еще раз оглядел актовый зал и дело своих рук.

«Ну, кажется, все, — мысленно сказал он себе. — «А теперь вперед смелей, да, теперь вперед смелей!.. припомнилась вдруг музыкальная фраза из «Севильского цирюльника» Россини.

Напевая ее, Тимофей схватил рулон снятых таблиц и выбежал в коридор. Он спустился на первый этаж, заглянул в туалет, забросил там рулон на старинную кафельную печь, которая доходила почти до потолка, вернулся на лестницу и только тогда прошептал: «Ну, время, иди нормально». По лестнице спускалась сверху большая группа студентов. Они остановились, потому что в актовом зале послышался какой-то странный гул, который все нарастал и нарастал, подобно приближающемуся землетрясению. Двери актового зала вдруг распахнулись, и оттуда в коридор и на лестницу посыпались члены ученого совета и зрители.

Они едва держались на ногах, корчась от приступов неудержимого хохота. Побагровевшие, тяжело дыша, они вытирали слезящиеся глаза, трясли головами и никак не могли успокоиться. А в проеме распахнутых настежь дверей был виден ректор, который бегал вдоль стола президиума, махал руками и что-то кричал, видимо требуя, чтобы телевизионщики прекратили съемку.

«Вот и все», — сказал себе Тимофей. Он спустился в гардероб, оделся, вышел на улицу и возвратился в музей. Перед самым концом рабочего дня Тимофей закрыл зал, сдал ключи, расписался в книге об уходе с работы, затем остановил время и вернулся наверх. Давно подобранным ключом открыл дверь запасника, пробрался в дальний конец за баррикаду из ящиков и могильных плит. Тут он вернул времени нормальный ход, извлек из кармана два бутерброда с копченой колбасой. Не торопясь съел, запивая горячим кофе из термоса. Затем отодвинул тяжелую крышку саркофага, забрался внутрь, глянул на электронные часы. Было восемнадцать часов десять минут 27 февраля 1977 года. «Хватило бы элементов», — мелькнула мысль. Он задвинул изнутри тяжелую деревянную крышку и сказал:

— Ну, время, давай иди быстрей! Как можно быстрей!

И начал считать. Когда досчитал до пятидесяти, он заметил, что сквозь одну из щелей снаружи проникают слабые проблески света, быстро сменяющиеся темнотой. Свет мерцал значительно быстрее, чем он считал. Тимофей ускорил счет, стараясь поспевать за вспышками света. Досчитав до трехсот, он устал и решил передохнуть, а заодно проверить, что получилось. Он скомандовал: «Время, иди нормально!» — и прислушался. Снаружи было тихо, и свет в щель не проникал. Тимофей приподнял крышку и выбрался из саркофага. Освещение в запаснике было выключено, хотя он оставил его включенным. Сквозь запыленное окно снаружи проникал тусклый свет фонаря. Воздух в запаснике показался более затхлым, чем тогда, когда он пришел сюда. Тимофей глянул в окно. Оно выходило на музейный двор. слабо освещенный единственным электрическим фонарем. На дворе лежал снег.

«Получилось или не получилось?» — недоумевал Тимофей и тут вспомнил о часах. Он поднял руку и начал приглядываться. На табло часов ничего не было видно. Энергия микроэлементов исчерпалась, и это могло означать лишь одно — Тимофей переместился во времени не меньше, чем на год. Надо было уточнить, куда он попал. Он начал пробираться к выходу. Ему опять показалось, что в запаснике ничего не изменилось: баррикада из надгробных плит и ящиков была на месте и тот же узкий проход между статуями и прислоненными к стенам картинами вел к двери. Дверь удалось без труда открыть изнутри его ключом. Оказалось, что в залах музея ремонт. Витрины и статуи сдвинуты, накрыты чехлами и пластикатом, а паркет устлан газетами. Тимофей походил по залам и ничего не выяснил. Тогда он решил посмотреть газеты, лежавшие на полу. Даты и сами газеты были разные. Некоторые очень старые. Потом он нашел газету от июня 1977 года. Это было уже кое-что… Он принес газету к окну, забрызганному мелом, и при свете, проникавшем с улицы, просмотрел ее. Ничто не привлекло его внимания, кроме самой даты. Мир и страна жили теми же делами и интересами, что и полгода назад.

Тимофей продолжил поиски. Наконец ему попался обрывок газеты от ноября 1979 года. Это было уже лучше. Он снова вернулся к окну и принялся читать. И опять ничего интересного не обнаружил. Рекламы цветных телевизоров новых марок, новые фильмы в кино… Заметка о воспитательной работе в университете, но конец был оборван. Знакомых имен и фамилий не попалось. Тимофей почувствовал голод. Он запустил руку в карман, куда положил жестяную коробочку с таблетками витамина С. Коробка оказалась на месте, но в кармане были дыры. Тимофей ощупал пиджак и обнаружил, что и пиджак в дырах и буквально расползается под его пальцами. Едва ли это мог быть 1979 год… Тимофей вздохнул, открыл жестяную коробочку и сунул одну таблетку в рот. Она была как камень; только спустя некоторое время во рту ощутился слабый кисло-сладкий вкус. Побродив по залам, Тимофей осторожно выглянул на главную лестницу. Внизу у барьера дремал за столом вахтер. Возле него лежала газета, а на газете — два больших бутерброда с ветчиной, половинка огурца и термос. Тимофей почувствовал страшный голод и решился. Он остановил время, спустился вниз по лестнице, забрал со стола один бутерброд, разломил половинку огурца на две части, одну тут же съел, закусывая бутербродом, выпил половину кофе и глянул на газету. Она показалась ему совсем свежей, дата была 12 декабря 1979 года. Тимофей закрыл поплотнее термос с остатками кофе, снял муху со второго бутерброда, поднялся по лестнице и только тогда переключил время на нормальный ход. Затем он вернулся в запасник, не забыв запереть за собой дверь.

Итак, расчет был простой. Если считать до трехсот, получается три года. Значит, досчитав до трех тысяч, он очутится в начале XXI века. Тимофей решил сделать следующую остановку именно там. Он опять полез в свой саркофаг. Навстречу вылетела целая стайка серебристых молей. Тимофей принялся махать руками, чтобы изгнать из саркофага всю моль, сожравшую его пиджак. Иначе ему грозило очутиться в XXI веке совсем голым. Когда моли не стало видно, он задвинул крышку, ускорил время и принялся считать. А когда досчитал до тысячи, он незаметно для себя уснул…

Спал он долго, ему снились странные цветные сны. Когда он проснулся и сообразил, что спал, ужас охватил его. Он боялся подать времени команду, совершенно не представляя, что может ожидать его… Приоткрыв чуть-чуть глаза, он различил только свет, ярчайший свет, который уже не мигал, а горел светло и ровно. «Может, это пожар и я горю», — мелькнула страшная мысль. Но пожар не мог продолжаться долго, а тело его чувствовало только приятное тепло. И тогда он решился… Однако, подав времени команду идти нормально, он еще боялся пошевелиться и открыть глаза. Первое, что он почувствовал, был воздух, необыкновенно чистый и бодрящий. Он глубоко вздохнул, и воздух, словно проникнув мгновенно во все клетки тела, оживил его и наполнил небывалой радостью.

«Я живу», — подумал он, усмехнулся и открыл глаза. Сказочный мир восстал перед ним. Бесконечная анфилада огромных светлых залов тянулась в обе стороны от того места, где он находился. Стены и потолок залов были прозрачные, за ними простирались зеленые волны холмистых равнин, пересеченные сетью разноцветных прямых линий, вдали сверкали стеклом и металлом удивительные и прекрасные сооружения, не похожие ни на что, виденное им раньше. И над этим миром покоя, гармонии и красоты светило в голубом небе солнце и медленно плыли белые чистые облака.

Он взглянул на себя. Совершенно обнаженный, он полулежал на наклонном прозрачном ложе. Осторожно коснувшись ложа ладонью, он ощутил его удивительную эластичность и исходящее от него тепло. Тогда он приподнял голову и оглядел свое тело. Нагота почему-то не смущала его, обеспокоили только странные рубцы на животе. Раньше их не было. Видимо, ему сделана какая-то операция?.. Ложе, на котором он полулежал, было прикрыто прозрачным колпаком без отверстий. Он ощутил его упругую гибкость, когда поднялся и встал на ноги. Ноги вначале чуть дрожали, но живительный воздух с каждым вдохом возвращал силы. Странно только, что он совсем не испытывал голода… За прозрачным колпаком, замкнувшим его, как кокон, виднелись ряды других колпаков разных размеров и форм, а под ними покоились, а может быть, спали, подобно ему, удивительные существа, не то растения, не то животные. Знакомых форм он не видел. Вот только, может быть, одна подальше. Она напоминала египетскую мумию в пеленах. И тут он сообразил: это музей, музей будущего, одним из экспонатов которого он почему-то оказался. Но даже это открытие его не испугало. Наверно, так и должно было случиться… Ведь он заснул в старом египетском саркофаге музейного запасника…

Сколько же времени протекло с тех пор? Чтобы узнать это, надо выбраться из прозрачного кокона. Он огляделся и слегка коснулся эластичной поверхности кокона ладонью, пробуя, нельзя ли приподнять его. Прозрачный материал немного уступил нажиму руки, но больше ничего не изменилось.

«Как же приподнять его? — мелькнула мысль. — Мне надо выйти наружу».

И, словно повинуясь его желанию, прозрачный колпак легко поднялся вверх. Теперь он был свободен.

Но едва он успел сделать первые несколько шагов в этом прекрасном саду-музее, как он услышал чей-то голос. Нет, даже не услышал. Голос звучал где-то внутри него, был чист, нежен и звонок, как маленький колокольчик.

— Ты восстал ото сна, Тим. Приветствуем тебя! Мы знали, что рано или поздно это должно случиться.

— Кто вы, почему я вас не вижу? — он не успел это сказать, только подумал и тотчас услышал ответ:

— Мы люди. Сейчас ты увидишь нас.

И действительно, они тотчас появились вокруг, словно возникли из окружающего воздуха. Их было четверо в легких развевающихся одеждах, которые в ярком свете дня переливались всеми цветами радуги. Их прекрасные лица, обнаженные плечи и руки казались смуглыми, но он сразу понял, что это загар, подаренный солнцем. И еще он понял, что двое из них женщины, а двое мужчины. У женщин волосы были чуть длиннее, губы ярче, а глаза блестели сильнее. Все они смотрели на него спокойно, дружески и улыбались. А он стоял перед ними, совершенно обнаженный, и это его нисколько не смущало.

— Пойдем, — сказала одна из женщин, глядя на него с ласковой улыбкой. То есть он понял, что она это сказала, хотя губы ее не дрогнули.

— Куда?

— В наш мир. Теперь ты человек нашего мира, хотя и родился много тысячелетий назад.

— Тысячелетий? — он удивился, но не очень сильно.

— Конечно. Сейчас три тысячи восемьсот шестьдесят шестой год коммунистической эры Земли, а тебя усыпили в эпоху среднего царства в Египте.

Он хотел возразить, но решил, что сейчас это не самое главное.

— А что здесь? — спросил он, сделав широкий жест рукой.

— Это Паноптикум Вселенной, — сказал один из мужчин. Величайшее собрание редкостей из всех миров, которых когда-либо достигали земляне.

— И я находился здесь давно?

— Очень. На тебя смотрели глаза многих поколений еще до того, как мы стали хранителями этого собрания, Тим.

— Откуда вы знаете, что меня так зовут?

— Все люди Земли знают твое имя, Тим, — сказала одна из женщин, восторженно глядя на него. — Ты задал немало загадок ученым разных поколений. Когда при археологических раскопках нашли твой саркофаг, эта находка заставила изменить многие датировки в истории древнего мира. А инвентарь твоего захоронения и столетия спустя продолжал вызывать споры. По-иному стала выглядеть и сама история. Люди поняли, что древнейшие народы бассейна Нила владели величайшими тайнами, утерянными потом в веках. И самой удивительной была тайна времени… Ты покоился в своем саркофаге вне времени. Это была победа над тем, что всегда казалось людям непреодолимым.

— Значит, управлять временем вы так и не научились? — горестно воскликнул он. А может, не воскликнул, только подумал. — Даже в вашем три тысячи восемьсот шестьдесят шестом году коммунистической эры…

Они возразили все хором. То есть и теперь губы их не шевельнулись, только глаза заблестели ярче, но он понял, что они говорят:

— Нет, нет, Тим! Люди вернули тайну древней мудрости; вернули благодаря тебе.

— Благодаря мне?

— Конечно. Лет восемьсот назад твоим изучением занялся один из величайших гениев Земли — Борк, создатель современного языка — языка мыслей. После долгих экспериментов ему удалось проникнуть в тайники твоей памяти, расшифровать хранящуюся там информацию. Вот тогда ученые и поняли, что ты не только один — из выдающихся деятелей древнего мира — непобедимый воитель, борец за справедливость и торжество правды, но и последний представитель многовековой династии жрецов, которая с незапамятных времен хранила секрет управления временем.

Несмотря на величайшие почести, которые, без сомнения, воздавали тебе твои современники, ты решился передать эстафету знания далеким потомкам. Ты дал заживо похоронить себя и, таким образом, начал самое необыкновенное путешествие, которое когда-либо совершал человек, рожденный на Земле. Ну а понять остальное было уже проще. Благодаря открытию Борка, а также благодаря одной очень древней работе, написанной медиком по имени Игорь около трех с половиной тысяч лет назад — к сожалению, работа эта в подлиннике не сохранилась — удалось проследить твое перемещение во времени. В пути ты, видимо, совершал остановки, тебя не один раз перезахоронили, отсюда смешанный материал твоего последнего погребения…

Несмотря на живительную свежесть необыкновенно чистого воздуха, Тим почувствовал, что в голове у него начинается какая-то свистопляска.

«То есть все, конечно, могло быть и так, как рассказывала эта прекрасная женщина, но с другой стороны…»

Он попытался сосредоточиться и не мог.

— Что волнует тебя, великий Тим? — участливо спросил один из мужчин. — Мысли твои так стремительны, что мы не в состоянии уловить их.

— Не зовите меня великим, — жалобно попросил он. — Зовите просто Тимом.

— Хорошо, — сказали они хором. — Извини нас, но этот эпитет принадлежит тебе по праву. И твой отказ от него свидетельствуете твоей необыкновенной скромности.

Он совсем засмущался и, чтобы сменить тему, спросил:

— Ну а как же все-таки у вас со временем? Научились управлять им?

— Некоторые из нас умеют сжимать и растягивать время, сказала одна из женщин. — В определенных пределах, конечно… Это дается с трудом… и не всегда…

— Сжимать и растягивать… — повторил он и вспомнил профессора Воротыло, который говорил именно об этом. Разговор происходил в больнице минувшим летом… Хотя нет, не минувшим летом — три с половиной тысячи лет тому назад… С ума можно сойти!.. Мысли его снова стали путаться.

— Управление временем достигается путем очень длительных тренировок, — продолжала женщина, не сводя с него ласкового взгляда больших сияющих глаз. — Тренировки мы начинаем с детства, после целого ряда вступительных проверок. Однако до полного подчинения времени человеку еще далеко.

— Люди воспользовались твоим бесценным опытом, Тим, сказал один из мужчин. — По образцу клеток твоего мозга создан гигантский искусственный мозг, в который перенесен твой опыт, а также опыт многих людей последних поколений, овладевших в той или иной степени управлением времени. Ты вскоре убедишься, что с помощью этого гигантского мозга можно уже достичь многого. И, конечно, ты поможешь нам, если захочешь… Идем же…

— Мне бы прикрыться чем-нибудь, — заметил Тим. — А то неудобно как-то…

— Мы думали, что ты предпочитаешь благородную наготу, сказала одна из женщин, коснувшись пальцами его волосатой груди.

— Пожелай, чем бы ты хотел прикрыться, Тим, — сказала вторая женщина. — Придумай что-нибудь необыкновенное, ты, конечно, можешь.

Первое, о чем он вспомнил, был его старый пиджак, изъеденный молью прошлой зимой. То есть, конечно, не прошлой зимой, а…

Закончить мысль он не успел. На плечах у него вдруг очутился его пиджак весь в пыли и в дырах от моли. Тим с сомнением оглядел себя. Из-под рваного пиджака неприлично торчали голые волосатые ноги.

— Знаешь, Тим, — осторожно сказала женщина, которая просила его придумать что-нибудь необыкновенное. — Это, конечно, хорошо… Превосходная копия очень старинной вещи, которая могла бы стать украшением любого музея древностей. Но лучше придумай что-нибудь другое.

— Придумай ты, — попросил он.

И тотчас же рваный пиджак исчез; тело ощутило прикосновение легкой ткани, окутавшей его воздушными, колеблющимися голубовато-фиолетовыми волнами.

— Как красиво, — сказал он, восхищенно приглаживая свое одеяние; пальцы его вдруг нащупали под тонкой тканью рубцы на животе, о которых он позабыл.

— А что, разве мне сделали какую-нибудь операцию, когда я… спал? — спросил он у новых знакомых.

— Пустяковую, — улыбнулись женщины.

— Удалили кое-что ненужное, — кивнул один из мужчин, а другой добавил:

— Кишки, желудок и еще кое-какую мелочь.

— Как? — ахнул обомлевший Тим. — Что же теперь со мной будет?

Они удивились:

— Почему это тебя так взволновало?

— Это же рудименты.

— Мы все, и ты тоже, уже несколько столетий получаем жизненную энергию прямо от солнечных лучей.

У него отлегло от сердца:

— Так вы ничего не едите?

Они, улыбаясь, покачали головами.

Тим вдруг вспомнил колбасу твердого копчения, которую так любил. Он попытался представить себе ее вкус и не смог. Это было очень странно… И еще более странным показалось то, что он теперь совсем не хотел копченой колбасы. И вообще ничего не хотел…

— Ну а рот, губы, — сказал Тим. — Выходит, они тоже не нужны, если мы разговариваем мыслями?

Мужчины рассмеялись, а женщины переглянулись, и одна из них сказала:

— Он бесподобно наивен, этот мудрец с тысячелетним опытом.

— А мудрецы все были такие, — возразила вторая и, обняв Тима за шею, поцеловала в губы.

Насколько Тим мог припомнить, это был второй поцелуй женщины за весь его долгий жизненный путь.

«Но, надеюсь, не последний», — подумал он, и обе женщины вдруг смущенно потупились.

Тим обвел восхищенным взглядом просторный зал с рядами удивительных экспонатов и подумал, что обязательно вернется сюда, чтобы рассмотреть подробно.

— Конечно, как только захочешь, — кивнул мужчина, который стоял рядом.

— Любопытно, а сколько сейчас живут люди? — поинтересовался Тим.

Его собеседники переглянулись.

— Мы почти бессмертны, как и ты, — снова ответил мужчина, который стоял рядом. Тим вопросительно посмотрел на остальных. Они улыбались и утвердительно кивали головами.

— А вы это здорово придумали, — сказал Тим. — Просто удивительно. — И тоже улыбнулся.

Тогда они заговорили все сразу. То есть не заговорили, а… Но он все понимал.

— Люди нашей эпохи придумали и кое-что еще…

— Ты еще многому будешь удивляться, Тим.

— Идем же…

И, взяв его за руки, они побежали вперед — к зеленым холмам, над которыми сияло вечное солнце. Он бежал с ними и думал:

— Проснулся ли я? Что, если сны еще продолжаются?..

Content

Александр Шалимов
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЗАМЕДЛЯЛ И УСКОРЯЛ ВРЕМЯ