Илья Александрович Сушенцев

Слушая других

Психотерапевтические истории

Моей супруге Гале.

Без неё этой книги не было бы.

ОТ АВТОРА

Осознавая всё несовершенство этого текста и наличие разного рода ошибок, я всё равно выпускаю книгу в печать.

Рукопись составлена из различных историй, опубликованных в моём ЖЖ. Они изрядно отредактированы и добавлены некоторые комментарии. Если вас интересует черновой вариант, то вы можете ознакомиться с ним на http://esgaledel.livejounal.com/

Все персонажи и события вымышлены, подобных встреч и занятий никогда не происходило в реальности. Любые сходство с реальными людьми специальны и осознанны. Шучу, нет, конечно.

Отдельно стоит сказать, что главный герой этих историй — психотерапевт и мой тёзка — персонаж тоже, в каком-то смысле, выдуманный. Это идеальный врач, который быстро осознаёт свои ошибки, обладает глубокой рефлексией и всегда знает правильный путь. У него есть слова утешения для каждого, и он не сомневается в выборе терапевтических тактик. Я не хочу, чтобы вы ввелись в заблуждение: главной герой имеет мало общего со мной.

Книга предназначена для широкого круга читателей, но также она будет интересна и специалистам в сфере душевного здоровья. Каждая история — отдельный клинический случай, в котором показана тактика установления контакта с различными характерологиями, а также описаны типичные реакции переноса и контрпереноса. В некоторых случаях приведена стратегия психотерапии для определённой «проблемы» клиента.

Любые комментарии можете отправлять на attair@ya.ru

Надеюсь, вы получите удовольствие от чтения этой книги.

СЕРГЕЙ

Молчание длилось уже некоторое время, однако оно не было «пустым». Безмолвие между мной, Сергеем и группой было заполнено густым киселем сложных переживаний. Слишком много смешивалось вместе: гнев, печаль, страх, шок... И этот клубок грозил запутаться ещё больше.

— Продолжайте, — подбодрил я Сергея, прервав общее молчание.

Участники группы тяжело вздыхали, кто-то неуютно ёрзал, одна женщина прикрыла глаза, всем своим видом показывая, что засыпает.

— Потом... — Сергей замолчал и шумно сглотнул. — Потом, когда мы вернулись, я понял, что половины ребят просто нет.

— Они умерли? — спросил я просто, чтобы помочь ему рассказывать дальше.

— Их убили, — нотки стали прорезались в голосе Сергея.

Он плотно сжал губы, глаза широко раскрылись, а дыхание участилось. Кто-то из участников группы всхлипывал, кто-то старательно показывал, что ему плохо, но большая часть пациентов смотрела перед собой в страхе.

«Вероятно, часть из них откажется от дальнейшего посещения групповых занятий», — не без иронии подумал я.

Сергей выглядел моложе своих лет. Нет не так, чтобы его внешность казалось инфантильной или не мужественной. Просто среди сверстников в палате он отличался более «свежим» лицом. Сам он по этому поводу лишь пожимал плечами. Обычный образ жизни, не систематические занятия спортом, алкоголь, курение — он не прилагал осознанных усилий для того, чтобы поддерживать себя. Можно сказать, что с внешностью и генетикой ему повезло.

— Мы тогда потеряли очень много ребят, — продолжал Сергей. — Через пару дней мне осколком ногу прошило, и я в госпиталь попал...

Я вновь проклял доктора, который направил Сергея на групповую терапию за неточный анамнез[1].

Реакции участников группы на его спонтанный рассказ об участии в боевых действиях сильно разнились. Кто-то тихо всхлипывал, смотря на Сергея, кто-то хмурился и всеми силами скрывал гнев, пряча взгляд. Одна пациентка искренне делала вид, что уж ей-то тут точно хуже всех. Что касается меня, то я был в некотором смятении.

Отодвинув на периферию сложное сочетания печали, страха и гнева я сосредоточился на том, как помочь Сергею и как сделать это полезным для других участников группы. Его посттравматическое стрессовое расстройство участника боевых действий очень долгое время игнорировалось. Неврологи капали «волшебные» капельницы, психиатры предлагали не менее волшебный прозиум, а близкие наседали на него, требуя прекратить страдать и вести себя «нормально».

Постепенно я начал ловить себя на том, что мои веки сильно потяжелели, мне всё сложнее становилось сконцентрироваться и удерживать внимание на процессе. Я начал проталкивать себя через слой оглушения, собирая по крупицам информацию и обдумывая свой вопрос.

— Наверное, тяжело об этом говорить? — спросил я у Сергея и тут же добавил, не дожидаясь ответа:

— Скорее всего, каждый раз, когда вы говорите об этом, вас словно вышибает из реальности.

Сергей закивал и облегченно вздохнул:

— Да, — он вытер пот с лица, — каждый раз как сознание теряю. У меня была контузия, так вот это как тогда... Ну, похоже... Ну, вы понимаете?

Я не мог понимать и не мог представить себе, что значит быть контуженым, но, тем не менее, кивнул. И сразу же почувствовал, что туман в голове рассеивается и ко мне возвращается привычное восприятие реальности.

— Тебе страшно было? — решилась на вопрос одна из участниц.

— Тогда нет, — Сергей замялся. — Или да... Не знаю, я молодой был. Восемнадцать лет, пацан ещё. А мне дали автомат и говорят: «Иди, убивай!».

Глаза девушки, которая задала вопрос, наполнились слезами, она шумно всхлипнула.

— Спать не мог долго, — обратился Сергей ко мне.

Это не было вопросом, просто констатация факта.

— Что-то снилось с войны? — спросил я спокойным тоном.

— Да...

— Такое сложно забыть и, наверное, невозможно, но тяжесть и острота этого события может уйти. И вы сможете оставить эти переживания, если захотите.

Сергей отвел взгляд, было видно, что он борется с подступившими слезами.

— И да, это может возвращаться. В кошмарах, в страхах... — продолжал я. — Кажется нелогичным, кажется странным, ведь я здесь, ведь всё это кончилось! Но нет, не кончилось, всё это продолжается в вашей голове даже спустя столько лет.

Группа слушала — участники смотрели на меня, первые эмоциональные реакции на рассказ Сергея схлынули, большинство теперь выказывало интерес к тому, что я говорил, а в их взглядах читалось сочувствие к нему. Однако одна пациентка всё также продолжала хмуриться и всем своим видом показывала недовольство происходящим.

— Наверное, также было очень неприятно столкнуться с непониманием близких, да и вообще остальных людей, видеть эту жизнь, в то время как там, откуда вы вернулись, творился ад, — сказал я.

— Да, — Сергей охотно закивал, — я друзей потерял. Родня зовёт, мол, Серёга, пошли выпьем, чего ты? А я не могу. Один раз напился, так всю ночь потом в сарае просидел под верстаком, думал, сейчас меня найдут и зарежут как барана. Отец на двадцать третье февраля всё время повторяет: «Надень форму, надень форму!» На медали посмотреть он хочет, и чтобы я ещё по улице так прошёл!! А мне эти медали, — Сергей сделал движение ребром ладони по горлу, — вот где. А когда у меня страхи начались, мать сказала, что я работать просто не хочу...

— Вы злитесь? — спросил я.

— Нет, — ответил он машинально.

— Вы злитесь, — уже утвердительно сказал я.

— Да, наверное...

— И вам есть на что.

Это обещало быть долгой работой, но я знал, что в данном случае Сергей сможет жить дальше. Он был одним из многих — простой «срочник», которого не спросили, хочет ли он воевать. А после всего он оказался не нужен, да и кому пригодится в обычной жизни человек, убивавший на войне?

Он был не нужен, он был лишним. Как гильза от патрона.

В конце занятия я попросил участников группы подвести итог.

— Когда я слушала Сергея, — сказала одна из участниц, — я поняла, что справлюсь со своей болезнью.

— Почему, поясните? — уточнил я.

— Ну, — она замялась и посмотрела на Сергея извиняющимся взглядом. — Я увидела, что тебе хуже, чем мне, но ты борешься. И я подумала, что если кто-то может справиться с таким, то со своими-то проблемами я точно разберусь.

Сергей улыбнулся.

— У меня отец, когда с фронта вернулся, — начал другой участник группы, пожилой мужчина, — он же также не нужен оказался. Я теперь понимаю, когда тебя послушал. Как же он тогда пил... И нас гонял.

Он замолчал и тяжело вздохнул.

— Я же ведь думал, что он скотина и алкаш. А теперь понимаю, что ему самому помощь нужна была...

После всех заговорил Сергей.

— Знаете, меня ведь первый раз так послушали, — его глаза стали мокрыми.

— Наверное, обидно, что это случилось именно здесь, а не дома, — констатировал я.

Сергей грустно кивнул, и я продолжил:

— Но, к сожалению, вашим близким никто не рассказал, как себя вести. Не учат у нас человечному обращению с людьми. Но вы здесь и вы может выздороветь, даже не смотря на то, что все это было давно, даже не смотря на то, что вы без поддержки.

Многие участники отметили, что рассказ Сергея, и то, что он вообще открылся, что-то изменило в них. Эти переживания словно сблизили их. Лишь одна участница, та, что всё занятие закрывала глаза, с недовольством произнесла, что не будет больше ходить. «Мне своих проблем хватает, чтобы ещё чужие слушать», — с гневом сказала она. Я простодушно покивал и сказал, что это её выбор. Раскрывать информацию о том, что её супруг — участник боевых действий в Афганистане, я не стал.

* * *

Я часто сталкивался с комбатантами — ветеранами локальных войн. Терапия с ними всегда была в чём-то особенной и отличалась от множества других случаев. Я понимал, что нас разделяет не просто пережитый опыт, скорее всего это то, что я никогда не пойму и не осознаю. Они смотрели на меня и на мир вокруг отчуждённым взглядом, не понимая, как люди могут спокойно веселиться, когда страшные вещи происходят совсем рядом. Это не повседневный, ломающий жизнь опыт был мне недоступен. Что мог предложить им я, когда они верили, что их переживания может разделить и понять только побывавший там. Да я и не пытался понять, так как просто не мог, а делал, что должен.

Многие из них словно так и не вернулись, оставшись там, со своими товарищами.

На войне все солдаты: в психотерапии я встречал и тех, кто не служил, но находился в центре вооруженного конфликта. Они тоже страдали, день за днём переживая о том, что потеряно. Я говорю не об имуществе или деньгах, нет. Они потеряли гораздо большее — чувство своей защищённости, уверенность, что завтра всё будет хорошо. И к своему ужасу, я не мог им этого обещать.

Тот опыт, который пережили эти люди, ломал их. Но я знал, что всё в этой жизни можно исправить, и только смерть неисправима, но даже её можно пережить.

И я видел, как они жили, как становились уверенней и возвращали себе прежнюю способность радоваться жизни.

ТАНЯ

Тане было 33 года, но внешне она выглядела значительно моложе. Дело было отчасти в субтильном телосложении и мягких чертах лица, но в большей степени — «подростковом» выборе одежды. Розовые серёжки «Hello Kitty» странно выглядели на фоне ассиметричной стрижки с агрессивно выбритым виском. На правой ладони по одной букве на пальце готическим шрифтом было вытатуировано «EVIL». Ногти покрашены в разные цвета. Всё это сильно бросалось в глаза и, по всей видимости, вызывало весьма неоднозначную реакцию у окружающих людей.

Таня несколько раз откладывала и переносила нашу встречу, находя различные оправдания. Порой она просто по-честному забывала, но чаще Мироздание проворачивалось вокруг Тани, чтобы создать всевозможные непредвидимые обстоятельства на её пути к психотерапевту. В доме внезапно начинали течь все имеющиеся краны и трубы; дедлайны на заказы абсолютно внезапно сокращались; похороны родственников начинали происходить с пугающей частотой. В итоге Таня появилась в самое неудобное для меня время и в самый неудобный день.

Предположение о её характерологии — краеугольном камне стратегии в психотерапии — начали появляться сразу. Но необходимо было подтверждение догадок, ведь до этого я общался с ней только по телефону, и у меня не было полной информации о личности пациента.

После взаимных приветствий и необходимых формальностей Таня залезла в кресло с ногами и спросила:

— Так что там с моим беспокойством?

— Расскажите более подробно, как это происходит с вами, — по опыту я догадывался, что именно Таня расскажет мне, жалобы тревожных пациентов похожи и даже их мысли по этому поводу предсказуемы.

— Ладненько, — Таня наморщила лоб. — Это случается, когда я с кем-то общаюсь. Я начинаю говорить очень быстро и сбивчиво, мне хочется побыстрее закончить разговор, сбежать домой, вымыть язык с мылом и всегда слушаться маму.

— Итак, вы чувствуете тревогу, когда общаетесь. Это бывает в разговоре со всеми людьми?

— Ну, нет. — Таня задумалась. — Чаще с незнакомцами или при устройстве на работу.

— Минутку, — я почувствовал, что потихоньку начинаю запутываться. — То есть вам тревожно, когда вы общаетесь с незнакомыми людьми?

— Ну, да, а вам было бы не тревожно? — Таня начала активно жестикулировать, помогая себе в рассказе. — Подходит такой на улице, а передние зубы все стальные, весь в наколках, башка вся в шрамах и молвит человеческим голосом: «Закурить, девица, есть?»

Она замолчала, смотря вопросительно на меня, я сделал жест, предлагая ей продолжить, так как не понимал, какой реакции она от меня ждет.

— Ну, доктор, — она обиженно нахмурилась, — а вот вы бы как себя повели?

— Я бы... — начал я, но тут же остановился, так как понял, что она приглашает меня к какой-то странной психологической игре.

— Вооот! — Таня подняла указательный палец вверх. — И я тоже кирпичами бы обложилась.

Я с минуту растерянно поморгал, глядя в сторону.

— Так, а что там с тревогой во время трудоустройства? — спросил я, наконец, собравшись с мыслями.

— О, доктор, это вообще отдельная тема! — Таня закинула ногу на ногу и поудобней устроилась в кресле.

— Вот вы устраивались когда-нибудь на работу? — спросила она.

Вместо ответа я развёл руками, предлагая ей самой догадаться.

— Ну, да, вы правы, вопрос глупый, — она улыбнулась. — Я вот на многих работах успела побывать и везде при собеседовании задают просто идиотские вопросы!

— И вы тревожитесь в этот момент? — я попытался вернуть беседу на начальную тему.

— Тревожусь? Что? О чём вы, доктор?

— Ну... — я почувствовал себя крайне глупо. — Эээ, что вы ощущаете при этих глупых вопросах на собеседовании?

— Да я злюсь на хер! — Таня воскликнула крайне эмоционально, но беззлобно.

— Из-за вопросов?

— А вы бы не злились, если бы вас спросили, как вы работаете со своими слабостями? Вот как бы вы ответили? А, доктор?

Таня с хитрым прищуром уставилась на меня.

— Я бы ответил, что предпочитаю работать над своими сильными качествами, — абсолютно серьезно соврал я, включившись в игру, чтобы посмотреть к чему это может привести.

— Пять баллов, доктор, хороший ответ, — Таня зааплодировала.

Я откинулся на спинку стула и выдохнул, мне был необходим тайм-аут, так как я ощутил в себе нарастающее раздражение.

Похоже, что эти неприятные для меня чувства и были итогом — расплатой — данной психологической игры.

Мне потребовалось некоторое внутреннее усилие, чтобы не переключиться на «нетерапевтическое» взаимодействие.

Я решил подвести небольшой мысленной итог, так как первый контакт с Таней оставил противоречивое впечатление и был полон не очевидной информацией.

Итак, на мои вопросы Таня прямо отвечать не будет. Каждое стандартное уточнение превращается в целый мини-спектакль с жестикуляцией и примерами из жизни. Это могло быть патогномоничным симптомом,[2] но также это усложняло процесс психотерапии. Гнев, который я ощущал, также был диагностичным (так как объективных причин злиться на Таню у меня не было). Но и здесь все было не просто — моя реакция была скорее двойной: часть меня искренне забавляло её поведение и рассказы о себе, другую часть злило «неконструктивное» и саботирующее поведение.

И было кое-что ещё — моя ошибка, мешающая беседе — мне следовало бы уже перестать решать за Таню, что она чувствует. То есть перестать всё время спрашивать её про абстрактную «тревогу», в то время как Таня говорит про некое «беспокойство». Я цокнул языком, пристыдив себя.

— Хорошо, когда ещё вы... беспокоитесь?

— Ммм... — Таня запустила пятерню в свои волосы. — Бывает, когда дома одна... Да, тогда прям очень сильно...

— Хорошо, а чего вы боитесь?

— Да, в общем-то, ничего, — ответила она серьёзно.

— Но о чём вы тревожитесь?

— Да ни о чём же!

— Но... — я бесшумно открыл и закрыл рот, удержавшись от попытки в третий раз задать тот же самый вопрос.

Я ущипнул себя за переносицу и потёр глаза. Похоже, что я вновь называл чувства клиентки вместо неё самой. Пора бы уже прекращать так делать.

— А что с вами происходит дома, когда вы беспокоитесь? — осторожно спросил я.

— О, я пытаюсь делать то, что запланировала, — уверено ответила Таня.

— Пытаетесь?

— Ну, знаете, это не всегда получается... — она замялась.

— И тогда?

— Ну, и тогда я начинаю метаться по квартире!

Я почувствовал, что нахожусь на верном пути, однако не хватало какой-то части информации. Было кое-что ещё, помимо моих внутренних реакций, её внешнего вида и способа общаться. Что-то, что, как мне казалось, мешало получить «верный» ответ на вопрос. При этой мысли я мысленно поругал себя. Понятное дело, что не существует «верных» ответов клиента на вопросы психотерапевта. Да есть «ожидаемые» и «типичные» реплики, но если строить общение на этом, то есть риск так и не встретиться с личностью клиента.

— Доктор, с вами всё в порядке? — озабоченно спросила Таня, видя, что я уже некоторое время сижу с задумчивым лицом и кусаю губу.

— Ммм... — она застигла меня врасплох. — Я думаю...

Она многозначительно покивала и с интересом стала наблюдать за мной дальше. Я улыбнулся — она умела подколоть собеседника. Также стоило учесть, что свои переживания она описывала в первую очередь через действия и поступки. Проговорить, что она чувствует — было для неё трудной задачей. Однако, похоже, что ещё большей трудностью было описать свои мысли. Предположение о характерологии, а значит и понимание Таниных проблем, обретало всё более чёткие формы у меня в голове. Необходимо было проверить гипотезу, сменив общий тон и стиль общения.

Я смотрел сквозь Таню, строя в голове следующую фразу.

— Нет, доктор, серьёзно, я за вас переживаю, — в её голосе прозвучала усмешка. — Вы так губу себе сгрызёте.

— «My kill-hand called E.V. I. L. Wears a wedding band that's G. O. O. D»?[3] — неожиданно спросил я, указывая на татуировку.

— О? — Таня улыбнулась. — Доктор слушает Ника Кэйва?

— Нет, оригинал мне нравится меньше, чем кавер от Джонни Кэша.[4]

— Мсье знает толк в извращениях, — она многозначительно закивала.

Таня поддержала заданную тему. Я улыбнулся, кажется, мои предположения о её личности казались верными: она была пассивно — агрессивной.

— Таня, вернёмся к вашим страданиям в домашней обстановке, — сказал я, придерживаясь выбранного тона общения, сделав его более добродушно-ироничным.

— Таки да?

— Когда вы находитесь дома и стараетесь, а то и в поте лица пытаетесь делать «то, что запланировано», — я спародировал её интонации, изобразив кавычки движениями пальцев в воздухе, — а потом вдруг, откуда ни возьмись, кровь-кишки и вы мечетесь по всей квартире... Так вот, между «пытаетесь» и «мечетесь», что именно вы чувствуете?

— Доктор, чего это вы сегодня руками размахалися? Магические пассы?

— Легилименс![5] — я взмахнул карандашом. — Так что вы чувствуете?

— Я чувствую... — начала Таня достаточно уверенно, но в замешательстве остановилась. Похоже, что догадка поразила её.

Я сделал приглашающий жест и Таня продолжила:

— Я чувствую злость, — скорее спросила, чем уверенно сказал она.

— А на кого вы злитесь?

— Вы, доктор, умеете задавать вопросы, — сказала она вместо ответа.

— Ой, — я смущенно отмахнулся. — Этому я научился у кащенитов...[6] Ну, так всё же, на кого вы злитесь?

— Ох, доктор, но почему вы задаёте вопросы, ответы на которые знаете сами? Ответьте уже за меня.

— Не могу — супервизор запрещает.

Таня покивала и сказала:

— Да, я злюсь на себя, — она вздохнула. — Это странно: сама себе всё планирую и потом сама себе же вставляю палки в колёса и нахожу сотню причин не делать, что задумано!

— И начинаете суетиться из-за этого?

— Да, мечусь по квартире, хватаюсь за разные дела... Постепенно чувствую, как сердце бьётся всё сильнее и сильнее, вся страшно потею, а в груди растёт странный и непонятный комок, — она поморщилась.

Судя по тому, как Таня быстро остановилась и не успела «погасить» интонацию, она оборвала себя на чем-то. Губы презрительно сжались, она сглотнула. Похоже, что было нечто такое, о чём она не рассказывала из-за того, что сильно осуждала это или стыдилась.

Я не знал, стоит ли мне уточнять и говорить, что я вижу: она о чём-то не договаривает. Мало кому может понравиться, когда кто-то самонадеянно делает вид, что «видит насквозь». Кроме того, если она хочет что-то скрыть, то это её право. Но с другой стороны Таня пришла с проблемой ко мне и, если она что-то показывает, то возможно это тоже часть той самой проблемы, и ей кажется, что я могу помочь с этим?

— Доктор, вы опять подвисли, — Таня вновь подловила меня на длинной паузе.

— Извините, связь с сервером потерял... — я посмотрел ей в глаза и серьёзным тоном продолжил:

— Таня, вы сказали, что ругаете себя за откладывание и самосаботаж и ощущаете дискомфортные чувства в груди. Но, похоже, что есть кое-что ещё. Что-то о чём вам неудобно говорить мне и, возможно, вообще вслух признаваться.

Она опустила глаза.

— Да, чего уж тут, — сказала она после минутного раздумья. — Мне из-за всего этого так плохо бывает, что я пить начинаю. Дома всегда хороший алкоголь есть, вот я и решила анестезировать себя. Стопку, одну, другую... А мне ведь немного надо чтобы наклюкаться...

— Каковы масштабы бедствия? — мой голос звучал спокойно.

— За вечер могу вылакать бутылку... — она всхлипнула.

Ситуация прояснялась чем дальше, тем больше.

— Похоже, что вы помогаете себе, как умеете, — сказал я. — Однако это не оправдывает алкоголизм.

— Я знаю, — Таня нарочито шумно шмыгнула носом.

— Да, это ваш способ справиться с дискомфортом, но если вы собираетесь и дальше так поступать, то это в итоге может плохо для вас кончиться.

— Ой, доктор, не надо драматизировать. — Таня отмахнулась, так как я перегнул с заботливыми интонациями, обращаясь к ней.

— Драматизирую ли я? — сказал я и театрально развел руками.

— Нет, доктор серьезно, я слышала, что так часто руками дрыгать — болезнь...

— Вообще-то я предлагал вам осмотреться, — чуть более строго сказал я, — и понять, что я не драматизирую, ведь вы уже на приёме у психиатра.

— Что да, то да, Кэп.[7]

Таня вздохнула и посмотрела в сторону.

— Теперь я точно знаю, — сказала она, — что проблема не в том, что я беспокоюсь... Хотя на самом деле я не беспокоюсь... Ну, то есть беспокоюсь, конечно. Короче, вы поняли.

Я кивнул.

— И не в том, — продолжила она, — что я выжираю бутылку за вечер из-за этого...

— Да, — сказал я, — но нет.

— Хорошо, это проблема. Но не главная.

Она замолчала, по лицу было видно, что размышляет.

— Ладненько, доктор, — внезапно сказала она.

Мне потребовалось небольшое усилие, чтобы не иронизировать на тему её долгого раздумья, ответив на прежние подколки.

— Похоже, что дело в том, что я регулярно с чем-то борюсь и чему-то сопротивляюсь внутри себя.

Я кивнул:

— Продолжайте.

— Сама себе ставлю рамки и задачи, ведь понимаю, что без этого планирования никак, но в итоге борюсь и упираюсь.

— От этого и напряжение внутри?

— Да, и напряжение и беспокойство, и литры выпитого алкоголя.

— Ок, и что вы хотите в себе изменить? — задал я самый главный вопрос терапии.

— О, доктор! — Таня улыбнулась. — Я хочу перестать бороться и начать уже жить... Воплощать в реальности все свои идеи и задумки... Доводить до конца все планы и проекты...

— Это всё возможно, но как вы будете себе мешать в этом? — задал я второй самый главный вопрос.

— Ммм, — Таня надула пузырёк из слюней.

— Понятно, — я улыбнулся.

Её красноватые от слёз глаза с потеками туши переходили от одного предмета в кабинете к другому, взгляд ни на чем подолгу не фиксировался. Она периодически собирала губы бантиком и сдвигала их на бок. Лицо менялось, выражая разные эмоции. Кто-то мог бы сказать, что она выглядит инфантильной из-за своей живой мимики, мне и самому так показалось в начале. Но теперь я видел, что это не так, она просто была живой. В движениях и голосе не было инфантилизма, внешне Таня соответствовала своему возрасту. Даже «подростковый» стиль в одежде, хоть и пытался сбить ей несколько лет, на самом деле был по-взрослому выверен и логичен.

Нет, она не была «детской», она была бунтующей.

* * *

Однажды ко мне на приём обратился дизайнер кондомов. Его проблема заключалась не в самой профессии, как могло бы показаться, а в том, что заказы, которые ему «не по душе», он делать не мог Точнее, он искренне старался и пытался заставить себя, но всё было тщетно. Простецкая модель с хохломой и самоваром никак не создавалась, а эскиз в виде балерины в фуэте откладывался уже третью неделю. Парадокс заключался в том, что прикольные и интересные вещи (хотя как определялся, какой кондом более приколен, чем другой — для меня загадка) он делал легко и быстро. Трёхметровый рукав с головой Халка или нарядный Капитан Америка со щитом и звездами создавались менее чем за сутки. Всё бы ничего, но заказчиков не интересовали презервативы с супергероями из комиксов, а вот современные политики шли на ура. Да только дизайнер терпеть не мог подобную тему. Так он и жил: работа приносила мало денег, а гневные заказчики сыпали угрозами на электронную почту. По словам самого дизайнера, он ощущал непреодолимое внутреннее сопротивление, сразу же находилось куча дел: постирать кота, погладить бельё... Проблема также заключалась и в том, что в различных бытовых ситуациях и отношениях подобное сопротивление также повторялось. Это оборачивалось скандалами из-за невыполненных обещания и договорённостей. Дизайнер признался, что не делать что-либо это его единственный способ избежать неприятного занятия. На мой вопрос, почему бы ему прямо не отказаться, он спросил: «Да, но как?».

Если ребёнок подвергается чрезмерному контролю, а удушающей заботе невозможно противостоять, если для него невозможно от чего-либо отказаться, а прямое несогласие карается, то есть риск формирования пассивно-агрессивного поведения и соответствующего расстройства личности. В дальнейшем это может привести к описанным выше проблемам. И дело здесь не только в саботировании дел и обязательств, но и сильном внутреннем сопротивлении, которое переживает такой человек. Это ужасное, практически болезненное чувство, дополняющееся внутренними «подпинываниями». «Слабак, неудачник, — говорит такой человек сам себе, — Просто возьми и сделай!». Но «просто» не получается.

Если рядом с таким человеком оказывается руководящая или опекающая фигура, она тут же будет выбрана объектом для пассивного сопротивления. За всем этим скрывается достаточно высокий уровень агрессии, которая не выражается в открытую и не осознаётся. Окружающие будут злиться и раздражаться на подобное поведение (хотя найдутся люди, которых такой человек искренне веселит и забавляет).

Подобная динамика будет происходить и внутри самого человека с пассивно-агрессивным поведением. Самосаботажу будут подвергаться дела, даже если они имеют личную пользу. А гнев, направленный на самого себя, усилит внутреннее напряжение.

В процессе психотерапии такой человек будет заниматься чем угодно, но только не самой терапией. Психотерапевт будет злиться подобному неконструктивному времяпрепровождению и, возможно, откажется от такого клиента.

Однако не стоит ставить крест на человеке с пассивно-агрессивным расстройством. Часто, это не в меру креативные люди, способные на неожиданные ходы и нестандартное мышление. Они задают действительно интересные вопросы и приглашают к весёлому игровому взаимодействию.

И им можно помочь.

АЛЕКСЕЙ

— ...Я не был здесь всегда. Похоже, что всё это существовало ещё задолго до того, как я родился. Я помню многое, порой, мне даже страшно оттого, насколько мелкие детали я помню.

Алексей замолчал.

Это была странная терапия. И в ней всё было необычно. Хотя «необычно» — это не то слово, точнее было бы сказать, что я не понимал, что происходит, и что я здесь делаю.

Алексей написал мне с нерабочего аккаунта в скайпе. Почему я так решил? Профиль не заполнен, многие вещи оставлены «по умолчанию», фото нет, имя — Alex123qqa — не тот ник, о котором долго думают.

Найдя меня в сети, Алексей попросил о личной встрече. Он не просил назначать ему лекарства, увиливал от прямых ответов по поводу анамнеза. Я не совсем понимал, замечает ли он моё присутствие или ему был нужен любой человек, который не знал его, чтобы выговориться.

Я решил прервать затянувшееся молчание:

— Это далеко назад?.. Я имею в виду: далеко в прошлое?.. Ну, как это сказать по-русски?..

— Вы имеете в виду, что это очень старые воспоминания? Одни из первых? — уточнил он.

— Да. Именно. Спасибо.

— Мне сложно сказать, насколько это «древние» воспоминания. Мне, правда, страшно осознавать возраст этих воспоминаний, — его взгляд был направлен мимо меня, он не смотрел на что-либо в этом кабинете, он смотрел «в себя», блуждая там, куда обычно никого не пускают.

— Страшно? Но почему?

— Хм... Хороший вопрос... Я затрудняюсь ответить, — он вновь замолчал.

— Ладно, что может с вами произойти, если вы узнаете свой возраст?

— Я всё ещё не понимаю.

— Ну, мне кажется, что это как если бы вы внезапно увидели своё отражение. Словно, ты давно не видел себя в зеркале и совсем не ожидал тех изменений, которые видишь.

Алексей молчал. Он смотрел куда-то вниз, губы были плотно сжаты. Я мог посчитать экскурсии его грудной клетки, я видел пульсацию яремной артерии на его шеи. Он втянул большие пальцы в ладони, потом медленно разжал кулаки и вытер ладони о колени. Все те данные, которые я мог собрать визуально, говорили мне, что мы подошли к чему-то действительно значимому. Алексей волновался: частое дыхание, ускоренный пульс, гипергидроз ладоней.

— Я могу предположить, — вновь прервал молчание я, — и это только моё предположение, мало подтвержденное какими- то реальными фактами.

— Я слушаю, — Алексей словно «вернулся», он вновь посмотрел на меня.

— Мне кажется, что для вас осознание своего возраста весьма болезненно. Это понимание того, сколько вы прожили и через что прошли... И где оказались.

Алексей смотрел на меня прямым, немигающим взглядом. Крылья носа на секунду раздулись, верхняя губа еле заметно дернулась в сторону в кривой усмешке. Прямой жесткий взгляд... Но лишь на мгновение. Затем эта мимическая реакция была подавлена, замята и родилось абсолютно не конгруэнт- ное[8]:

— Да, я думаю, вы правы. Мне есть, что вспомнить, — сказал он добродушно и даже немного радостно.

Догадка поразила меня как молния: да он же врёт мне!

Удивление было настолько сильным, а осознание этого факта настолько ярким, что я, как последний идиот, выпучил глаза и открыл рот.

— С вами все в порядке? — поинтересовался Алексей.

— Дааа... — я замялся. — Просто удивлён, что моя догадка попала в точку.

Теперь и я врал.

Отлично, психотерапия, на которой все друг-другу врут. «Со мной всё будет в порядке, Док? — Да, конечно, я гарантирую это».

Нет. Моя интерпретация точно промазала. Зацепило что-то другое. И ещё его реакция — желание скрыть правду, желание затаиться. Желание спасти себя? Словно, я общаюсь не с самим клиентом, не с его личностью, словно кто-то между ним и мной, тот, кто защищает, тот, кого безопасно можно использовать для помощи.

Я потряс головой и мысленно подвёл черту: итак, что мы имеем? Во-первых, клиент врёт о своих переживаниях. Во-вторых, возможно, клиент врёт о целях терапии. В-третьих, скорее всего, клиент не тот, за кого себя выдаёт. Массаркш, что здесь вообще происходит и что здесь делаю я?!!

Это была необычная терапия. И все в ней было необычно. Алексей не поставил какой-либо запрос. На мои настойчивые попытки сформулировать хоть какую-либо цель, он отвечал: «Давайте просто пообщаемся, мне нужно поговорить». С другой стороны, он продолжал мне врать. Многие моменты он сознательно искажал. И, если в самом начале он пытался сдерживать свою мимику, то потом, по всей видимости, расслабился. Мои интерпретации всё чаще и чаще вызывали у Алексея мимические реакции, которые можно было бы объяснить как «злость». Однако вслух он проговаривал совершенно другое и пытался произвести впечатление довольства и благости. Всё чаще он просто улыбался и молча слушал меня. Происходило что-то запредельно странное.

— ...Я помню такое место: «задомие», — однажды внезапно сказал он с грустной улыбкой. — Это просто место за домом. Мы жили в обычной пятиэтажной хрущёвке, с одной стороны дома была дорога и площадка, а с другой погреба и гаражи. Там было не прибрано и очень странно. Я редко ходил туда.

Алексей на мгновение замолк и тихо произнёс:

— «Задомие»... — он улыбнулся. — Там всегда можно было найти что-нибудь интересное: гайка, голова куклы, большая ржавая шестерня... А однажды мне попался здоровенный подшипник — целое богатство!

Алексей все дальше и дальше погружался в свои воспоминания и со спокойным интересом рассказывал мне про них то. Это была его «шкатулка с драгоценностями». Яркие картинки у него перед глазами.

И во время этих рассказов я чувствовал себя очень грустно, к горлу подкатывал комок, а в груди щемила тоска. Чувствовалась какая-то обреченность, безысходность.

— А ещё, странная вещь, я сейчас не могу вспомнить, было ли это на самом деле или только сон? Нет, я, конечно, могу понять, что когда мне приснились тогда фашисты, то это точно сон был. Но, чёрт возьми, сейчас это вспоминается как нечто реальное, и я задумываюсь: а было ли это на самом деле?

Я с осторожностью делал свои интерпретации. Некоторые Алексей откидывал, но на некоторые явно реагировал гневом и агрессией, но мне он об этом не говорил вслух. «Может быть... Не знаю... Вам виднее», — вот его типичные ответы, за которыми он пытался скрыть гнев.

А потом я обратил внимание на странные движения его правой кисти. Изредка, на высоте волнения или гнева, его правая кисть совершала очень характерные баллистические движения. Алексей пытался скрыть это, прятал руку, сжимал ладонь в кулак. Но экстрапирамидные нарушения[9] — это такая вещь, которую скрыть крайне сложно.

Я зацепился за эту деталь и стал следить за его телом более пристально, тут же всплыло кое-что ещё: еле заметная шаткость походки, когда он входит в кабинет и временами нечёткая, словно, смазанная речь.

Мысленно я вновь подвёл итог: итак, передо мной сидит человек, который скрывает истинную цель посещения терапии, фальсифицирует информацию о себе, имеет малозаметные неврологические нарушения, испытывает гнев, когда интерпретации успешны, не ставит цель на психотерапию, депрессивен (судя по переносным реакциям) и ищет экзистенциального общения.

В довершении ко всему Алексей внезапно произнёс:

— Теперь я понимаю, что попался.

Пазл в голове собрался в единую картину. Я почувствовал, как тело обдало жаром, а сердце забилось сильнее — ответ был найден. Все непонятные моменты вдруг стали кристально чистыми.

— Алексей, — начал я, — скажем прямо: мне кажется, вы несколько недоговариваете о себе и целях своего визита.

Алексей молчал, но его правая кисть совершала хореоподобные[10] движения.

Я продолжил:

— Да, я вижу, что терапия идет вам на пользу, я вижу, что в психологическом плане вам легче. Придя ко мне, вы не совсем понимали, что происходит и что вы теряете, но, по мере нашего общения, вы перешли к злости. Вы злитесь всё больше и больше, так как осознание крайне болезненно. В самом начале, когда я заговорил про ваш возраст, то неверно понял вас. Это печаль и страх не о том, сколько вы прожили, а о том, сколько вам осталось. И судя по тому, как вам плохо и выраженности неврологических нарушений, прогнозы не самые хорошие.

Вид у Алексея был ошарашенный. Он несколько раз порывался что-то сказать, но замолкал. Правая кисть непроизвольно двигалась, словно, бросая невидимый камень.

Я вновь заговорил:

— Понимаю, что это больно и тяжело — перейти от отрицания своей болезни к её осознанию. Гнев здесь крайне важен и уместен. На кого угодно: на Господа Бога, на меня, на врачей, на судьбу... Вы сказали, что попались. И я, как никто другой, понимаю вас. Но проигрывает тот, у кого нет запасного плана. И уверен, что у вас не было плана «Б» на тот случай, если я «раскушу» вас.

— Ну, я... — Алексей растерянно улыбнулся.

— Всё нормально. Главное, что это не пошло вам во вред. Психотерапия работала вне зависимости оттого, о чем мы говорили.

Алексей несколько расслабился, увидев, что я не злюсь на него и не выгоняю из кабинета.

— Знаете, это вообще странно, — сказал я шутливым тоном, — платить деньги и врать на терапии.

Он улыбнулся.

— А теперь о деле, — я принял серьезное выражение, — я, как психотерапевт, готов поддерживать любые ваши начинания, но вот самодеструктивные тенденции обязан конфронтировать. Решать вам — жить или не жить, бороться или нет, но это решение должно быть обдуманным и взвешенным. Вы идете по пути переживания утраты. Утраты своих планов на будущее, утраты здоровья и функций тела. Я могу помочь вам пройти эти этапы, чтобы вы смогли смириться с тем, что происходит с вами. Но смириться — не значит опустить руки. Это значить считаться со своей болезнью и делать что-то с этим дальше. Что именно? Вариантов много, точно больше двух. Ведь, чем дольше ты живёшь, тем дольше ты живёшь...

* * *

Вы многое помните? Уверен, что да.

А «далеко» ли вы помните? Какие самые ранние воспоминания у вас есть? Какие самые ранние «картинки» всплывают в вашей голове? Они цветные? Или черно-белые? Там есть лица родителей? Или там небо? Как звали вашу первую кошку?..

Но это не только «комиксы» в вашей голове. Это ещё и очень глубокие эмоциональные переживания, они остаются. Уж поверти. Это широкий нейрональный след, который хранится в вашем мозгу.

Представьте себе, что ваши воспоминания это сокровища. Истинных ценностей не так-то уж и много. Их единицы. Уверен, что каждый из вас хранит нечто «особое», сокровенное. Я помню, например, как родители складывали маленький матрас под новогоднюю елку, и я лежал под ней. В комнате полутемно, запах ели (которая, конечно же, не ель, а пихта) и приятное, сказочное освещение от гирлянды...

Алексей страдает одним из нейродегенеративных заболеваний, но это упоминается лишь вскользь и не произносится в открытую. Вывод можно сделать по догадкам и полунамёкам, слабым симптомам и общему настроению. Да, это ещё одна история про утрату и связанные с ней переживания, но на этот раз теряется будущее — планы и надежды, устремления и представление о том, как жить дальше. Но и это не всё: постепенно Алексей потеряет и своё прошлое — нейродегенерация разрушит его мозг и выхолощет воспоминания вместе с когнитивными и двигательными функциями.

Что может здесь психотерапия? Нейродегенерацию не остановить словами, распад личности не замедлить другим взглядом на события, двигательные функции не восстановить выражением подавленных эмоций. Но можно прожить это время с большим толком, зная приблизительно, сколько тебе отмерено и ощущая наступление конца. Даже в этом состоянии можно насладиться жизнью и её моментами. А когда болезнь будет прогрессировать, можно принять и это, выразив боль утраты и оплакав потерю, для того, чтобы жить дальше.

И так ещё и ещё...

Ведь чем дольше ты живёшь, тем дольше ты живёшь.

В 2015 году от болезни Альцгеймера умер гениальнейший писатель Терри Пратчет. Годами ранее он планировал самоубийство или эвтаназию, чем породил большую шумиху и споры.

В 2016 году швейцарская компания AC Immune приступила к клиническим испытаниям лечения против болезни Альцгеймера.[11]

КАТЯ

— ...ДА ВЫ ДОСТАЛИ МЕНЯ УЖЕ СВОИМИ ИДИОТСКИМИ ВОПРОСАМИ, ОТВЕТЫ НА КОТОРЫЕ САМИ ЗНАЕТЕ!!! Зачем вы мне их задаете?!! — кричала на меня Катя.

— Угууу... — протянул я елейным тоном. — Что-нибудь еще?

— ДА ПОШЛИ ВЫ В!..

— Да я там родился! — резко оборвал я Катю, но сделал это без тени раздражения.

Она замолчала, краска подступила к её лицу, и вскоре потекли слезы. Катя плакала навзрыд.

Слёзы... Это не то, что я хотел от первой беседы. Нет-нет. Я не ставил себе цель «довести» Катю, и вообще доводить кого- либо — как-то не гуманно. Такой ловкий шарлатанский прием: после того, как человек выплакался, эмоциональное напряжение спало и он чувствует себя лучше. Здесь, хитрый специалист может сказать: «Вот видите, вам уже лучше, вам полегчало...» и оставить пациента без дальнейшей когнитивной переработки, без дальнейшего осмысления. Нет, не мой вариант. Уже давно прошло то время, когда я мерил качество сеанса по количеству соплей и слёз.

В больницу Катю привела эмоциональная несдержанность. Её аффективные вспышки представляли большую проблему для окружающих. Несколько раз её увозили по «скорой» с суицидальными попытками во время таких «взрывов». Поводом могло служить что угодно, но последнее время всё чаще и чаще это происходило просто так. В один из таких раз Катя попала в общее отделение, у неё подозревали психотическое расстройство. Но уже через несколько дней она была выписана, Катя полностью успокоилась, а её рациональность и холодность рассудка поразила всех. Кроме того, Катин маргинальный образ жизни вызывал сильную тревогу у её гиперопекающей матери.

Катя продолжала плакать и останавливаться не собиралась.

— Возьмите, — я протянул Кате салфетки.

— Спасибо... — ответила она, хлюпая носом.

Прошло ещё некоторое время. Я смотрел на Катю с добродушной улыбкой, внимательно разглядывая её внешность.

Ей было около 25 лет на вид, круглое лицо с вздернутым вверх носом, карие глаза. Пара лишних килограмм у неё явно присутствовали. Она была симпатичной, но во всей мимике читалась какая-то грубость. Русые волосы были подстрижены странным образом: часть прядей доходили до подбородка, а часть были выстрижены под корень. Картину прекрасно дополняли уши, увешанные десятком маленьких серебряных колечек. Эта странная, в чем-то подростковая, грубость в мимике и поведении вызывали живой интерес у моего «внутреннего психиатра», который цеплялся за любую странность в других людях, побуждая меня исследовать и узнавать.

— Всё? — спросил я, когда Катя затихла.

— Всё, — ответила она спокойно, не глядя на меня.

— Ну, хорошо. Вы же понимаете, что я не хочу вас обидеть?

Катя покосилась на меня.

— Давайте так, — продолжал я, — в классической психотерапии мы можем потратить пару встреч на знакомство, пять встреч на преодоление сопротивление, еще несколько встреч на определение цели терапевтического воздействия... Но здесь наше время ограниченно. Так что я предлагаю пропустить момент «знакомство» и «сопротивление» и сразу перейти к делу, решив, что мы доверяем друг — другу.

Может быть я и говорил с самодовольным тоном, но небольшой эффект это, всё же, возымело. Катя кивнула, ещё раз хлюпнула носом и развернулась на стуле ко мне лицом.

— Итак, в тот момент, когда нас прервала ваша аффективная вспышка, я спрашивал вас о том. Есть ли у вас парень? — начал я.

— Да, только вы сами ответили на свой вопрос, сказав, что «О чём это я? Вряд ли», — Катя передразнила мою интонацию.

Я улыбнулся:

— Ну, да, точно... Вот и говори после этого, что не хотел обидеть.

Признаться, я недоумевал, как мне удалось ляпнуть настолько некорректную фразу. Для меня это произошло незаметно и, если бы Катя не отметила это, я бы благополучно забыл о своей оплошности.

— Да нет, я понимаю, о чем вы хотели сказать, — сказала Катя, прервав полет моих мыслей. — Но, есть у меня парень или нет — не имеет к делу никакого отношения, — продолжала она, глядя в сторону.

— Ну, вообще-то всё имеет к делу отношение. А наличие или отсутствие отношений тем более, — возразил я, но тут же покривился из-за тавтологии в своих словах.

Катя еле заметно улыбнулась углом рта, посмотрела на меня, сощурила глаза и тут же перевела взгляд в сторону.

Выглядело так, что она что-то скрывала, но после своей нелепой ошибки, я боялся делать какие-то предположения. Мне нужна была реабилитация в глазах клиента.

— Хорошо, моя вина, — примирительным тоном сказал я. — Что тогда «не так»? Что привело вас сюда?

— Ну, там же всё написано, — кивнула Катя на историю болезни на моём столе.

— И точно ведь, написано, — я пролистал несколько страничек и демонстративно отодвинул «историю» в сторону. — Но на заборе тоже написано и знаете что?

— Что?

— Я проверял! Там нет.

Катя улыбнулась, за тем рассмеялась. Напряжение окончательно спало. Мы продолжили беседу более непринужденно.

Стандартные жалобы на сниженное настроение, плохой сон, тревогу... Ничего выделяющегося и ничего конкретного: Катя не открывалась. Тем не менее, мне казалось, что она хотела, чтобы я спросил её о чем-то. Но о чем? Что может быть такого, о чем она хочет рассказать, но не может?

В этот раз я не стал ломать голову и решил пойти самой простой дорогой — просто спросить:

— Знаете, у меня создаётся впечатление, что вы что-то хотите мне рассказать, но никак не решаетесь и ждёте, что я прочитаю ваши мысли.

Часто, когда я не понимаю, что происходит, когда я путаюсь в эмоциях пациента, я просто рассказываю ему об этом. И это всегда имеет свой результат.

— Да... — Катя вдруг резко стала серьёзной, улыбка пропала с её лица. — Вы правы... Есть кое-что, о чём я не рассказывала прочим докторам... Да они и не спрашивали.

— Я тоже могу не спрашивать, не хочу вырывать из вас информацию клешнями, — как можно более сочувствующим голосом произнёс я.

— Да тут дело в моём отце...

Катя украдкой бросила взгляд на меня — проверяла реакцию. Я одобрительно кивнул.

— Да... Отец... Понимаете, он бросил мою маму, меня. Нашу семью, когда мне было 10 лет...

— Понимаю, — отозвался я.

Это была не самая лучшая фраза, ведь на самом деле я не знал, какого это, когда тебя бросает отец.

— Мне кажется, я понимаю — продолжил я, — вам тогда пришлось повзрослеть. Детство кончилось.

— Да... — ответила Катя, смотря перед собой пустым взглядом. — Мне так и сказала мама, что теперь детство закончилась, и я должна помогать ей. Она сильно плакала тогда.

— С какими эмоциями вы вспоминаете уход отца? Насколько это было сильные негативные переживания?

— Очень сильные...

— И до сих пор?

— Да...

На глазах у Кати навернулись слёзы.

Это были важные переживания: утрата детства, потеря отца,

крушение иллюзий и надежд. В тоже время, меня не покидало ощущение, что она не говорит о чём-то ещё.

— Так или иначе, Катя, но это было, — начал я. — Что поделать, но плохие вещи случаются. Мы живём с ними и несём в себе. Тяжелые воспоминания есть у всех нас и с годами их будет становиться больше. Однако они не должны тянуть нас назад, они не должны придавливать нас к земле и выбивать работу из рук. Но негативное событие всегда останется негативным, о нём не вспомнишь с улыбкой, однако и мешать оно тоже не должно.

Катя вытерла слёзы рукавом и постепенно успокоилась.

— Я хочу избавиться от этого, — сказала она. — Хочу, чтобы это больше не влияло на мою жизнь.

Мы договорились, что следующие несколько встреч посвятим её переживаниям по поводу ухода отца. Не смотря на то, что папы ей не хватало на протяжении всей жизни, она идеализировала его образ. В своей голове она полярно назначила мать роль «плохой» (ведь разве от хороших уходят?), а отцу отвела роль «хорошего» родителя. Ей легко удавалось фантазировать о том, как он поддерживал бы её в подростковом возрасте и помогал решать проблемы отношений со сверстниками. Мать, которая была вынуждена много работать и часть домашних хлопот переложить на дочь, на этом фоне выглядела деспотичной и отстранённой. Однако в реальности она стремилась проявлять чрезмерное количество удушающей заботы. Катя игнорировала или искажала реальность.

— Она всё время загоняла себя работой, всегда была уставшей и серой, как мышь, — вспоминала Катя. — Мне она оставляла готовку и уборку, а я же ребёнок, мне 10 лет! Мне с девчонками тусить, да сериалы смотреть!

— Вы можете вспомнить моменты, когда мать была дома? На праздниках или в выходные дни?..

— Да... Она и тогда мало со мной общалась... — Катя задумалась, на её лицо легла тень. — Словно, она была виновата в чём- то передо мной, и поэтому ей тяжело было со мной общаться...

Я не сразу понял смысл этого замечания и Катину реакцию.

Постепенно образы родителей стали приобретать более реалистичные очертания, и Катя позволила себе даже разозлиться на отца. Она кричала и яростно колотила специальную подушку для битья, неистово кусая её за край. После Катя всегда обессилено плакала, свернувшись в комок на кресле.

Она имела право злиться на него, но сила гнева была действительно огромна, и это настораживало меня.

Я сопереживал и направлял её, игнорируя свои собственные переживания. Признаюсь, мне приходилось не редко давить в себе слёзы, ощущая комок в горле и контролировать голос — чтобы он не дрожал. А когда Катя злилась, и её гнев вырывался наружу, я замирал внутри, постоянно напоминая себе, что злится она не на меня.

На одной из встреч Катя сказала:

— Я вчера вечером очень явственно представила себе картину ухода отца... — она стёрла слёзы с лица и продолжила:

— А потом я поняла, что это хорошо.

— Хорошо? — не понял я.

— Да... то, что он ушел. Появилась мысль, что это хорошо, что иначе было бы ещё хуже.

В голове я мысленно перебрал возможные варианты, почему, по мнению Кати, уход отца — это хорошо. Затем я обратил внимание на её лицо, точнее с каким отвращением она смотрела на меня. Внутри меня всё похолодело.

Догадка была настолько очевидна и ужасна, что я не хотел об этом думать или произносить вслух. Внутри меня всё кричало: подобное просто не должно происходить с детьми! Но в жизни Кати это уже случилось и прошлого не изменить.

— Это было, — сказал я нейтральным тоном и продолжил, осторожно подбирая слова:

— Тогда вы не могли защитить себя, а мать...

Лицо Кати напряглось, глаза превратились в щёлочки — она злилась.

— А мать, — продолжил я, — не смогла вас защитить...

— Или не захотела, — сказала, как отрезала.

— Оправданий ей я искать не буду, она знала, о том, что происходит в семье.

Катя кивнула, её лицо расслабилось.

— Но вы можете пообещать себе, — сказал я более заботливым тоном, — что это больше никогда не повторится с вами или с вашими детьми. Ведь теперь вы сами можете себя защитить.

Я замолчал, повисла длинная пауза, и это было спасительной передышкой для меня.

— Знаете, — задумчиво произнесла Катя, — то, что было... это было мерзко. Это было ужасно. Он не должен был так поступать.

Она усмехнулась:

— А ведь он, спустя несколько лет, неожиданно «нашёлся». Да, около двух месяцев назад он написал мне, мол, давай встретимся, пообщаемся, все дела... И я понимала, что должна бы радоваться, но меня как парализовало: я тогда застыла перед компьютером, тупо пялилась на его письмо и чувствовала, как дрожат руки. Так и не ответила ему...

Катя посмотрела на меня, я выжидающе молчал.

— То, что было останется со мной, — продолжила она. — Но это не влияет на мою жизнь. Тогда я была беспомощной и не могла что- то изменить, не могла дать отпор или сказать «Нет!». Вся эта боль скопилась во мне, всё это привело к тому, что я...

Катя осеклась и покосилась на меня. Я поднял брови.

— Да, теперь я поняла, почему это со мной происходит, — сказала она, задумчиво глядя сквозь меня.

Я продолжал молчать.

— Я не хочу, чтобы это повторилось и знаю, что не повторится! — продолжала Катя. — И эта злость. Сейчас она не имеет смысла. Я не должна хранить её так долго. Он больше не имеет власти надо мной.

Она замолчала.

Я покивал головой, не хотел своими пустыми измышлениями мешать ей, не хотел разрушать момент. Катя пристально посмотрела на меня, словно пытаясь прочитать мои мысли.

А я, в свою очередь, думал о том, что Катя переживёт эту утрату и сможет примириться с прошлым. По крайне мере, теперь она не боялась признаться сама себе в том, что с ней случилось, и что она пережила. Ей предстоял ещё долгий путь, и я был готов сопровождать её как психотерапевт.

* * *

Когда я приступал к написанию этой истории, то имел самые смутные представления о Пограничном личностном расстройстве. Мне понадобилось некоторое время, чтобы до конца понять, что же имеют ввиду разные авторы, когда употребляют термин «borderline». К моему удивлению, я отметил, что большая часть самых сложных и неоднозначных клиентов несли в себе черты «пограничности». Однако ещё большим удивлением стало нераспространённость данного диагноза в отечественной психиатрии.[12] В памяти всплыло множество клинических разборов «сложных» пациентов и замудрённые нозологии, которые формулировали высокие учёные лбы. Я ощутил смесь смущение и страха — так как разом осознал значительную часть своих собственных ошибок. В своё оправдание могу сказать, что неправильные диагнозы и непоследовательное лечение в итоге приводило к ремиссии. Однако теперь я понимал, что улучшения можно было бы добиться «меньшей кровью».

Пограничное расстройство всегда проявляется в отношениях и поэтому, если специалист удерживает обезличенный контакт «врач-пациент», динамика будет слабой. Ровно до той поры, пока профессиональная отчужденность не начнёт спадать. История начинается с гневной вспышки Кати и это демаркационная линия смены отношений в данной терапии. Мне хочется верить, что с моей стороны это был ловкий психотерапевтический трюк, необходимый для диагностики и развития динамики. По крайней мере, я надеюсь, что это был «трюк», а не проявление непрофессионализма.

В первой версии истории Катя была бисексуальна, точнее в тексте я окольными путями догадывался о её лесбийском опыте. Данный факт должен был подчёркивать нестабильность её сексуальной ориентации, что, при наличии прочих симптомов, также указывает на пограничное расстройство.

В тексте упоминается уход отца — как значимая психотравма, однако умалчивается, что то, что было до ухода является ещё более значимым и длительным психотравмирующим событием, растянувшимся на годы. Однако не стоит думать, что именно это привело к пограничному расщеплению. Данная патология формируется гораздо раньше, но всё последующие события могу усугубить положение вещей. Я отдаю себе отчёт, что данный рассказ недостаточно хорошо описывает этот процесс, но целью было описать именно динамику взаимодействия.

Я слышал много различных историй за то сравнительно небольшое время, что работаю психотерапевтом. И большая часть из них ужасала, так как открывала неизвестные стороны жизни: сексуальное насилие над детьми и взрослыми, жестокие преступления и холодящие кровь расправы, несправедливые поступки людей и острая боль равнодушия других... Всего не упомнить. Каждая история уникальна и индивидуальна, наполнена личными смыслами и настоящими эмоциями. Часть сюжетов случается в недавних событиях, но большая устремляется в далёкое прошлое человека. И оттуда, влияет на настоящее.

Да, я слышал много историй своих пациентов и видел, как их прошлое влияет на выбор сейчас. Как человек остаётся во власти событий, которым может быть много лет. Это поражает и пугает, ведь получается так, что те важные события, которые происходят с нами сейчас, будут оказывать влияние на наш выбор в будущем.

В истории выше Катя не могла оставить своё прошлое, оно всё ещё было слишком важным и «горячим», оно всё ещё слишком влияло на её выбор и поведение. Расставшись с теми переживаниями, она не изменила то, что было (это невозможно, как я и писал уже много раз), но она поставила под сомнение часть личного опыта, своих выводов про жизнь и отношения с другими людьми. А это имеет связь уже с текущей реальностью и с тем, что будет с Катей дальше.

ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА

Скажем прямо: ничего нового в Зинаиде Михайловне я не видел. Точнее нет, это был новый пациент с новым набором жалоб, но ситуация была знакома — смерть близкого.

Её амимичное лицо, пустой, отсутствующий взгляд, тяжелые вздохи, усталый вид — все это намекало на хорошую, «толстую» депрессию.

На депрессивную реакцию, если быть точным.

— Сочувствую вам, — бездушно сказал я.

Зинаида помолчала несколько секунд, потом кивнула и ответила:

— Спасибо.

Взгляд направлен вниз и вправо, спутанные волосы, бледное лицо без макияжа — мне всё было ясно без лишних слов.

— Вы говорили, он утонул? — формальным тоном спросил я.

— Да... — Зинаида, казалось, не замечала моего присутствия. — Он любил воду... На плавание ходил... Рыбалка вот... На ней и утонул...

Ей было 58 лет, а сыну 21. Поздний ребенок — страстно желанный ребенок. Это не первая её утрата. Пять выкидышей и вот чудо. Настоящее чудо, когда врачи уже поставили крест. Но никто не знает, что ждёт впереди. За неделю до рождения ребёнка умирает муж Зинаиды. Не успев оплакать утрату, она входит в новый жизненный этап — рождение Семёна. Это целиком и полностью поглотило её, отвлекло от мыслей о смерти мужа, от забот, связанных с его похоронами. Определенно, она сбежала в своего ребёнка, ведь в реальности было слишком больно.

Я продолжил формальную беседу для того, чтобы поскорее назначить лечение. На секунду я задумался над своей спешкой и к своему удивлению обнаружил, что меня гонит внутреннее раздражение.

Я вновь прислушался к себе — надо было разобраться, что со мной происходит, пока это не обернулось бедой для пациента.

Передо мной сидит женщина в переживании утраты. Причём, одна утрата текущая, а вторая патологическая, что, в общем-то, делает настолько болезненными и нынешние переживания. При чём тут раздражение? Ответа не было... Но вместо этого ощутил острое чувство вины.

Я начал злиться на самого себя из-за того, что не могу разобраться в своих чувствах и лишь больше в них вязну.

Мне стало стыдно из-за своего непрофессионализма. По всей видимости, преморбидно[13] она имела нарциссические черты личности. Однако сейчас всё смешалось — индивидуальные проявления смазались реакцией утраты. Я не раз видел подобные случаи и мог предсказать, что с уменьшением остроты утраты, сильнее проявится её нарциссизм.

Сделав усилие, я переместил фокус внутреннего внимания со стыда и чувства вины — вязнуть в них было непродуктивно, сейчас это мешало.

— Жизнь кончилась, ничего дальше нет... — прошептала Зинаида.

Я опомнился от своего переносного морока.

Вот он — тупик.

Стена, за которой ничего нет.

Была жизнь, и нет жизни.

Жизнь... утрата... Я знаю, что такое утрата. Не смерть, как утрата, но потеря чего-то другого.

— И хочется заснуть и не проснуться... — сказал я тихо, глядя в окно.

Зинаида кивнула и через секунду расплакалась.

Как только я ощутил эмпатию по отношению к Зинаиде Михайловне, изменилось многое: исчезло раздражение, ушли дурные мысли и неуместные реакции.

Зинаида тоже изменилась: она впервые посмотрела на меня и заговорила о себе и своих переживаниях. Я смог достаточно полно и обстоятельно собрать анамнез, выделить жалобы и прицельно назначить лечение. Когда она выходила из кабинета, то выглядела обнадеженной.

Дальше терапия с Зинаидой пошла хорошо, по крайней мере, мне так казалось.

Но на одной из встреч она сказала:

— Он не умер для меня, — Зинаида говорила уверенно.

— Эм... — я приподнял брови, но вовремя совладал с удивлением.

Последовало моё длинное объяснение по поводу того, что «он всегда будет в вашем сердце» и прочие «штампованные» фразы.

— Нет, я понимаю, что он умер, но я не хочу лечиться от этой утраты, — сказала Зинаида Михайловна настойчиво.

Я очень часто заморгал.

— Доктор, поймите, он был для меня всем. Я дышала им, я любила его и теперь...

— И теперь его нет, — специально больно резанул я.

Зинаида замолчала.

— Да, его нет, — продолжила она тихим голосом. — Но пусть у меня останется это.

— Что?

— Пусть со мной останется его смерть.

— Как это? — я действительно не понимал, что она имеет в виду.

— У меня был муж, но он умер. У меня был сын, но и его не стало. У меня ничего больше нет, кроме его смерти и этих переживаний. Да, вы мне помогли. Вы мне помогаете, и я чувствую, что продолжи мы терапию, я излечусь от этой утраты. Но мне это не нужно. Я хочу сохранить эту боль, хочу переживать эти страдания. Я хочу жить этим, ведь у меня больше ничего нет и не будет.

— Вы собираетесь остаться со своим горем? — воскликнул, так как был искренне изумлён услышанным.

— Да.

— Но... Это не жизнь, это проживание...

— Я так хочу, — упорствовала Зинаида. — На групповых занятиях вы много говорили про возможность выбора и решения, вы говорили, что любое решение хорошо, главное принять окончательно. Главное — решить. Вот я и решила.

Я замолчал.

Впервые я столкнулся с тем, что человек осознанно выбирал нездоровую жизнь, отказываясь «вылечиться» от смерти близки и продолжить свой путь дальше.

Зинаида смотрела на меня решительно, всем своим видом показывая, что готова к конфронтации и защите своих позиций.

— Но вы же будете болеть, вы же будете страдать, — я ощутил, как мои щёки загорелись. — Вы не проживете свою жизнь, вы не сможете продолжить жить. По сути, вы отказываетесь от своей свободы. Психосоматические заболевания, вечное ощущение горя и безысходности жизни, тоска по утрам... Это же болезнь!

— Это мой выбор, — отрезала Зинаида.

Её губы плотно сжались в линию, плечи расправились, она вздёрнула подбородок. В голосе зазвучали манерные нотки, речь приобретала пафосный апломб.

— Вы не вправе мне указывать, что делать, — сказала она. — Важнее меня для сына никого нет! Я была для него лучшей матерью, я всё ему давала! Вечерами мы долго лежали на одном диване, обнявшись, я была для него самым лучшим другом! Он и не имел других друзей, даже девушку не заводил, так как говорил, что такую как я ему не найти!

Это уже было определённым видом инцеста, и я мысленно ужаснулся.

Зинаида Михайловна продолжала спорить со мной, отстаивая своё право на патологическую утрату, на болезнь.

После нескольких подобных бесед я сдался, так как это уже не походило на психотерапию.

Я верю в решение и выбор. Да, это патологический выбор, да он не способствует улучшению её состояния, но это выбор. Она настаивала на возможности, оставить утрату вместо сына.

Она отказывалась от другой жизни, сознательно (или не совсем) выбирая патологию.

И я не смог её переубедить.

В скором времени мы встретились вновь. Зинаида Михайловна так и прибывала в своей патологической реакции утраты, наслаждаясь своим правом страдать. Она, словно. С гордостью «несла» это перед собой. Можно было видеть, как она выслушивает каждого пациента на группе, потом вздёргивает подбородок и говорит: «Что вы понимаете в утрате?! У вас-то всё ещё хорошо. А вот у меня...».

* * *

Я столько раз сталкивался с утратой в стенах своей больницы, что уже привык к этому. Нет, я также сочувствую пациентам, когда вижу их страдания, также переживаю вместе с ними. Их боль и слезы, их бессилие и отчаяние — всё это отзывается во мне многократным эхом. Но я защищён.

Моя защита белого цвета из простой хлопчатобумажной ткани, она увенчана гроздями цинизма и пучками иронии. Но этот цинизм и ирония направлены не на пациента, не на его чувства, они на мне, чтобы защитить мои границы.

Нет, меня не мучают флэшбэки, дома голова не пухнет от утрат и проблем других людей. Поту сторону другой мир и я могу выбирать в нём, кем мне быть.

Я столько раз сталкивался с утратой в своем кабинете, что спустя пять минут от начала беседы уже могу определить этап, на котором находится пациент в переживании утраты. Мои техники выверены, а слова отшлифованы. Нет, я не вычитывал их в специальных толстых книжках о том, как слушать других и быть покладистым психотерапевтом. Эти слова появились в работе. Пациенты научили меня этим словам, от них я узнал всю глубину боли и отчаяния. И это — мой рабочий инструмент.

Нет, я не знаю, как врачевать душевные раны, я даже не знаю, где она, душа. Порой мне кажется, что душа — это отдельный орган, который, так же как и прочие болит, расстраивается и нуждается в помощи специалиста.

И нет, я не могу сделать так, чтобы этого не было. Я не могу заставить человека «развидеть» увиденное и забыть случившееся. Как бы мне порой и не хотелось это сделать.

Я столько раз сталкивался с утратой по ту сторону, что для меня это уже «легкая работа».

Открою тайну: студентам-медикам делают особые прививки с цинизмом. На 4-м курсе, во время начала клинической практики. Чей-то организм отторгает вакцину, и такой человек остаётся излишне восприимчив к страданиям других. Он скоро начинает плохо спать и заболевает психосоматическим расстройством. Другие же переносят вакцинацию хорошо, и навсегда их иммунная система приобретает особые антитела к боли других.

Но искусство не в том, чтобы отпускать чёрные шутки по поводу смерти и громким голосом обсуждать пациентов. Искусство в том, чтобы знать, когда быть эмпатичным, а когда прибегать к цинизму и холодному рассудку.

И я верю в выбор каждого человека.

ОЛЕГ

Олег всем своим видом вызывал у меня неприязнь. Его синие от наколок руки, золотые передние зубы, хрипловатый голос, особая манера смотреть на собеседника — исподлобья, словно с презрением или превосходством. И лицо, похожее на сотни других подобных лиц.

Олег был прямиком с тёмной стороны жизни, им можно было бы пугать непослушных детей.

А ещё он был убийцей.

Олег убил своего отца. В прямом смысле этого слова.

За это преступление он отсидел 6 лет, «откинулся» только 4 месяца назад. Сейчас ему 32 и он пришёл за помощью к нам в отделение. Медсестры долго перешептывались у него за спиной и вопрошали меня, зачем мы его взяли. Но отказать я не видел повода. Даже не так: я не видел необходимым отказывать ему в помощи. Чем он отличается от других «невротиков»? За своё преступление он уже отбыл наказание и не мне его судить...

— Как ты сказал, тебя звать? — пренебрежительно бросил он.

— Обычно меня не зовут, я сам прихожу, — я постарался максимально спародировать его пренебрежительный тон.

Олег резко глянул на меня, но тут же в углах его глаз появились маленькие морщинки. Он был явно заинтересован и сейчас изучал меня.

Я решил прервать эту «зрительную дуэль»:

— И ещё раз: звать меня Илья Александрович, но если вам сложно запомнить, то можете называть меня просто: Илья Александрович.

Олег не отреагировал, склонив голову на бок, он спросил:

— Сколько тебе лет, док?

Я, было, не ответил заготовленной фразой «Столько не живут», но осёкся. Обычно вопросы про возраст вызывали во мне смешанные чувства. Я знал, что вслед за ними обязательно последует обесценивающий комментарий или какая-нибудь ухмылка, типа, «Ай, что с тебя взять, ты такой молодой?».

— А что вы будете делать с моим ответом? — ответил я, не прибегая ни к каким «уколам».

Олег равнодушно пожал плечами.

— Ясно, — несколько наигранно сказал я. — Но, скажите Олег, когда вы очень сильно хотите есть, вам не всё равно, кто вам еду подаёт?

Вместо ответа Олег вновь пожал плечами. Я же почувствовал, что теряю поле битвы, вернулось знакомое ощущение, что я — наивный юный шарлатан. Вот передо мной сидит пациент, с которым я ничего не смогу сделать своими скудными психотерапевтическими навыками. И мне придётся назначить ему привычный прозиум и вести формальный опрос... Я словно загнан в угол: «лечить нельзя помиловать».

Хотя с другой стороны: передо мной сидит человек, привыкший бросать вызов, привыкший строить своё общение на манипуляциях. И, похоже, что сейчас я втягивался в эту психологическую игру.

Нужно было срочно менять тактику.

— Ну что, Олежка, — расслабленно произнес я, покачиваясь вместе со стулом. — Понимаю, вот перед тобой сидит молодой психотерапевтишка без категории. Да ещё и бородатенький...

Олег округлил глаза.

«Попался, сученок!» — мелькнуло у меня в голове.

— Но, видишь ли, — продолжал я, — я всё равно буду лечить тебя. И не потому, что мне придётся это делать. О, нет! Я могу с легкостью передать тебя другому доктору, да и ты сам можешь выбрать себя врача. А потом ещё одного, а потом ещё одного. Пока не убедишься, что «все доктора-пустословы». Но нет. Со мной такой манёвр не сработает. Хорошая попытка, но нет.

Взгляд Олега поменялся с удивленного на явно озлобленный.

«Главное, не перегнуть.», — подумал я.

— А теперь, душа моя, поднимайся и ступай в палату, тебя позовут за назначениями.

— Я... — открыл он рот.

— Всё завтра, — резко обрезал я. — Давай всё завтра.

Олег с задумчивым видом вышел из кабинета.

Сменив манеру общения, я попытался поставить его на место, показав, что я не собираюсь бояться или относиться формально к работе. Это было достаточно рискованно, так как требовало от меня играть не совсем типичную роль.

Сейчас, спустя несколько лет, я могу признаться самому себе, что было и ещё кое-что: похоже, я рассчитывал на то, что Олег совершит какое-нибудь нарушение режима и это приведёт к его исключению из отделения. Он запросто мог прийти после закрытия дверей, напиться или нахамить кому-то. Тем более что медсестры были настроены к нему крайне враждебно. В палате его тоже не очень приняли: кого обрадует соседство с бывшим ЗК?

Да, я надеялся, что пациент саботирует лечение и тем самым избавит меня от ответственности.

Похоже, что я искренне боялся Олега и всеми силами стремился не работать с ним. Однако на то момент я не смог признаться себе в этом.

Когда я уже переодевался, для того чтобы уйти с работы, в кабинет постучали. Это был Олег.

Он в упор посмотрел на меня и сказал:

— Хорошо, док, я тебя понял.

— Неужели? — я старался не выказывать внутреннего ликования и продолжал застегивать пуговицы на пальто.

— Я готов поработать, док, — Олег переступил через порог.

— Вы куда это лыжи навострили? — искренне удивился я и недоуменно взглянул на него.

— Я сваливаю отсюда, а работать мы начнем завтра, — я вновь вернулся к трудоемкому процессу застегивания пуговиц.

Боковым зрением я видел, что Олег чуть заметно ухмыльнулся, чему-то одобрительно покивал и вышел. В этот раз мне удалось отстоять свои границы.

Итак, похоже, он понял, что манипулировать мной у него не получится. Точнее сказать, он может попытаться, но успеха никогда не увидит. Я знаю, что самый простой способ общения с людьми для него — манипуляции. Арсенал велик: от страдальческих рассказов о тяжелом детстве, до шокирующих откровений о родителях и убийстве отца. Всё это было направлено лишь на одно — вызвать у окружающих те реакции, которые были удобны Олегу. Сам того не ведая, он вредил себе таким образом. В его понимании манипуляции — самый просто способ заставить человека что-то почувствовать, не объясняя ему свои переживания. В тоже время, добиваясь типичных реакций, Олег оставлял свой внутренний психопатический мир нетронутым, так как не делился страданием и оставался одинок. Да, большинство людей реагировали на него (а точнее это были эмоции от его манипуляций) отказом от общения: «Фу, он такой ненормальный не хочу больше мараться об него...» или «Какой ужас, он же уголовник!».

На следующий день Олег был уже более лоялен ко мне и терапии в целом.

— Док, пойми, — добродушно говорил он. — Большинство людей слепые.

Я мысленно ещё раз напомнил себе, что в прошлом он убил как минимум одного человека. Как минимум.

— Что и я? — я посмотрел на Олега.

Он улыбнулся и ответил:

— Нет. Ты, Док, слеп только на один глаз.

— Ну, в стране слепых и одноглазый — король, — пафосно процитировал я.

Этот разговор сильно отличался от предыдущего. Несмотря на то, что Олег продолжал держаться закрыто, он уже более уважительно относился ко мне. Я не чувствовал типичных манипулятивных эмоций: жалость, вину, обиду, стыд. Складывалось обманчивое впечатление, что он доверяет мне.

Мы обговорили правила его пребывания в больнице, и я свято пообещал ему, что при малейшем нарушении режима, он будет выписан.

— Это моё условие, — настоял я.

Олег понимающе покивал:

— Согласен... Док, пойми, я хочу исправиться, мне 32 года, я потерял 6 лет жизни... я понимаю, что если дальше продолжу идти этим путем, то мне кранты. Я сдохну где-нибудь под забором.

— Это точно, — согласился я.

Олег поседел в раздумьях несколько секунд, потом посмотрел на меня умоляющим взглядом и спросил:

— Док, что со мной? Почему меня бросает из одной стороны в другую, почему я не могу просто быть «нормальным», почему я не могу просто ходить на работу, что не так?

Я пристально посмотрел на Олега и сказал:

— Всё просто, Олег, вы — психопат.

Отлично. Сказать психопату, что он психопат...

Олег уперся в меня своим тяжёлым взглядом, под которым я почувствовал себя ущербным. Но если я хочу что-то доказать этому антисоциалу и наладить с ним терапевтический контакт, мне нужно будет дать понять ему, что об меня он сломает зубы.

— А что дальше? — Олег все же отвел взгляд.

— Что дальше? — я говорил с некоторым апломбом. — После осознания своей психопатической личности идут действия по её коррекции. Личность можно изменить, но для этого нужны длительные сознательные усилия. Только через реальные поступки можно что-то изменить, только через реальные действия.

Я собирался дать Олегу шанс на исцеление, но, возможно, это было ошибкой и просто тратой сил.

В одном из вариантов варианте всё это, могло оказаться сложной, многоходовой манипуляцией. Я не знал, так ли это и мне сложно было представить себе, какую пользу для себя он мог извлечь.

С другой стороны, личностное расстройство Олега могло быть более тяжёлым и глубоким, нежели я представлял себе.

Я осознавал все риски (хотя, как мне кажется сейчас, переоценивал свои навыки и способности) и был готов рискнуть.

Понадобилось ещё некоторое время, прежде чем Олег стал раскрываться больше и перестал проверять прочность моих профессиональных и личных границ. Он также ответственно следовал тем рекомендациям, что я давал ему.

В определённый момент он стал всё больше рассказывать о своём прошлом.

— Понимаешь, Док, — Олег не смотрел на меня, было видно, что ему так проще, — отец всегда был уверен, что лучше он меня лишний раз накажет, чем похвалит.

— Ага, — я сочувственно кивнул, — боялся захвалить?

— Типа того. Поэтому единственное, что я помню про него — это побои. И постоянный страх, «а что будет сегодня»?..

— Что первое вы помните, Олег?

Олег задумался. Через минуту он проговорил с ухмылкой:

— Док, если бы ты спросил меня об этом лет пять назад, то я бы ответил, что мои первые воспоминания это 12 лет...

Плохой признак. Чаще всего, если человек не помнит себя в детстве, значит, ему есть, что не помнить.

— Но нет, — продолжал Олег, — на тюрьме я вспомнил себя совсем сопляком.

Олег резко посмотрел на меня, на лице играла улыбка, но глаза были мокрые.

— Мне девять лет, — он начинал говорить всё быстрее и быстрее, — у меня день рождение, отец с дружками и матерью нажрались в хлам, а про меня забыли. А когда вспомнили, то ему не понравилось, что я хожу с грустным видом! Ведь сегодня, сука, праздник! Он орал на меня, а я плакал. А его дружки смеялись. А он орал на меня до тех пор, пока я не обмочился и потом тоже стал смеяться. Мать пыталась что-то говорить против, но быстро сдалась и уснула. Она тоже была бухая. И вот я мокрый от мочи и соплей, в окружении взрослых гогочущих мужиков. «С днём рождения, Олеженька!»

Последнюю фразу он проговорил со злобой, упираясь своим стальным взглядом в меня.

Жгучий страх, стыд, боль, ярость и жуткое нежелание всё это знать и помнить — вот эмоции и чувства, которые бились во мне. Всё внутри меня кричало от адской несправедливости и от жалости к этому маленькому девятилетнему мальчику.

Но внешне я был бастионом спокойствия.

Стальной взгляд Олега смотрел в самую душу, он больно колол, вызывая желание отказаться от всей этой грязи и закончить работу с ним. Уверен, многие до меня испытывали этот взгляд, сбегая от переживаний, оставляя его одного.

Я покивал, показывая, что я всё ещё здесь, и мы идём до конца.

— Шесть лет, — продолжал Олег с все той же ухмылкой, — батя избивает мать. Обзывает её шалавой и ещё много как... Она кричит, она истошно вопит. Я хватаю нож и кричу на отца: «Убью!!!».

Олег замолкает, смотрит вниз.

— Отец подходит ко мне. Он смеётся. Берёт меня за нож, приставляет к своему животу и говорит: «Ну, давай, убей.». Я выпускаю нож из рук. Он усмехается, говорит что-то про то, мол, взялся за лезвие, так коли. А потом бьёт меня по лицу. И я разом лишаюсь всех молочных зубов слева.

Он вспоминает ещё и ещё. Память раскручивает перед ним картины, одно тянется за другим, целая вереница воспоминаний. Страх, боль, ненависть.

— Олег, — говорю я в конце второго часа, — то, что с вами было это. Так нельзя. Это не должно происходить. Никто не заслуживает подобного. Это страшные вещи. А страшнее всего то, что это ваш отец и, что вас некому было защитить. Похоже, что вы ненавидите его за это.

Олег вздыхает, и я чувствую, что это вздох облегчения.

— Знаешь, Док, то, что нас не убивает, делает сильнее.

— Э, нет, — оборвал я его. — Я не позволю вам обесценить эти воспоминания. Да, вы правы: «То, что не убивает, делает нас сильнее», однако есть и два других варианта этой поговорки. «То, что не убивает, делает нас калеками» и «То, что не убивает, делает нас убийцами».

Олег бросает резкий взгляд на меня.

У меня в голове все путается... переносы-контрпереносы... мои и его эмоции, воспоминания... Я чувствую, что мне всё тяжелей вести беседу и преследовать тему. Это слишком много для меня одного. Тяжело слушать других...

— Я не собираюсь вас осуждать или оправдывать, — внешне я сама уверенность, никто не узнает, что по ту сторону, — Вы уже были наказаны за своё преступление.

Олег кивну, его лицо расслабилось, ему явно легче.

— Что сейчас у вас в голове? — спросил я. — Вижу, что вам легче и у вас появились какие-то мысли, но вы не привыкли делиться своими переживаниями. Давайте, сейчас можно.

Глаза у Олега становятся совсем мокрыми, он старается спрятать лицо от меня.

— Когда вы сказали про эту пословицу, — Олег осторожно всхлипнул, — Мне вдруг стало страшно.

— Страшно?

— Да, сначала я испугался стать таким же, как и мой отец...

— А потом?

— А потом страх усилился, так как я подумал: что же такое сделали с отцом в его детстве, что он стал таким...

— Вам стало жалко его?

— Нет... — Олег наморщил лоб. — Это не жалость, это что-то другое, что-то...

— Незнакомое?

— Да... это... это...

— Это называется сочувствие, — сказал я.

Олег только кивнул, он смотрел широко открытыми глазами перед собой, в его голове явно шла активная работа, незнакомая ему до сих пор.

— И можно продолжить, — проговорил я, тщательно подбирая слова, — нести этот страх дальше. Можно даже передать его своим детям... А ещё можно, увидеть это в себе.

Олег с надеждой посмотрел на меня.

— Знать своих демонов и ничего с ними не делать — преступление, — закончил я.

— Знаешь, Док, а ведь мы с отцом только раз поговорили по-человечески, — лицо Олега расслабилось, и он говорил уже более свободно.

Я вопросительно поднял бровь.

— Ага... Мне тогда 20 лет было. Я принес траву домой, отец это увидел и с усмешкой предложил мне накуриться вместе... И мы накурились, а потом ещё выпили. Вот тогда-то мы поговорили... Очень хорошо поговорили. Тогда я почувствовал, что у меня есть отец... Жаль, что это было только один раз.

Олег справился — отец, который раньше вызывал только негативные эмоции, теперь вспомнился ему в хорошем свете. Психотерапия не ведёт к фальсификации воспоминаний и однозначно негативное событие таковым и останется в памяти, но оно уже не будет влиять на поведение как раньше.

Надо сказать, что в больнице Олег держался хорошо, всячески подчинялся режиму, не грубил медицинскому персоналу, когда сталкивался с ворчанием по какому-либо поводу. Постепенно в палате приняли его, я заметил, что он стремится больше общаться с мужчинами пожилого возраста. Казалось, Олег стремился получить от них то, что так и не дал ему отец.

На одной из встреч я завёл речь о его матери.

— ...Мы с Саней пошли ко мне домой, нам тогда алгебру надо было делать, — говорил он, глядя перед собой. — Подходим к дому, а там тело лежит под скамейкой... Всё в говне и моче... Пьяное тело... Саня смотрит и говорит: «Олег, это же твоя мамка!».

Он замолчал.

— Именно это и есть ваше воспоминание о маме... — констатировал я.

— Да, — Олег вздохнул. — Пьяное, обоссаное, обосранное тело... Не мать, а именно тело...

— А что сейчас стало с вашей мамой?

— Пока я был... — Олег осекся, ему почему-то не хотелось говорить про тюрьму.

— Я не знаю, что с ней, — продолжил он. — Я на самом деле не знаю, где она теперь.

Олег поморщился, нахмурился и замолчал. Он словно выстраивал невидимую стену между собой и мной. «Посмотрите, как мне плохо, вы не знаете, каково это», — говорил весь его вид.

— Да, я не знают каково вам, — ответил я Олегу на его немую реплику. — Но я могут почувствовать вашу боль. Просто примите моё участие. Сейчас.

И тут лицо Олега расслабилось, он поднял глаза и с благодарностью посмотрел на меня. Я кивком головы пригласил его рассказать, что произошло.

— Она совсем не плохая, — сказал Олег. — Нет. Она любила меня. Я помню хорошее, помню, как мне было 2 или 3 года и мы пошли в парк... Все вместе. Было жарко, я катался на «Веселых горках» и ел сладкую вату... Она... Она же не от хорошей жизни так сильно пила... Нет, ей было от чего убегать в алкоголь... Как и мне...

В завершении встречи я попросил Олега подвести небольшой итог. Он долго обдумывал свой ответ и наконец, сказал:

— Знаете, сегодня у меня появилась мечта: я хочу завести семью и детей. Но я хочу дать им то, что у меня не было в детстве... Да, а для начала я найду это для себя.

Постепенно мы переключились с обсуждения его прошлого на его ближайшее будущее. Олег строил вполне реалистичные планы и пытался проанализировать трудности, с которыми он может столкнуться. Главные — поиск работы и выход из своего старого круга общения.

Момент расставания настал очень быстро, 30 дней прошли.

Я собрал группу для выписывающихся пациентов, чтобы они смогли поделиться результатами лечения и порадоваться друг за друга. Олег был очень учтив со всеми и прямо таки святился довольной улыбкой и рассыпался в благодарностях.

В какой-то момент я был вынужден отлучиться и поэтому дал всем самостоятельное задание: придумать коллективную сказку.

Вернувшись, я увидел, что каждый член группы сидит по отдельности и пишет что-то к себе в тетрадь.

Увидев моё удивление, одна из участниц пояснила:

— Понимаете, мы начали сочинять сказку вместе, но она быстро превратилась из сказки в кошмар, нам стало страшно и поэтому мы решили, пусть каждый напишет свою сказку, личную...

— И что там у вас в сказках? Розовые пони кушают радугу и пукают феями? — не переставал удивляться я.

— Ну, да... — она растерянно посмотрела в свой блокнот.

— Ага... то есть вы начали придумывать сказку и столкнулись со страхом, столкнулись с тем, что из глубин вашего коллективного бессознательного вылезло что-то страшное. И вы бросили это дело, испугавшись того, что всплыло. Вместо этого каждый из вас написал мне какую-то ванильную сказочку про свой идеальный уютненький мир, где вы — победители? — с беззлобной усмешкой подытожил я.

Участница хмуро оглянулась на группу:

— Говорила же я вам, что это неправильно и что опять будет: «Фу-фу-фу!»...

— Илья Александрович! — поднял руку Олег. — А я решил дописать ту сказку, которая у нас получилась.

— Не побоялись пойти туда, где темно и страшно? — спросил я у него.

— Да... Можно прочитать?

— Конечно!

— Хорошо, — он улыбнулся. — Итак, сказка... Сказка про то, что не надо бояться встречаться с демонами внутри нас...

* * *

Я помню, как в один из моментов также поддался массовой истерии и псевдо обожанию социопатии. Киношные и комиксовые суперзлодеи, бросающие запоминающиеся цитаты и выигрывающие даже в своей смерти. Всё это пленило и тянуло, как часть недоступной «тёмной стороны Силы». Я присматривался к антисоциалам в жизни и всё больше разочаровывался — большинство из них были «мелкими» и мало походили на Злодеев, творящих зло ради зла. Наоборот, все свои дурные поступки эти люди оправдывали необходимостью и мнимой полезностью. Даже в программе политических новостей звучали жалкие оправдания и до смешного унизительные манипуляции на чувствах других людей (что не мешало им быть достаточно эффективными). Нет, эти люди также не творили зло ради искусства.

В итоге пришлось признать, что Суперзлодеи существуют только там, где есть Супергерои.

Перечитывая записи про Олега, я понимаю, что, скорее всего, ошибся в диагнозе: он не был антисоциалом. Ну, по крайней мере, на столько, насколько мне казалось. Да, он имел все черты этого личностного расстройства, однако в итоге, выглядело так, что он учёл свой прошлый опыт и извлёк из этого какой-то урок для себя. Можно сомневаться в том, был ли он до конца искренен со мной и не использовал ли он терапию в своих тайных целях. Если так, то снимаю шляпу — в этот раз он переиграл меня (но в итоге всё равно потерпит поражение, ведь это удел социапата).

Меня всегда учили оказывать врачебную помощь людям, несмотря на их статус. Наверное, в этом есть доля романтики и героизма — лечить того, кто лечения-то не заслуживает. Но да, не мне решать, виновен или не виновен человек, я не могу относиться предвзято к больному человеку. Мне должно лечить его болезнь, а не разбираться в хитросплетениях морали.

Это в цивилизованном мире организуют психотерапевтические группы для педофилов и убийц. У нас работа психиатра в тюрьме ограничивается «коррекцией поведения». Как лечить и психотерапировать того, кто не знает, что он болен? Того, у кого больна мораль, а не душа или тело. Я, прежде всего, врач и обязан помогать нуждающемуся в помощи... Хотя это в сего лишь сентенции. Пустое резонёрство...

Что делать, если ты находишься в плену у своего прошлого, если невольное повторение судьбы своих родителей — единственное что есть у тебя?

И как страшно бывает пойти туда, где темно. В самую глубину, в самую тревогу, туда, где живут кошмары...

МАРК

Марк был обычным современным подростком, таких можно встретить повсюду: торговых, центрах и кафе. Окружающим они кажутся шумными и дерзкими, а стиль одежды вызывающим. Старшее поколение упрекает их за частое использование гаджетов, а основной проблемой считает интернет зависимость, причитая, что, мол, в наше время мы такими не были...

Между нами лежала огромная пропасть. Частично проблема была в возрасте, а частично дело было в «подневольном» положении Марка. Выглядело так, что происходящее здесь ему было совершенно ненужно и даже чуть-чуть вредило.

На мой стандартный вопрос «Чтобы вы хотели изменить в себе?», он с лёгким презрением ответил, что с ним как раз всё нормально и меняться надо не ему.

— И вообще, — с раздражением воскликнул он, — что вам всем от меня надо?!!

Он не реагировал на спокойное взрослое предложение, обсудить с какими трудностями он столкнулся сейчас в своей жизни. Всем своим видом он показывал, что единственная его «трудность» — это не в меру навязчивый психотерапевт.

Заботливый тон он также отвергал:

— Боже, — с ещё большим раздражением воскликнул он. — Хватит уже сюсюкать, я не маленький!!!

В какой-то момент я почувствовал, что он добился своей цели — достал меня. Я ощутил закипающую «ярость огня» внутри себя.

После очередного гневливо-презрительного пассажа с его стороны я решил прекратить подобное поведение.

— Послушайте, Марк, мне кажется, вам происходящее здесь нужно ещё меньше, чем мне, — сказал я, прямым немигающим взглядом, смотря ему в глаза.

Он ответил на взгляд, потом отвел глаза и пожал плечами.

— Так понимаю, что вы предпочли бы находиться сейчас в другом месте, — продолжал я.

— Забавно, что на «вы» называете, — сказал он с улыбкой.

У меня возникло странное неприятное ощущение от этого комментария. Похоже, что не совсем осознанно, он попытался обесценить смысл моего прямолинейного обращения к нему, обратив внимание на детали. Это не выглядело как его собственное изобретение, и я предположил, что он научился этому у кого- то из своего окружения.

— Марк, вам это не нужно, а мне это нужно ещё меньше, чем вам...

— Вам платят за это, — перебил он меня. — Это ваша работа.

Вновь как пощёчина: внезапно, неожиданно болезненно

и как-то чужеродно.

С одной стороны, я видел, что он бунтует и сопротивляется единственным доступным для себя способом. Он здесь не по своей воле, а лишь потому, что так захотели его родители. Однако с другой стороны я видел, что он не чувствовал возможным просто встать и уйти. Возможно, норма поведения удерживала его от этого, но также был маленький шанс, что он на самом деле хочет принять помощь, просто не знает как это — просить и принимать участие и поддержку.

Так или иначе, вначале необходимо было призвать его к порядку.

— Моя работа — помогать людям, которые хотят, чтобы им помогли, — я строго посмотрел на него.

— Ясно, — ответил он равнодушным тоном и уставился в окно.

— Послушай, — я без предупреждения перешёл на «ты», — твоя мама попросила тебя проконсультировать. Хочешь ты этого или нет, но до 18 лет ей решать, что с тобой будет. Поэтому мы проведем этот час или, разговаривая о том, как я могу тебе помочь или каждый из нас будет просто заниматься своими собственными делами. Уверен, мы сможем найти занятие себе по душе: я продолжу свою писанину, а ты сможешь вдоволь насмотреться в свою ведроидную лопату.

Я видел, как на какое-то мгновение он растерялся от такой прямолинейности.

— Мне уже ничего не может помочь, — с апломбом сказал он.

О, да, похоже, ещё один подросток с позицией «Я знаю мир -

он стар и полон дряни»[14]. Я подавил в себе желание цокнуть языком и закатить глаза как Тони Старк на известной картинке.

— Вы не верите мне? — он посмотрел прямо на меня. — Конечно вы не верите мне... Кому я вообще нужен.

А вот в этих словах излишней патетики уже не было, за ними чувствовалась настоящая внутренняя боль.

Я ощутил укол совести из-за того, что у меня появилось желание обесценить его переживания. Да, я ничего не высказал вслух, но мысленно отреагировал автоматически и абсолютно неосознанно. Возможно, только его слова про то, что я не верю ему, привели меня «в чувства».

— Ты ощущаешь себя ненужным? — спросил я.

— Я... Да кому, какое дело?!

И он вновь закрылся от меня.

Это сложно — помогать тому, кто не хочет, чтобы ему помогли. Хочется просто сказать: «Ой, ну и идите тогда!». В такие моменты у меня возникает ощущение, что психотерапия, которая здесь происходит, мне нужна больше, чем клиенту. Странное и неприятное чувство, вероятно, означающее психологическую игру.

С другой стороны, если клиент пришел и сидит напротив меня, то значит, он хочет получить помощь и моя задача — дать ему эту помощь (даже если для этого сначала понадобиться объяснить ему, почему жить счастливой и здоровой жизнью — это хорошо). В конце концов, преодоления сопротивления — тоже часть психотерапии и часть работы.

— И как будет проходить это? — спросил он.

— Ты имеешь ввиду психотерапию? — не понял я.

— Ну, да... я смотрел пару фильмов и там.

— И там людей привязывают к кровати и бьют током?

— Нууу...

— Мне бы очень хотелось применять электрошок, но сертификата на это у меня нет. Поэтому будем работать по старинке: вопрос — ответ, потом слезы — сопли, перенос во все стороны... А после расстаёмся, и ты мечтаешь стать психологом.

Это было самое короткое и точное описание процесса психотерапии, которое я когда — либо давал.

Марк покачался на стуле и покусал губу.

— Я... мне правда плохо, понимаете?

— Ммм, — я помедлил, подбирая максимально честный ответ. — Я не знаю, каково тебе, но я верю, что тебе плохо.

— Почему?

— Что почему?

— Ну, почему вы верите, что мне плохо?

Вопрос был достаточно неожиданным.

— Потому что ты сказал об этом, — ответил я.

Он опустил голову, пряча мокрые глаза — похоже, ответ был для него настолько же неожиданным.

В нём чувствовалась какая-то надломленность. А ещё мне казалось, что он всё время меняется и ускользает от меня. Я не знал, чего ожидать от него в каждый следующий момент. Это не было похоже на обычную «взрослую» предсказуемость. Обычно структура личности была видна более или менее сразу, через короткое время всё складывалось в единую картину и человек представал передо мной в своём уникальном многообразии. С Марком было по-другому. Было ощущение отсутствия некоторых «взрослых» частей: четкой личной этики, способности позаботиться о себе и каких либо целей.

Он был потерянный.

Надломленный и потерянный — вот, пожалуй, два самых точных определения для Марка.

Я дал ему некоторое время прийти в себя. Похоже, что он впервые столкнулся с тем, что кто-то просто верит ему и его чувствам, не пытаясь переубедить или обвинить. Постепенно, он вновь стал контролировать свои эмоции и снова закрылся

от меня.

Я сделал глубокий вдох и сказал серьёзным тоном:

— Ок, я вижу, что тебе плохо и есть о чём поговорить, но ты испытываешь трудности. Мы можем либо преодолеть их вместе, либо...

— Либо что?

— Либо ждать пока тебя укусит радиоактивный паук и с «большой силой придёт большая ответственность», — таким же серьезным тоном закончил я.

— Круто... — он мечтательно посмотрел в окно. — Тогда я стану супергероем...

— Понеслась душа в рай...

— И мне понадобится имя...

— Ага, «Мёртвый Бассейн»[15], как тебе?..

— Я буду очень крутым супергероем...

— А ещё лучше: «Капитан Мёртвый бассейн», а?

— И у меня будет супер сила...

— А также красные трусы поверх синих трикошек...

— Я смогу сделать столько всего...

— Проснуться по первому будильнику? Лечь спать до одиннадцати вечера?

— ...Тогда я изменю свою жизнь.

Это фраза прозвучала с отличной от других интонацией: похоже, что Марк сказал о чём-то действительно важном для себя. Это означало, что я смог установить с ним контакт.

Я кивнул и спросил мягким, но серьезным тоном:

— А как бы ты тогда изменил свою жизнь?

Он наморщил лоб и сразу стал очень взрослым.

— Я... — секунду он медлил, но потом попытался продолжить «игру»:

— Я вырыл бы себе бэт-пещеру! — он улыбнулся, но это не была настоящая улыбка — уголки его глаз не улыбались.

— Да-да, нанял бы себе дворецкого, купил бы черный кожаный обтягивающий костюм, — сказал я скороговоркой и повторил тем же мягким и серьезным тоном:

— Но что бы ты хотел изменить в себе? Как бы ты хотел изменить свою жизнь?

— Я... я хотел бы сам решать, что мне делать и что мне хотеть в этой жизни! — это было сказано с некоторым гневом.

Это была эмоция, которую Марк смог показать мне благодаря тому, что раскрылся. Признаться, этот процесс требовал больших усилий от меня и если бы мозг мог потеть, то сейчас мне было бы необходимо полотенце для него.

— Ты злишься, — я назвал его чувство, чтобы он лучше осознал, что с ним происходит сейчас.

— Ну, а как тут не злится?!!

— Хорошо, похоже, что ты очень сильно на что-то злишься, и ты имеешь на этот гнев право.

На мгновение его лицо замерло, но потом на нем появилась гримаса боли.

— Нет, — он затряс головой, — нет, нет. Я не могу злиться на них. Это не хорошо.

— Ты имеешь право испытывать все свои чувства, даже если они социально неприемлемы, — я выдержал паузу, чтобы до него лучше дошли мои слова.

— И порой злиться бывает полезным, — продолжал я. — Это помогает отстоять свои границы и отделиться.

Я начал понимать, в чем проблема Марка, но одно дело, когда я «читаю мысли» и совершенно другое, когда клиент сам говорит об этом. Я решил не торопиться и двигаться в темпе Марка.

— Злиться — не значит относиться к кому-то плохо, — сказал я максимально заботливым тоном. — Это нормальная эмоции, такая же, как и радость или печаль.

Марк опустил глаза.

— Мне кажется, что если я начну злиться, то. — он замолчал.

— Боишься, что это заполнит тебя?

— Боюсь, что не смогу остановиться. — Марк всхлипнул, но слезы предпочёл спрятать, опустив голову.

Я проглотил подступивший к горлу комок.

— Сейчас ты не решаешь сам за себя, — я говорил с максимальной заботой, на которую был способен, — но скоро ты достигнешь возраста самостоятельности. И тогда гнев поможет тебе отделиться и самому управлять своей жизнью.

Я выждал паузу и продолжил:

— Но, даже отдаляясь и становясь независимым, ты всё равно можешь нуждаться в поддержке и сопровождении.

— Вы противоречите сами себе, — Марк сказал это без злобы или вызова, просто констатировал факт.

— Даже становясь независимым, ты всё равно можешь нуждаться в помощи и это нормально. Именно благодаря своей независимости ты сможешь сам решить, когда прибегнуть к чей-либо поддержке, а когда нет.

Марк посмотрел в окно, он молчал, было видно, что в голове у него идет серьёзный мыслительный процесс. Я вновь не стал торопить его и позволил ему побыть наедине со своими мыслями.

Мне хотелось поддержать его, помочь ему преодолеть этот этап жизни. Он нуждался в заявлении своей независимости и в тоже время, он был еще слишком юн, чтобы оценить все проблемы сепарации, и ему необходима была помощь. Можно сказать, что я перенимал часть родительских функций: поддерживая, принимая, помогая научить различать эмоции, позволяя бунтовать и отдаляться, но при этом нуждаться в поддержке и помощи. Я надеялся, что Марк запомнит меня, сохранит в своей голове образ поддерживающего взрослого, который готов без обесценивания позаботиться о нём.

После нескольких встреч с Марком со мной связалась его мама. Мне пришлось выслушать от неё достаточно длинный и неприятный монолог, о том, что её мальчик «стал всё сам за себя решать» и «ему уже ничего невозможно навязать». Она призналась, что ожидала иного итога: «Мне надо было, чтобы он стал более послушным, а теперь он мне как кость поперёк горла! Везде приходится учитывать его мнение!». Марку было запрещено посещать психотерапию, и с этим запретом я ничего не мог

сделать. В конце она сказала, что очень сильно разочаровалась во мне как в специалисте, ведь: «В результате этой вашей терапии люди становятся неудобными!».

* * *

У меня нет своих детей, и часто по этому поводу окружающие задают неудобные вопросы. Однако есть много людей, которые могли бы назвать меня своим родителем. Парадоксально, но некоторые из них значительно старше меня в возрасте. Издержки профессии, что ещё сказать?

Подходить к общению с подростком с позиции: «Если ты требуешь независимости, значит ты уже взрослый» — ошибка. Да, в них есть необходимость отделяться и бунтовать против любой опекающей или контролирующей фигуры, но это естественная потребность возраста.

Они стремятся отдалиться и разорвать связь со своим прошлым, но всё ещё нуждаются в направлении и помощи от родителей.

Временами подростки могут быть невыносимы и даже несколько нарциссичны, считая себя уникальными, а свои страдания единственными в своём роде. Это нормально, обычно это проходит.

Они как губка готовы впитать поведение любого взрослого (или того, кого они сами посчитают «взрослым») в своём окружении. Это налагает огромную ответственность на родителей: с одной стороны придерживаться единого стиля воспитания и выполнять свои функции, а с другой быть примером в том, как решать проблемы, любить, заботиться о себе, мечтать и вообще жить.

В психотерапии важным моментом будет этап установления контакта и выстраивания лечебного альянса. Будет ошибкой рассчитывать на обычную «взрослую» разумность и понимание того, что «терапия — это хорошо». Терапевту придётся общаться на другом уровне, находя путь через собственное прошлое.

Большинство из нас было детьми и подростками — это не стоит забывать (как не стоит, и стыдиться этого). От того, насколько терапевт сам примирился со своим прошлым и принял свои подростковые части, будет зависеть успех терапии.

Обычно я не работаю с детьми, в большинстве случаев проблема бывает не в самом ребенке, а в родителях и ближайшем окружении. Не то, чтобы я из тех терапевтов, которые во всех проблемах клиента винят их родителей и тяжелое детство. Я скорее из тех, кто говорит, что «как быть родителями не учат и поэтому ошибки неизбежны» и «никогда не поздно иметь счастливое детство»... Хотя, пожалуй, стоит признать, что я как раз из «тех» терапевтов.

ЮЛЯ

Никто не питал особых надежд по поводу госпитализации Юли. Это был уже шестой раз за последние несколько лет Можно сказать, что она стала «своей» в отделении.

— Здравствуйте, Илья... Алексеевич?.. Нет, Сергеевич?.. — тихим голосом выдавила из себя Юля.

— Илья Александрович. Но не запоминайте. Это сложно, сам постоянно забываю, — я улыбнулся.

Юля кивнула, показывая, что с шуткой она согласна.

Тоску и уныние я буквально таки ощущал кожей, даже не смотря на «защиту» халата и письменного стола. Абсолютно безэмоциональная, отвечающая формальными односложными фразами, она была классической иллюстрацией пациента с клинической депрессией.

Сейчас от неё сложно было добиться хоть какой-нибудь важной информации для работы — депрессия вредила всему, снижая когнитивные функции, разрушая личную жизнь. Я понимал, что любые мои слова будут лишними, было необходимо дождаться, когда подействуют препараты. С улучшением настроения обычно проходят и другие симптомы, человек словно оживает

Однако Юля всё равно нуждалась в поддержке и участии.

— Помнится, в прошлый раз с мужем проблемы были, — «закинул удочку» я.

Юля слегка дернула бровями вверх — удивление.

— Вы удивлены, что я помню? — она была настолько подавлена апатией, что ей было тяжело говорить и мне приходилось озвучивать её реакции.

Поджала нижнюю губу, повела головой — похоже на одобрение.

— А в этот раз? Он опять изменил вам?

Опустила глаза вниз, правая бровь вверх — сомнения, внутренний диалог.

— Вы точно не знаете... Похоже, что это только в вашей голове.

Кивок — значит это не адюльтер и моя догадка верна.

— Ясно, понимаю, что подозрение и недоверие осталось и сейчас цветёт и пахнет у вас в голове на жирной депрессивной почве...

Правый угол рта вверх, взгляд вверх и вправо — жалкое подобие иронии.

— Понятно... Ну, а что тогда определяет ваше состояние сейчас?

Тяжелый вздох, плотно сжатые губы, глаза вниз и влево: «Если бы только я знала...».

— А что с рекомендациями и таблетками? — продолжил я «допрос».

Наморщила лоб, взгляд вправо — попал в точку.

— Хм... Значит, совсем никаких таблеток после выписки не пили?

Юля кивнула:

— Думала, что сама справлюсь...

Большая часть пациентов возвращалась в больницу именно из-за несоблюдения рекомендаций. Я не стал читать долгие и унылые нотации, лишь цокнул языком.

Дальнейшая «беседа» выявила, что в голове у Юли полный сумбур и одно подкреплялось другим. Унылые мысли приводили к падению настроения, что влекло заторможенность мышления, слабость и апатию, всё это сказывалось на поведении, что, в свою очередь, анализировалось и вызывало невесёлые мысли, которые тащили следом сниженное настроение, апатию. et cetera. Этот порочный круг подкреплял сам себя, и в нём Юля вязла всё глубже и глубже.

Не смотря на то, что я видел всю тяжесть состояния Юли, меня не покидала надежда на лёгкое и быстрое излечение. В течение нескольких дней я «брал штурмом» её психопатологические симптомы конфронтируя и деконтоминируя,[16] помогая выразить чувства и разобрать патологические мысли. Однако к успеху это не привело.

Фактически из-за подобной спешки я сам почувствовал себя в некоторой тоске из-за того, что не могу кавалерийским наскоком помочь Юле.

В итоге я даже начал немного злиться на неё из-за того, что она «плохая пациентка» и не хочет выздоравливать. У меня хватило такта и самоконтроля, чтобы сдержаться и не обвинить Юлю в саботаже лечения. Сейчас я понимаю, что это была переоценка своих сил и возможностей, мне не следовала форсировать события. Фактически я требовал от Юлии невозможного: из-за тотального характера депрессии ряд её психических функций пострадал, и она была в какой-то степени «инвалидом». Лекарственные препараты и время, а также не торопящий события доктор, могли бы обратить болезнь вспять.

Итак, мне предстояло набраться терпения и двигаться вместе с Юлией, терпеливо ожидая эффекта от лекарственной терапии. Я дал ей задание вести дневник, куда она смогла бы выписывать все тревожные мысли и переживания. Вначале она делала это неохотно, но потом втянулась и призналась, что так сама лучше начинает разбираться, что происходит у неё в голове. На встречах она рассказывала особенно важные моменты из дневника.

«Дети видят меня больной. Как мне готовить еду? Я не могу жить, не справляюсь, трудно жить. Наверное, я не приспособлена к жизни... Я плохая мать. Точно. Я плохая жена. Тоже точно... Я никчемное создание. Я ничего не умею... Детей запустила. Квартиру не убираю. Я не могу сходить в магазин. Я ни с чем не справляюсь. Как я дочь на праздник в школу поведу? А в чем я её поведу? Одеть нечего... Сил нет. Не могу с кровати встать. Не могу в магазин сходить. Я обленилась. Совсем ленивая стала... Я плохая мать... Все люди, как люди. Одна я — тюфяк. Всё бросила на самотек и сюда приехала. Я плохая... Я лентяйка... У других вон, горе, детей хоронят. А у меня? Все же нормально. Это я совсем обленилась. Сил нет... Я ушла в себя, вылезти не получается. Соседка по телефону с мужем говорит, он ей обиду простить не может. Мой бы тоже не простил... Нет. Надо домой ехать. Мне плохо... Муж не звонит. У него кто-то есть. Точно. Зачем ему больная жена? А старшая дочь совсем в школу не ходит. Точно. Домой надо. Но я с кровати-то с трудом встаю. Свекровь дом заполнила. Везде она... Я не знаю, как мы будем жить. Денег не хватает. Боюсь ехать домой. Не хочу лекарства всю жизнь пить. Я плохая жена. Вон мужчина из соседней палаты, еле ногами двигает, шаркает. Он старый. Я, наверное, такая же... Боюсь ехать домой, с делами не справлюсь. Сильно страшно. Не могу уже. Как мы старшей свадьбу будем делать? В чем она на выпускной пойдёт? Я поломалась. Меня нет. Меня нет. Нет. Нет. Нет.»

Каждый раз Юля начинала встречу с фраз: «Я плохая мать. Я плохая жена. Я ленивая. Я не умею жить...». Она не поддавалась разубеждению, а я всё больше чувствовал себя бессильным помочь ей. Хотя это и имело некоторое оправдание. Если у человека сломана нога, то ходить он не научится, как бы ты ему не помогал. Но если срастить перелом, то потом он может восстановиться, опираясь на тебя.

С мозгом и депрессией всё было также.

«Слабохарактерная... Лентяйка... Не могу взять себя в руки. Надо в себя как-то приходить. Не получается... Господи! Хоть ты сохрани меня. Ничего не хочу. Я плохая мать. Не смогу детей вырастить. Они без матери растут. А мать в психушке лежит. Я их люблю... Меня нет. Я не справлюсь с работой. Муж мне изменяет. У меня хороший муж. Надо как-то вылечиться. Обязательно. Все стремятся, а у меня не получается. Вон женщина улыбнулась. Попробую. Нет, не получается... Я люблю своего мужа. Он уже устал от меня. Женщина сказал мне, быть на позитиве... Я здоровая. Я хорошая. Я здоровая. Я хорошая... У меня всё получается... Я всё умею... Я всё могу. Нужно это себе повторять. И нужно чаще улыбаться искусственно. Тогда всё хорошо будет. Так соседки говорят по палате. Надо как-то в колею входить. Выбилась из колеи... Ужасная лень... От таких мыслей настроение еще хуже. Зачем я это пишу?.. Лечение мне помогает. Лечение мне помогает. Лечение мне помогает. После капельницы слабость, кружится всё... Лечение мне помогает. Лечение мне помогает. Лечение мне помогает... Надо повторять. Сил нет. Кнопку какую- то выключили, а где она, чтобы включить, не знаю. Совсем дурная стала. Помогите мне, хоть кто-нибудь. Как мы будем жить?..»

Проанализировав своё поведение я понял, что поступаю как ближайшее окружение Юли — требую от неё срочно перестать быть больной, а потом, поскольку выздороветь за неделю она никак не может, обвинять её в болезни. Пожалуй, это не самая лучшая тактика в лечении.

«Детям нужна мать, а меня рядом нет. Вчера трижды звонила старшей. Надо ещё раз к врачу сходить. Но боюсь. Схожу завтра. Или сегодня... Мне трудно и страшно жить. В основном лежу на кровати... Надо на улицу... Сходила на обед, помыла тарелку... Сказала доктору, что сильная слабость от лекарств, что не справляюсь с делами. Он сказал, что это сейчас нормально и пусть так будет. Я не хочу, чтобы так было. Он ответил, что тоже не хотел бы иметь скошенный подбородок, но выбора нет. Поэтому приходится мириться. Боюсь, что работать не смогу, на что мы тогда будем жить?.. Надо в магазин сходить. Памяти нет совсем. Врач говорит, что это не память, а внимание. А ещё он говорит, чтобы я ждала, что потом будет лучше. Я не верю. Кажется, так будет всегда...»

После очередной изматывающей встречи с Юлией, кто-то из коллег сказал мне:

— Илья Александрович, ты тратишь время.

— Согласен. Но я трачу это время, поддерживая ее.

«Утром тяжело подниматься. Сильная тревога и тоска грудь дерёт... Очень плохо... Дурные мысли в голове, очень дурные... Я никчемный человек. Пойду к Илье Сергеевичу... Он сказал, что так надо, что так и должно быть. И отправил меня на улицу погулять... Я никчемный человек. Доктор говорит, что моя никчемность — неадекватна, что я „кчемна“ Что это не я, а депрессия говорит... Я ничего не могу делать... Я слабовольное сознание... Доктор говорит, что я оцениваю себя и будущее через призму депрессии, что моё восприятие неадекватно... На что мы будем жить? Я плохая мать, ненавижу себя!.. Вечером лучше было. Я подумала, что я здесь делаю? Надо домой. Позвонила мужу. Разговор услышал мой доктор и отобрал сотовый. Ещё и язык показал...»

— На что мы будем жить? Я боюсь нищеты...

— У вас же есть машина?

— Да... две...

— У вас две машины и вы боитесь нищеты?

— Ну... Муж денег не даёт... Никогда не даёт... Ничего детям не покупает.

— У него нет денег?

— Ну, он говорит: поедем вместе, я ведь не знаю, что для девочек надо купить. Ты покажешь, а я заплачу.

— А вы?

— А я не могу, у меня бессилие, я с кровати встать не могу... Я так боюсь нищеты...

«Почему я просто не могу умереть?.. Илья Андреевич спрашивает про мысли убить себя. А я не могу себя убить — я трусиха. Вот заснуть бы и не проснуться... И всё... Ни больницы, ни тоски, ни мыслей, ничего нет... И мне было бы сразу легче...»

Сейчас мне кажется, что самое большое, что я мог для неё сделать — это просто быть рядом, вместе переживая её страдания. Нет, мы не ревели с ней под одним одеялом. Но мы молчали вместе. И я в десятый или сотой раз выслушивал её переживания, лишь для того, чтобы она за ночь вновь пополнила свои запасы уныния и тоски.

«Опять проснулась с тревогой... Господи, дай мне силы. Я здоровая, я здоровая, я здоровая, я здоровая... В магазине тревога сильная, чуть ли не бегом вернулась в отделение. Как дура... Я схожу с ума... Я взрослая женщина, а в магазин сходить не могу, боюсь... Сегодня меньше думаю, какая я плохая. Женщины в палате всех обсуждают, наверное, и меня, когда я выхожу... Бу-бу-бу... Муж вечерами на заправку ездит. Наверное, изменяет. Мог бы и днём заправиться... Я спросила у Ильи Ивановича, знает ли он какие- нибудь молитвы для меня. Он сказал, что знает одну. Как же там, было?.. «Господь мой, сделай так, чтобы враг заметил меня вторым...». Не думаю, что мне это подойдёт...»

— Подождите, у вас два дома?!

— Да... Мы строим один, большой, а во втором живём.

— И вы боитесь нищеты?

— Ну, это с детства всё...

— Порой мне кажется, что слишком многое оправдывается детством.

«Сегодня смогла постираться. И мыслей плохих меньше. Неужели мне лучше? Попробовала повязать варежку. Но получился берет. Странно... Сны плохие, что-то про прошлое... Не хочу видеть, не хочу... Опять пошла в магазин. Кажется, что все смотрят на меня, обсуждают... Рассказала об этом Илье Николаевичу, он сказал, что если я ему ещё раз подобное расскажу, он ударит меня по голове книжкой.»

И вот, наконец-то, я дождался заветного улучшения: лицо Юли просветлело, морщины разгладились, глаза открылись, а голова помылась. Она стала выглядеть моложе, к ней вернулось чувство юмора. Ей стало лучше, но сама она не могла в это поверить, все время переспрашивая: «Вы, правда, так считаете?»

Её дневники стали обширней. Если раньше она с трудом исписывала половинку листа А4, то теперь каждый день занимал две-четыре страницы. Последовательное изложение дел и событий, описание того, как она успешно справлялась с незначительными трудностями и негативными мыслями.

«Сегодня у меня начинается новый день. Дежурим по столовой. Пошла пол мыть. В магазин совсем без тревоги ходила. Вспомнила, как начала заболевать, как постепенно тревога нарастала, как силы покидали... Помню, тогда сходила к дочке на собрание в школу, там говорили о том, что опять деньги сдавать надо было. А мне тогда очень плохо было, а тут еще хуже стало. Совсем тревога заполнила. Захотелось сбежать. Но я высидела. И всё. После этого ничком лежала... Вчера с Ильей Сергеевичем долго говорили. Очень многое обсудили. Я теперь всё понимаю. Мне точно лучше, даже кажется, что и не болела, просто придурь какая-то была. Просто слабая и ленивая была.»

Юля стала больше общаться с другими пациентами и стремилась поддерживать их. Она уже меньше нуждалась в наших занятиях и часто просто с улыбкой говорила: «У меня всё хорошо». Мне было приятно это видеть, и я радовался вместе с ней.

Вскоре она выписалась из больницы. Я не знаю, как сложилась её дальнейшая жизнь. Так получается, что людей я встречаю только в их самые тёмные моменты жизни. Да и вообще не принято обращаться к психиатрам, когда в жизни всё хорошо. Однако больше в отделении Юлю я не встречал.

* * *

Депрессия это не лень и не какая-то слабость со стороны человека. Это такая же болезнь тела как гипертония или гастрит, это такое же ненормальное состояние, ограничивающее жизнь как перелом или временная инвалидность. Эту нозологию недооценивают и пропускают мимо, игнорируя ужасающие статистические факты.[17]

«Ты просто устал... Напейся... Брось ты, у других вот ног нет и то не грустят... Слабак, тряпка... Нюни распустил... Соберись... Просто скажи себе: надо!.. Это всё лень...», — и многое другое, что приходится выслушать таким больным, прежде чем они попадут к врачу. Правда, и в этом случае всё не так просто: препараты, которые необходимо строго принимать определённое время, назначаются бесконтрольно и с нелепыми напутствиями, куча ненужных обследований и невнятные диагнозы, странные БАДы и травы, откровенно профанские советы, раздражение и недовольство... Признаться, медицинские работники также вносят значимую лепту в стигматизацию таких пациентов и продлению их страданий.

Близкие и родные больного будут чувствовать целый набор различных переживаний: от сострадания и участия, до гнева и тоски. Количество поддержки, необходимое страдающему, очень велико и, кажется, вся забота падает в бездонную пропасть.

Самому больному также нужно будет проявить максимум терпения к самому себе. Да, как и в любой болезни, в этом страдании есть доля ответственности заболевшего, но сейчас это не так важно. Психологические причины лучше анализировать после улучшения, на первом месте — борьба за мозг и психическое здоровье. А здесь нужен врач психиатр.

Стоит также помнить, что болезнь — это не сам человек (также как слабость при простуде — лишь симптом, а не характеристика физической формы страдающего). Достаточно сложно отделить свои личность от депрессивных симптомов: искажается восприятие, меняется мышление, прошлое и будущее оценивается через мутное стекло болезни.

Психотерапевт должен знать, что неудачи и неспешный темп в терапии с больным депрессией — не проявление сопротивления или саботаж. Нет, это просто симптомы болезни, которые нужно учитывать. Поддержка и принятие — первое, что нужно подобным пациентам. Этот процесс забирает много сил у специалиста, депрессия словно будет высасывать эту энергию из вас двоих.

И, кажется, что выхода нет, но это не так, у любой болезни есть начало и конец. В любое состояние есть вход и из него есть выход.

День настанет вновь.

ИЛЬЯ

Отсюда я видел всё поле битвы: небольшая долина, поросшая молодой зеленью, два холма по краям и плотный лес вдалеке. Именно из него сейчас мчалась тяжёлая римская конница Сципиона Африканского. С такого расстояния я не мог разглядеть детали, но слышал нарастающий гул. И эта лавина через мгновение должна была ударить в спину моим бравым копейщикам, разделив строй на две половины. По одному из холмов на перехват несся отряд моей легкой кавалерии, а с флангов в спешном порядке отходило несколько отрядов пехоты, чтобы собрать подобие карэ.

Телефон издал предупредительный сигнал.

Я протянул к нему руку и отвлёкся от происходящего всего лишь на мгновение. Но за этот миг тяжелая конница врезалась в спину моим центральным отрядам, а те, будучи связанны боем, так и не смогли развернуться. Для конницы ситуация была патовой — фланговые отряды, стремившиеся для построения в карэ, опоздали для защиты своих товарищей, но теперь с двух сторон зажали вражеский отряд. А с холма, поднимая столб пыли, уже спускалась моя лёгкая кавалерия. Это был конец суицидального манёвра Сципиона. Но также это был и конец моему боевому строю. Центральные отряды дрогнули, солдаты заметались и с криками бросились в разные стороны.

Телефон настойчиво пиликнул, отмечая пятиминутную готовность. Кот на соседнем стуле, не просыпаясь, издал мелодичное мурчание и перевернулся на спину.

Я тяжело вздохнул и вышел из игры. До консультации оставалась уже менее пяти минут.

На столе рядом стояла кружка с чаем пуэр. Я так увлёкся, что не заметил, как он остыл, хотя настоялся он теперь знатно. Запах был поистине инфернальным.

Скайп загружался бесконечно долго и в итоге решил, что мне нужно обязательно обновить программу. С тихим стоном я покосился на часы: опоздание доходило уже до двух минут.

«Извините за задержку. Я на месте. Можем начинать», — написал я в чат, когда всё наконец-то заработало.

— Здравствуйте, Женя, — поприветствовал я молодую симпатичную девушку с длинными платиновыми волосами на экране.

— Здравствуйте, Илья, — ответила она мне с приятной улыбкой.

— Ммм, — я посмотрел в свои записи, — не могли бы вы напомнить мне, на чём мы остановились в прошлый раз?

Женя на секунду прикрыла глаза, кивнула и уверенно ответила:

— Мы говорили о родителях и о том, что они бывают неправы.

— Дааа... — я вновь растеряно посмотрел в свои записи, понимая, что не сохранил пометки прошлой встречи. — Родители.

Я, конечно, сильно сглупил, выстраивая свои отряды в одну линию между холмами. С одной стороны я закрыл Сципиону возможность для флангового манёвра — отряд, поднимающийся на возвышенность, неминуемо замедлялся, и тут-то его и перехватила бы моя резервная лёгкая кавалерия. Но с другой стороны я растянул строй, истончив его и, как обычно, недооценил возможность засады в лесу.

Я потряс головой, возвращаясь к беседе. Надо бы поменьше играть в компьютерные игры.

— Знаете, — я замялся, — похоже, что это превратится в ещё одну терапию про «плохих родителей».

Женя на экране улыбнулась и пожала плечами, мол, решай сам.

— Ммм, — я опять замялся, как школьник, не выучивший урок, — может, поговорим о чём-нибудь другом?

— Окей, — ответила Женя после паузы. — А о чём?

— Я... ну... ну, не знаю.

Женя кивнула и заботливым тоном ответила:

— Окей, Илья, вы действительно можете выбрать другую тему, — она сделала паузу и продолжила:

— В конце концов, это вы платите за терапию.

— Ну, да, а это вы — психотерапевт, — еле слышно сказал я, пытаясь поддеть Женю.

— Что-что? Я не расслышала? Что-то со связью...

— Ничего, ничего... — быстро заговорил я, испугавшись, что она действительно могла услышать «подколку». — Я вообще молчал. Это кот.

Ладно, похоже, надо было бы уже признаться себе, что я саботирую процесс психотерапии. Причём в этот раз клиент — я.

Это было непривычно и странно: самому получать помощь и платить за сеансы. На первой встречи мне казалось, что все проблемы уже решились, и я зря трачу время специалиста и свои деньги. Однако когда я только открыл рот, слёзы потекли у меня из глаз. Причём я даже не понимал почему.

Женя дала мне возможность прийти в себя, молча наблюдая за моей маленькой «истерикой». Её левая бровь была расположена выше правой и имела более крутой изгиб, что предавало лицу особую асимметрию и всегда несколько удивлённое выражение. Она была достаточно симпатична, и это сперва отвлекало меня. Однако когда она начала спрашивать, что происходит и нужна ли мне поддержка, я вмиг избавился от любых эротических переживаний. Меццо-сопрано её голоса звучало отрезвляюще и успокаивающе. Я ощутил, что ничего страшного и смертельного на самом деле не происходит. Последний раз всхлипнув и утерев нос, я ответил сдавленным голосом, что нет. Возможно, это и прозвучало грубовато (знаете, как дети бурчат: «Нет, сам!»?), но я не планировал «капризничать». Удивляясь сам себе, я извинился, Женя кивнула и улыбнулась мне, обнаружив и асимметрию улыбки — угол рта сдвинулся только с правой стороны. Вместе с приподнятой бровью это уже выглядело слишком странно. Даже для меня.

Вот и теперь, она смотрела на меня со своим «фирменным» выражением лица: приподнятая левая бровь и однобокая улыбка. В разные моменты я видел в этом насмешку, укор, удивление, радость, сочувствие... да, чего я там только не видел! Каждый раз я вовремя останавливал себя от комментариев по поводу выражения её лица, понимая, что это, во-первых, невежливо; а во- вторых, имеет большее отношение ко мне. Копаться в этом мне не хотелось, и потому я стоически молчал, считая, что пришел обсудить другую проблему.

— Верно ли, что наша прошлая тема для вас неактуальна? — спросила Женя.

Меня передёрнуло от её манеры уточнять. Фраза «верно ли» виделась мне дословным переводом «is it correct?».

— Ну, да, — невнятно сказал я.

Хорошо, нужно было признаться себе, что я всеми правдами и неправдами сопротивляюсь обсуждению того, о чём на самом деле хотел бы поговорить. В ход шло всё: от отвлечения собственного внимания, до обесценивания Жени как специалиста.

— Массаракш, платить такие деньги за терапию и выделываться... — проворчал я.

— Илья, вас сегодня плохо слышно! — сказала Женя, не поняв моё бормотание.

— Я говорю: да, тема не актуальна!

— Окей, Илья, а о чём бы вы сегодня хотели бы поговорить?

Ох, это был сложный вопрос.

Я с облегчением подумал, что теперь мне не нужно будет рассказывать про домашнее задание, которое я не сделал (а ведь Женя задала мне его ещё две недели назад!). Однако тут же почувствовал себя крайне тревожно — мне было необходимо выбрать новую тему для психотерапии. И трудность была не в том, что у меня не было «проблем», а в том, что я не знал, которую из множества выбрать.

Что-то казалось мне мелочным и «недостойным» для обсуждения на терапии, а что-то наоборот казалось слишком грандиозным и сложным, чтобы начинать это в оставшееся время (да, похоже я полусознательно затягивал встречу). Какие-то проблемы сразу же нашли решения и потребовали удалить себя из реестра «проблем». Другие были настолько туманны и странны, что я не мог признаться в них сам себе не то, что терапевту.

Мне вспомнилась одна смешная картинка: дезинсектор звонит в дверь, а ему открывает гигантский таракан и говорит: «А у нас нет проблем с насекомыми...».

— Знаете... — неожиданно для самого себя начал я, но тут же замолчал.

Женя вопросительно подняла правую бровь, от чего её лицо на мгновение вернуло симметрию.

— Вообще-то есть кое-что, о чём я хотел бы поговорить...

Я замолчал, так как удивился мысли, возникшей в голове.

— Да? — подбодрила меня Женя.

— Я бы хотел написать книгу! — быстро выпалил я и тут же замолчал, ошарашенный признанием.

Женя выдержала паузу и улыбнулась мне:

— Мне кажется это интересной идей.

Я заметил, как у меня расслабились плечи — похоже, я ожидал что-то типа обесценивания от Жени, из серии: «Ха-ха, КНИГУ!» или «Книгу, ты?». Хотя, определённо, к ней это отношения не имело, до сих пор она всегда поддерживала меня.

Я провёл ладонью по лицу — как же сложно было быть клиентом в психотерапии. Одно простое признание требовало очень много сил.

— Это интересная идея, — вновь повторила Женя, — но чем здесь могу помочь вам я?

Этот вопрос вновь погрузил меня в раздумья.

С одной стороны, Женя была психотерапевтом, а мне скорее была необходима помощь и поддержка более опытного автора — наставника. Я посмотрел в окно: слева вдалеке мне было видно кладбище, а справа выпирало серое здание завода с недописанной надписью «нацыанализм...». М-да, определённо, в этом городе я нем мог рассчитывать на наставника или сколько-нибудь поддерживающую группу начинающих авторов.

С другой стороны стоило признаться, что я испытывал неожиданные трудности в работе над текстом. Я перевёл взгляд назад на экран: Женя с лёгкой «правосторонней» улыбкой смотрела на меня, и её взгляд лучился теплом и принятием. Она вызывала доверие и желание раскрыться.

— Проблема в том, что я не знаю о чём писать, — вновь сказал я неожиданно для самого себя.

— Окей, а какого участия в решении этой проблемы вы ждёте от меня?

Мне захотелось воскликнуть: «Ты же психотерапевт, вот и скажи мне, чем можешь помочь!», но я понимал, что это капризная и требовательная реплика не помогла бы делу. Было глупо требовать от Жени, чтобы она выбрала за меня тему для книги.

Я явственно представил себе, как мы поменялись ролями.

В образе психотерапевта я предлагал Жене-клиенту различные варианты: «А почему бы вам не написать о...». Ну, а она, как порядочный человек в терапии, ассиметрично морщится и брезгливо отвечает: «Фу, нет, что вы? Какая дичь!».

Я усмехнулся про себя. Где-то на заре моего становления как психотерапевта, всё могло бы выглядеть именно так.

Женя была хорошим специалистом, она задавала правильные вопросы, одновременно выдерживая дистанцию и находясь рядом для поддержки. Но, похоже, я был «плохим» клиентом — мне нужны были ответы здесь и сейчас, я не был готов к длительной работе и расстраивался от того, что терапевт не находил верный путь сразу. Мои профессиональные знания, да и просто здравый смысл подсказывали мне, что в большинстве случаев это невозможно. Однако из другой части себя я использовал это для обесценивания Жени как специалиста. Если у неё нет ответов на ВСЕ мои вопросы, если она не знает ВСЕГО, то какой, к чёрту, она психотерапевт?!

Определённо, я был «плохим» клиентом.

— Я ожидаю, что вы просто поддержите любой мой выбор темы для книги, — выдавил, наконец, я из себя.

Не уверен, что мне было нужно именно это. Вероятно, я просто хотел, чтобы Женя выслушала меня и поддержала саму идею писать книгу и неважно о чём она будет. Без лишних возгласов и суеты, без дурацких идей и предложений, без обесценивания и критики (всего этого мне и так хватало у себя в голове).

Женя ещё мгновение помолчала, чтобы убедиться, что я ничего не добавлю и затем сказала:

— Окей, Илья, я поняла вас. Расскажите, о чём вы хотели бы написать?

Я уже успел убедиться, что Женя хорошо взвешивает каждую свою реплику. Не смотря на то, что с её стороны ни разу не было каких-либо «нетерапевтических транзакций», я вновь ощутил облегчение, когда она согласилась послушать меня. В тот же момент до меня стало доходить, что моё молчание по поводу всех этих переживаний связанных с личностью терапевта и ожидаемых реакций — важный материал для работы. И да, то, что я замалчивал всё это — было ещё одной формой обструкции. Возможно, скажи я хотя бы часть из своих переживаний вслух, моя терапия двинулась бы в совсем ином русле. Куда именно, представить было сложно, да и не очень-то хотелось.

— О чём я хотел бы написать?... — я задумчиво посмотрел в сторону. — О многом... Когда я был маленьким, то увлекался фантастикой с труднопроизносимыми именами. Это были времена, когда мы все ходили в школу с пакетами...

Я на мгновение вспомнил школу и ещё раз порадовался, что всё это уже закончилось.

— Так вот, мне интересны огромные стальные космические судна, лениво лупцующие друг в друга когерентными пучками света в бесконечном вакууме.

— Вам было бы интересно об этом писать? — спросила Женя.

Признаться, писать мне про это было бы интересно, да только

кто бы это стал читать? Я с досадой вздохнул и тут же покосился на экран — не заметила ли Женя перемены в моём настроении.

Я доверял ей и чувствовал, что она сможет мне помочь. И именно поэтому упорно скрывал от неё свои истинные переживания и сомнения. Это была горькая ирония. Часть меня искренни хотела изменений и верила в силу Жени как психотерапевта, но другая тянула назад, призывая закрыться в себе и остаться в предсказуемости своего жизненного сценария.

Мысль была неприятной, и я поморщился, что не прошло незамеченным от Жени.

— Что-то случилось? — спросила она осторожно.

— Да так... — спохватился я и начал судорожно искать тему для отвлечения внимания.

— Или я мог бы написать про кота, — я поднял в камеру кота с соседнего стула. Тот, в свою очередь, ошалело начал озираться сонными глазами по сторонам, пытаясь понять, что от него требуется сделать.

Не найдя ничего лучше, он потянулся к моему рту, принюхиваясь к дыханию. Я поморщился и вернул кота на место.

Женя наблюдала за происходящим с невозмутимым лицом, и когда я закончил теребить животное, спросила посерьёзневшим тоном:

— Илья, а о чём на самом деле вам хочется написать?

И вдруг я почувствовал себя достаточно глупо, чтобы «отрезветь». Мне не хотелось больше скрываться от Жени или отвечать не то, что я думаю. Она была достаточно терпелива, чтобы выдержать моё сопротивление, и достаточно умна, чтобы задать Тот- Самый-Вопрос.

— На самом деле? — я улыбнулся. — На самом деле я хотел бы рассказать о своей работе.

— Да? А о чём именно?

— Ну, видите ли, большую часть времени я провожу, слушая других...

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

День обещал быть долгим — в коридоре перед кабинетом сидело очень много пациентов. Каждый из них хотел попасть на прием к доктору первым. Казалось, они забыли, что лежат в круглосуточном стационаре и нет нужды сбиваться в очередь, доказывать друг — другу: «Мне только спросить!» и ссориться. Но привычка собираться в группы и рваться вперёд, видимо, была сильнее реальности. С другой стороны, я могу бессердечно ошибаться: ведь это психиатрическая больница и «собирать» пациентов в очередь могла обычная тревога.

Я отпил из своей «утренней» кружки гадкий растворимый кофе и пригласил первого пациента.

Бабушка неопределенного старческого возраста, поминутно кряхтя, уселась на кушетку.

— Капельницы не будет? — сказала она вместо приветствия.

— Доброе утро, — печально ответил я.

Помолчали.

Запах «сердечных капель» отчетливо расплывался по кабинету. И, хотя заветные флакончики (их было семь и один она даже успела спрятать у себя в тумбочке в пакете с нижнем бельем) я изъял еще в первый день, снабдив ее приличным запасом прозиума, кто-то продолжал её «спонсировать». Не иначе родственники вместе со съестным передают наркотик в бутылочках.

Бабушка выжидающе смотрела на меня.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— А капельницы не будет? — с небольшим раздражением вновь спросила она.

— Нет, вам капельница не нужна...

— Только одна таблетка будет? — в голосе всё больше и слышалось возмущение.

— Да... Вам лучше? — я попытался перевести тему.

— Ну, — следует понимать, как «да», догадался я.

— Вы чувствуете себя активней? Сил больше?

— Ну.

— Ночью спите?

— Ну.

— Не просыпаетесь, засыпаете быстро?

— Ну.

Я развёл руками, приглашая Бабушку самостоятельно прийти к выводу, что если таблетированный препарат в минимальной дозе помогает, то дополнительно ничего не нужно — «не чини то, что работает».

— Я что сюда ради одной таблетки приехала?! — к моему удивлению Бабушка сделала не совсем ожидаемый вывод.

— Нет, вы приехали сюда лечиться и вам помогает этот препарат в... — начал я спокойным тоном, но она прервала меня:

— Одну таблетку я и дома пить могла!

«Вот и пила бы!» — со злобой подумал я, но сдержал себя и примирительным тоном продолжил:

— И этот препарат помогает вам в минимальной дозе, — я улыбнулся, сам себя удивляя не весь откуда взявшимся гуманизмом.

— Ведь это отлично — только одна таблетка!

— Зря приехала... — проворчала Бабушка и с недовольным видом вышла из кабинета.

Я ущипнул себя за переносицу, отпил противный на вкус кофе.

За капельницами едут многие, вера в них сродни новой религии. Качество лечения измеряется не итогом, а процессом — сколько было лекарств и процедур, но главное — как много «прокапали». Десять в вену и столько же в филейные части — «отлично полечили», если только что-то одно, то — «раньше было лучше». Ну, а уж если, как и в этот раз, здравый смысл победил поли- прогмазию,[18] то «зря приехала».

Нет, определенно, для многих лечение это процесс, причем пассивный. «Полежать в больнице, «покапаться», «загипнотизируйте меня» — всё это запросы на пассивное участие, а вот «вылечиться» и «ходить на психотерапию» — подразумевают активное действие со стороны пациента.

Я посмотрел в окно. Солнце начинало пригревать, в пыли возле клумбы купались воробьи. На них без особого интереса охотились два кошачьих, больше мешаю друг-другу, чем помогая. Видимо, кот и кошка.

Зашла Женщина в видавшим лучшее времена мохеровом халате, но с невообразимым макияжем и золотом в ушах на шеи и на пальцах.

Пусть вас не удивляет количество пациентов женского пола. Это ни в коем случаи не показатель дискриминации. Просто на 7 палат в отделении мужских из них лишь две. Да и то, если желающие наберутся. Вопрос: почему так, и сложен и прост одновременно. С одной стороны, мужчине в нашем обществе не принято болеть, ему необходимо «быть мужиком» и «не раскисать». Ему можно спиться, пойти «по бабам» и умереть ранней смертью от сердечно — сосудистого заболевания. А вот болеть и уж тем более лечиться в отделении неврозов — да ни в жизнь!

Женщина кокетливо поздоровалась и уселась на самый край кушетки.

— Мне также, доктор, — сказала она голосом восьмилетней девочки.

— Ммм, «также» — это как? — ответил я.

— Ну, лихотит меня...

— Вас что?

— Лихотит меня, доктор, — она сделала неопределенный жест рукой, пытаясь лучше передать своё состояние.

Я отметил в уме новое слово.

— Так, а что ещё беспокоит?

— Да, в голове... эти... — она сделала такой же неопределенный жест рукой. — Ну, эти. думки.

Я отметил в уме второе новое слово.

— Мысли? — неуверенно спросил я.

— Ага! Думок много!

«Да, — подумал я, — Карвасарский определенно поскупился с литературным описанием симптоматики».

— Так, понял, а что-то ещё беспокоит?

Женщина дотронулась до высокой прически.

— Студень в голове.

«Это мозг», — беззлобно подумал я.

— Ясненько... — я потянулся к остывающему кофе. — Скажите, вы делаете упражнения, что я вам дал?

— Нет, — она брезгливо наморщилась, — там сложно.

— Сложно? — я так и застыл с кружкой в руках.

— Да, там много, я не запомнила.

— Слушайте, там ровно три пункта, — строгим голосом сказал я. — При чём, первый это «закройте глаза», а третий — «откройте глаза».

— Я не запомнила, — она дёрнула головой и с вызовом продолжила:

— Да мне и не поможет! Меня же лихотит и думки! А еще студень этот в голове.

Я с тоской посмотрел в окно. Было видно, как через газон, перепрыгивая клумбы, бежит подросток, за ним гонится санитар, теряя тапочки и рассыпая сигареты из кармана. «Эээ! Стой, дурак!» — кричал санитар с южным акцентом.

— Ладно, а как вы себя чувствуете после вечернего прозиума? — с надеждой в голосе спросил я, оторвавшись от зрелища.

— Никак, — отрезала Женщина.

— Так, — я деловито зашуршал листами истории болезни. — Значит нужно больше дозу сделать.

— Но мне не лучше от него.

— Да, потому что доза маленькая, сейчас поднимем и... — но я не договорил.

Женщина запустила руку в карман халата и принялась там шарить.

— Это которые таблетки, — спросила она. — Красные или белые?

— Я не уверен, что... — я вновь не договорил, так как Женщина закончила свои изыскания в засаленном мохере и вытащила оттуда целую горсть белых и красных таблеток.

— Эти или эти? — спросила она, показывая на горсть прозиума и непенты.

— Откуда?.. — но мой вопрос был наивен, я пришёл к догадке сам, пересчитав таблетки.

— Вы не пили препараты со дня поступления?!

Женщина энергично кивнула, от чего золотые серьги весело закачались.

— Мне не лучше, — подытожила она своим детским голоском.

«Не удивительно», — подумал я с тоской.

Я потратил ещё достаточное количество времени для объяснения необходимости принимать лекарство, если ты лежишь в стационаре, но в ответ пациентка только махнула рукой: «Да это и так понятно!» и вышла с неудовлетворенным видом.

Я допил остывший кофе.

За окном раскрасневшийся санитар за руку вел назад подростка — «бегунка». Парень помогал ему искать сигареты, высматривая их в траве и тыча пальцем. Закончив, они не спеша пошли в сторону детского отделения, санитар, всё также держал мальчика за руку, но дал ему прикурить. У обоих был довольный вид.

В кабинет влетела девушка, которая до этого неоднократно предпринимала попытки ворваться. Каждый раз она открывала дверь, смотрела на пациента, потом на меня и спрашивала: «Можно?!» Получив отказ, захлопывала дверь и принималась что-то с жаром рассказывать другим пациентам в коридоре. До меня доносилось только: «Бу-бу-бу... по часу сидит... бу-бу- бу... ничего не назначает... бу-бу-бу, мне раньше лучше было...». Судя по всему, дальше следовал привычный обмен жалобами и обсуждение лекарств: «Бу-бу-бу, а мне красненькие... бу-бу- бу... а беленькие лучше... бу-бу-бу... а ты так скажи и попроси беленькие...».

Красное креп — атласное платье прекрасно сочеталось с помадой и изящными золотыми серьгами и кольцами.

«Они золото с собой берут, потому что дома бояться оставить, что ли?», — подумал я с иронией.

Девушка резко уселась на кушетку, заняла наиболее выгодную позу и с гневом посмотрела на меня.

Мне стало страшно.

Я сразу почувствовал, что в чём-то виноват и мне должно быть стыдно.

— Вы плохой врач! — сказала она с неподдельным гневом.

Я тут же ощутил себя самым дрянным врачом.

— Вы видите? — она развела руками. — Мне не лучше!!

И я тут же... минуточку, да какого черта?! Я потряс головой, потёр глаза.

«Всем выйти из переноса!»

— Я вижу, что вы воспользовались косметикой и уложили прическу, соответственно вы стали следить за своим внешним видом и прихорашиваться. Это может указывать на то, что вы чувствуете себя лучше, — отметил я деловым тоном.

— Я девушка! И я должна следить за собой даже в больнице! Да и вообще это не важно!

— Ясненько... Так в чём конкретно вам не лучше? Можете уточнить жалобы?

— Во всём! — она с недоумением посмотрела на меня:

— Вы что, не понимаете? Вы!.. Вы!!. ВЫ!!!

Мне так и не довелось узнать, кто я или что я — лицо пациентки залило красным, и она выбежала из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка рухнула озадаченная мухоловка[19].

Я знал, что где-то через час эта пациентка вернется ко мне в кабинет, будет плакать, рассказывать про ужасное детство и мужа, который избивает её. Потом она будет долго извиняться и скажет, что я самый-самый лучший-прелучший врач, что только я её понимаю.

А завтра эта драма повториться вновь. Потом она выпишется и одним знакомых расскажет, как ей повезло с доктором, а другим, как ей не повезло с врачом. Диагностично, что тут ещё сказать.

Я привычно взял кружку, но на дне были лишь разводы. Запах оказался приятным, не смотря на противный вкус.

Мухоловка пришла в себя и начала перебирать своими многочисленными лапками, двигаясь в сторону раковины. Я изготовился прибить её, но в кабинет зашел Мужчина. Насекомое юркнула в плинтус, высунув наружу только полосатые усики. Меня брезгливо передернуло.

Мужчина без лишних слов поставил мне на стол бутылку коньяка с характерной надписью «ПЛЖМ» и рисунком в виде кошелька, из которого толи улетают, толи сыплются деньги. Ниже золотыми буквами было написано «Пять Звёзд».

Я убрал бутылку в тумбочку. Коньяк я не пью и поэтому у меня скопился целая коллекция «напитка королей», которой позавидовал бы Купидман.

— Вам лучше? — спросил я.

— Да шут его знает... — пожал плечами Мужчина в своей обычной манере.

— Эм, вы лучше спали?

— Как сказать...

— А настроение?

— Да шут его знает... Как сказать...

— Лучше?

— Ну, — он пожал плечами, так что это можно было понять по-разному.

— Тревоги меньше?

— Да шут его знает... Ну, как сказать...

— Голова не болит?

— Ну, как сказать... Шут его знает...

Я вздохнул и посмотрел в окно, но там не происходило ничего интересного. Возле клумбы синел забытый санитаром тапок, а среди цветов вповалку, разомлев от жары, спали кот и кошка.

— А может мне вас выписать? — спросил я, не глядя на пациента.

— Почему? — неожиданно спросил он.

— Да, шут его знает...

День обещал быть долгим.

2013-2016 гг.

Сноски

1

Совокупность сведений, получаемая путём расспроса, включает данные о жизни и заболеваниях.

2

Симптом, свойственный для определённой болезни (здесь — характерологии) и служащий веским основанием для постановки диагноза.

3

«Моя рука-убийца зовётся З. Л. О. Носящая обручальное кольцо — Д.О.Б.РО.» (англ.) — песня «The Mercy Seat» группы «Nick Cave & The Bad Seeds», альбом «Tender Prey», 1988 год.

4

Имеется в виду кавер Johnny Cash в альбоме «American III: Solitary Man», 2000 год.

5

Заклинание чтения мыслей из книг Дж. Роулинг.

6

Группа интернет провокаторов, использующие особый стиль общения (в том числе, включающий психиатрические высказывания) и ситуационные насмешки над собеседником.

7

Капитан Очевидность («Лодку мне!»).

8

То есть не согласованное вербально и не вербально.

9

Группа двигательных нарушений, связанная с поражением подкорково-таламических связей и базальных ганглиев головного мозга.

10

Непроизвольные беспорядочные, отрывистые, нерегулярные движения, отличающиеся от нормальных амплитудой и интенсивностью.

11

«New vaccine against Alzheimer's protein to enter clinical trial» — Alzheimer's Research UK, 2016.

12

При наличии данной нозологии в МКБ под шифром F 62.3.

13

То есть до болезни.

14

Генри Лайон Олди (подражание Франсуа Вийону).

15

Имеется в виду герой комиксов Marvel — Deadpool.

16

Конфронтация и деконтоминация — психотерапевтические приёмы.

17

Из информационного бюллетеня ВОЗ №369 за апрель 2016 года: «Депрессия является одним из распространенных психических расстройств. По оценкам, от нее страдает 350 миллионов человек из всех возрастных групп. Депрессия является основной причиной инвалидности в мире и вносит значительный „вклад“ в глобальное бремя болезней. Женщины в большей мере подвержены депрессии, чем мужчины. В худшем случае депрессия может приводить к самоубийству (ежегодно более 800 000 человек погибают в результате самоубийства — второй по значимости причины смерти среди людей в возрасте 15-29 лет). Имеются эффективные виды лечения депрессии».

18

Необоснованное назначение большого числа разных лекарственных препаратов сразу.

19

Scutigera coleoptrata.

Content

Илья Александрович Сушенцев
Слушая других
Психотерапевтические истории

ОТ АВТОРА

СЕРГЕЙ

ТАНЯ

АЛЕКСЕЙ

КАТЯ

ЗИНАИДА МИХАЙЛОВНА

ОЛЕГ

МАРК

ЮЛЯ

ИЛЬЯ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Сноски