Владимир Коломиец

Штурм Грозного. Анатомия истории терцев

Штрихи истории и страницы жизни славянского старожильческого населения на Северном Кавказе – терских казаков (самоназвание – терцы)

Вместо пролога

О, время, время! Остановись хотя бы на миг. Как нужна нам эта остановка, чтобы оглянуться назад и обозреть твое течение в человеческой истории и памяти. Но ты неумолимо, и стремителен твой бег. Нарастающие познания в современном мире обрисовывают тончайшую взаимосвязь, обусловленность кажущихся различными явлений мира и жизни. Всеобщее переплетение отдаленных случайностей, вырастающее в необходимость, то есть в законы природы, пожалуй, самое важное прозрение современного человека.

В человеческом существовании незаметные совпадения, давно наметившиеся сцепления обстоятельств, тонкие нити, соединяющие те или иные случайности, вырастают в накрепко спаянную логическую цепь, влекущую за собой попавшие в ее орбиту человеческие жизни. Мы, не зная достаточно глубоко причинную связь, не понимая истинных мотивов, называем это судьбой.

Но если проследить всю цепь, а затем распутать начальные ее нити, можно прийти к некоему отправному моменту, послужившему как бы спусковым крючком или замыкающей кнопкой.

Наши великие предки оставили нам могучую державу. Они умели являть миру силу, мощь, величие и благородство. Каждый клочок нашей державной земли обильно и не один раз полит потом и кровью. Никакой другой народ так не сумел соединить плуг с мечом, труд землепашцев с обязательным для всех воинским долгом.

В какой стране и в какую эпоху мы найдем явление, подобное казачеству? В нем природой и Богом заложены уникальные биоэнергетические и генетические возможности не только для проявления духовного потенциала, но и для самосохранения и выживания.

Несмотря на огромные жизненные сложности и превратности судьбы, казаки не исчезли с этнографической карты человечества. Их репрессировали, но не сломили морально. В этом их духовная и нравственная крепость.

Происходящие в нашем обществе процессы, вызвавшие бурный рост самосознания, ощущения своей самобытности, неповторимости, не обошли стороной и потомков терских казаков, история появления которых на Кавказе уходит в глубь веков. Без прошлого нет будущего. Прошлое с нами, оно внутри нас. Ради будущего мы и осознаем себя.

Любой из нас, на свой срок становясь участником жизни, проходит в ней неповторимый путь, приобретает сугубо индивидуальный опыт, представляющий, однако, интерес и для других, потому что сила людей, их вера в будущее основывается на опыте каждого, на том самом ценном, что, слагаясь, формирует человеческую память, передается из поколения в поколение и становится опытом историческим.

Между всеми людьми, событиями и временами существует какая-то таинственная связь. И дело не только в том, что нас, естественно, не было бы, если б не жили наши неведомые прямые прародители, и мы были бы совсем иными, не пронеси они на своих плечах груз, что выпал на их долю. Отношением к жизни и особенностями поведения, памятью сердца и рассудка, складом умов и характеров отзываются в нас события, участниками или свидетелями которых были даже отдаленные наши предки.

Все зависит от всего. Если мы – порождение живших до нас и всего, что было, то и те, кто будет жить после, зачислят нас в череду своих пращуров. На потомках наших скажется то, чем и как жили мы и, быть может, то, что несут люди ныне, облегчит их ношу, и они, далекие наши незнакомцы, хоть в малой степени, будут обязаны сегодняшнему и сегодняшним, каждое мгновение которых пронизывает те же связующие волны – незримые, едва улавливаемые и реальные, осязаемые.

Каждая жизнь неповторима как отдельность и в то же время вечна или, во всяком случае, долговечна, как протянутая в будущее цепь сменяющих друг друга и нарождающихся вновь и вновь индивидов, как бегущие ряды вздымающихся и падающих волн одной и той же волны.

Что же такое будущее?

Чтобы ответить на этот вроде бы простой вопрос и понять, каким будет завтрашний день, сперва надо прояснить гораздо более важный момент – каков день сегодняшний. Ведь не секрет, что любое событие прорастает из настоящего, уходя корнями в прошлое. Как не бывает ни одного действия без причины, так и ни одно событие будущего не произойдет само по себе, и обязательно будет иметь свои истоки в сегодняшнем или вчерашнем дне. Так всегда было и будет: и для войн, и для революций, и для любых других перемен обязательно должна быть готова почва. Это уже потом пристрастные и не слишком историки будут старательно доказывать, что, мол, не было никаких причин для революции, все в стране было расчудесно и справедливо, но «тупое неблагодарное быдло» почему-то вдруг соблазнилось и взялось за оружие. Действительно, не было никаких причин, разве что народ вечно обворовывали и держали за это самое «тупое быдло».

И с войнами ситуация аналогичная – как правило, они возникают на почве того, что правители одного государства желают усилить и расширить пьянящую их власть, а заодно и пополнить казну за счет неподвластных им территорий. Правда и то, что одного желания здесь мало, сперва нужно старательно сеять вражду, долго провоцировать противную сторону, использовать и раздувать накопившиеся противоречия, как, скажем, различие идеологий или религиозных воззрений. Посмотрите на чинные и благородные лица современных «правителей», влияющих на судьбы мира – вот уж где в глазах нет предела благородству и честности. Но это в глазах, а на деле идут войны, провоцируются международные или внутренние конфликты, сильные оказывают давление на слабых, а как послушаешь, то получается, что чуть ли не сам Господь Бог их просит все это творить.

Говоря о судьбе, о предопределенности, мы соглашаемся с тем, что в мире правят совершенно определенные законы. Однако, с другой стороны, вместе со строгими закономерностями, по определению ученых, в нашей жизни действует еще один важнейший закон – это закон свободной воли. Именно свободная воля позволяет нам в некоторой степени изменять мир, обогащать его какими-то новыми качествами, двигая эволюцию вперед.

Не собираясь вдаваться в детали и тонкости этих интереснейших механизмов, давайте сравним этот закон с бурной рекой, по которой сплавляется лодка.

Только представьте себе: человек на лодке, повинуясь течению, плывет в одном и том же направлении. Русло достаточно широкое, и в его пределах он волен лавировать, подплывая ближе то к одному берегу, то к другому или же стараясь удержаться ровнехонько на середине потока.

Течение реки, ее русло – это судьба, во многом определяющая нашу жизнь, маневры лодки – свобода выбора в ее пределах. Однако как быть, когда впереди намечается опасность: русло резко сужается и пройти можно только в одном-единственном месте, в то время как вокруг – коряги и подводные камни? И тут свобода лавирования сводится к двум вариантам: либо лодка пройдет, либо же увы… Звучит: «либо – либо». То есть будущее зависит от нас самих, а потому даже «Небо» едва ли может однозначно предсказать результат, оно может только вдохновлять, воодушевлять и направлять нас.

Судьба щедра в своих действиях. Но закон о свободном выборе человека говорит нам, что многое зависит от нас самих. Дорога, по которой ведет нас сама Жизнь и сама Судьба – это направление. Да, это направление нельзя повернуть вспять, но известно ведь, что по дороге можно и петлять, и искать обходные пути, можно даже пробовать нарушить вечные законы жизни, помня назидания апостола Павла в «Послании Коринфянам»: «Все мне позволительно, но не все полезно».

Вода в реке никогда не бежит прямо, а образует в своем движении всякие водовороты, встречные течения, застойные заводи и так далее, а потому далеко не всегда возможно просчитать путь каждой отдельной капли или струи, хотя все равно путь целой реки известен и неумолим.

Человек же и вовсе не щепка на волнах, и потому в той или иной степени волен изменять свою судьбу. Вот только хорошо бы при этом иметь глаза, чтобы в своем поиске не биться лбом обо все острые углы, а обходить их, как это положено нормальному зрячему человеку. И в первую очередь для этого надо знать хотя бы общее направление этой могучей реки, которая течет на земле уже многие миллионы лет.

199… год. Во Владикавказе, столице Северной Осетии – Алании, проходил Совет атаманов Терского казачьего войска. Обсуждался вопрос о положении на Северном Кавказе.

Последние события в Чечне в очередной раз заставили задуматься казаков о страшной трагедии, которая разыгрывалась на ее территории.

– Тысячи людей изгнаны со своих родных мест, их имущество разграблено, дома захвачены, есть много убитых и раненых, – делал сообщение атаман войска, – в горских селениях даже появились русские рабы.

– Что же остается делать нам, казакам? – задал кто-то вопрос.

– Надо потребовать от Правительства обратить самое серьезное внимание на положение, складывающееся в Северо-Кавказском регионе, – продолжал атаман. – Это же открытый геноцид и террор по отношению к казакам и русскоязычному населению. В Чечне надо срочно навести конституционный порядок.

– Необходим закон «О местной самообороне», – предложил один из атаманов.

– Правильно, – поддержали его другие. – Заслон на пути к разграблению ценностей региона, угона скота и техники в Чечне, хищения людей и превращения их в рабов на территории Чечни должен поставить именно закон, по которому бы отряды местной обороны, вооруженные современным боевым оружием, могли его применить к нападающим или застигнутым на месте преступления, или оказывающим вооруженное сопротивление.

– Надо ходатайствовать перед командованием Северо-Кавказского военного округа о создании казачьих батальонов, которые бы защитили станицы, расположенные по Тереку, от посягательств бандитов, – предложил казачий старейшина.

– Логично, – поддержали его атаманы. – Только крутыми и жесткими мерами можно охладить всплеск грабежей и насилий.

– Хотя лучше бы без оружия на Северном Кавказе воцарился мир, – продолжил старейшина. – Война – это гибельный путь. Ну, перебьем мы друг друга, разорим все до основания, а дальше что? Свято место пусто не бывает. Опустошенные города и веси займет третья сила. Именно та, которая и раздула зародившийся после развала СССР шовинистический уголек, посчитав, что пришло ее время.

– Вот и надо не дать закрепиться в Чечне международным и местным террористам, разворошить змеиные гнезда ваххабизма и уничтожить их, – заметил один из атаманов. – Жаль, что в коридорах власти в настоящее время находятся влиятельные люди, которые не так, как хотелось бы русским, казакам, решают жизненные вопросы государства, судьбы народов Северного Кавказа. Куда они нас ведут – не ясно. Но это так.

Слово снова взял атаман войска.

– Если государство даст возможность казакам мирно и спокойно жить в своих станицах, соседствуя с другими рядом живущими народами, то такое государство, такая власть только выиграет. Ибо они получат законопослушных граждан на своей территории и стабильность, – сказал он.

– Это уж точно, – поддержали его атаманы, а он продолжил:

– Казаки везде, где они проживали, являлись гарантом мирного совместного проживания различных народов. А здесь, на Кавказе, эти функции казачества проявлялись всегда наиболее ярко и отчетливо. Ведь вспомните: до 1917 года межнациональных столкновений на Северном Кавказе почти не было. После расказачивания, с утратой этого гаранта стабильности, в бывшем СССР в различных местах периодически возникали очаги напряженности и даже вооруженные конфликты.

– Конечно, здесь нужна продуманная политика, но как показывают события, в Москве, в основном, учитываются лишь национальные интересы титульных народов, скажем так, а русские – казаки – на втором плане.

– Собственно, это продолжение той политики, которая сложилась после гражданской войны. Чечено-Ингушская республика была создана в благодарность чеченцам и ингушам за то, что они поддержали Советскую власть, а казаки, как известно, разделились на красных и белых.

Дальше разговор перешел на внутриказачьи проблемы.

– На нынешнем этапе надо добиться изменения отношения к казачеству как у людей, проживающих рядом с казаками, так и у руководителей республик, – высказался один из атаманов.

– А как? – спросили у него сразу несколько человек.

– Доказать, что образ казака-нагаечника был искусственно создан с целью стравить людей, привить одним ненависть к другим, – отвечал тот же атаман.

– Действительно, казак испокон веков был труженик, созидатель, землепашец, прежде всего, – поддержали его остальные. – И всегда верный защитник своего Отечества.

Слово вновь взял атаман войска.

– Прошло пять лет, но мы многое сделали для возрождения казачества на Тереке, – как бы подытоживая разговор, сказал он. – Найдены и привлечены к делу возрождения и становления казачества люди, в душе которых жива слава их дедов, еще не угасла любовь к своему прошлому, которые всеми силами стараются возродить свой исторический уклад жизни, свою культуру.

– И пусть не смеются недоброжелатели, – продолжал он, – папахи, черкески и плетки это не цирковая клоунада, а душевное стремление в рамках дозволенного законом выразить свою приверженность и причастность к памяти своих отцов и дедов.

– Любо! – дружно поддержали его казаки.

– Да, для решения всех возникающих проблем есть только один путь – мирный, конституционный, – спокойно подчеркнул он, – но незаконному вооруженному притеснению казаков, с чьей бы стороны подобные попытки ни исходили, мы должны противопоставить самые жесткие адекватные меры. Верно я говорю?

– Любо! – вновь раздалось дружное одобрение.

Постановили: «Принять Обращение к Президенту РФ “О наведении Конституционного порядка в Чечне” и выйти с ходатайством к командованию Северо-Кавказского военного округа о целесообразности комплектования казачьих батальонов для защиты казачьих станиц, расположенных по Тереку и Сунже».

Сделали перерыв. Но в холле разговор продолжился.

– Казаки нашего отдела обнаружили на отмелях Каспия две шаланды, – сообщил собравшимся возле него атаман Кизлярского отдела.

– Наверное, с военного времени? – спросили его.

– Да нет, говорят, старинные, персидские.

– И что же в них интересного нашли? – поинтересовались собеседники.

– Многого не знаю, но говорят, что лодки были с драгоценностями. И хотя их самих нашли немного, ящики, сейфы подтверждают, что драгоценности были солидные.

– А не те ли это суда, что были разграблены в бытность Главноначальствующим здесь Павла Сергеевича Потемкина? – спросил один из присутствующих.

– Да, эта молва издавна известна среди гребенцов, – вступил в разговор атаман станицы Червленной Щедрин. – То ли быль это была, то ли легенда, но говорили, что, чтобы скрыть свою связь с персидскими принцами, П. С. Потемкин приказал их суда потопить, а драгоценности, которые один из принцев вез на них, он забрал себе.

– И быстрый уход его с этой должности якобы тоже был связан с этим делом, – заметил атаман станицы Гладковской.

– Чего не знаю, того не знаю, – отшутился Кизлярский атаман, продолжая отвечать на вопросы.

– А где теперь эти ценности, что подняли казаки? – спросили его.

– Людей, что везли их в Махачкалу, ограбили в пути чеченские боевики, и где они теперь – неизвестно.

– Так что ученые не успели и взглянуть на эти вещи?

– Конечно, нет.

– А жаль. Много еще хранит тайн седая старина, – заметил казачий старейшина. – Взять хотя бы, а когда появились казаки – и на Тереке в частности, правда?

– А действительно, откуда все же пришли на Терек первые казаки, – спросил кто-то, на что ему тут же ответили:

– Моздокцы, владикавказцы и сунженцы знают, а вот по гребенцам идут споры. Многие склоняются, что из рязанцев, а вот точное время установить даже ученые затрудняются. А сами они еще в старые времена говорили: «Весьма от давних лет по Тереку реки жительство свое имели, а каким случаем, по указу иль без указу, при котором государе сначала поселились, того за давностью сказать не можем».

Церковь святого Архистратига Михаила. Быв. станица Пришибская (ныне г. Майский)

Часть первая

Эхо былых времен

Изумленная Европа в начале княжества Ивана III едва ли подозревавшая о существовании Московии, зажатой между Литвой и татарами, была ошеломлена внезапным появлением огромной империи на восточных своих окраинах.

Ф. Энгельс

Глава I

Казачьи вести

С беззвездного неба светила полная яркая луна. Быстро набегали мелкие облака. Словно зацепившись за луну, они закрывали ее на мгновение и улетали дальше. Андрей Щедра, старший казачьего дозора, мчался с тремя казаками по Большому шляху[1] с Дикого поля[2]. Они делали короткие остановки, только чтобы дать отдых лошадям, и снова скакали вперед.

Щедра боялся, что не довезет до заставы, где несли службу рязанские казаки, пленника, которого они взяли в степи, и поэтому не жалел ни себя, ни лошадей,

– Скорей бы до засеки добраться, – сказал ему один из товарищей и поглядел на связанного пленника.

– Да тут уж не далеко, потерпите, – ответил Щедра, – верст пять до нее осталось.

И они помчались навстречу утренней заре.

Светало. Тучи унеслись. Впереди показалась окраина леса. Он то продвигался густой чащей к самой дороге, то расходился большими прогалинами. Виднелись поля высокой желтеющей ярилы и еще зеленые овсы. Иногда дорогу преграждала упавшая громадная лесина. Тогда дорога уходила в сторону и огибала растрепанные корни великана, выдернутые из земли и поднимавшиеся дикими космами к небу. Объехав несколько таких лесин, всадники подъехали к двум деревянным башням, которые перегораживали дорогу. Они были сложены из толстых дубовых кряжей. Выше на башнях были прорезаны бойницы. Проход между башнями загораживали ворота.

– Вот это ворота, – сказал своим товарищам Щедра, постукивая по ним плеткой. – Одни петли железные сколько потянут.

Один из казаков подъехал к башням, высматривая, нет ли боковых тропинок. Но обхода не было, сразу начиналась стена, сложенная из бревен и засыпанная землей. Стена уходила в глубь леса.

Хриплый голос с башни окликнул их:

– Откуда будете?

Они посмотрели наверх. Наверху в бойнице стоял дозорный с бердышом и пищалью. Близ ворот вынырнул второй стражник при оружии.

– Кто такие? – спросил он, разглядывая казаков.

– Засечные[3] мы, держим караулы в Червленном яру, а сейчас со степи, были в дозоре, – ответил за всех Щедра. – Пропускай скорей, вот пленного везем. Его срочно в Рязань надо доставить и сообщить, что сюда движутся татары, их разъезды уже повсюду рыскают.

Стражник открыл ворота и впустил казаков. Их взору предстала вереница изб, крытых лубом. На засеке было безлюдно, но с крыш вились дымки. Повеяло горелым салом и ржаным хлебом. Кое-где в узких окошках чуть светились тусклые огни.

Всадники соскочили с коней. Пленник остался на лошади. Он был привязан волосяными веревками к коню. На нем была короткая рубаха, шаровары из полосатого сукна, сверху суконный халат, подбитый мехом лисицы, на голове шапка из такого же меха, на ногах сафьяновые сапоги.

Вокруг стали появляться невесть откуда взявшиеся вооруженные люди. Они с интересом разглядывали казаков и их пленника.

– Где вы его поймали? – спрашивали подходившие.

– В Диком поле, в трех сутках отсюда, – отвечали казаки.

– Кто он?

– Не хочет отвечать, бубнит себе: «Ахмат, Ахмат» и еще «Аман».

– Да жив ли он? – спросил подошедший к казакам начальник засеки.

– Вроде дышит, – настороженно ответил Щедра и посмотрел на пленника.

Дикими казались скошенные глаза пленника, неподвижно уставившиеся в одну точку

– Где вы его зацепили? – спросил Щедру начальник.

– Мы встретили татар у Волчьего брода на Хопре. Это был, по-видимому, их разъезд. Они тоже охотились за нашими, но мы их вовремя заметили и опередили.

– Ну и крепкий попал, ну и жилистый! – в один голос воскликнули казаки, показывая на пленника. А Щедра продолжил:

– Мы мчались изо всех сил, чтобы живым доставить его пред очи князя. Сейчас время нельзя терять никак.

– Сколько дней вы его везли?

– Три.

– Да, уморили вы его скачкой. Но надо его заставить говорить.

Пленник, словно понимая, начал оживать. Его глаза расширились, из раскрывшегося рта стали вырываться глухие звуки, потом он закричал, пытаясь вырваться из веревки.

– Что он кричит? – спросил начальник у стоящего рядом толмача[4].

– Он кричит «Аман» – просит пощады, – сообщил тот.

– А еще?

– Что он джагун[5] золотоордынский и послан был в разведку.

– Сюда, – говорит он, – с войском идет сам хан Ахмат.

– Скажи ему, что аман он непременно получит. Раз казаки пощадили его в пути, здесь убивать его никто не собирается, – сказал начальник толмачу и тотчас отдал приказ срочно этапировать пленного в Рязань.

Глава II

Беспокойство в Рязани

В Рязани неспокойно. На Сокольей горе настойчиво гудел колокол. Горожане толпами валили на площадь к соборной церкви Успения Богородицы, чтобы узнать новости.

– Почему так настойчиво гудит колокол? – спрашивали один у другого люди.

– Опять, наверное, свара князей? Снова пошлют мужиков бить друг друга, – слышалось в ответ.

– И для чего? Чтобы спихнуть со своей шеи одного князя и посадить другого. И дрались бы между собой, зачем гнать на бойню нас?

– Да нет, тут что-то посурьезней, – говорили про меж себя спешившие на площадь. – Уж очень тревожно гудит колокол.

Но вот колокол умолк. После бойкого перезвона мелких колоколов из церкви вслед за духовенством вышел сам рязанский князь Василий с княгиней Анной и сыновьями Иваном и Федором. Этот князь был одним из немногих, кто еще номинально считался независимым в Московском государстве. Присоединяя удел к великому княжеству, Иван III позволял Рязани сохранять вид княжества особенного. Любя сестру свою княгиню Анну[6], Иван позволял супругу и сыновьям ее господствовать здесь независимо.

– Здравия князю и многие лета, – разнеслось по площади.

– Здра-а-а-вия, ле-е-та.

Князь Василий Иванович поднялся на возвышение. Толпа мгновенно притихла.

– Пришли с Дикого поля вести недобрые. Идет по Руси золотоордынский хан Ахмат. И чует мое сердце, туча на нас идет грозная. Надо сзывать на подмогу всех, кто умеет держать оружие. Рязань – передовой оплот русской земли, нам первым и отражать супостата.

Он подошел к небольшой группе людей, что стояли к нему ближе всех. Это были старосты со всех концов города и слобод и знатные люди города.

– Исполать[7] тебе, отец наш, князь Василий Иванович! Жить тебе вместе с княгинюшкой Анной Васильевной в добре-здравии, горя не знать и нас, маленьких людишек, не забывать, – приветствовал его старший боярин.

– Позволь спросить, что не заладилося у Великого князя Московского с ордой и почему хан двинулся на нас?

– Великий князь отказался нынче и впредь платить дань орде и объявил свободу России.

– Похвально, похвально! – раздалось из толпы. – Давно надо было им дать от ворот поворот.

– Сей хан прислал в Москву послов с требованием дани, но наш государь Иоанн взял басму хана, изломал ее, бросил на землю, растоптал ногами, умертвил послов, кроме одного, сказав ему: «Спеши объявить хану виденное тобою и объяви, что сделалось с его басмою и послами, то будет и с ним, если он не оставит нас в покое», – продолжал князь. – И вот он с войском идет сюда.

– Требует дани неотступной.

– И подчинения? – послышался вопрос.

– И подчинения.

В толпе воцарилась тишина, как перед бурей.

– Не бывать этому, – раздался всеобщий выдох толпы. И снова тишина.

И в этой тишине четко прозвучали вдохновенные слова князя:

– Готовьтесь, други, биться. Когда нас не будет, пусть тогда берут все.

В толпе прокатился гул, послышались возгласы, смех.

– Го-го-го! Вишь, чего захотели, басурмане. Возьми-ка, выкуси! Дадим им отпор и погоним обратно, назад в Дикое поле.

Расположенная на высоком обрывистом берегу Оки, Рязань казалась неприступной. Высокие земляные валы вокруг города, кремль, внутри окруженный высокою стеной и сторожевыми башнями, делали город грозной, стойкой крепостью.

Глава III

Первые нападения на казачьи заставы

1

А в это время золотоордынское войско грозной тучей продвигалось к русским границам.

Стояла прекрасная летняя погода. Татары шли отдельными отрядами, родами и коленами, тысячными скопищами коней, держась широкими развернутыми крыльями. Грозные приказы Ахмата требовали, чтобы отряды не смешивались и двигались в строго указанном им направлении, поэтому среди них была особая ревность и соперничество.

Каждый отряд через своих гонцов поддерживал связь со своим ханом, а тот – с главной ставкой.

Шесть царевичей, Ахматовых сыновей, шли каждый со своим туменом в десять тысяч человек. Особые военные советники – юртжи, приставленные к царевичам, держали всю власть над воинами. Царевичи проводили время беззаботно, охотились с борзыми и соколами и пьянствовали, полагаясь на своих советников, бывавших не раз в набегах на русские земли. Верные тургауры[8] бдительно их охраняли. Всадники шли налегке, без юрт. Спали они на земле, близ пасущихся рядом коней. Многие воины имели двух или несколько коней и в пути пересаживались с одного коня на другого.

Племянник Ахмата Касыдой со своим туменом татар шел впереди войска. Ему было поручено следить за степью, производить разведки, узнавая, где находятся передовые сторожевые посты русских, пытаться ловить их и спешно доставлять пойманных в ставку Ахмата. А оттуда каждый день шли приказы: «Давайте пленных! Шлите „языка”!»

– Если не будет пленных, переведу хана Касыдоя в тыл войска, плестись в хвосте и довольствоваться остатками будущих побед, – говорил приближенным Ахмат. Дикое поле, по которому двигалось войско, представляло собой отлогие холмы с редкими дубовыми рощицами по берегам рек, оврагами и буераками. Здесь легко было укрыться и наблюдать за степью. В оврагах могли скрываться целые полки, поджидая противника. Поэтому отряд Касыдоя продвигался вперед осторожно, останавливаясь на ночь у обрывистых берегов речек, опасаясь засад, и высылая вперед лазутчиков и наиболее ловких нукеров.

Так они подъехали к окраине рязанской земли, где сперва в рощах, а затем в лесах стали появляться дозорные заставы.

Хан Касыдой вызвал к себе начальника сотни Кяризека, бывшего ранее у него простым нукером – сокольничим.

– Ты и твои воины – лихие джигиты, степные волки! Отправляйтесь сегодня вон к тому лесу, – показал он рукой. – Там замечены всадники. Это, по-видимому, казачья засека. Нападите на нее и возьмите пленных.

Начальник сотни, поглаживая блестящую черную бороду, посматривая исподлобья, молчал.

– Что же ты не отвечаешь? – спросил у него Касыдой. – Хочешь узнать о награде?

Сотник молчал.

– Будет тебе награда. Проберитесь к засеке пешком вон тем логом, – показал рукой Касыдой, – спрячьтесь и при удобном случае захватите хотя бы одного русского. Понял?

– Понял, – ответил сотник. – Но ты приказываешь нам отправиться до засеки пешком.

– Конечно. Верхом вас сразу же обнаружат. Дозорные сразу же дадут вам отпор или уйдут вглубь леса.

– Но мы привыкли ездить на коне, а пешком отобьем себе подошвы раньше, чем доберемся до леса. А если русских будет много, как мы унесем целыми наши головы?

– Хорошо, берите коней! Но подъедете туда ночью, в темноте. Коней спрячете в овраге. Только с пустыми руками не возвращайтесь и притащите пленных не полудохлых, а невредимых, чтобы их можно было показать хану Ахмату! Аллах вам в помощь!

Кяризек понимал, что теперь в русских лесах им кругом грозит опасность. Поэтому, выехав на задание, он свой отряд разделил. Сам со своей группой он остановился в овраге, а помощника Джиганхара послал в разведку. Джиганхар, оставив коней в подлеске, с десятком нукеров стал пешком пробираться вперед. Где-то раздался лай собак. На лесной поляне зачернела ограда, показались привязанные кони. Это была сторожевая застава.

Джиганхар тихо повернул обратно и послал гонца к Кяризеку. Тот приказал ждать и не пугать заставу.

Сумерки затягивали туманной дымкой окрестности. Серебристый ободок полумесяца повис над верхушками деревьев, а потом и вовсе исчез.

Вскоре подошла вся сотня Кяризека. Они окружили засеку, ворвались за ограду, перехватили коней и стали рубить всех выбегающих из землянок и шалашей беспечно зазевавшихся сторожей.

В живых осталось всего несколько казаков, которых взяли в плен. Остальные полегли в неравном бою, где одному пришлось биться с десятком.

Касыдой пожелал лично увидеть пленных, захваченных на засеке. Нукеры быстро приволокли двоих к нему. Касыдой с любопытством рассматривал лежащих перед ним казаков. Под ударами плетей они с трудом приподнялись. Первый рослый воин пошатывался и держался за плечо своего товарища. Дерзко и злобно он смотрел на всех и на вопросы толмача отвечал неохотно.

– Откуда ты родом и чем занимаешься? – спросил Касыдой.

– Рязанский я, несу службу дозорную, – ответил пленник.

– Давно ты был в Рязани?

– Недавно.

– Тогда говори правду, сколько войск у рязанского князя?

– Сколько людей, столько и воинов, – отвечал пленник. – Теперь каждый взялся за меч или топор.

– Но если ты рязанский, зачем сражаешься здесь за Москву?

– Как не сражаться, Москва же город наш, русский.

– Но ведь князь Московский хочет присоединить вашу землю к себе, – уже злясь, сказал Касыдой.

– А это уж дело князей разбираться, кто к кому пристанет. А наше княжество независимое. Земли его Великий князь вручил сестре своей, княгинюшке нашей Анне Васильевне, и ее сыну навечно! Правит нами князь Василий Иванович и правит по совести – мы довольны.

Ответ рассердил Касыдоя.

– Уведите пленных, – распорядился он. Но когда нукеры потащили их, он неожиданно остановил их.

– Стойте! Скажи мне, ты, – обратился он ко второму пленнику, – сколько войска у рязанского князя.

Пленник замялся. В это время первый, будто споткнулся, навалился на него и шепнул:

– Придержи язык-то!

– Начальник милостивый, – медленно ответил второй, – неведомо нам это. – Стоим в дозоре уже давно. Кто же его знает, сколько войск у князя стало.

Ответ вновь не понравился Касыдою.

– Отправьте их к Ахмату, – сказал он.

2

Кяризек, разведав, что неподалеку располагается станица, доложил об этом Касыдою.

– Это не иначе главная дозорная застава русских, – заключил тот. – Даю тебе еще две сотни нукеров, захватите ее.

И вот татарский отряд двинулся по просеке вглубь леса. Кяризек, понимая, что в русских лесах им кругом грозит опасность, вел его с особой осторожностью.

Вскоре они выехали к неширокой, но обрывистой речушке. На другой стороне была станица. Там все было тихо. Кое-где лаяли собаки, несколько огоньков еще мерцали в домах, но и они постепенно один за другим погасли.

Темная ночь окутала дремой станицу. Избы, вытянувшиеся вдоль опушки заснувшего векового леса, словно вросли в землю. Тишину изредка прерывал сухой треск плетня или раскачивающегося дерева. На окраине несколько раз тявкнула собака, потом вдруг залилась тонким протяжным лаем. За ней подхватили другие. Где-то стукнула калитка, звонко заржала лошадь.

Кяризек, сидя на коне, напряженно вглядывался в темноту и намечал план предстоящего нападения.

– Отойти назад по просеке, вглубь леса, – приказал он. – Нападем перед утром, по моему приказу.

Всадники не отходили от своих коней и, привязав повод к поясу, лежали всю ночь, свернувшись, как кошки, у передних копыт своего коня.

Под утро прозвучал рожок. Отряд аллюром двинулся к цели. Лес стал редеть, впереди показалась речка.

– Вынуть оружие, – из ряда в ряд передали приказ Кяризека. Воины вынули из ножен свои кривые сабли, приготовили луки. Кони устроили бег, и татары вылетели на широкую зеленую поляну.

Справа тянулся невысокий, но густой болотистый лес. Слева, по другую сторону реки, у самого берега расположилась станица, с небольшой часовней. Оба берега были загорожены засеками из наваленных бревен, елок, пней с длинными корнями, чтобы коням было невозможно перебраться через них.

Как только основная масса татар собралась на поляне, запели рожки, и затрещал барабан. Казаки, не ожидавшие нападения, стали выбегать из домов и спешили к теремку, который возвышался рядом с часовней.

Вскоре возле теремка показался на гнедом коне красивый, высокий с большой черной бородой всадник. Это был атаман станицы, старший сторожевой заставы, казачий есаул Дербаба. Около него вскоре собралось до сотни казаков, и они бросились навстречу татарам.

А те уже мчались на них. Один отряд бросился влево и, поднявшись на берег, двинулся дальше на избы. Другой отряд помчался вправо, вдоль засек, обогнул их, схватился с русскими прямо у реки. Третий отряд, бывший в середине, отчаянно направился стремительным потоком прямо на валы и засеки. Сотни татарских коней ударились грудью в засеки, ломая встречные укрепления. Кони падали, всадники вместе с ними валились на землю. Налетавшие новые всадники проносились через упавшие тела, топтали их и, не замедляя натиска, устремлялись дальше и сваливались по крутому берегу реки.

Казаки сбегали с другого берега навстречу врагу. Главная схватка разгорелась прямо на берегу. Казаки, во главе с атаманом Дербабой, отважно бросились на татар. Они умело владели палашами, и от их ударов разлеталась в куски более тонкая татарская сталь. Станичники, собираясь в кучки, яростно врезались в татарский строй, но те, теснясь рядами по десять воинов, не отходили один от другого. Казаки бросались то вправо, то влево, отдаляясь друг от друга. Постепенно они рассеялись в татарской массе.

Наблюдавший с высокого холма за разгоревшейся схваткой Кяризек соображал: «Если бы атаман Дербаба с казаками держался тесно, плечом к плечу, пробивался сквозь татарские ряды, они могли бы проложить себе путь в лес и спастись безвестными дорогами. А здесь их гибель можно предсказать заранее».

Вот упал сраженный татарской стрелой атаман Дербаба. Кяризек очнулся и дико завизжал:

– Вперед, за мной! – и вместе со своей охраной бросился вниз с холма.

Но казаки оправились от первого натиска татар и стали сами теснить их. Татары метались во все стороны, отлетали, быстро заворачивали коней и снова налетали на русских.

Среди казаков мужественно бился казачий урядник Андрей Щедра с товарищами. Они, тесно прижимаясь друг к другу, прорубались в татарской массе, продвигаясь вперед к лесу.

Казаки бились отчаянно, татары метались в беспорядке. Кяризек не мог собрать своих рассеявшихся всадников, чтобы одним ударом сломить сопротивление упрямых противников.

Русские стали одолевать. Но из просеки показались новые отряды конных татар. Они вылетали из леса беспрерывным потоком с воем и тонким ужасающим криком. Это примчались отряды самого хана Касыдоя. Два новых отряда решили исход боя. Казаки стали отходить, скатываться с крутых берегов реки и удаляться в лес. У них не было сил противостоять свежим татарским отрядам, не было атамана. Храбрость и беззаветная их жертва оказались уже бесполезными.

Прибывший с новым отрядом хан Касыдой поднялся на холм и, наблюдая оттуда, как проносились с криками и визгом его воины, как они затихали, когда набрасывались на русских, и как в полном безмолвии происходила бешеная рубка. Только вскрикивания и стоны тяжелораненых наполняли страшными звуками заставу.

Русские всюду отступали и удалялись вглубь леса. Татары добивали последних казаков, которые продолжали сопротивляться, хотя были окружены со всех сторон. Битва кончилась.

Касыдой проехал вдоль засек, заваленных трупами воинов и коней, переправился на другую сторону реки и остановился около пожарища на месте сгоревшей часовни.

– А теперь идем на Москву, – распорядился он. – Скорее прочь отсюда, из этих дремучих лесов.

В это время ветер переменился и разогнал серые тучи. На летнем голубом небе показалось яркое солнце. Теплые золотистые лучи осветили местность.

Зазвенели частые удары в медные гонги, призывая татар к сбору Они с хриплыми криками быстро строились по десяткам и сотням.

Глава IV

Меры Великого князя по отпору врага

1

О нашествии татарском было известно и в Москве. Злобствуя на Великого князя за его ослушание и недовольный умеренностью даров, хан Ахмат договорился с литовским королем Казимиром вместе напасть на Россию. Сам он, выйдя из волжских улусов, двигался к Оке, а литовцы должны были двигаться к берегам Угры, и с двух сторон они в одно время должны вступить в Россию. Предвидя это, Великий князь еще раньше заключил договор с крымским ханом Менгли-Гиреем и его братьями о совместной борьбе с Ахматом, который не прочь был прибрать к рукам Крым и вновь воссоздать Золотую Орду.

И вот, как только Орда двинулась, Менгли-Гирей по условию с Иоанном напал на Литовскую Подолию и тем отвлек Казимира от содействия с Ахматом. Получив известие о том, что Ахмат оставил в своих улусах только жен, детей и стариков, Иоанн велел крымскому царевичу Нордоулату и звенигородскому воеводе, князю Ноздроватому, с небольшими отрядами сесть на суда и плыть туда Волгою. И разгромить беззащитную Орду или, по крайней мере, устрашить хана.

Великий князь не замедлил усилить сторожевые заставы на всем пути от Дикого поля до русских земель. Оттуда стали приходить тревожные вести. Сообщалось, что татары всюду зашеперились и их отряды растут, все более вклиниваясь в русскую сторону.

Москва кипела всевозможными слухами. В городе уже появились беженцы с детьми. Они рассказывали, что татары сжигают на своем пути все наши селения. Всех мужчин выше колеса телеги убивают. Женщин и детей гонят к себе в полон. Говорили, что татары уже навалились на Рязань, а это уже недалеко от Москвы.

Старые вести сменялись новыми, волнуя все больше и больше москвичей. А в это время гонцы от Великого князя носились вскачь по всем княжествам, будоража народ и требуя, чтобы все, кто может держать в руках оружие, спешили в княжеские дружины.

– Если мы все станем одной стеной, то позора и беды от злых недругов не будет, – говорили они. – Но если мы не отзовемся немедленно на призыв Великого государя нашего, то горе-горемычное навалится на нас и всех разметает, как буря.

Москва в несколько дней стала наполняться ратниками.

– Скажи нам, княже, чего хотят татары? Чего им от нас надобно? – спрашивали они, когда Иоанн выходил встречать пополнение.

– Большой хан хочет, чтобы народ русский, как и прежде, покорялся им и бил челом. А нет – грозится потоптать нас своими конями.

– Зря похваляется и грозится! Не бывать тому! – кричали ополченцы.

– Не гневайся, Великий князь, за слова бесстыжие, что я слышал, – спросил один из княжеских помещиков. – Правда, что требуют они дани неотступной, как прежде, десятины во всем: и в князьях, и в людях, и в конях…

– И это верно, люди! Я же сказал ему, пусть оставит нас в покое. Не рабы мы ему!

– Правильно.

– Слава Великому князю!

– Смерть басурманам!

Приняв все меры к обороне русских земель, Великий князь стал готовиться к выезду в войска, которые уже стояли на берегах Оки.

Вся Россия с надеждой и страхом наблюдала за событиями. А татары между тем уверенно продвигались по протоптанным ранее дорогам и шляхам.

Благословляя его, Первосвятитель, метрополит Геронтий, с умилением говорил ему: «Бог да сохранит твое царство и даст тебе победу, якоже древле Давиду и Константину! Мужайся и крепися, о сын духовный, как истинный воин Христов. Добрый пастырь полагает душу свою за овцы, а ты не наемник! Избавь врученное тебе Богом словесное стадо от грядущего ныне зверя».

– Аминь! Буди тако! – промолвили все духовные и молили князя защитить Отечество.

Великий князь, государь Иоанн Васильевич, покинув Москву, направился на Угру. Лихая тройка, запряженная гуськом, не переводя духа, скакала от погоста к погосту, где подавали свежих коней. Великий князь строго говорил сбегавшимся селянам:

– Берите мечи и топоры! Ополчайтесь в дружины, собирайтесь вокруг князей, готовьтесь к смертному бою с врагом хитрым и жестоким. Мы должны спасти родную землю. Я сам поведу вас.

Кони снова неслись вперед по широкой дороге. За князем следовали родственники, слуги. Верховые дружинники охраняли княжеский кортеж.

Князь торопил возничих. Стараясь нигде не задерживаться, он мчался вперед и вперед. Укачиваемый равномерным конским топотом, скрипением колес возка и покрикиванием конюха, князь погружался в дремоту, а в ушах еще звучали последние слова Первосвятителя Геронтия: «Нет, ты не оставишь нас, не явишься беглецом и не будешь именоваться предателем Отечества». «Конечно, – думал он, – духовенство не имеет полного понятия о случайностях войны, но оно же с чистым сердцем молится о спасении Отечества».

«Как же мне лучше поступить? – думал он и сам же себе отвечал: – На месте будет видней».

Очнувшись от дум, князь хмурился и вздрагивал, когда впереди из-за поворота вдруг показывались черные кусты. Ему мерещились татарские всадники, которые, изогнувшись, припали к гривам коней, готовые метнуть стрелу из огромного лука.

Но возница лихо посвистывал, гикал: шарахавшиеся в сторону кони снова подхватывали, и черные кусты оставались позади.

2

А в это время, в лощине, под высоким яром, среди наваленного грудами хвороста, тихо потрескивал небольшой костер. У костра лежали четыре молодца, из тех, кому ни дождь, ни снег, ни буря-завируха – все нипочем! Все четверо дозорных, молодцы-удальцы, узорочье рязанское. Казаки, ускользнувшие под Рязанью от татарского аркана, своей четверкой воевали «вольными охотниками» в лесах, вылавливая зазевавшихся или отставших татар. Услышав, что Великий князь собирает где-то на Угре войско, они прискакали к нему. И вот по приказу его сына, Иоанна младшего, они поставлены сторожевыми дозорными на этом яру.

– Кони у вас добрые, – напутствовал их молодой князь, – в случае появления татар быстро сообщите в лагерь.

За яром простиралась открытая местность, откуда в любое время могли появиться татары. Дозорные коротали время, ведя разговор.

– Ну и времена настали, – говорит Степан Гладков старшему дозора Щедре и товарищам. – Татарва в любое время может нагрянуть. Как бы не прозевать.

– Это точно. Мы же видели, как они всюду шныряют, вынюхивают, – ответил Щедра и послал на яр второго дозорного.

– Смотрите в оба – разом налетят татары, не успеете и молитву прочесть, как без голов останетесь, – напутствовал он его. А сам стал огораживать хворостом и лесинами костер, чтобы ночью татарские разведчики не приметили огня.

Греясь у костра, оставшиеся продолжили разговор.

– Вовремя отбросил свое раздумье Великий князь, – говорил Щедре товарищ, – и войска собрал порядочно, правда?

– Он теперь самый сильный из князей, ему сам Бог велит встать во главе русского войска, – ответил Щедра.

– Всем миром надобно подняться на лютого врага, только тогда одолеем его.

– Это точно. Сколько страданий приняла русская земля из-за княжеской розни. Теперь всем надо встать дружно, одной волей, одним сердцем, – как бы размышляя, ответил Щедра и стал ворошить костер. – Горе, сколь к нему ни готовься, все равно застает врасплох, – словно оправдываясь, проговорил он.

И на этом разговор прервался.

– Смотрите, черный дым валит! – кричал с яра дозорный.

– Где? – переспрашивали его казаки, поднявшись из лощины.

– Вон смотри.

– Не иначе Залесское горит. Видно, татарва привалила, – сказал стоящий рядом с Щедрой Алешка Курдюков и тут же вскрикнул: – Да вон они идут – лавой.

Двое дозорных быстро укрылись в яру, а двое спешно поскакали в русский лагерь.

Глава V

Конец татарскому игу

Ахмат, получив известие, что берега Оки к рязанским пределам везде заняты Иоанновым войском, пошел от Дона мимо Мценска, Одоева и Любутска к Угре, в надежде соединиться там с королевскими войсками и вступить в Россию с той стороны, откуда его не ожидали.

Великий князь, дав повеление сыну и брату идти к Калуге и стать на левом берегу Угры, сам приехал в Москву. Распорядившись о защите города и повелев сжечь посады вокруг столицы, он вновь отправился к войскам.

На другой день к вечеру Иоанн прибыл в Кременец, городок на берегу Лужи, и дал знать воеводам, что будет оттуда управлять их движением.

Русские полки, расположенные на шестидесяти верстах, ждали неприятеля.

Татары, как и сообщали дозорные, подошли к русским позициям к вечеру. Вначале несколько десятков на рысях проскакали по берегу, а потом их становилось все больше и больше. И хотя это был только передовой легкий отряд, татары вскоре заполнили берег Угры. Пара сотен татар, ища переправу, попыталась перебраться на противоположный берег, но была отбита меткими стрелами и пищалями. Тогда они отпрягли коней, развели костры и повели себя так, точно никто им не угрожает.

А на следующий день, на восходе солнца, к Угре подошло все ордынское войско. Их всадники на крепких конях, держась кучно, стали быстро проноситься по берегу. Одеты они были в долгополые кафтаны, в меховые шапки, прикрывающие своими отворотами лицо и шею так, что видны были только раскосые глаза. Татары громко кричали, бранились. В тихом утреннем воздухе ясно звучали их непонятная, странная речь и дикие возгласы.

Великий князь Иоанн III с князьями Андреем Меньшим и Иоанном Младым в сопровождении дружинников выехали на крутой берег реки. Здесь их встретили воеводы, и они стали внимательно следить за передвижением татарских войск.

Вот к шатру, что стоял по ту сторону, подъехал отряд, в котором выделялись нарядно одетые ханы в полосатых и пестрых одеждах. Под ними отличались рослые кони с дорогой сбруей, отделанной золотом. Некоторые всадники были в кольчугах, другие в блестящих панцирях. Ханов сопровождали сотни воинов с длинными тонкими копьями.

Толмач на чубаром коне приблизился к самой кромке воды и обратился к стоящим на противоположной стороне:

– Не стреляйте! Слушайте! Хан Большой Орды, Ахмат, прибыл сюда со своим могучим непобедимым войском. Знает ли Великий князь Московский о прибытии в его земли великого хана.

– Знаем. Не слепые и не глухие, – раздалось с нашей стороны.

– Где же он прячется? – продолжал толмач. – Пригласите его сюда, хан говорить с ним будет.

Это звучало вызывающе. Стоявшие на берегу бояре, князья тихо перешептывались. Несколько нетерпеливых казаков сделали выстрелы из пищалей. Раненые татарские кони закружили на месте. Татары сейчас же ответили десятком стрел. На русской стороне кто-то вскрикнул.

Татарский толмач продолжал:

– Не стреляйте! Передайте своему князю, если не покоритесь, мы захватим все ваши города и вырежем все взрослое население.

– Умрем, но не покоримся, – слышалось в ответ. – Уезжайте в свои степи! На русской земле вам делать нечего.

На другой, третий и четвертый день опять сражались издали. Видя, что русские не бегут, да и стреляют из пищалей метко, Ахмат отвел свои войска на две версты от реки, стал на обширных лугах и распустил войско по литовской земле для пополнения провианта. Между тем отдельные отряды, регулярно, выезжали из стана на берег и кричали:

– Дайте путь нашему хану или он силою дойдет до вашего князя, а вам будет худо.

Миновало еще несколько дней.

Иоанн собрал совет. Многие князья еще враждовали, да и бояре московские не совсем ладили между собой.

– Надо решать, как будем действовать, – обратился Великий князь к собравшимся. – Хан Ахмат перед нами.

Несколько князей, захлебываясь, кричали, что разбить ордынцев – нечего делать.

– Вспомните, как мы в прошлые годы били ненавистных нам крымских ханов, – раскалялся молодой князь Серпуховский.

– Действительно, как они позорно тогда бежали, – вторили ему.

Другие спорщики опровергали первых.

– Мы их погнали, они бежали, а какие сами понесли потери? Доколе будет литься невинная русская кровь, – говорили они.

– Нельзя так спокойно и беззаботно доверяться одной русской лихости.

– Золотоордынский хан Ахмат привел отличное войско и, может, стоит подумать о замирении с ним, – продолжили приближенные Великого князя – Олексич и Таврило.

– С кем? С Ордой? – послышалось в ответ.

Совет бурлил. Но когда со своего места встал Великий князь, все притихли.

Князь Иоанн выпрямился и заговорил медленно и четко:

– Вы призвали меня встать на защиту Русского государства, и вот я здесь.

Иоанн вынул из-за пазухи свернутую в трубку ханскую грамоту Ахмата с болтавшейся на шнурке печатью со львом и передал ее писцу

– Читай, – сказал он. И тот, зычно крякнув, сиплым голосом стал читать:

– Князь Иоанн! Если можешь, сопротивляйся!

Писец остановился, посмотрел направо и налево, покачал головой и снова, кашлянув, продолжал:

– Если можешь, сопротивляйся. Но я уже здесь и пленю землю твою! Ахмат.

Несколько рук протянулось, желая взять грамоту, но писец увернулся и отдал бумагу Великому князю.

– Слыхали, что пишет заносчивый золотоордынский хан? Пленить нашу землю грозит!

– Гляди, куда махнул! – зашумели присутствующие. Однако крики еще более усилились, когда приближенные к Великому князю бояре Ощера и Григорий Мамона посоветовали государю, что лучше искать мира. Они даже напомнили Великому князю о судьбе его родителя, Василия Темного, плененного татарами. И он все больше стал склоняться к их предложениям.

Иоанн послал боярина, Ивана Федоровича Товаркова, с мирным предложением к Ахмату и ордынскому князю Темиру. Но хан не стал его слушать, отверг дары и сказал:

– Я пришел сюда наказать Иоанна за его неправду, за то, что он не едет ко мне, не бьет челом и уже девять лет не платит дань. Пусть сам явится предо мною: тогда князья наши будут за него ходатайствовать, и я могу оказать ему милость.

Темир также не взял даров, заявив, что Ахмат гневен и что Иоанн должен у ханского стремени вымолить себе прощение.

Великий князь не мог унизиться до такой степени раболепства, и переговоры на этом закончились. Вскоре к нему прибыли его братья Андрей и Борис с дружинами. Можно было смело действовать против татар.

Но прошло около двух недель, а войска с обеих сторон бездействовали. Россияне и татары смотрели друг на друга через Угру, которую наши называли поясом Богоматери, охраняющим московские владения. Наконец не выдержал Ахмат.

Вызвав к себе Касыдоя, он приказал ему:

– Бери свою конницу и тайно переберитесь через Оку. Зайдите в тыл русских и вместе нанесите им удар.

Узнав от лазутчиков о предстоящей переправе татар у городища Опакова, Иоанн вызвал к себе воеводу Холмского:

– Возьми полк правой руки и отряд казаков и отразите переправу татар у Опакова.

Холмский, употребив хитрости, двинулся сначала вглубь русских позиций, а затем, обогнув небольшой лесок, оказался в назначенном месте. Татары увидели их, начав переправу через Оку Россияне, употребив огнестрельный снаряд, дружно навалились на переправляющихся ордынцев. Смешанные действием огнестрельного оружия, татары хотели мужественно исправить свою ошибку, отчаянно бились, но большею частью легли на месте, а остальные бежали.

Ахмат злился, грозил.

– Скоро начнутся морозы, и путь мне будет открыт, – говорил он. – Скоро литовцы придут мне на подмогу и тогда покажем русским.

О литовцах не было слуха, но морозы в конце октября действительно ударили. Угра покрылась льдом.

Понимая, что сражение неотвратимо, Великий князь приказал воеводам отступить к Кременцу, чтобы сразиться с ханом на боровских полях, удобнейших для битвы.

Так думал государь. Но бояре и князья, не знавшие тонкостей этой задумки, изумились, а воины оробели, думая, что Иоанн испугался и не хочет битвы. Полки не отступили, а побежали от неприятеля, который сам оказался в недоумении.

Татары, видя, что россияне оставляют левый берег Угры, вообразили, что они манят их в сети и вызывают на бой, приготовив засады. Объятый странным ужасом, Ахмат поспешил тоже удалиться. Он разорил в Литве двенадцать городов за то, что Казимир не дал ему помощи, и с богатою добычей двинулся домой, сведав перед этим о разорении своих улусов крымскими и русскими войсками.

Но попользоваться добычей ему не пришлось. Князь тюменских улусов Ивак, желая отнять богатую добычу у Ахмата, вместе с ногайскими мурзами Ямгурчеем и Мусою и шестнадцатью тысячами казаков погнался за ним. Близ Азова, где остановился на зимовку хан, его окружили. Ночью пробравшийся в ханскую ставку Ивак собственными руками умертвил спящего Ахмата. Затем без сражения взял Орду, все ее богатство и возвратился, известив Великого князя, что злодей России лежит в могиле.

Так закончилось это последнее ордынское нашествие на Россию. В народе говорили:

– Иоанн не увенчал себя лаврами как победитель Мамаев, но утвердил венец на голове своей и независимость государства.

Народ веселился, а митрополит установил ежегодный праздник – 23 июня – в память освобождения России от монголов, ибо это был конец нашему рабству.

Находившаяся около трех веков вне европейской политики Россия при Иоанне III как бы вышла из сумрака теней, где еще не имела ни твердого образа, ни полного бытия государственного. Иоанн рожденный и воспитанный данником степной Орды, сделался одним из знаменитейших государей в Европе, чтимым и ласкаемым от Рима до Царьграда, Вены и Копенгагена, не уступая первенства ни императорам, ни гордым султанам. Силой и хитростью восстановляя свободу и целостность России, губя царство Батыево, тесня, обрывая Литву, сокрушая вольность новгородскую и псковскую, захватывая уделы, расширяя владения московские до просторов сибирских и норвежской Лапландии, он утверждал величие государства.

Подобно своему великому деду, герою Донскому, он хотел умереть государем, и уже склоняясь от престола к могиле, еще давал повеления для блага России. Он тихо скончался 27 октября 1505 года, в первом часу ночи, в возрасте 66 лет 9 месяцев, провластвовав 43 года 7 месяцев. Погребен в церкви Св. Архистратига Михаила.

Перед самой кончиной Иоанн в присутствии знатнейших бояр, князей и духовника, архимандрита андрониковского Митрофана написал завещание и объявил старшего сына Василия преемником монархии, государем всей России и меньших его братьев. Тут, в перечислении всех областей Васильевых, в первый раз упоминается о дикой Лапландии, здесь же сказано, что старая Рязань и Перевитеск составляют уже достояние государства Московского. Поэтому, воцарившись на престоле, Василий присоединяет Рязань к Московскому государству. Он повторяет те же меры, какие предпринимал его отец в отношении других городов и княжеств. Значительная часть населения выселялась в северные области, а освободившиеся плодородные земли раздавались местным и иногородним служилым людям. Вначале московское правительство очистило центральную часть Рязанского княжества, а затем приступило к захвату окраинных земель, границы которых проходили по Средней Оке и по дальним берегам Дона и его притоков.

В сферу испомещения[9] попадали, естественно, и земли рязанских казаков, державших караулы в Червленном Яру и по Хопру, которых решено было выселить в Суздальскую землю.

Глава VI

Недовольство казаков

На склоне холма, у протекающей рядом речки, раскинулось небольшое рязанское селение Гребни. Трудно сказать, почему оно получило такое название. То ли от хребта, который тянулся волнообразно по холму, то ли из-за речки, которая при сильном ветре каждый раз покрывалась рябью. Селение это входило во владения княгини Анны Васильевны, пожалованные еще «великим государем» ее сыну Иоанну. Селение, как селение: потемневшие курные[10] избенки, покрытые побуревшей соломой, растасканные плетни вокруг скудных огородов. Оконца задвинуты доской или затянуты брюшиной. Далее за огородами виднелись одонья [11] ржаных снопов с острой обвершкой. Но жители называли его станицей. Огорожена она была высоким частоколом. Сквозь открытые ворота особо выделялся теремок, покрытый дранью. В нем жил староста, которого жители уважительно называли атаманом.

В том месте, где река делала поворот, на берегу располагалось несколько черных бань, хлебные овины, водяная мельница, а за ними роща переходила в бор с вековыми соснами и елями, в котором были разбросаны сторожевые засеки, на которых несли службу казаки.

Ранним солнечным утром из теремка вышел озабоченный староста – старый казак Щедра и, постукивая палочкой, побрел, поблескивая недовольными глазами, по улице станицы. Он шел мелкой походкой, шаркая широкими сапогами. Около первого дома остановился, постучал палкой в маленькую оконницу.

– Степка, выглянь-ка сюда.

Ставня отодвинулась, из черного квадрата вырвался клуб кислого пара и показалось лицо казака.

– Чего еще надо, Андрей Исаевич?

– Пройди к правлению. Там узнаешь кой-чего. Отписку я получил из Рязани.

Староста пошел дальше по станице. У некоторых изб он останавливался, стучал палкой, приглашая казаков к себе во двор.

Казаки выскакивали на улицу и, накинув кафтан, шли гурьбой к дому атамана.

Собравшись у крыльца его дома, они глухо переговаривались.

– От этой отписки добра не жди, – говорили в толпе. – Или опять жалованье задержат, или еще какую службу навяжут, а то, может, надумали и чего похуже.

В стороне сгрудились несколько баб в цветных сарафанах и красных полинялых платках. С тревогой они ожидали, что грозило их мужьям.

Атаман вышел на крыльцо и окинул цыганскими с желтизной глазами собравшуюся толпу. Рядом с ним стоял рыжеволосый, рябой, в кафтане посадского покроя человек. Он держал бумажный свиток.

– Детушки! – выкрикнул он высоким сильным голосом. – Господин наш, Великий государь Василий Иоаннович, за здоровье коего мы, его людишки и сиротинушки, усердно молим Бога, прислал вот эту бумагу. Для защиты ее верных наших земель вам предлагается переселиться в Суздальскую землю.

– А чего это ради? – послышалось из толпы.

– Надо злодеев, что зарятся на наши земли, отвадить, – важно отвечал посланник.

– Да что, у Великого государя войска мало, что ли?

– Войска достаточно, но и вы будете подмогой весомой, – уже тверже отвечал посланник. – А потому в этой отписке князь наш повелел отобрать из вас для царского воинского долга сотню здоровых казаков и послать их уже сейчас к названному месту.

Рязанский посланник откашлялся и сунул свиток в руки батюшке, который протиснулся к ним на крыльцо.

– Ну-тко, святой отец, прочти, про кого там помечено по имени и прозвищу, – сказал он, передавая бумагу батюшке.

Священник стал нараспев читать свиток, останавливаясь после каждой фамилии. Вызванные отходили в сторону. Затихшие, было, казаки начали тихо перешептываться.

Атаман объяснял своему рыжему соседу:

– Видишь, Никита Демьянович, какие все добротные казаки, молодец молодца краше. Могутные, спористые, отменные воины.

– Вижу, брат, вижу!

– Вон, смотри, Егор Бардош – свой в Диком поле, бывал на Волго-Донской переволоке и на «Муравском шляхе», татарских «языков» не раз добывал, он в качестве стражника сопровождал хлебный запас до самой Астрахани.

– А вон те, те, – показывал он рукой на выходивших казаков.

– Казаки всегда исправно несли свою службу. За службу нам платили «кормовое жалованье», давали оружие и лошадей, наделили землей, и вот надо же?

Рязанский посланник откашлялся, повертел головой и сказал:

– Знаю, Андрей Исаевич, я вас, казаков, знаю. Вашу службу высоко ценил и князь. Но это указ государя!

В это время казаки уже не стояли на месте. Усиливалось волнение.

– Никуда мы не поедем с отчины, – неслось из толпы.

– Мы к сторожевой службе приучены. Мы – хлебопашцы, привыкли около своей землицы ходить.

– Да, своими мозолями распахивали эту пашенку, – говорил старый казак Дзюба, размахивая костылем. – Я с детства помню, как по этим лесам, где исстари соха, коса и топор ходят, все отцы и деды наши расчищали буреломы, секли деревья. А их кто будет защищать?

Тут появился паренек в просторной рубахе. С перевальцем отделился он от амбара, где стоял в сторонке и вышел на середину.

– Казаки! – обратился он к толпе, – я из соседней станицы, Червленной, нас тоже высылают. Стародубовскую тоже.

– Что же это такое, братцы, – раздалось в толпе. – Не иначе, измена.

– А вот бунтовать не следует, – предупредил рязанский посланник. – Государь этого не простит. – И уже обращаясь к атаману, произнес:

– Принесла меня нелегкая в вашу станицу. Но вы решайте. Иначе мне надобно будет сообщить рязанскому воеводе, а он непременно пришлет сюда ратных людей.

– Разве можно это стерпеть, где же правда? – неслось из толпы.

– Бояре правду в болото закопали, – слышалось в ответ.

– Не посмеют нас с земли сводить! – неслось уже грозно. – Не покоримся!

Кто-то предложил послать к царю челобитчиков.

– А толку от этого много ли? – возразили ему. – Челобитчиков схватят и на дыбу.

– Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, – проговорил со вздохом батюшка.

Посланец тоже, видимо, понимающий кое-что в церковном деле, ответил:

– А не сказано ли в книге: «Всякая душа властям придержащим да повинуется»? Отче!

Несколько дней станичники собирались на сход, чтобы решить, как быть дальше, если царская воля решила большую часть станицы заслать на север.

Станичный есаул с растяжкой говорил, что не след противиться княжескому указу.

– За непослушание и огурство[12] по шерсти не погладят, – предупреждал он.

– Вчера был я на ярмарке и слышал, что в других деревнях такое же было и ничего упорством не добились, а только еще невинные пострадали.

Первыми дали ему отпор бабы. Перебивая друг дружку, они кричали:

– Ужо закатил глаза, запел свою песню. Тебе-то что? Тебя не высылают, тебе и не беспокойно.

– Нам есаула слушать не след, – поддержали баб несколько служилых. – Послушаем, что скажут те, кого вписали в список.

Казаки хмурились, их одолевали раздумья: что будет? Никто не хотел отрываться с родных мест. Споры и крики прекратились тогда, когда прибежал Степан Гладков.

– Тише, казаки! Слушайте, что я проведал.

– Эй, бабы, уймите ребят!

Степан оглянулся, точно боялся, что кто-нибудь подслушает.

– Теперь все земли, что Иоанн когда-то передал нашей княгинюшке и ее детям по велению Великого государя, передаются московским боярам. Они раздадут их в собственность служилым людям – дворянам. А нас велено свести в другие земли.

Степан отер красное лицо рукавом и продолжил:

– Найдется ли нам там место неизвестно, а кто здесь останется, пойдет в холопы боярские.

Несколько мгновений тянулось молчание. Затем раздался одновременный выкрик:

– Не бывать этому!

Толпа опять загудела. Но вот слово взял атаман.

– Послушайте меня, ребятушки. Явно, что указ оторвать нас от отчины – нам не по душе. И осталось вроде нам одно – взяться за топоры?

– И возьмемся, – раздалось из толпы.

– Не дело это, братцы! Мы же люди служилые и не к лицу нам бунт. Тем более сила на стороне Великого князя.

– Что же нам делать, атаман?

– Бежать отсюда.

– А куда?

– Сперва уйдем подальше в лес, а в случае, если нас и дальше будут теснить, двинемся на вольные земли.

– А где они?

– Рассказывают люди добрые, что есть на далеком Кавказе река Терек, что течет из Ясских гор в море Каспийское. А на этой земле есть не то город, не то область, не то место по названию Тюмен. Живет там всякий вольный люд, живет и знать себе ничего не хочет. У моря Каспийского хозяина нет, всякий гуляет по нему и делает, что хочет. Если кто смел да силен, тому в тех местах не жизнь, а рай. Совсем не то, что под Москвою быть.

– Любо! – раздалось всеобщее одобрение казаков. – Любо!

И посыпались на атамана вновь вопросы.

– А как добираться на этот Кавказ?

– По Волге, – отвечал он.

– Там же стоянка татарская – Астрахань.

Атаман повернул голову в сторону Егора Бардоша и приглушенным голосом сказал:

– Егор. Ты много раз рассказывал, как в поле полевал, как с крымчанами бился, ты и по Волге и Каспию плавал.

– Было, все было, о Господи! – вдыхал и кивал Егор. – В мои молодые годы мне несколько раз доводилось бывать в низовьях Волги.

– Ты, видно, ушкуйничал? Персидские берега шаркал? – спросили его.

– Вроде того, – нехотя протянул старый казак. – Да что вспоминать! Волгу я хорошо знаю. Плоты и струги прогнать сумею.

– Вот и ладненько, – сказал атаман. – Если плоты умел гонять, то и нас спустишь в низовье Волги.

– Но там же татары? – опять тревожно спросил кто-то.

– Есть там у меня знакомые люди, да и проток там у Волги десятки, смекни, только надо выбрать верную – и татар объедешь, – просто ответил Егор.

– Уж я постараюсь, услужу тебе, атаман, – в сердцах продолжил он.

– Не мне, казаче, а людям. Тем, кто жаждет свободы. А тебе от них будет слава, – с подъемом ответил ему атаман.

Бардош помолчал и вдруг спросил, впиваясь в задумчивое лицо атамана:

– Скажи мне, Исаевич, что такое слава?

Атаман немного помолчал, а потом тихо, но уверенно сказал:

– Слава – это любовь народная, это гордость людская, что есть у нас богатыри, что смело стоят за свою свободу и готовы за нее на все.

– Спасибо, атаман, – ответил Егор. – Расстроил ты мою память, расстроил. Но туги[13] меня одолевают!

– Перестань, казак! Разве твоя голова уже на плечах плохо держится? Ветром что ли качает? О какой туте говоришь?

– Очнись, Андрей Исаевич! Сердце-то у тебя разве не русское или забыл, из какого корня вырос, из какого колодца воду пил? Не из рязанского ли?

– А, вон ты о чем? Понятно, дорогой, понятно. И у меня сердце не на месте. Хорошо, посмотрим, как повернется дело.

Глава VII

Упустишь огонь – не потушишь

1

Рязанский наместник, недавно назначенный Московским государем, получив донесение о казачьем непослушании, был вне себя.

– Ага, бунтовать вздумала вольница.

– Да нет, – отвечал посланник, – бунтовать они не хотят. Просят оставить их у своей землицы и на прежней службе.

– Ты тоже, смекаю, гнешь сторону воров и татей и их улещиваешь жить на старый свой корень, – заметил наместник посланнику.

– Нет, нет. Просто жаль казаков. А они нам ой как еще понадобятся!

Но наместник, желая показать себя умелым усмирителем, тотчас послал в Гребни конный отряд под командованием сотника Григория Волнина.

– Бунт срочно надо подавить, – напутствовал он его. – Упустишь огонь – не потушишь.

Отряд, бодро выехавший из города, вскоре поубавил пыл и с трудом плелся по глинистой вязкой почве. Всадники растянулись гуськом. В сумерках они въехали в рощу. Между деревьями мелькнуло несколько человеческих теней.

– Кто там бродит? Стой! – крикнул Волнин.

Одна тень отделилась и приблизилась к дороге.

– Кто такие, говори? – спросил сотник.

– Стародубовские мы, – ответил ему человек в кожухе и с рогатиной в руке.

– А это что за люди, – показал Волнин плеткой в другую сторону.

– Червленцы, – ответил спокойно мужик, – тоже не хотят съезжать с землицы.

– Зови их сюда и айда в деревни.

– Это не можно. Нам велено здесь стеречь дорогу.

– Кем велено?

– Да мирским сходом.

– Сходом? Так вот вы кого слушаете. Я вам покажу, как бунтовать. – И сотник полоснул мужика плетью по голове. Тот отскочил.

– Ребята, бьют! – крикнул он, отбегая в сторону, и все тени людей рассыпались и исчезли за деревьями.

Несколько всадников бросились за ними, но лошади вязли в мшистой почве, и они с трудом выбрались обратно на дорогу. Сотник Волнин выстрелил в сторону убегающих. Желтый свет блеснул в темноте, и выстрел гулко прозвучал в тихом лесу.

Отряд продолжил движение. Приехав в Гребни, они остановились перед закрытыми воротами.

– Кто такие? – спросили их через щель караульщики.

– Отряд рязанского наместника, – сообщил Волнин, и ворота раскрылись.

Проехав по станице, сотник убедился, что во дворах людей почти нет.

– Трубите в трубу, – отдал он приказание. – Собрать всех жителей у правления.

Но жителей оказалось очень мало, в основном старые люди и несколько женщин с детьми.

– Где остальные? – спросил Волнин у собравшихся.

– Ушли в леса, а куда, нам неизвестно.

– А где староста?

– Ушел вместе со всеми.

Собрав сведения, что делается в окрестных деревнях и убедившись, что с полусотней кавалеристов ему дерзновенных казаков не сломить, он послал наместнику записку.

– Прошу прислать воинскую силу побольше. Ослушники укрылись в лесных «острожках», чтобы их разыскать, окружить и захватить, необходимы дополнительные силы. И далее:

– Уже и в Червленной и Стародубовской и других деревнях ходят шайки скопом и заговором, с дрекольем и палашами, у церкви бьют в набат и собирают мирские повальные сходы.

Наместник понимал, что медлить нельзя, надо посылать на усмирение казаков не менее трех сотен всадников с пушками. Но на дворе была непролазная осень, а впереди зима.

Решено было отложить это до весны.

2

А казаки в это время собирались в путь. Ближе к весне, когда сильнее начало пригревать солнце, когда днем уже сбегали ручьи, а ночью еще приморозивало, собрались на сход.

– Казаки, стар я стал, трудно уже атаманить, – обратился к казакам Щедра. – В дальний путь собираемся, и атаман нужен помоложе, – он посмотрел на своего сына Степана.

– Решайте, дело серьезное.

– А что решать? Степана изберем, казак отменный, службу познал сполна, – предложил кто-то.

– Щедрина в атаманы. Степана, – понеслось из уст собравшихся.

Степан вышел в центр. Снял шапку, перекрестился и поклонился на три стороны.

– Кто за? – спросил Щедра.

Громкое «любо» с поднятыми в руках шапками прокатилось по округе.

Здесь же назначили день отправления.

В назначенное время стали прибывать телеги. Их сгрудилось больше сотни. Собрались родичи уезжающих. Плач их, казалось, доходил до самого неба. На телеги грузились мешки с домашним скарбом, садились бабы с детьми. Полсотня казаков, холостяков, рысила неподалеку, на маленьких лохматых конях, в готовности сопровождать станичников.

Степан Щедрин, избранный совсем недавно атаманом, четко отдавал команды. Чем спокойнее и медленнее он говорил, тем торопливее бегали и суетились отъезжающие. Путь предстоял длинный, все нужно было захватить, ничего не забыть.

Большинство уезжающих вздыхали, что им не придется больше вернуться обратно. И только друзья Степана – Гладков, Курдюков – восторженно подбадривали земляков:

– Пусть теперь ловят нас, пусть догоняют. Не бывать на нас боярского хомута!

Ранним утром, когда солнце бросило первые розовые лучи, обоз тронулся. Длинный поезд растянулся по нераскатанной дороге. Родичи шли рядом с телегами, причитали, плакали, прощались, некоторые падали, потом отставали. Лошади, на которых ехала семья Степана Щедрина, тащили возок по размытой, исковерканной дороге через, казалось бы, непроходимую засеку, но проводники чутко находили тропу, обходы и пролазы.

Через несколько дней пути сумрачная чаща кончилась, и показалась прогалина. Потянулись кое-где засыпанные еще снегом равнины, деревни. Деревянные колеса телег раскатывались на поворотах. Лошади то шли шагом, то рысью догоняли передних. Возчики покрикивали на лошадей.

Степан ехал в середине обоза в крытом возке, обшитом рогожками, запряженном двумя конями. По бокам рысили по два караульщика с пищалями за плечами и с бердышами на поясе. За телегой шла его оседланная лошадь. Степан изредка отдавал распоряжения, и тогда конный стражник мчался либо в голову, либо в хвост обоза. В возке сидела его жена Настя в шабуре, туго подпоясанном красным кушаком. Голова ее была закутана так, что виднелись только черные глаза. На облучке сидел их пятнадцатилетний сын Федор.

– Но-но, – покрикивал он на лошадей, размахивая хворостиной.

Лошади потряхивали головами, но продолжали идти обычным шагом.

Иногда Настя начинала причитать:

– Потащил ты нас, Степан Андреевич, невесть куда. А по степи поедем, как бы татарва в полон не взяла.

– Нашего ерша еще не поймали, – шутил Степан.

– А ежеле поймают?

– Пусть сперва попотеют. Татары будут рыскать, когда трава подымется.

Обоз шел не останавливаясь.

– Потом отдохнем, – говорил Степан, – Подальше отойти надо.

Когда по пути встречались деревни, обоз огибал их лесными дорогами, чтобы никто не встретился.

– А то разблагостят, – говорил Степан.

В сторону от тропинок внутри леса нельзя было сделать и несколько шагов. Валежник, упавшие стволы деревьев лежали грудами, гнили. Новые поросли пышно выбивались между трухлявыми стволами и стояли непроходимой стеной.

Иногда леса кончались. В оврагах кое-где еще держался снег, а по равнине уже желтела прошлогодняя трава.

Дон, по-над которым они двигались к «переволоке»[14], набухал. Подтаявший лед темнел полыньями. Кое-где на берегу обнажились желтые песчаные прогалины.

Когда они добрались до Волги, десять стругов стояли рядом по берегу, на деревянных катках, и плотники во главе с Егором Бардошем, доканчивали работу, законопачивая пазы и заливая их смоляным варом.

Ждать пришлось недолго. Как только большой лес прошел, струги были спущены на воду, и рязанцы стали грузиться.

На первых стругах погрузились семейные казаки с бабами и детьми. На передней части они разослали сенники, мешки, тулупы, поставили свои сундуки. На других стругах погрузились остальные казаки. Скарба у них было немного. Выставили охрану и тронулись в путь.

Степан, не любивший оставаться без дела, присоединился к двум рулевым, которые под руководством Егора Бардоша управляли громадным веслом-потесью, сделанным из целой столетней сосны. Это весло служило рулем.

Волга в этот год, как никогда, сильно разлилась. Перед Астраханью она представляла из себя огромное озеро, среди которого островками едва угадывались крыши домов и верхушки деревьев.

Но струги шли вперед без весел, одним сплавом. Вверх тоже редкие суда проходили на веслах или под парусами.

В шестом часу поднялась буря, и струги поставили на якорь. К вечеру непогода усилилась. Волга бушевала, волны яростно бились о берега. Потоки дождя обрушились на струги. Казаки, проклиная татарский город, встретивший их дождем и бурей, дрогли, прикрываясь кто чем мог. Ходить было невозможно. Ветер сбивал с ног.

– Ночь предстоит злая, – говорили на стругах. – Вон, как рвет Волга.

– Это, наверное, татарские демоны нагнали на нас бурю и ливень? – сказал кто-то уныло.

– А может, это указывающий нам хороший знак, – послышался голос бодрее.

– Демоны, не иначе, не хотят впускать нас в свои земли.

А буря и ливень неиствовали над рекой.

– Что будем делать? – задавали друг другу казаки, собравшиеся у атамана. Одни предлагали переждать непогоду, другие – рискнуть и попробовать проскочить. Решили не дожидаться.

– В такую погоду и татарская стража, поди, попряталась, – заключили старики.

– Лишь бы в устье войти, а там ищи-свищи, – говорили они, терзая Бардоша – сможет ли тот в такую погоду найти нужную тропу.

– Действительно, здесь Волга имеет десятки устьев, и не дай Бог зайти в неверное. Можно затеряться между островами в камышах или завязнуть на отмелях, – задумчиво объяснил Егор. – Но я постараюсь.

Перед утром снялись с якорей. Канаты ослабли, и вода закипела у бортов. Течение реки понесло струги вниз по реке.

– Приготовить весла, – отдал команду Степан, хотя весельники уже по команде Егора расположились на своих местах.

Струги сносило к противоположному от города берегу. Погода стала меняться, ветер затихал. Коренастый рулевой вместе с Егором налегал на руль и, щурясь, пристально всматривался в даль. На грани поверхности реки и туманной дали с нависшими серыми тучами протянулась тонкая полоса камышей. Там многочисленными руслами вливалась в Каспийское море великая река Волга.

– Мель! Струг царапает дно! – прокричал рулевой.

– Дай правее, входим в протоку, – распорядился Егор.

Берег, заросший камышом, стал отдаляться. На равнине показались всадники в долгополых шубах и остроконечных меховых колпаках. Они повернули к реке, въехали в воду и остановились на отмели, потрясая короткими копьями, выкрикивая непонятные слова. Коротконогие кони, с толстыми шеями и длинными гривами, храпели и фыркали, обнюхивая проносившуюся воду.

Но струги уже вошли в нужную протоку и вскоре исчезли из вида. Весельники длинными тонкими шестами промеряли глубину. Течение реки проносило холодные валы и на них вертевшиеся соломинки и сухие ветки. Огромные стаи болотных птиц проносились над густыми камышами.

– Я вижу море! – закричал наблюдатель.

– По веслам, – зычно отдал команду Бардош и стал четко задавать ритм гребцам.

Весла пенили мутную зеленоватую воду, равномерно поднимаясь и опускаясь на ее поверхности.

– Приглядись, атаман, к воде, – обратился Бардош к Степану. – Мы идем уже не по Волге, а по соленому морю – по Каспию.

Над ними стали виться чайки.

– Гребите! Гребите! Мы спускаемся в море, – прокричал обрадованный Степан.

Гребцы напряглись изо всех сил, то наклоняясь вперед, то откидываясь назад, почти падая на спину.

– Отверни правее! – скомандовал рулевому Егор. И тот вместе с напарником налегли всем телом на длинный руль, слегка заворачивая струг в сторону.

А за ними, словно в боевом строю, торопясь, чтобы не отстать, следовали остальные суда.

Часть вторая

Казаки на Тереке

Ты откуда, удалой добрый молодец, Ты коей земли, коей орды?

Как тя путь зовут по имечку, Величают по изотчине?

Ф. Энгельс

Глава I

Первенцы свободы

Нежелавшая подчинения Москве казачья ватага, пройдя по Дикому полю к переволоке на Волгу, спустилась в Каспий и оттуда вошла в Терек.

Сюда, как в былые времена на заставу богатырскую, стекались разные люди. Стекались все, кто, чуя в себе силушку великую, хотел показать свою удаль молодецкую, добыть себе чести и славы.

Стекались сюда те, кто искал себе спасения от холопства невольного, от прикрепления к земле, к тяглу, к помещику.

Московское государство начинало зажимать в крепкие тиски своих граждан, возлагая на них тяжелые обязанности перед государством – обязанности, не соответствующие правам. И вот, кто хотел избавиться от этих тисков, от тяжести податей, налогов и от произвола дворян да бояр государевых, кто жаждал вольной, свободной жизни, бежали на берега запольных[15] речек.

В устье Терека, куда, прячась от Москвы, добрались рязанцы, располагалось разношерстное поселение – Тюмен. Жил там всякий люд: русская вольница, бежавшая с Волги, татары казанские и астраханские, армяне, персы, кабардинцы, кумыки.

– Селитесь в нашей слободе, – предлагали волжане, – здесь Терек не подтопляет.

– У нас места много, – предлагали татары и персы.

Казаки, выбрав место, где было не так сыро, расположились особняком.

Но вот как бывает. Было тепло, и светило солнце. Вдруг набежала туча, и пошел сильный дождь, все затопил, все омрачил, испортил. Разгрузившись, утомленные долгой дорогой казаки моментально забылись во сне.

А утром оказалось, что их обворовали.

– Уходим отсюда, – посоветовали старики атаману. И они стали пробираться вверх по Тереку.

Через несколько дней уткнулись в крутые и лесистые берега Сунжи. Впереди владения малокабардинцев, южнее – чеченцы, сзади – кумыки.

Первыми казаков встретили кабардинцы.

– Салам алейкум! – приветствовал их князь Илдар в урочище Голого Гребня.

– Салам, салам! – добродушно отвечали им прибывшие, когда толмач перевел приветствие.

– Откуда прибыли?

– Едем издалека. Где были, оттуда сплыли. Ищем работенки, пока есть силенки, – шутливо за всех отвечал старый казак Егор Бардош.

– Что привело вас сюда, люди? – вновь поинтересовались кабардинцы. И рязанцы, не таясь, рассказали им о причине своего бегства.

Кабардинцы, видя, что приезжие носят оружие, а это признак их свободы и достоинства, да еще оружие огнестрельное, редкостное в то время на Кавказе, предложили:

– Селитесь здесь, эта земля на стыке горских владений – ничейная, порожняя, – показывали они руками. – Будем соседями.

Казакам местность понравилась. Рядом с рекой лес, дальше гребни гор, у подножия ровные поляны травы в пояс. Коси сено, паси скот, паши землю, сей хлеб. И безопасно – никакая царская погоня не достигнет.

Стали строить дома, возвели станицу и назвали ее Гребенской. С первых же дней казаки стали куначиться с кабардинцами и чеченцами. Покупали у них скот, зерно, завели хозяйства. Ну, думали они, теперь нас никто не тронет. Но стал пропадать скот. Проведенное расследование показало, что следы вели в аулы.

– Надо проучить воров, – слышалось на сходе. Но старшие посоветовали:

– Кто же в чужом краю наводит свои порядки. Давайте воровскому обычаю горцев противопоставим свой: надежно охранять себя и не давать повода для краж.

– А для начала давайте съездим к моему кунаку – Асланбеку, может, он что посоветует, – предложил Степан Щедрин и назвал, кто с ним поедет в аул.

Выехав рано утром из станицы, они уже в полдень подъехали к подворью Асланбека. Продолговатая сакля из двух комнат с небольшими оконцами без стекол, обращенными к югу, согнулась под тяжестью времени. Невысокие стены из плетеной лозы, обмазанной глиной, местами обнажились, и прутья торчали, словно голые ребра. В углу просторного дворика располагалось приземистое строение. В нем заржала лошадь, услышавшая голос мужчин. Рядом с конюшней хлев, курятник, амбар – все, что потребно в хозяйстве.

Хозяин дома, кабардинец Асланбек, вышел из хлева с деревянными вилами в руках. Увидев гостей, с которыми приехал к нему кунак, он прислонил вилы к стене, шагнул навстречу.

– Салам алейкум, Степан! – приветствовал он кунака. – Рад видеть в своем доме гостей!

– Алейкум салам! – ответил на приветствие Степан и стал представлять Асланбеку товарищей.

– Я знаю. Вот Андрея и Федора я уже знаю, рад и с другими познакомиться, – и он пожал всем руки. В его признательном взоре смешались удивление и восторг.

– Уж как я рад! Сейчас позову толмача, без него не обойтись – ваш язык знаю плохо, да и вы наш еще не освоили.

Он тут же отдал какие-то распоряжения домашним и предложил:

– Прошу в дом, Степан.

Дверь в комнату, которая оказалась кунацкой, грубо сколоченная из двух чинаровых досок, вела прямо со двора. Чтобы легче было перешагнуть через высокий порог, у самого входа лежал плоский булыжник – ступенька. По обычаю горцев, Асланбек пропустил гостей вперед. (При выходе впереди выходит хозяин). И не успели они оглянуться в комнате, как в нее внесли войлочные подстилки, лавки, и Асланбек пригласил присесть.

Вошел толмач.

– Салам алейкум! – сказал он, слегка поклонившись хозяину и гостям.

– Обмойте руки с дороги, – предложил он гостям. И те увидели, как девушка поставила у двери тазик и кумган[16].

– Садитесь, – сказал хозяин, когда гости ополоснули руки. И пошла беседа. Спросили друг друга о домашних делах, о детях, родственниках.

– Как перезимовали? – поинтересовался у Степана Асланбек.

– Слава Богу, – ответил тот. – Кормов хватило, да и сами не голодали.

– Но вот, Асланбек, что нас беспокоит: участились кражи скота, были и нападения. Скажи, что это значит и кто бы это мог?

– Точно не знаю, – ответил Асланбек. – Но это не наши. Думаю, что это абреки с гор. А толкнуть их на это мог или голод, или науськивание турецких эмиссаров, которые в последнее время стали все чаще здесь появляться.

– И что же нам посоветуешь делать? – спросил его Степан.

– Своим людям я скажу и разбойников мы принимать не будем. А вы усильте охрану и давайте вместе разберемся, кто не хочет мирно жить с соседями.

Казаки переглянулись. Ответ Асланбека им понравился, и другого им было не надо.

Стали вносить угощение. Запахло мясом, чесночным соусом, и разговор продолжился.

Рядом с Асланбеком сидят родственники и соседи, напротив Степан с друзьями. Казаки крепки в кости и, в отличие от них – бритых, с шевелюрой на головах. Асланбек в черкеске и мягких сапогах. Казаки в цветных рубахах и холщовых штанах, как море разливное.

Хозяева за столом с уважением относились к гостям.

– Вот берите барашка с вертела да кумыс, – в один голос предлагают они им.

– Налей нам еще максымы, – сказал Асланбек дочери, которая помогала тут с угощением.

– Мир и достаток твоему дому, Асланбек, – благодарили казаки хозяина, когда его дочери в очередной раз подавали угощение.

Асланбек улыбнулся и торопливо поднялся от очага.

– Угощайтесь, угощайтесь, гости дорогие, – говорил он в сердцах. Ведя разговор с гостями, он отцовским взглядом углядел, что уж очень один из гостей на его дочь поглядывает.

«Да и сама Асият, видно, к нему неравнодушна», – подумал он. На три дня к старшей дочери отпустил и вот гляди – перемигиваются. Хороша у него младшая Асият – гибка, как серна, юна, а грудиу нее уже, как башни. Кожау нее как оливки, волосы как черный виноград, вьются – змеятся, как лоза. Но и парень не промах, такой умыкнет, и делать нечего. Видно, очень понравилась ему Асият, вон как пылают щеки.

– Эй, Асият, дочь моя, дорогая, ненаглядная, угощай еще гостей.

Засмеялась Асият – поняла отца. Подавая парню следующее блюдо, она в упор посмотрела ему в глаза и отпрянула. Андрей взглянул на Асият и густо покраснел. Она, заметив это, опустила глаза.

Поставив закуски, девушки вышли из кунацкой, пятясь, так как по обычаю не полагалось оборачиваться к гостям спиной.

– Асият, ты видела, как смотрел на тебя тот парень? – тихо спросила ее сестра, когда они вышли из кунацкой.

– Бессовестный, не постеснялся даже отца. Не знаю, что подумают родственники.

А тем временем в кунацкой уже шли по кругу чаши, наполненные максымой. Андрей отказывался от напитка и, как только появилась возможность, вышел на двор. Асият с сестрой стояли у калитки. Когда он подошел к навесу, раздался голос:

– Что ты ищешь?

Он вздрогнул, но быстро нашелся:

– Просят максымы.

– Асият, набери ему максымы, кадка там под навесом, – сказала сестра.

Асият, склонившись над кадкой, стала наполнять максымой кувшин, который кстати оказался тут же. Андрей взял ее за руку и попытался обнять. Асият до того растерялась, что сначала не оказала ему сопротивления. Он успел поцеловать ее в плечо.

– Душа моя, красавица! – шептал он, жарко дыша ей в ухо.

– Пусти! – вырываясь из объятий, сказала она и оттолкнула его. Подошла сестра, и Андрей пошел обратно в кунацкую.

– Нужно еще максымы? – спросил он сидящих и, не дожидаясь ответа, подал им кувшин. Чаша, наполненная максымой, вновь пошла по кругу.

А сестры во дворе продолжали разговор.

– Хороший парень, правда? – спросила старшая.

– Кто, кто? – покраснев, переспросила ее Асият.

– Кто-кто – Андрей. Что он тебе говорил?

– Красавицей назвал, пытался за руку взять, – отвечала та, опустив голову. – Только не судьба нам быть вместе.

– Почему?

– Разве отец отпустит меня из аула?

– Не огорчайся, – сказала сестра. – Ты все-таки свободная. Самое худшее, если тебя выдадут замуж против твоей воли.

– Ах, душа моя, неужели ты думаешь, что я этого не понимаю? – Асият со слезами на глазах кинулась на шею сестре.

– Знаю, что ты несчастна. Но что же мы можем поделать, если Бог уготовил нам такую судьбу?

После сытного обеда все вышли во двор. Асланбек показал гостям своего коня.

– Красавец! Вот это скакун, – восхищенно хвалили казаки лошадь.

– Наша порода – кабардинская, таких в округе немного, многие на нее заглядываются, – ответил довольный Асланбек.

Сели под старой чинарой – гордостью Алибекова двора: не было ни у кого из соседей такой. И снова пошел разговор.

– Вот ведь совсем недавно перебрались сюда с далекой Московии, а мы уже начинаем родниться, – сказал кто-то из родственников хозяина.

– Пошел уже пятый год с той муторной поры, когда мы прибыли сюда. Вспоминать не хочется о всех злоключениях, которые пришлось испытать в той дороге, – ответил один из казаков.

– А вы нам сразу понравились, – заметил следующий родственник, – просты, трудолюбивы, готовы всегда нам прийти на помощь.

– Да, не для наживы мы прибыли сюда, а на тяжелый, добровольный труд, на опасную, но свободную жизнь, – сказал Степан. И вспомнил не выпадающие из памяти напутствия вольных людей в Тюменском городке: сумейте себя защитить, живите в мире и согласии. Только преобразующими делами вы сможете завоевать доверие и уважение горцев. А Асланбек, словно прочитав его воспоминания, продолжил:

– Но кто-то хочет нас рассорить. У нас тоже участились кражи. Наши князья враждуют, а достается нам. Обижают нас и крымские ханы, требуя все больше и больше дани.

– Мы готовы вам помогать, – горячо пообещал Асланбеку Степан, на что тот ответил:

– Я поговорю с узденями[17], мы вам тоже поможем, – и рассказал о ситуации, складывающейся в Кабарде.

В Кабарде еще с начала XVI века образовалось два основных княжеских объединения, вошедшие в историю как Большая Кабарда (князь Кайтуко и его дети: Пшеапшоко, Асланбек, Теншануко, Кайтуко и Жансох. Определенное время здесь оставались и сыновья Идара: Темрюк, Биту, Желегот и Канбулат) и Малая Кабарда (Джиляхстан и его дети: Жамырза, Лаурсан, Каншао и Дзагашта). Разделенные рекой Терек, эти владения в дальнейшем разделились на более мелкие княжества, уделы.

Дети Идара, которые имели удел в Большой Кабарде, в результате раздоров с многочисленным коленом князя Кайтуко (двоюродный племянник Идара) вынуждены были уйти во владение своего двоюродного дяди Джиляхстана, который создал свой удел на огромном пространстве правобережья Терека. Со смертью Джиляхстана, старшим князем по возрасту был Темрюк. Он попытался установить свою власть князя-валия, но потомки Джиляхстана это восприняли без восторга. Начались ссоры, раздоры. То есть в условиях феодальной раздробленности, когда каждый удел стремился к верховенству, своеобразная жизнь того времени породила массу причин для зарождения междоусобиц.

Разговор продолжился опять в кунацкой. Договорились о взаимодействии при опасных ситуациях и взаимной помощи при необходимости.

– Степан, если случится кража или угон, берите след и прямо к нам, мы передадим след[18], – заверил атамана Асланбек, – так мы выясним быстрее, кто же тут промышляет.

– Но и вы надейтесь на нашу подмогу, – просто заверили казаки узденя. – Мы ведь с вами здесь как бы на краю земли.

Многие казаки по своему казачьему ремеслу много ездили по Дикому полю, захаживали на окраины земли русской, перемерив ее не раз, но края земли, о которой часто говорили в семьях, не обнаруживали. А вот здесь, на новом месте, вдали от родного гнезда, глядя из крохотного оконца кунацкой, за которым глухо мерцают гребни недалеких гор, верится без сомнения, что гребни похожи на зубья дракона, а гряды лесистых гор смахивают на туловище идолища поганого, и таится тот скорбный черный провал без краю, где плавает великанский кит, держащий на хребтине мать-сыру землю.

Наверное, если где и возможно чудо, то лишь на Руси – столь пространственна она. А этот завораживающий простор и есть преддверие близкого чуда и неисповедимой тайны.

Шло время. В ауле стали постепенно забывать о приезде гостей. Только Асият все чаще задумывалась и вспоминала красивого казака, с которым обменялись всего несколькими словами.

– Любовь, видимо, завязалась, но не суждено ли кончиться ей одним началом? – думала Асият. Она сделалась примерной девушкой. Ее не испортили жестокостью, ее не приучили к необходимости хитрить или думать о замужестве во что бы то ни стало. Ей и дома было очень хорошо. Но другие, новые заботы ждали своей очереди. Девушке уже исполнилось шестнадцать лет, и, по всей видимости, ей недолго осталось жить под отцовской крышей.

Глава II

Без охраны нельзя

1

Вскоре Степану Щедрину опять сообщили, что стал пропадать скот.

– Слышал, что по Тереку конокрады шалят, – задумчиво отвечал он. – Видели их и возле Курдюковской. – Он попытался расстегнуть ворот рубахи, но остановился.

– Что, и в Курдюковской? – вразнобой спросили его казаки.

– Да, видели их в терновой балке, что-то замышляют, подкрадываются.

– Ха-ха! Мы им подкрадемся, они у нас получат на орехи, – сказал один из станичников и засмеялся.

– А ржать тут нечего, поди, не чужие, чтобы радоваться, – осуждающе произнес атаман. – Чтобы не подкрались, надо принимать меры.

Стали решать, что же предпринять.

– А что, если наперед на их аул напасть, – предложил кто-то.

– Нет, не дело это – лезть со своим уставом в чужой монастырь. Мы же не знаем, откуда эти разбойники.

– Надо устроить засаду, – снова продолжил тот же казак.

– Это можно, – ответил Степан. – Помните, кунак так и сказал: «Надо бдительнее себя охранять». А повода к воровству ни в коем случае давать нельзя.

Хозяевам он посоветовал временно поночевать при лошадях.

– В случае тревоги стрелять из ружья без промедления, – инструктировал он. – Но лучше бы взять воров с поличным.

В ночь с субботы на воскресенье станица проснулась от шума. Заходились в лае собаки, срывались на визг. Во дворе казака Варлыги стучали и кричали. Степан пошел к куреню, понимая, что произошло что-то страшное. С неба лился лунный свет и освещал двор.

На базу крутились в белых рубахах. У плетня наготове стоял сосед с ружьем.

– Утяните его, – кричал кто-то в свалке. – Гришка, вяжи его.

Раздался выстрел вверх.

Атаман прошел на баз. Там лежал кто-то неподвижный, может быть мертвый. Хозяин двора вместе с сыном прижимали к земле другого бьющегося человека. А затем, отпустив его, стали бить ногами.

– Коней хотели увести! – кричал старик. – Убью!

– Степан, останови их, – прокричала, подбежав к атаману, хозяйка. – Не дай пролиться крови.

– Дай мне! – прокричал подбежавший к дерущимся сосед и хотел с размаху ударить ружьем лежащего на земле человека.

– Остановись! – твердо сказал Степан, подходя ближе. – Что там, конокрады?

– Они собрались уже увести коней, но мы не дозволили, – рассказывал в горячах старый казак Варлыга. – Двое успели сбежать.

Возле стены сарая Степан разглядывал лежащую фигуру с поджатыми ногами. Когда тело перевернули, из груди раздался прерывистый стон.

Атаман перекрестился.

– Да он живой, – сообщила хозяйка.

– Значит, парняга уже вытащил счастливый билет, – сказал он.

– Завтра отвезем их в аул, – распорядился Степан и пошел к себе.

А по станице понеслось:

– Там двоих воров прибили, – передавали друг другу спешившие на шум станичники.

На следующее утро казачья делегация выехала в чеченский аул. Небо совершенно потемнело. Черные тучи предвещали или грозу, или сильный дождь. Однако все обошлось благополучно. Уже в полдень казаки были на месте.

Узнав о причине приезда станичников, на аульскую площадь собралось почти все население.

– Милости просим в кунацкую, – пригласил чеченский староста.

– Благодарим за гостеприимство, – отвечал посланный старшим Гладков. – Если дело дойдет до угощения, мы не сомневаемся в вас. Но теперь не до него.

– Что вы хочете? – спросил старшина.

– Мы привезли двух ваших джигитов, захваченных на воровстве, – отвечал Гладков, – осудите их сами, по своим законам. А те, что убежали, пусть вернут украденное. – И он дал команду развязать пленников.

– Хоть мы и не родились между вами, но сделались соседями, а со многими и кунаками. Уже много лет живем мы вместе, и до сих пор никто, сколько нам известно, не проявлял к вам недовольства. Надеемся, и в ваших сердцах нет против нас ничего дурного.

– Верно, уважаемый, – почтительно отвечал старшина. – Живите себе на здоровье. Будем, как и прежде, добрыми соседями и кунаками.

– Тогда давайте удерживать свою молодежь от лихачества и разбоя, а то так и до крови недалеко, – продолжил Гладков.

– Правильно говоришь. Извините за наших джигитов, а с ними мы сами разберемся, – заверил старшина. – А за причиненный ущерб родственники грабителей вам заплатят.

– Верно я говорю, люди? – обратился он к толпе.

– Верно, верно! – раздалось из толпы и вновь потянулось молчание.

– Если так, медлить нечего. Давайте сразу разрешим этот вопрос. И мы оставим аул. К вечеру нам надо быть дома.

– Нет, так не пойдет, – сказал старшина. – Без обеда мы вас не отпустим, правда, люди?

– Правда, – ответила толпа.

– Что это? Неприятели или соседи приехали сюда? – шутили горцы. – Мы вас так не отпустим.

Гладков повернулся к товарищам.

– Отобедаем?

– А то, что тут зазорного, – ответили те.

– Да не будет обиды вашим очагам, – в сердцах произнес Гладков, обращаясь к чеченцам. – Мы всегда рады хорошему обхождению. Остаемся.

После трапезы казакам вернули награбленное, и они вернулись в станицу.

2

Вскоре в станице собрался сход.

– Что будем делать, братцы? – спросил у казаков атаман. – Как жить дальше?

Тишина и снова тот же вопрос.

– Для охраны своих поселений надо возрождать казачью службу, – предложил старый казак.

– Это как в Червленном Яру? – спросили его.

– Точно! Соорудим для своей защиты засеки, и будем поочередно нести охранную службу.

– Но это же будет далеко, придется отрываться от дома, – посыпались вопросы.

– Так по очереди.

– А работать когда?

– Мы засеки, братцы, со временем заселим, – вступил в разговор атаман. – Вон сколько людей прибывает на Терек. А без охраны нам нельзя!

– Верно говорит атаман, – высказалось большинство. И когда Степан поставил на голосование, раздалось дружное: – Любо!

Воистину человек предполагает, а судьба располагает. Разве мог подумать Степан Щедрин, что казаки вскоре займут такую обширную территорию. Уже через год выстроились по-над Тереком казачьи заставы, соединенные позже просеками в густых, непроходимых лесах. Скачи целый день – не обскачешь. Правда, куда скакать, только до Тюменя верст девяносто будет. Если же вверх по Тереку, то и вовсе версты не меряны.

– И, знать, все идет впрок, – размышлял Степан, – всякая наука поселяется в человеческом общежитье до своего времени и часу и незаметно оперяет человека и побуждает его к полету, к иным мыслям. Вроде ты прежний, но тебе-то не видно, как ты уже оброс крыльями и куда как высоко подымает тебя над землей.

Стараниями духа и мысли вовсе меняется человек не столько сердцем, но и обличьем. Прежде Степан был петушист, угловат, прям плечами и дерзок на язык, а нынче стал носат, глазами глубок, обочья потемнели и заголубели, и в тех колодцах глаза наполнились глубоким чувством и притяжением, а лицо стало суровее.

– Если мыслями прикинуть пространство, которое под твоею опекою, то невольно оторопь берет, – размышляет атаман. – А одумаешься, тут и возгордишься собою.

– Будет в сих местах жизнь невиданная, – говорит он собравшимся у него казакам. – Много охотников до той жизни, ой, много, да не всем приведется, – качают головами старики. – Намедни ехал наш дозор к Гладкову, а на них напала шайка разбойников, абреков, по-горски. Одного нашего подстрелили, другого ранили.

– А ведь клянутся в дружбе, когда у них бываем, – поддержал его другой.

– Не отчаивайтесь, казаки! Корни мы пустили, а крона, как известно, вырастет. Все будет хорошо, – ободряюще сказал Степан.

Во дворе залаяла собака. Сказал Степан, а у самого беспокойство душу травит. Не стерпел, накинул малахай, вышел во двор. Вышел и будто бы крышу дома приподнял, вынырнул, а кругом земля давит, темь злая взахлест, и куда хватает глаз, едва светятся снега. Терек под снегом не дышит. Сто домов без признака жизни, расположились улицами, а где-то караульные охраняют их покой.

Спит Гребенская у лешего за пазухой. Пораньше лег, пораньше встал, а все одно из ночи так и не выпал: до первого благословенного солнца царит в это время темень смоляного налива. Другим бы попасть сюда – волком вой от тоски: никакой утехи тебе, ни забав, ни престольной гульбы или гор-ледянок – покатушек. Кажется, не зовет это место к жизни, не высвечивает душу. Но Степану таково на сердце, будто из родины не выезжал. Жизнь налаживается, становится веселее. Холостые казаки, прибывшие с ним, давно уже поженились на горских бабах и детей уже нарожали смуглых, черноволосых, отзывчивых, но рискованных натурой.

– Весной решили казаки рубить еще одну станицу по Тереку, а о лесе нужно думать уже сейчас, – размышлял атаман, заходя снова в дом.

Глава III

Казаки открываются царю

1

Середина XVI века. Не успели уйти в небытие одни завоеватели, претендовавшие на мировое господство, как стали появляться другие и, в частности Османская империя. Под ее иго подпадали все новые и новые государства. А притязания турецких султанов простирались все дальше и дальше.

Крымское ханство, зависимое от громадной и сильной Османской империи, раскинувшейся от Гибралтара до Восточного Средиземноморья, стало постоянной угрозой для жителей Северного Кавказа, и в первую очередь для черкесов и кабардинцев.

Походы многотысячных турецко-крымских войск на Кабарду и Черкесию стали почти ежегодными. Вначале турки и крымские ханы ограничивались лишь грабежами и взятием пленных. Потом их устремления пошли дальше: покорить адыгов и сделать послушным орудием в своей захватнической политике на Кавказе. Земли Черкесии и Кабарды, простиравшиеся от низовьев Кубани до реки Сунжи, впадающей в Терек, привлекали чужеземцев не только своим богатством, но еще и тем, что занимали важное стратегическое положение на Северном Кавказе. Турецкие султаны Сулейман I, Селим I и крымский хан Девлет-Гирей, укрепляя связи со своим сторонником шамхалом Тарковским – владетелем Кумыкского ханства в Прикаспии, надеялись навсегда встать твердой ногой на Северном Кавказе. Это было им необходимо еще и потому, что с берегов Черного моря через Кабарду турки и крымцы направляли свои войска в восточное Закавказье, где то и дело возникали их войны с Персией – сильной влиятельной соперницей в захватнической политике. И постоянной помехой в их планах было сопротивление, оказываемое кабардинцами и черкесами.

Казаки не раз помогали соседям обороняться от дагестанцев с востока и крымских татар с запада. Но силы были не равны. Крымский хан и турецкий султан требовали покориться Большой Кабарде, а Малой грозил шамхал Тарковский. Нападали на кабардинцев мурзы Астраханского ханства и Малой Ногайской орды. Со всех сторон угрожал им враг, они задыхались в его окружении. Казалось, нет спасения, и остается единственный выход – покориться Османской империи и Крыму. Но в Черкесии и Кабарде нашлись люди, уже давно обратившие свой взор на север, туда, где лежала Русь – страна, способная не только противостоять Османской империи и Крыму, но и защитить от них другие народы.

1552 год (7061-й от сотворения мира). Октябрь. Колокольным звоном всех церквей и соборов Москва возвестила о взятии Казани, а менее месяца спустя белокаменная столица Руси встретила посланников из далекой Черкесии.

Царь Иван IV принимал гостей в Грановитой палате Кремля, служившей для приемов иностранных посланников, заседаний и торжественных обедов.

По обычаю того времени, послы «Черкасские», прежде чем сказать слово, преподнесли ему дары – кольчугу со шлемом, саблю, дорогое конское снаряжение, яркий восточный наряд из персидской парчовой ткани.

Иван Васильевич и бояре вслушивались в чужой и незнакомый дотоле гортанный говор, вникали в смысл переводимых толмачами речей, всматривались в суровые и мужественные лица чужеземцев, проделавших путь в две тысячи верст.

Послы, представляющие свои княжеские владения, говорили о том, что турки и крымцы разоряют их земли, опустошают поселения, убивают и угоняют в рабство юношей и мужчин, забирают в гаремы женщин и девушек. Князья «били челом», и старший из них, Машуко Кануков, обратился к царю с просьбой принять их земли со всем населением в подданство могущественной Руси и защитить от захватчиков.

Известия о начале русско-черкесских переговоров вызвали гнев крымского хана Девлет-Гирея, считавшего Черкесию своей вотчиной.

Хан отменяет свой поход на Москву и нападает на Черкесию. Он громит владения непокорных князей, в том числе и владения князя Албоздуя, захватив его самого в плен.

После известия о крымском набеге на Черкесию царь отпускает посольство на родину. Вместе с черкесскими князьями он посылает боярского сына Андрея Щепотьева для выяснения на месте подлинных намерений адыгов.

2

Андрей Щепотьев, побывав на берегах Кубани, Терека, Баксана, Малки, хорошо узнал людей Черкесии и Кабарды, двигался в обратный путь.

Горы, освободившиеся от утреннего тумана, стояли словно нарисованные. Их снежные верхушки высились над лысыми скалами и утесами хребтов и тянулись на юг. Ниже зеленели сплошные леса, покрывавшие горы, а еще ниже курились долины, сверкали неподвижными лентами горные реки.

Яркое солнце стояло высоко в голубом небе и начинало пригревать. От обилия гор, бесконечного хаоса нагроможденных громад, от беспристрастного движения начинала кружиться голова.

Узкая дорога то вилась, то обрывалась, то снова появлялась под ногами размеренно, натруженно шагавших коней.

Щепотьев тяжело дышал. Он с трудом держался в седле и если бы не боязнь оказаться в пропасти, он давно бы пересел в свой возок и оттуда бы наблюдал за округой. Но кабардинцы, охранявшие его посольство, ехали почтительно, молча, неутомимо. Их ноги, по-видимому, не ослабели от пятичасового сидения в седле, лица были спокойны, свежи, и когда он встречался с ними взглядом, они почтительно улыбались ему, повторяя одни и те же слова:

– Теперь скоро!

Щепотьев повернулся к ехавшему рядом помощнику.

– Может, сделаем привал или хотя бы несколько минут отдохнем, – спросил он. – Я чертовски устал.

– Держитесь, ваше превосходительство, – ответил помощник, – теперь действительно недалеко.

– Сделаем петлю вокруг этого холма, – он показал рукой, – и выедем на равнину.

Едва он это проговорил, впереди раздались выстрелы. Охрана ринулась вперед. Всадник, посланный выглянуть из балки, сообщил, что какие-то разбойники несутся прямо на них.

Послышался топот коней.

– Они приближаются двумя партиями, – прокричал тот же всадник.

Медлить было нельзя. Неприятель мог в любое время их заметить.

– Если врага нельзя избежать, то падем каждый за Веру, Царя и Отечество, – прокричал начальник посольской охраны Олексич – князь.

Пищальники, став на колено, дали залп по приближающимся абрекам, охранная сотня, высыпав из оврага, крупной рысью понеслась на противника.

Но что это? Отряд, рьяно несшийся на них, вдруг резко остановился и отпрянул в сторону. На него наскочил следующий отряд, и между ними началась сеча.

– Да это гребенцы настигли грабителей, – сказал кто-то из кабардинской сотни. – Они им спуску не дают.

– Тогда давайте поможем им, – крикнул командир, и они вместе с казаками погнались за разбойниками.

Казаки просто потрясали землю. Их крики, свист и топот коней доносились до самого посольского кортежа. Надежда разорвать на куски врагов и отобрать уносимую ими добычу придавала казакам бешеное нетерпение.

Проскакав версты две, казачий отряд начал растягиваться в длинную цепь и отставать. Чересчур сытые, невыезженные их кони уже не скакали, а тащились. Но двадцать-тридцать всадников на отличных конях продолжали догонять врага. Абреки, видя, что вслед за казаками скачет непонятный им конный отряд, побросали награбленное, пленников и вступили в обширный лес.

– Молодцы, гребенцы! – похвалил казаков Щепотьев, когда о погоне ему доложил помощник.

– Откуда только они здесь появились?

Окружающие молчали. Лишь один из кабардинцев заметил:

– А мы скоро будем проезжать их станицы.

Между тем солнце незаметно доплыло до крайней черты горизонта и остановилось на минуту на остром пике одной из гор, как бы за тем, чтобы взглянуть оттуда еще раз на пройденное пространство и потонуть за длинным хребтом. Красноватые, холодные лучи его робко трепетали на земле, вытесняемые постепенно черными полосками, которые начинали уже выбегать из горных теснин.

Вечерняя прохлада заструилась в неподвижном воздухе. Гладкое поле курилось душистыми испарениями. Наступил один из тех вечеров, когда стесненная полуденным зноем грудь жадно захватывает в себя напитанный ароматами воздух, когда расслабленные части тела получают снова бодрость и силу. В душу человека проникает тогда какое-то тихое, светлое, невыразимо-сладостное ощущение. Все, что таилось в глубине сердца черного, эгоистичного – желчь, накопленная рядом неудач, безысходная тоска, мрачное чувство несбывшихся надежд, – все это уносится. Беспокойные порывы мысли затихают, уступив место безмятежному созерцанию и спокойному мечтанию.

После долгого утомительного пути посольский отряд выбрался на обширную поляну и расположился на ночлег.

Только в середине второго дня посольство Щепотьева подошло к Тереку, где располагалась гребенская станица. Широкий в низовьях Терек плавно катил к Каспию свои мутно-желтые воды. По обе стороны реки тянулся густой лес, над рекой тучами носились вспуганные появлением людей кряквы, нырки, с трудом поднимались тяжелые, отъевшиеся в заводях гуси.

– А место казаки выбрали удачное, – заметил князь Олексич, рассматривая местность и что-то записывая себе в тетрадь.

– Вон там проходят два хребта – Сунженский и Терский. А здесь пролегает важный караванный путь с Крыма до Дербента и из Кабарды к Каспию.

– И кто это их надоумил? – удивленно спросил Щепотьев, и сам же ответил. – Ладно, приедем в станицу, расспросим.

У берега из воды, как сплетенные змеи, высовывались корневища склонившихся над рекой деревьев. Чинары, карагач, дикая груша и дуб закрывали небо. Здесь располагался казачий пост, который охранял одну из перелаз[19] через Терек.

– Ух, и страшно же здесь, – говорил кто-то из сопровождавших, оглядывая мрачную, вековую, еще не тронутую топором чащу – И как тут только люди живут? Темь да вода, а вокруг туземцы.

– Ничего, живем тут уже много лет, не жалимся, – отвечал появившийся откуда-то казак-сторож. – Конечно, пройдет какая оказия али кто через переправу – все веселей.

– Страшная вода, – продолжал тот же сопровождающий. – Гляжу на эту реку, и страх берет! Сама темная, сверху тихая, а внутри, говорят, быстрина огромная.

– И много вы понимаете, – пренебрежительно сказал второй казак. – Батюшка-Терек – отец наш родной! Без него нам, казакам, смерть. Он и поит, и кормит нас. А уж если рассерчает, то действительно зверь. Да вы его такого и не видели. Это он такой в ростепель, весной, когда снега тают.

– А все-таки страшная эта река, – поддержал сопровождающего его товарищ. – Злая, как и все тут, на Кавказе. То ли дело наши – что Москва-река, что Клязьма али Ока. Тихие, спокойные, ласковые.

Депутация Щепотьева в окружении вооруженных людей, которые называли себя гребенскими казаками, въехала в станицу. Окруженная плетнем, засыпанным землей, колючим кустарником и рвом, она представляла из себя небольшую крепость. В воротах наблюдательная вышка и колокол, который не переставал издавать протяжный звон.

Пока двигались мерной поступью, Щепотьев насчитал более ста домов, крытых камышом, они передами глядели на улицу, из труб мирно вился дымок. И еще чему удивился боярский сын, когда они кружили по улицам, что в толпах людей, высыпавших на заулки, в подворья, на улицу, не виделось ни одного печального или завистливого, грубого или слезливого обличья. Казаки ликом были удивительно светлы, а телом крупны и породисты, и только темные продолговатые глаза да крупные туземные скулы отдельных выдавали присутствие чужой крови. Женщины были в ярких сарафанах и темных платках враспуск, девицы – в голубых расшитых рубахах с опояской, волосы убраны в тугие косы. И ни одной среди женщин старицы согбенной, подпирающей дряхлость свою батожком, как водится на всей Руси. Мужчины же, напротив, все в белом – белые долгие рубахи до колен, подпоясаны наборными кавказскими ремешками, такого же цвета портки, на плечах поддевки – все из свое дельного полотна. Немногие были в черкесках и выглядели поистине кавказцами. Но видно было, что эта одежда была дорогой и не всякому по карману. И снова меж мужчин ни одного трухлявого старика, прибитого годами. Будто и не изживался народ, а вечно молодел, так и тянулся в небо иль в ранних годах исходил на нет. «Но кабы в зрелую пору исходил народец, то давно бы уже извелись гребенцы и быльем поросли», – думал посол.

Вот открылся взгляду небольшой прогал, это была площадь, от которой расходились улицы, а на нем часовня. С виду не столь и великая, часовня оказалась на удивление емкая. В часовне шла служба, и согласное пение обволакивало ее пространство.

Процессия остановилась на площади – заполнила пустующий прогал.

– Вот мы и встретились, наконец, – сказал Щепотьев, присаживаясь на лавку, покрытую шерстяным ковром.

– И мы хотели бы вас послушать, – обратился к нему атаман.

Сидящий рядом с Щепотьевым помощник наклонился к нему и что-то сказал.

– А-а-а, бесенята, как же вы тут оказались, – завопил Щепотьев, а потом засмеялся скрипуче и мелко.

– Ну, с бесенятами ты полегче! – сказал атаман.

– Ежеле не бесенята, то почему спрятались? Почему живете не как добрые люди?

– Живем, как можем, – выйдя вперед, сказал старый казак Егор Бардош. – А сбежали мы сюда в поисках воли.

– Что? – перебил его Щепотьев. – Воли захотелось. Попрятались, как шиши, воры клейменные! Теперь мести боитесь, закона?

– Ничего мы не боимся, – раздалось из толпы.

– А на что надеетесь?

– Чтобы нас не трогали.

– Воля, когда во-о! – размахнулся руками Щепотьев. – А у вас – во-о! – показал он кукиш.

– Вы знаете, что всякая власть от Бога. И наш царь-батюшка издает законы, которые есть нашему народу исцелительное лекарство и путеводитель во всех предприятиях.

– Что это за законы такие?

– Есть законы и уставы единого нашего Бога и государя батюшки.

– Но мы в точности блюдем Божьи заповеди.

– Тогда пошто сокрылись от государя? Кто наместник Бога на земле? Царь! А вы от него сокрылись, аки тати, лиходеи. Вот в этом и есть ваша вина.

– А кто сейчас Великий князь на Руси? – робко спросил кто-то.

– И это ваш грех. Не знаете даже своего государя.

– А отчего, господин, с нами беседу ведешь, как с малыми детьми, – подал опять голос Бардош.

– Как не дети? – удивленно отвечал посол. – И в сам дел – истинно дети. Какой от вас прибыток на Руси? Спрятались и родину забыли.

– Родину мы чтим. Далеко она, но близка в памяти. Потому и тебя допустили, подобру-поздорову не спровадили, очень хотим спознать, как родова там наша.

– А это, выходит, не родина? – съязвил посол.

– И это родина, – с достоинством отвечал один из казаков. – Рязанского князя мы люди служилые, а бежали сюда от бояр московских да дворян государевых.

– Прежде отцы наши служили Государю, и воевод московских у них не было, – вступил в разговор атаман, – служили своими головами. Мы тоже готовы служить Государю, но своими головами, без начальства. А здесь мы обживаемся, уже породнились с соседями. Помогаем друг другу. Мы посоветовали нашим братьям – кабардинцам обратиться за помощью к царю русскому.

– Вот я и прибыл сюда посмотреть на черкесские земли. Пообщаться с народом, прознать, правду ли говорят их князья, просясь под покровительство государя нашего Иоанна Васильевича. Да и на вас посмотреть – казачью вольницу.

– А откуда вы про нас знаете? – задал кто-то вопрос.

– Земля, говорят, слухами полнится, – отвечал Щепотьев. – Царь про вас знает, и мне крепко-накрепко приказал проведать про вас и дать ему ответ. Большие он на вас надежды имеет.

Казаки после этих слов низко поклонились послу. А он продолжал:

– Если свобода для вас самое главное, то живите. Но раз вы открылись, я готов вам помочь.

– Помоги.

– Кто наместник Бога на земле? – продолжал посол. – Царь! Вы должны его любить и почитать, как отца родного, ибо он у нас один, а нас много. Государь с вас лишнего не спросит, но если будет требование к военной службе – это должно исполнить безоговорочно, ибо без этого нельзя, ибо все оное для всеобщей пользы и для порядка государству.

– Зачем нам царь? Опять сборщики налогов, управители, – раздалось из толпы.

– А без управителей не обойтись, – отвечал посол.

– Но живем ведь? И слава Богу, как живем, без податей, без надзору, сытно, вольно.

– Но все так не смогут жить! – вскричал посол. – Иль Русь опять разделить на княжества? Рассеяться по лесам? Да ведь и тогда отыщется норовистый человек и затеет драку, пойдет на вас с ружьем. А коли из-за рубежа полезет смутьян и возьмет в полон?

Щепотьев умолк и медленным запоминающим взглядом обвел казаков, наконец, почуяв торжество в груди. Общее поникшее молчание притушило его гордыню и смягчило сердце.

В Москву Щепотьев вернулся в августе 1555 года. С ним туда прибыла группа черкесских и кабардинских князей во главе с Сибоко Кансауковым и «казачья станица» во главе с атаманом Степаном Щедриным.

Встреча вновь проходила в Грановитой палате Кремля.

Андрей Федорович сам переводил царю слова своих кавказских сотоварищей, так радушно принимавших его в Кабарде и Черкесии.

– Они заявляют, что вместе со своими женами и детьми готовы «во веки» служить России и бороться с ее врагами, – говорил он.

И в подтверждение их слов дьяк Посольского приказа рассказал царю и членам Боярской думы, как много людей в «Черкассах пятигорских» дали правду всей землею быть верными союзу с Русью и как они надеются на это в своей борьбе с иноземными захватчиками.

Представил Щепотьев и гребенцов, которые добровольно открыли свое место жительства. Казаки были все в кавказской форме: бурка из войлока, в черкессках с газырями, в папахах и сапогах. Все были стройны и подтянуты кавказскими наборными ремешками. У каждого на боку шашка и кинжал.

Казаки били челом Иоанну о помиловании за побег на чужую сторону. Царь милостиво принял под свою защиту «пятигорских черкасе», а гребенцов простил за побег, одарил их вольной рекой Тереком и повелел нести царскую службу, зорче беречь новую государственную Кабардинскую вотчину. Вот как поется об этом в старой казачьей песне:

Подарю я вас, гребенские казаки,

Рекой вольною – быстрым Тереком,

От самого гребня до синя моря,

До синя моря до Хвалынского[20]…

А вотчина по представлению Щепотьева царю являла следующую картину: «Страна черкесов тянется на 26 дней пути… Говорят там по-черкесски и по-турецки. Одни из них магометане, другие следуют греческому обряду, но первых больше. Деревни их расположены в самых густых лесах. Они окружают их сплетенными одно с другим деревьями, чтобы таким образом затруднить въезд татарской коннице. Черкесы часто с последней сражаются, так как не проходит года, в который бы татары не производили на них какого-нибудь набега. Красивая и хорошая сторона с разнообразными видами. В ней встречаются равнины, леса, холмы и горы, откуда берут свое начало множество источников. Почва настолько плодородна, что плоды прекрасно вызревают в изобилии, не требуя особого труда, поля покрыты дикими вишнями, яблонями, орешником, грушевыми и другими фруктовыми деревьями. Их главное богатство заключается в стадах и особенно в прекрасных лошадях…

Кабарда, являясь восточным пределом Черкесии, подвергалась тем же посягательствам со стороны внешних врагов, что и западные адыги. Вместе с тем, в это время она испытывала неблагоприятную внутриполитическую обстановку, которая была вызвана междоусобной борьбой удельных княжеств. И это вынуждает Верховного князя Темрюка Идарова тоже обратиться в Москву с просьбой о защите и покровительстве. И он ее получил.

Иван Грозный закрепил политические взаимоотношения с Кабардой и с князем Идаровым женитьбой на его дочери Гуащеней, а после крещения – Марии Темрюковне. Это еще больше сблизило Кабарду с Русью и дало повод царю считать ее вотчиною Государевою.

Глава IV

Женитьба Ивана Грозного на кабардинской княжне

А происходило это следующим образом. В августе 1560 г. скончалась жена царя Ивана IV Анастасия Романовна. Женившись в семнадцать лет, он в тридцать стал вдовцом. Без матери остались двое сыновей: шестилетний Иван и трехлетний Федор. Кончину своей жены царь, которого уже в ту пору начинает преследовать мания заговоров, связывал с ее отравлением или злым чародейством, исходящим от приближенных бояр и дворян. На их головы обрушились первые репрессии, ссылки, казни. Москва цепенела в страхе. В темницах, в монастырях стонали жертвы. Но тиранство еще созревало: настоящее ужасало будущим. Убрав из царского окружения Сильвестра и Адашева, угодники нашептывали ему:

– Всегда ли плакать тебе о супруге? Найдешь другую, равно прелестную. Но скорбью неумеренною можешь навредить своему здоровью бесценному.

Царь искренне любил супругу и тяжело переносил утрату. Но когда к нему пришли бояре во главе с митрополитом Макарием и стали просить его оставить скорбь и подумать о новой женитьбе, он сказал:

– Если высокое боярство считает, я согласен, однако на ком вы хотите меня женить?

Вот тут царским советникам, боярам было над чем поломать голову. Чем ближе к трону стоял боярин, тем труднее и опаснее для него был совет. Надо было угодить не только царю и царству, но в первую очередь себе, своей шее.

– Великий государь, самодержец наш! Думаю, поступим, как издревле повелось: соберем красавиц со всей нашей благословенной Руси, а ты уж сам и выберешь, кто твоему сердцу окажется люб, – ответил Оболенский.

– Если вы ведете речь о державе нашей, а не только о ее самодержце, это, думаю, не годится. Сила нашей державы многим на западе глаза колет, может, породниться нам с какой-нибудь европейской страной?

– С какой? – уже с облегчением вздохнули бояре.

– Да хотя бы с Польшей, со Швецией, – лукаво прищурился царь.

Сватовство с Польшей окончилось неудачей. Король запросил за свою младшую сестру красавицу Екатерину слишком большую цену – древние города Новгород, Смоленск, Псков и Черниговскую область. Об этом, конечно, не могло быть и речи.

Из Швеции послы тоже вернулись ни с чем. Они принесли весть, что король Густав умер, в стране траур, а наследник престола Эрик в такой обстановке вести переговоры о сватовстве отказался.

Царь позвал к себе младшего своего брата Юрия Васильевича, двоюродного брата Владимира Андреевича Старицкого и воеводу Курбского Андрея Михайловича.

– Садитесь, рассаживайтесь поудобнее, совет хочу с вами держать. Митрополита Макария не позвал, у нас с ним другие, Господом определенные дела, – неторопливо говорил Иван Васильевич. – Ближе вас у меня нет никого во всем белом свете, с кем же мне посоветоваться, как не с вами. Люди вы мудрые и, конечно, понимаете: царю православному житье вдовым – дело негожее. Да еще с такими молодыми годами, как мои. Думалось мне взять жену из стран европейских, но не подошел им чем-то великий государь православной Руси. То ли не подошел, то ли такова воля Господа нашего, а мы с вами знаем: все, что ни делает Он – к лучшему. Поразмыслив, помолившись, решил послать я посольство в Кабардинскую вотчину. Сказывают, что славятся красотой своей, мягкостью характера, добротой и материнством женщины из тех мест. Пусть присмотрятся послы – недаром берут их в жены турецкие султаны, крымские, астраханские и ногайские ханы, персидские шахи.

– Великий государь, посылай послов, – первым ответствовал Курбский. – Если невеста придется тебе по душе, по нраву, как может нам не понравиться?

– Понятное дело, – потеребил свою небольшую бороду царь. – Но не всем нравится такое мое решение, потому и позвал вас, чтобы выслушать, а потом уже и решить окончательно, быть тому али нет.

«Эх, царь-батюшка, – опустив голову, усмехнулся Курбский, – знаем мы тебя. Ты позвал нас как бы посоветоваться, но попробуй возразить тебе, попробуй стать поперек – костей своих не соберешь».

– О чем ты так сильно задумался, Владимир Андреевич, о чем твоя душенька страдает? – спросил он Старицкого.

Вздрогнул Владимир.

– Да все о том же, великий государь, о святой Руси, как лучше устроить твою жизнь, чтобы был ты спокоен и радостен душою, ведь недаром говорят: как счастлив, спокоен, радостен государь, так и государство его.

– Хорошо сказал. Ведь и правда, о каком государстве можно говорить, если сам государь не спокоен душою, если сердце его надрывается в тревоге.

Он подошел к киоту с неугасимой лампадой перед образом Спаса Нерукотворного: «Спаси, Господи, люди твоя и благослови достояние Твое, победы православным христианам на со-противные даруя и Твое сохраняя Крестом твоим жительство… Помоги мне, Господи, очистить Балтию от недругов, помоги вырастить сыновей моих во Имя Твое… Ты сказал: когда мужчина и женщина сочетаются в священном браке, то они становятся единой плотью. Пошли, Господи, такую мне женщину, чтобы она стала со мною, государем Руси православной, единой плотью».

Стоя за спиной у царя, молились братья и Андрей Курбский: «Помоги, Господи, стоящему пред Тобою государю святой Руси, смягчи и успокой его сердце, чтобы мы, его подданные, жили с ним рядом в покое и благополучии. Пошли в жены ему достойную женщину. Успокой, Господи, в Царстве Небесном Твоем души рабов Твоих, лишенных жизни государем нашим. Веруем, Боже, Ты и только Ты – единый Судья царю Иоанну и нам, рабам Твоим. Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!»

Умиротворенным обернулся к ним царь.

– Я доволен вами, спасибо за добрые и мудрые слова. Будем ждать посольство.

Только через десять месяцев в середине июня 561 года послы торжественно появились в Москве с невестой для государя всея Руси Ивана IV.

Необычный кортеж въехал в Москву.

Величественно вышагивали нагруженные дарами верблюды, горделиво изгибали шеи кабардинские скакуны, с трудом сдерживаемые своими всадниками. Строгие костюмы горцев – кабардинцев, терских казаков, пестрое одеяние степняков – татар, ногайцев, тусклый блеск кольчуг и щитов, золоченные шлемы военачальников и их белые бунчуки, красной кожи колчаны и налучники – все это проплывало перед глазами изумленных москвичей.

В середине шествия в восточном шатровом паланкине, установленном на верблюде, следовала дочь старшего кабардинского князя-валия – Кученей.

По адыгскому обычаю ее сопровождали Саид-булат, сын старшей сестры княжны Алтынчаг, брат – князь Доманук и хан Бекбулат – муж Алтынчаг.

Впереди ехали воевода Бутурлин и послы Вокшерин и Мякинин в сопровождении казаков-гребенцов.

Вслед за этим дивом, по обеим сторонам улицы, будто волна за волной, перекатывалась шумная, как ветер, как прибой, толпа любопытствующих.

– Кого это так торжественно сопровождают? – слышалось из толпы.

– Бают, невесту царю везут из-за моря, из-за гор поднебесных, – слышалось в ответ.

– Ишь ты, как княжну везут?

– А она и есть княжна, князя Черкасского дочь с далекого Кавказа.

– Правда, с Кавказа? – протискиваясь в толпе, спрашивал какой-то мужчина. – Я черкесов знаю. Славные ребята. Я с ними на Ливонской воевал. Плечом в плечо был с Александром – кудадеком, Михаилом – султаном.

– А то гребенские казаки, – показывая рукой на ехавших за воеводой Бутурлиным всадников, восторженно продолжал мужчина, – тоже на Ливонской отменно воевали.

А Кученей в это время с удивлением выглядывала из-за тяжелых бархатных занавесок в громадный загадочный город. Все поражало ее в этом городе: грозный Кремль с его уходящими в небо башнями, девятиглавый красавец храм Покрова на рву – собор Василия Блаженного, поставленный в честь взятия Казани, громадные часы на Фроловой башне. Удивляли ее солидные бородатые бояре, одетые, несмотря на летнее тепло, в высокие собольи шапки и длиннополые парадные меховые шубы.

Необычайным казалось ей и многолюдье русской столицы.

Кортеж остановился на соборной площади. Отряды всадников стали по ее сторонам.

Царь, наблюдавший за процессией из своего окна, спросил у вертевшегося рядом Малюты Скуратова:

– Что это за всадники окружили нашего воеводу Бутурлина?

– Казаки, это государь, гребенские!

– Ты погляди, какие молодцы, – любуясь казаками, проговорил царь. – Как они нам служат?

– Передают, большая от них помощь. Да они и на Ливонской войне, вместе с кабардинцами, храбро сражались – славные ребята, государь!

– Рассказывают, поражает всех постоянная готовность казаков к бою, – вступил в разговор подошедший Репнин. – Казаком в этом случае руководит не желание получить за то награду, в казаке нет такого честолюбия. В его голове единственная мысль – не отстать от товарища и если придется сразиться и умереть не иначе, как в кругу друзей.

Царь подошел к киоту и неистово перекрестился. Потом снова подошел к окну. Кавказцы, впервые приехавшие в Москву, не видевшие таких высоких кирпичных стен, таких могучих ворот, соборов с золотыми куполами, каменных домов, стояли, очарованные увиденным.

Оглядывались вокруг и гребенцы.

– А они совсем не похожи на обычных казаков. Вроде бы и русские, и в то же время чужие, – заметил Репнину царь. – Обличьем похожи на кавказцев: черные, как смоль, волосы, большие черные глаза, прямой, с чуть заметной горбинкой нос, – сказал он и, заметив Скуратова, спросил: – А почему гости до сих пор на площади?

– Ждем твоего повеления, государь!

– Размещайте, и чтоб было по высшему разряду.

Уставшую от долгого, утомительного пути Кученей разместили в царицыных палатах. Ее брату и близким им людям воевода Бутурлин отвел хоромы стольника Вишнякова, вблизи Кремля.

Прошло несколько дней, и царь «княжне черкасской велел быти на своем дворе».

Смотрины проходили в верхних палатах царского двора.

Робея и прикрывая в смущении платком лицо, стояла юная княгиня под цепким и любопытным взглядом царя Ивана. Кученей предстала перед ним в национальном кабардинском наряде: в платье из темно-красного шелка, украшенном нагрудником с золотыми застежками, широкими расшитыми нарукавниками и поясом с галунной тесьмой с массивными пряжками филигранной работы. Она не была похожа на русоволосых с голубыми или серыми глазами, чуть вздернутыми носами дочерей России. Черные волосы, ниспадающие двумя толстыми косами на грудь, смугловатое, с нежной кожей и тонким овалом лицо, темно-карие, с восточным разрезом глаза и прямой нос – ведь как раз таких женщин и видел царь на миниатюрах старинных восточных книг в своей библиотеке – «Либерее».

Иван Васильевич долго и внимательно рассматривал девушку. Вначале суровые и настороженные его глаза заискрились, а потом он широко и по-доброму улыбнулся. Он все больше убеждался в верности слов, сказанных ему старыми боярскими вдовами – бабками и мамками, приставленными к княжне. Осмотрев ее всю, как того требовал давний обычай, они доложили, что Кученей «государю будет пригожа красотой, здоровьем и чистотой».

– Он смотрел ее и полюбил, – так запишет летописец, повествуя об этих царских смотринах.

В воскресный день, 20 июля, Кученей крестили в Кремлевском Успенском соборе – с времен Ивана IV место коронации всех русских царей. Крестил ее сам митрополит всероссийский Макарий. И дали ей имя Мария. А спустя месяц, 21 числа последнего летнего месяца 1561 года, под звон колоколов церквей и соборов Кремля, здесь же состоялось невиданно пышное венчание. Затем – свадебная церемония.

Празднества продолжались до самого 1 сентября, когда в России наступил новый 7070 год.

Глава V

Нам дано жить по воле своей

1

Сразу после свадьбы в Кабарду отправляется посольство. Послы отвезли Темрюку, всему его семейству большие подарки: бархат, меха, золотые и серебряные кубки, посуду, ковры, оружие. Князю-валию Кабарды послы привезли также «жалованную грамоту» русского царя, которая стала первой царской грамотой, выданной владетельным князьям Кабарды. Темрюк с великой радостью воспринял женитьбу Ивана на его дочери и клятвенно подтвердил свое неизменное решение до конца жизни быть верным союзу с Россией. Молва же о том, что московский царь стал зятем главного князя Кабарды, произвела там очень сильное впечатление, и под воздействием этого некоторые князья – сторонники Крыма – прекратили междоусобную борьбу.

Но не все.

Полмесяца спустя из Москвы уехал на Северный Кавказ посол Григорий Семенович Плещеев. Ему надлежало собрать в Казани и Астрахани пятьсот стрельцов, отправиться с ним к Темрюку, жить в его владениях, оберегать от врагов и ходить с ним против его противников.

3 ноября 1562 года, доплыв по Волге до Астраханской крепости, царский посланник встречается там с Темрюком и его сыном Домонуко. Выяснилось, что они как раз и приехали сюда к воеводе за помощью против «своих недругов» – местных князей, снова поднявших среди кабардинцев смуту и раздор.

Присоединив к стрельцам пятьсот казаков, пополнив запасы пороха и пуль для пищалей, Плещеев и стрелецкий голова Григорий Вражский спешно повели рать в Кабарду. 6 декабря Темрюк пришел с союзниками в свои владения и выступил с ними на крымского сторонника князя Пшеапшоко Кайтукина, земли которого лежали по Малке и Баксану.

Одиннадцать дней понадобилось объединенным силам князя Темрюка и Плещеева для усмирения опасного противника, грабившего вместе с крымцами Кабарду.

Но Темрюк понимает, что собственной силой ему не справиться с противником, а между их «наказаниями» сторонники Пшеапшоко будут мстить. Поэтому он просит поставить на Тереке, в месте, где уже обжились гребенские казаки, крепость.

В Кабарду были посланы князья Андрей Бабичев и Петр Протасьев с мастеровыми людьми и с оружием. Они в срочном порядке возвели у слияния Сунжи с Тереком городок и назвали его Терка.

Крепостца была расположена на небольшой равнине на стыке дорог, которые шли из Кабарды в Астрахань и из Крыма в Дербент, и представляла собой важный стратегический пункт. Возведена она была на возвышенности, господствующей над плато, и имела вид четырехугольника, окопанного со всех сторон канавой в несколько аршин с бруствером. На углах высились башенки. Они были построены с таким расчетом, чтобы вся лежавшая впереди равнина, дорога и слобода были под обстрелом грозно глядевших из угловых гнезд орудий. Сама слободка была также окопана неглубоким рвом и окружена широким боевым валом.

Познакомились Андрей Бабичев и Петр Протасьев и с гребенскими казаками, которые уже устроились по Тереку тремя станицами, получивших свое наименование по именам своих атаманов: Щедрин, Гладков и Курдюков.

– Рады видеть у себя, – приветствовали они прибывших в крепость Степана Щедрина с товарищами.

– Здравия желаем и вам, – приветствовали их гребенцы. – Успехов вам в начатом деле.

– Как вам живется в этом далеком глухом краю? – спросили гребенцов.

– Да попривыкли. Мы же здесь не одни. В этой беспокойной жизни нам хорошую партию составляют кабардинцы.

– Не враждуете?

– После того, как они признали главенство России, еще больше сдружились. Между нами и князьями Малой Кабарды заключен договор о взаимопомощи.

– А кем управляетесь и кому подчиняетесь? – спросили князья.

– Нам сам царь Иоанн Васильевич разрешил своею волею жить, – дружно ответили казаки.

– Как это? – недоуменно переспросили те.

– Создали мы четыре сотни и объединили их в войско. Выбрали урядников, сотников и атамана. Но власть их ограничена. Они командуют только при исполнении службы. Высшая же власть – Войсковой Круг. Он искатель правоты-истины, он судит-рядит, казнит или милует, но по народной совести. И назвали мы войско Вольным Гребенским.

– Да, это не та голытьба, которая идет в воровские шайки ради только добычи да вольного разбоя, – делились между собой Бабичев и Протасьев. – Они уходили в новые места не временно, как обычно хаживают в молодечестве, а водворились уже прочным образом между Тереком и Сунжей. Здесь перероднились со своими затеречными соседями, они приняли их одежду, образ жизни и даже некоторые обычаи.

Казакам показали крепость. Кроме пятисот стрельцов в крепости находилось триста городовых (пеших) казаков. В постоянный гарнизон крепости входили и выходцы различных торских обществ, селившиеся здесь своими слободами. К ним в первую очередь относились кабардинцы, ингуши (окочены), татары. Служба для всех была равная, но иногородцы употреблялись преимущественно на разные опасные разведки в соседних землях, откуда, благодаря знанию местных языков и старинным связям, доставляли ценные сведения.

– Не хотите послужить царю-батюшке здесь, при крепости? – предложили казакам.

– Нет, со своих мест мы не сдвинемся, – сразу же ответил атаман.

– А сдвигаться никуда не надо. Мы вам поручим держать заставы на перелазах через Сунжу, караулить проезды через горные теснины и топкие места, делать разведки, а также проводниками к послам и охранною стражей при караванах, получивших пропуск от Астраханского воеводы. А за это мы вам будем платить жалованье.

– Заманчиво, – отвечали гребенцы, – но мы это предложение обсудим у себя в станицах.

На этом и разъехались.

2

Возведенная русская крепость на Северном Кавказе сильно встревожила Турцию и ее вассала Крым, равнодушными не остались и местные феодалы – противники Темрюка.

– Костью в горле стала им Терка, – говорили про меж себя гребенцы, выполняя те или иные задания воеводы.

– Да уж точно. Турки всячески пытаются перерезать всякие связи России с Кавказом, а тут крепость, в самом его центре.

– Гребенцы, нужна ваша помощь, – обратился к казакам представитель Терки, приехав в станицу. – Стало нам известно, что турский царь Селим прислал к крымскому хану своего поверенного и требует срочно прислать к нему черкасских ребят и девок чистых триста человек.

– Надо защитить наших братьев черкесов от этой ежегодной дани с них девушками и юношами. Кстати, они молят нас об этом.

– Дело это стоящее, как соберетесь, позовите и нас, мы готовы, – за всех ответил гребенской атаман Щедрин.

– Кстати, темрюковы джигиты уже приготовились в поход, – сказал представитель.

– Ну, тогда и нам грех не пойти на помочь, – заявили казаки.

Тем временем шли переговоры с Турцией, где главным был вопрос о судьбе Терской крепости. Главным аргументом в пользу сохранения крепости у русского правительства был следующий: «Город поставлен не на крымской стороне, а на земле царского тестя, князя Темрюка, для бережения его от недругов, и если черкесы помирятся с Темрюком, то от этого города им никакого притеснения не будет». Крым же, поддерживаемый Турцией, продолжал настаивать на «срытии» Терской крепости.

В 1569 году началась война между Турцией и Россией. Турецкий султан выдвинул два требования: «астраханскую дорогу отперети» и «оставить город» на Тереке. 130-тысячная армия, сформированная из турок, крымских татар и ногайцев, имеющая пушки и огнестрельное оружие, под командованием каффинского паши Касим-бея, двинулась к Астрахани с целью вернуть это ханство, а затем и Казань. Этот военачальник отправил часть войск к Дону, где по его расчетам и чертежам начинается строительство Волго-Донского канала. Это была грандиозная идея талантливого инженера Касим-бея, черкеса по происхождении, но ей не было суждено осуществиться в то время.

Астрахань взять не удалось, и Касим-бею пришлось отступать под напором русских войск. Во время отступления турецко-крымской армии ее атаковали и сильно потрепали кабардинская конница во главе с Темрюком и его сыновьями и гребенские казаки.

– В ужасном разгроме Касим-паши под Астраханью впервые совместно принимали участие с русскими и отдельные отряды кабардинцев и живущих рядом с ними казаков, – докладывали воеводы в Москву.

Крымский царевич Адиль-Гирей неожиданно воспользовался моментом, когда основные силы кабардинской конницы были направлены на разгром отступавших войск Касим-бея, и совершил нападение на земли западных черкесов. С небольшим отрядом Темрюк бросился им на помощь. Схватка была неравная, жестокая. Тогда был тяжело ранен Темрюк Идарович, в плен попали оба его сына – Мамстрюк и Булгайрук. Но войско Адиль-Гирея понесло значительные потери, и он не рискнул пройти в глубь Черкесии.

Темрюк Идарович умер в 1571 году от многочисленных ран, ничего не зная о судьбе попавших в плен сыновей и не ведал о трагической судьбе своего младшего сына Михаила, казненного по ложному подозрению Иваном Грозным.

В начале 70-х годов, в связи с рядом неудач в Ливонской войне, создавшимися трудностями в международной политике, после набега в 1571 году на Москву крымского хана Девлей-Гирея, Россия вынуждена была отозвать свои войска из Кабарды, а также срыть возведенное на Тереке укрепление. На некоторое время связи Кабарды с Россией прерываются, что развязывает руки Крыму. Кабарда так часто подвергается набегам со стороны крымских татар, что старший князь-валий Камбулат Идаров – младший брат Темрюка вынужден был обратиться к Москве: «защитить их от крымского хана и от иных недругов их». Это обращение было вызвано тяжелейшими событиями в Кабарде. Давление на Кабарду со стороны Крыма было настолько тяжелым, что к обращению Камбулата в Москву присоединились и феодалы, которые до этого ориентировались на Крым и Турцию.

3

И вот через десятки лет после постройки первой Терки под руководством московского воеводы Лукьяна Новосильцева строится новая крепость, в которой он становится комендантом.

Она, как и первая, стала называться Терка.

Стояла крепость на левом берегу Терека напротив устья Сунжи.

Первыми оценку ей дали гребенские казаки.

Получив от лазутчиков донесение о том, что Крымский калга Адиль-Гирей возвращается из Терека домой, казаки спешно прибыли в Терку и доложили об этом воеводе Новосильцеву.

– Лука Васильевич, что-то надо предпринимать, – обратился к нему атаман гребенцов Щедрин. – Лютует хан. Туда шел кабардинцев разорил. А сейчас уж точно от добычи не откажется. Да и нам может достаться, войско немалое.

– Сколько их? – спросил воевода.

– Доносят пятнадцать тысяч.

– Сила немалая. А что имеем мы?

– Численность, конечно, меньшую, – докладывал Новосильцеву его помощник, – но с нами будут казаки.

– И кабардинцы – мы их князю уже сообщили, – добавил атаман.

– А бить их будем на переправе через Сунжу и Терек, – посоветовали казаки. – Переправа под нашим присмотром. Мы там хозяева. А если что, направим их на ваши пушки и тут добьем.

– И это верно, резерв я непременно здесь оставлю.

Отряд был готов через день, но неожиданно начавшиеся ливни, шедшие в течение двух суток, приостановили выход.

– Уйдут, подлецы. Разве они станут дожидаться нас, – сетовал воевода, сумрачно глядя на потоки воды, лившиеся с неба.

– Разверзлись хляби небесные. Давно мы такого не видывали, – сокрушенно качая головой, говорили казаки. – Но это и нам на руку.

– Как? – спросил Новосильцев.

– Сейчас вода поднялась так, что навряд ли крымчане в нее полезут. Да и дозорные ничего не сообщают. Значит, наш план остается в силе.

Спустя два дня дожди прекратились, солнышко обсушило землю и дороги стали быстро просыхать.

На следующее утро отряд стрельцов и кабардинская конница форсированным маршем пошли по над Тереком. Соединившись с казаками в месте предполагаемой переправы, Новосильцев запер караулами выходы и остановился на пригорке. Казаки совершали приказанный им маневр, и Новосильцев стал за ними наблюдать. Он посмотрел на одного, потом на другого спешившегося казака. Опершись на ружья, они стали у обрыва и в подтянуто четких, но вместе с тем спокойных и свободных позах воевода увидел уверенность их в себе и свойственную только гребенцам непринужденность.

А на следующий день отступающий из «кизилбашей» многотысячный отряд крымского хана Адаиль-Гирея был наголову разбит.

Сообщая об этом в Астрахань, Лука Новосильцев писал: «Совместный отряд, состоящий из русского гарнизона Терка, кабардинцев и казаков, крымчанов Адали-Гирея побил и лошадей отогнал».

Это была первая боевая служба гребенских казаков русскому государству.

С этого, 1577 года, было «Высочайше повелено считать старшинство Терского казачьего войска». Вне всякого сомнения, когда Новосильцев докладывал о разгроме татар под Тереком, говоря о казаках, он имел в виду гребенцов. Таким образом, 1577 год – это год официального образования Гребенского войска. Позже эта дата стала исходной и для всего Терского войска, куда вошли и гребенские казаки.

А тогда, помимо гребенских казаков, в дельте нижнего течения Терека начинает складываться еще одно северо-кавказское казачество – Терское-Низовое.

В отличие от гребенских, терские казаки формировались из числа беглых, разрозненных групп русских людей и горских народов.

Приток беглого люда на Терек особенно усилился после того, когда стольник Мурашкин разгромил на Дону многие поселения вольных казаков, часть из которых он казнил, а часть отправил на каторгу. Напуганные такими мерами правительства, волжские казаки решили, не дожидаясь участи донских казаков, покинуть Волгу. Одна часть с атаманом Ермаком ушла служить к именитым купцам Строгановым и покоривла затем Сибирское ханство. Другая с атаманом Нечаем перебралась на реку Яик и положила начало Яицкому казачеству, а третья часть расселилась в низовьях Терека, где болотистые камышовые заросли давали спокойный приют бесшабашным удальцам, искавшим свободы от государственной власти.

Сборным пунктом они избрали для себя городок Терколте, расположенный на одном из рукавов Терека. В минуты всеобщей опасности они собирались в нем, отражали набег или сами уходили в поход «за зипунами», то есть для грабежа проходящих купцов, а затем снова возвращались на прежнее место. А жили они небольшими юртами (поселение) в удобных для промысла местах, занимались рыбной ловлей, охотой, скотоводством.

В начале 70-х годов XVI века Терско-Низовые казаки поставили в урочище Бакланове, при впадении одного из рукавов Терека в Каспийское море, город с крепостью, с высокими земляными укреплениями, ограждавшими его с трех сторон, получивший название по форме застройки – Трехстенный.

4

Гребенцам же вскоре представился новый случай нанести сильное поражение другому, уже турецкому войску, следовавшему из Дербента в Крым для низложения мятежного хана Магомед – Гирея, старшего брата Адиль-Гирея. Эту миссию султан возложил на правителя Ширвана Осман-пашу, который со значительными силами двинулся осенью 1583 года на Сунжу, чтобы оттуда через Северный Кавказ проникнуть в Крым через Темрюк и Тамань. Гребенцы и кабардинцы подстерегли его у переправы Сунжи, напали, завязался сильнейший бой. Осман-паша сумел прорваться и переправиться через Терек, но его три дня преследовали казаки и кабардинцы. Осман-паша расположился лагерем у горы Бештау, но и здесь он под ударами не удержался и с жалкими остатками бежал.

Докладывая об этом в Астрахань, воевода Новосильцев писал:

– Гребенцы при поддержке кабардинской конницы напали на турок при переправе через Сунжу и разбили основные силы. Прорвавшиеся были настигнуты в районе Бештау и здесь добиты.

В дальнейшем все попытки крымско-турецких войск достигнуть Закавказья через Северный Кавказ заканчивались неизбежным их разгромом объединенными силами кабардинцев и казаков. Последние уже твердо обжили эти края и вписались в среду коренных жителей – горцев, переняв со временем многое из их быта, нравов и образа жизни, так же, как в одежде и вооружении.

Москва в то время уже оказывала моральную и материальную поддержку казакам и сама подталкивала их чинить любые формы «беспокойства» – Крыму, Турции и Ирану. Но в официальных ответах на возмущение Турции и Ирана, вызванных разбоями казаков на караванном пути, Москва категорически отказывалась от какой бы то ни было ответственности за действия казаков, ссылаясь на то, что на Тереке де живут «воры и беглые люди», которых власти сами преследуют.

А гребенские казаки, впрочем, как и все порубежные казаки, помимо службы занимались и вольным промыслом. Различные набеги и налеты были неотъемлемой частью их жизни и составляли своеобразную поэзию казачьего быта. По их мнению, это воспитывало дух, ловкость, приучало быстро ориентироваться в сложных ситуациях. Не только и не столько ради добычи жили они так, а ради лихого молодечества, из желания окурить молодежь, не дать охладиться горячей крови и не дать застояться неразлучному другу – боевому коню.

Глава VI

Федорово время

Полувековое царствование Ивана Васильевича Грозного (умер в 1584 году) оставило важные следы в истории Русского государства. Одним из важнейших его достижений было то, что на южной окраине границы переносятся на Терек и Сунжу.

Поступательное движение, начатое Иваном Грозным по расширению границ Русского государства, постепенно набирало силу, и первопроходцами в этом деле были казаки. Как писал один историк: «Широкою, могучею волною разливалась Русь по безбрежному степному пространству. А впереди ее, как соколы, вырвавшиеся на волю, летят ближайшие наследники, прямые потомки славных, когда-то великих, могучих богатырей святорусских – казаки».

Продолжая дело отца в отношении Северного Кавказа, царь Федор Иванович, по настоянию Боярской думы, включает в свой титул и такое определение: «Государь Кабардинской земли, черкасских и горских князей».

Не стало Ивана Грозного. И на громоносном престоле свирепого мучителя Россия увидела постника и молчальника, так в часы искренности говорил о сыне Федоре сам Иоанн. Федор не имел сановитой наружности отца, ни мужественной красоты деда и прадеда.

– Он был росту мал, дрябл телом, лицом бледен, – говорили о нем окружающие. – И хотя всегда улыбался, но без живости.

Угадывая, что этот двадцатисемилетний государь, осужденный природой на всегдашнее малолетство духа, будет зависеть от вельмож и монахов, многие не смели радоваться концу тиранства, чтобы не пожалеть о нем в дни безначалия. К счастью России, Федор, боясь власти как опасного повода к грехам, вверил кормило государства руке искусной – и сие царствование, хотя не чуждое беззаконий, хотя и самым ужасным злодейством омраченное, казалось современникам милостью Божией, благоденствием, златым веком, ибо наступило после Иоаннова!

Новая пентархия, или Верховная дума, – составленная умирающим Иоанном из пяти вельмож, была предметом общего внимания, надежды и страха. Князь Мстиславский отличался единственно знатностью рода и сана, будучи старшим боярином и воеводою. Никиту Романовича Юрьева уважали как брата незабвенной Анастасии и дядю государева, любили как вельможу благодушного, не очерненного даже и злословием в бедственные времена кровопийства. В князе Шуйском чтили славу великого подвига ратного, отважности и бодрости духа. Бельского, хитрого, гибкого, ненавидели как первого любимца Иоанна. Уже знали редкие дарования Годунова и тем более опасались его, ибо также умел снискать особую милость тирана, был зятем гнусного Малюты Скуратова, свойственником и другом Бельского.

Приняв власть государственную, Верховная дума созвала Великую думу Земскую, пригласив на нее знатнейшее духовенство, дворянство и всех людей именитых, чтобы принять некоторые меры для государственного устройства. Назначили день царского венчания. Соборной грамотой утвердили его священные обряды. Рассуждали о благосостоянии державы, о средствах облегчить народные тягости.

После шестинедельного моления об усопшем венценосце 31 мая 1584 года состоялось венчание.

В этот день, на рассвете, по Москве пронеслась ужасная буря с грозой. Проливной дождь затопил многие улицы столицы, как бы в предзнаменование грядущих бедствий. Но суеверие успокоилось, когда гроза миновала и на чистом небе воссияло солнце.

На Кремлевской площади собралось бесчисленное множество людей, и воинам-охранникам с трудом удалось очистить путь для духовника государева, когда он нес, при звоне всех колоколов, из царских палат в храм Успения святыню Мономахову, животворящий крест, венец и бармы. Скипетр за духовником нес сам Годунов.

Несмотря на беспримерную тесноту, все затихло, когда Федор вышел из дворца со всеми боярами, князьями, воеводами, чиновниками. Он в одежде небесного цвета, придворные – в златой, и удивительная тишина провожала царя до самых дверей храма.

Во время молебна окольничие и духовные сановники ходили по церкви, тихо говоря народу: «Благовейте и молитися!»

Царь и Деонисий сели на изготовленных для них местах у западных ворот, и Федор среди общего безмолвия сказал первосвятителю:

– Владыка! Родитель наш, самодержец Иоанн Васильевич, оставил земное царство и, приняв ангельский образ, отошел на царство небесное. А меня благословил державою и всеми хоругвями государства, велев мне, согласно с древним уставом, помазаться и венчаться царским венцом, диадемою и святыми бармами. Завещание его известно духовенству, боярам и народу. Итак, по воле Божией и благословению отца моего совершен обряд священный, да буду царь и помазанник!

Митрополит, осенив Федора крестом, ответствовал:

– Господин, возлюбленный сын церкви и нашего смирения, Богом избранный и Богом на престол возведенный! Данною нам благодатию от Святого Духа помазуем и венчаем тебя, да именуешься самодержцем России!

Возложив на царя животворящий крест Мономахов, бармы и венец на главу, с молением, да благословит Господь его правление, Деонисий взял Федора за руку, поставил на особенном царском месте и, вручив ему скипетр, сказал:

– Блюди хоругви великие России!

Архидиакон на амвоне, священники в алтаре и клиросы возгласили многолетие царю венчанному Митрополит в краткой речи напомнил Федору главные обязанности венценосца:

– Храни Закон и царство, имей духовное повиновение к святителям и веру монастырям, искреннее дружество к брату, уважение к боярам, основанное на их родовом старейшинстве, милость к чиновникам, воинству и всем людям… И будет царство твое мирно и вечно в род и род!

– Будет и будет многолетно! – проливая слезы умиления, восклицали присутствующие в храме.

После Херувимской Песни митрополит возложил на Федора Мономахову цепь аравийского злата, помазал его Святым Миром и причастил Святых Таин.

В тронной вельможи и чиновники целовали руку у государя, а затем вместе с духовенством в столовой торжественно с ним отобедали.

Пиры, веселья, забавы народные продолжались целую неделю и завершились воинским праздником вне города, где на обширном лугу, в присутствии царя и всех жителей московских, гремело 170 медных пушек перед восемью рядами стрельцов, одетых в тонкое сукно и в бархат. Федора сопровождало также множество всадников, одетых богато.

Одарив митрополита, святителей и сам приняв дары от всех людей чиновных, гостей и купцов российских, английских, нидерландских, нововенчанный царь объявил разные милости: уменьшил налоги, возвратил свободу и достояние многим знатным людям, которые сидели по приказу Ивана Грозного в темницах, освободил пленных, наименовал боярами многих известных людей, пожаловав их особыми доходами. Но особо щедро осенил он своею милостью своего шурина Годунова. Кроме сана конюшего, который семнадцать лет до этого никому не жаловался, он присвоил ему титул ближнего великого боярина, наместника Казанского и Астраханского царств. В соответствии с саном ему были определены и богатства, которые в то время не имел ни один вельможа.

Годунов мог на собственном иждивении выводить в поле до ста тысяч воинов. И Годунов со рвением души славолюбивой устремился к великой цели: делами общественной пользы оправдать доверенность царя, заслужить доверенность народа и признательность Отечества.

Когда Федор, прервав блестящие забавы и пиры, в виде смиренного богомольца ходил пешком из монастыря в монастырь, в лавру Сергиеву и в иные святые обители, вместе с супругой и в окружении телохранителей, правительство под руководством Годунова неусыпно занималось государственными делами, исправляло злоупотребление власти, утверждало безопасность внутреннюю и внешнюю. Во всей России они сменили худых наместников, воевод и судей, избрав лучших. Грозя казнью за неправду, удвоили жалованье чиновников, чтобы они могли пристойно жить без лихоимства. Вновь устроили войска и двинули их туда, где надлежало восстановить честь оружия или спокойствие Отечества. Начали с Казани. Годунов более умом, нежели мечом, усмирил Казанское царство, затем бунт в черемисской земле и довершил завоевание Сибири.

В деле внешней политики Борис следовал правилам лучших времен Иоанновых, изъявляя благоразумие с решительностью, осторожность в соблюдении целостности, достоинства, величия России. Этому он учил и Федора. Занимаясь более всего Баторием, Швецией и Тавридою, царь видел и опасности с берегов Босфора, со стороны державы, страшной для целой Европы.

В июле 1584 года Федор отправляет посланника Б. П. Благово в Константинополь известить султана о восшествии своем на престол и объяснить ему миролюбивую политику России в отношении Турции и склонить Амурата к дружбе.

– Наши прадеды Иоанн и Баязет, – писал Федор к султану, – деды Василий и Солиман назывались братьями и в любви ссылались друг с другом. Да будет любовь и между нами. Россия открыта для купцов твоих, без всяких ограничений в товарах и без пошлины. Требуем взаимности, и ничего более.

Однако турецкие паши стали предъявлять условия:

– Снесите Терский городок, который закрывает путь для проезда мусульман в Мекку и ограничивает движение по астраханской дороге.

Посол Благово на это ответил:

– Мы знаем, что вы жалуетесь на разбои терских казаков, мешающие сообщению между Константинополем и Дербентом, где султан властвует, отняв его у шаха персидского.

– Нет, это наш город, – завопили те.

– Но Терская крепость строилась не против вас, – продолжал посол, – а для безопасности кабардинского князя Темрюка. В удовольствие Селима царские ратники оттуда выведены. А живут с этого времени в ней казаки волжские, опальные беглецы без государева ведома.

– Раз государь ваш хочет с нашим государем иметь крепкую дружбу, братство и любовь, – говорил великий визирь Осман-паша послу Благово, – то пусть с Терки казаков велит свести, чтоб от терских казаков государя нашего людям проход в Кизилбаши был бесстрашен.

В виде уступки Осман-паша обещал русскому послу наложить запрет на походы крымских татар и ногайцев на русские земли.

Однако, несмотря на дипломатическую изворотливость Крыма и Турции, русское правительство отказалось сносить Терский городок и изгонять казаков с Терека. Турция, как показали последующие события, добиваясь уступок, преследовала чисто агрессивные цели – она сама усиленно готовилась к захвату Северного Кавказа.

Посол Б. П. Благово еще находился в пути, а в Москве стало известно о подготовке Турции и Крыма к походу на Терек. Осенью они собирались поставить там крепость, а весной идти в Кизилбаши.

В подтверждение этому астраханский воевода Лобанов писал в Москву:

– А у турских де людей, та мысль давно была, на Тереке город свой поставить.

Из Москвы предписали промышлять над «турскими людьми, чтобы им дороги не дата», и в этом деле возлагались надежды на терских казаков, с которыми в Москве была достигнута договоренность, ибо только они, занимая по негласному договору Терку, в союзе с горцами продолжали борьбу против крымско-турецких захватчиков.

Глава VII

Создание воеводства

1

Положение на Тереке в результате непрекращающихся турецко-персидских войн оставалось тревожным, поэтому прибывшее в Москву в 1588 году кабардинское посольство просит у царя защиты, а для этого на Тереке поставить крепость.

Кабардинские послы были приведены к присяге, и в жалованной грамоте царь Федор Иванович обещает им помочь и на «Тереке-реке на устье Терском город поставить».

Одновременно вопрос о строительстве крепости поднимают кахетинские послы, прибывшие в Москву с просьбой от царя Александра о принятии Грузии «под свою царскую руку» и защитить от иноземных захватчиков.

– Настали времена ужасные для христианства, – обращается Александр к русскому царю. – Мы единоверные братья россиян, стенаем от нечестивых. Один ты, венценосец православия, можешь спасти нашу жизнь и душу. Бью тебе челом до лица земли со всем народом. Да будем твои во веки веков.

Александр предлагал русскому царю основать крепость на Тереке, послать тысяч двадцать воинов на мятежного князя дагестанского, Шамхала, овладеть его столицей – Тарками и берегом Каспийского моря, открыть сообщение с Иверией через область его данника князька сафурского. Федор послал к Александру сперва своих гонцов, чтобы обязать царя и народ иверский клятвою в верности России. А за гонцами был послан знатный сановник, князь Симеон Звенигородский, с жалованной грамотой.

Русские послы под охраной терских казаков прошли от крепости Терки к Алавердинскому монастырю св. Георгия у г. Телави. Проводники за месяц без каких-либо происшествий по тяжелым горным дорогам и теснинам Кавказского хребта доставили послов в Грузию. По прибытии на место к послу Звенигородскому явилась группа гребенских казаков, которая уже несколько лет находилась в Грузии.

– Карталинский царь Симеон попросил нас во время похода «на добычу» в Дадиновскую землю – Мингрелию – послужить ему на «невеликое время», – рассказывали послу казаки.

– Узнав нашу храбрость, царь Симеон поручил нам защиту своих границ от разорительных набегов со стороны Турции. Время шло, а царь нас не отпускал и жалованье перестал платить. Узнав, что Кахетия вступила в контакт с Россией, мы бежали к царю Александру. Послужили и ему, охраняя горные проходы от Шамхала.

– А вот теперь просим русского посла посодействовать нашему возвращению на родину, то есть на Северный Кавказ, – просили гребенцы.

Звенигородский посодействовал. Однако перед отправкой на Терек царь Александр, уже привыкший спокойно жить под охраной казаков, попросил посла оставить у него в Кахетии 25 терских казаков для охраны его особы. И не только для охраны. С такой дружиной царю было легко преодолевать любые переходы во время посещения соседних царей, скажем, той же Карталинии, Имеретин или Мингрелии, да к тому же лишний почет и уважение со стороны царственных особ – глядите, мол, и страшитесь междоусобиц, с ним, Александром, шутки плохи, и если он захочет, то у него казаков будет не двадцать пять, а сотни, недаром он уже дружит с великою державою, с самой Россией.

Александр, целуя крест, клялся вместе с тремя сыновьями – Ираклием, Давидом и Георгием, вместе со всей землей быть в вечном неизменном подданстве у Федора, у будущих его детей и наследников, иметь одних друзей и врагов с Россией, служить ей усердно до издыхания и ежегодно присылать в Москву дары.

Федор обещал всем жителям бесстрашное пребывание в его державной защите.

В пику турецкому султану начинается строительство новой крепости – города на Тереке. Строительство этой крепости поручили боярину Михаилу Бурцеву и князю Протасьеву, воеводой же назначили князя Андрея Ивановича Хворостинина, который прибыл на Терек со стрельцами, вооруженными «огненным боем и пищалями», и 22 ноября 1588 года, переселился в город, с войском и многими жителями, названный, как и первый – Теркою.

– А на Тереке город деревянный, – описывали город современники, – и не велик, только хорош, а стоит на низком месте, под рекою, над Тюменскою, а за городом монастырь. А против города за рекой слободы велики. Черкасская слободка да Окоцкая, да новокрещенных черкес слобода, а через реку Тюменку мост деревянный, на козлах высоко, под ним проезд в лодках. А город стоит от моря верст в пять, и тою Тюменкою въезд в море не одним устьем и около все камыш. А около Терека садов много и в садах всяких овощов много. А против Терка остров Чечень стоит в ори, ходу до него парусом полдня. И остров велик, и рыб много. И на том острове терские люди и Тарковские кумаченя и горские черкасы ловят рыбу.

Прибывшему в Терский городок князю Хворостинину надлежало утвердить власть России над князьями черкесскими и кабардинскими, ее присяжниками со времен Иоанновых, и вместе с ними блюсти Иверию. Другое астраханское войско смирило Шамхала и завладело берегами Койсу. Доставив Александру оружие и боеприпасы, Москва обещала ему прислать мастеров по изготовлению пушек и другую помощь.

С появлением в низовьях Терека крепости и регулярного войска терским казакам пришлось делать выбор: искать ли новые места для жизни подальше от русских властей или войти в соглашение с московским правительством.

Терские казаки выбрали второе и этим сумели еще на долгое время сохранить свою самостоятельность. Они стали держать сторожевые посты, высылали разъезды, были проводниками, ходили в походы вместе с регулярными войсками, т. е. все то, что было содержанием службы гребенцов в Терках. Когда казаки выступали в поход вместе с регулярными войсками, им полагалось жалование. Но не это все же было для них главным. Природная русская удаль да еще, пожалуй, надежда на добычу являлись могучими двигателями, приводившими вольных казаков к воеводскому знамени.

Воеводы на это смотрели сквозь пальцы, им было невдомек, что захват добычи во время очередного «наказания» и само «наказание» того или иного горского феодала не оставляло такого глубокого следа и со временем забывалось, а вот разорение подданных этого феодала не лучшим образом складывалось на политике официальной Москвы, стремившейся завоевать доверие и симпатию горцев.

Таким образом, к концу XVI века Россия на Северном Кавказе уже имела мощную для того времени крепость Терки, хорошо оснащенную живой силой и вооружением, куда входила и артиллерия. В роли надежных форпостов она имела также два вольных казачьих войска – Гребенское и Терское. Для казаков, которые некогда бежали из России подальше от податей и повинностей, теперь соседство с крепостью стало Божьим даром, поскольку она их защищала и особо не мешала их вольной жизни. В свою очередь и для крепости они были заметной подмогой в осуществлении ее функций. Короче говоря, казакам нужна была крепость, а воеводам – казаки.

Постоянно взаимодействуя с регулярными войсками, казаки стали главной опорой в закреплении господства России на Тереке, способствовавшей укреплению южных границ.

Россия при помощи вольных казаков и части кабардинских феодалов наконец-то твердою ногою становится на Северном Кавказе.

Ободренный надеждою на Россию, ее помощь, Александр стал увеличивать свое войско. Он хвалился:

– Слава российскому венценосцу! Это не мое войско, а Божие и Федорово.

В это время паши стали требовать от него запасов для Баку и Дербента.

– Я холоп великого князя Московского, – заявил он и запасов не дал.

– Москва далеко, а мы рядом, – пугали его турки, на что он отвечал:

– Терек и Астрахань – недалеко.

Строительство Терского городка привело к установлению более тесных политических и экономических отношений с владетелями Дагестана. В 1589 году аварские ханы дали присягу о вступлении в русское подданство, что весьма обеспокоило Турцию. Султан направил своего посла к Шамхалу, чтобы спровоцировать его выступление против России.

Чувствуя поддержку со стороны Турции, Шамхал сообщил в Терский городок о нежелании быть под государственной рукой и потребовал снесения крепости. Одновременно он предупредил султана об опасности, какой подвергнутся якобы турецкие владения в Закавказье в случае падения Дагестана.

2

Но в это непростое время внешняя политика России не дремала. Правительство Годунова смело уверило султана, что мы из дружбы к нему не хотим дружиться с его врагами, и двор московский искренне желает союза с ним. Желая достичь мира, Федор решается возобновить сношения с султаном и посылает в Константинополь дворянина Нащокина требовать, чтобы Амурат, из признательности к нашему истинному дружеству, перестал подстрекать против нас дагестанцев и запретил хану, азовцам и белгородцам воевать против России.

– Ибо мы, – так писал царь к султану, а Годунов к великому визирю, – не хотим слушать императора, королей испанского и литовского, папы, шаха, которые убеждают нас вместе с ними обнажить меч на голову мусульманства.

Учтиво приняв посланника, визирь сказал:

– Царь предлагает нам дружбу, но мы поверим ей, когда он согласится отдать великому султану Астрахань и Крым. – А потом более угрожающе: – Не боимся мы ни Европы, ни Азии, потому что войско наше столь бесчисленно, что земля не может поднять его. Оно готово устремиться сухим путем на шаха, Литву и цесаря, а морем – на королей испанских и французских.

А затем спокойно:

– Хвалим вашу мудрость, что вы не пристаете к ним. А шаху султан повелит не тревожить Россию, когда царь сведет с Дона казаков своих и разрушит четыре крепости, основанные им на берегах сей реки и Терека, чтобы преграждали нам путь к Дербенту.

– Сделайте так, – снова угрожающе стал говорить визирь, – или, клянусь Богом, не только велим хану и ногаям беспрестанно воевать Россию, но и сами пойдем на Москву.

Нащокин отвечал:

– На Дону у нас крепостей нет, а казаков из тех окрестностей царь повелел выгнать. А Астрахань и Казань теперь нераздельны с Москвой.

– Вы миролюбивы? Но для чего же вступать в тесную связь с Иверией, подвластной султану.

– Связь наша с Грузией состоит в единоверии, и мы туда посылаем не войска, а священников, и дозволяем ее жителям ездить в Россию для торговли, – продолжал отвечать Нащокин и предложил визирю изъясниться более конкретно через султанского посла.

Визирь вначале уклонился.

– У нас нет такого обычая, – сказал он. – К себе допускаем послов иноземных, а своих не шлем. – Однако потом согласился.

В Москву был послан сановник, чауша Резван, с требованиями, объявленными Нащокину. Царь с ответом и дарами: лисьей шубой для Амурата, с соболями для визиря отправляет в Константинополь дворянина Исленьева.

Он обещает унять казаков и свободно пропускать турок в Дербент, Шемаху, Баку, если Амурат уймет Казы-Гирея.

– Мы велели, – писал царь Федор к султану, – основать крепости в земле Кабардинской и Шавкальской не в досаду тебе, а для безопасности жителей. Мы ничего у вас не отняли, ибо князья горские, черкесские, шавкальские наши подданные и покорились еще отцу моему Иоанну Васильевичу.

Все эти посольства не уверили султана, а скорее он и не хотел верить в нашу дружественность, поэтому он не мог благоприятствовать нашей политике и не думал содействовать успокоению России, то есть мирить хана с ней. Пока Исленьев был в Константинополе, там на троне утвердился новый султан – Магомет III. А этот, гнусный душегубец девятнадцати братьев, только и ждал благоприятного времени, чтобы объявить войну России.

Не имея успеха в намерении обуздать Крымского хана посредством Турции, Москва наконец без ее содействия достигла цели своей, обезоружив его не столько угождениями и переговорами, сколько благоразумными мерами, взятыми для защиты южных областей России. Восстановив древний Курск, который был в то время в запустении, царь основывает крепости Ливны, Кромы, Воронеж, а с конца 1593 года велит строить новые, на путях татарских от Дона к берегам Оки – Белгород, Оскол, Валуйку, и поселять их людьми ратными, стрельцами, казаками, так, чтобы разбойники ханские уже не могли легко обходить грозных для них твердынь, откуда летом непрестанно выезжали конные отряды для наблюдения.

Глава VIII

Посольство в Терках

Возобновляются дружественные связи Москвы с персидским шахом. Благо, что Аббас, наследовав державу, расстроенную Годабендом (его отцом) и возмущаемую кознями удельных ханов, чтобы утвердиться на троне, нуждался тоже в этом.

Чтобы получить себе союзника, он посылает в Москву своего посла Ази-Хосрева. Тот, вручив Годунову письмо Аббаса к царю, в тайных с ним беседах, по-восточному льстиво говорил ему:

– Ты единою рукою держишь землю русскую, а другою возложи с любовию на моего шаха и на веки утверди братство между им и царем.

Борис скромно отвечал:

– Я только исполняю волю самодержца. Где его слово, там моя голова. – Но стал ходатайствовать за шаха.

Посол же сообщил Годунову, что перемирие, заключенное с Турцией, – воинская хитрость, что оно временно.

Чтобы узнать все обстоятельства в Персии и замыслы Аббаса, царь посылает туда князя Андрея Звенигородского.

На Тереке о посольстве узнали, когда Звенигородский прибыл в Терский городок.

Колонна, двигаясь из Астрахани, медленно приближалась к Терке. И хотя оказия была уже от нее невдалеке, походный порядок движения в ней не нарушался. Стрельцы, сохраняя походный шаг, важно шествовали за обозом. Запыленные артиллеристы, держа в руках дымившиеся фитили, спокойным шагом шли за орудиями, внимательно поглядывая вперед. Полусотня казаков рысила по бокам.

Вот показались валы и стены крепости, над которыми высилась сторожевая башня.

– Колонна, стой! – прокричал старший.

Из вагенбурга[21], разминая ноги и отдуваясь, вышел князь.

– Слава Богу, доехали! – сказал он и, сев на подведенного ему коня, поспешил в голову колонны.

У ворот крепости его встретил воевода Андрей Иванович Хворостинин. Они дружески обнялись и троекратно расцеловались.

– Рад видеть тебя в здравии и крепости, – восторженно говорил воеводе князь.

– И я тебя, дорогой, – поглаживая рукой бороду, отвечал Хворостинин. – Это же сколько мы с тобой не виделись?

– Давненько!

– Пойдем ко мне, там все расскажешь.

В шуме, гомоне и криках обоз входил в крепость. Впереди раскинулась солдатская слобода, за ней темнела базарная площадь. Поодаль виднелась деревянная церковь со сверкающим над ней крестом. В центре стояли стройные ряды казенных зданий, а дальше расходились улички с низенькими казачьими хатками и редкой зеленью.

– Бумаги есть из Москвы? – спросил воевода, когда они зашли в дом.

– Есть, есть. Сейчас принесут, – отвечал Звенигородский. – Лучше расскажи, как ты здесь, Андрей Иванович, поживаешь.

– Живем, хлеб не зря жуем, – шутливо отвечал воевода. – Вовремя мы здесь крепость поставили.

– С этой крепостью турки в Москве уже всех достали, – сказал князь.

– Что, поперек горла стала?

– Наверное. Наши турецкие дела до того запущены, что в любое время может вспыхнуть война, а Персия может ее не допустить.

– Да, турки и здесь нахальничают, – вступил Хворостинин. – Всячески подстрекают горцев против нас, а сейчас провоцируют против нас Шавкала Тарковского. – Тем более нужен мир с Персией, и я его непременно привезу, – горячо говорил князь. – Но и тебе, Андрей Иванович, придется здесь поработать. Шамхала Тарковского надо усмирить.

– Сил-то у тебя хватает?

– Пока да. Мне очень помогают вольные казаки.

– Против них тоже – такой сыр-бор? Но царь и Годунов не думают Турции уступать, – заметил Звенигородский.

– Я не знаю, что бы и делал без казаков, – делился с князем воевода. – Если казаков на Тереке и на Гребнях не будет, то Терскому городку будет большая теснота.

Весь вечер и часть ночи прошли у них в беседе, за чепуркой вина. Звенигородский, хорошо знавший и уважающий Хворостинина, старался мягко и деликатно передать ему обстановку в Москве, волю царя и политику Годунова.

– Посмотрите, нет ли там соглядатаев, – показывая на дверь, сказал князь своим охранникам. Те вышли. А на завтра в реке нашли труп дьяка Тулупьева. Оставшись одни, они продолжали беседу.

– Ну, рассказывай, что там, в Москве? – спросил князя воевода.

– Федор вверил кормило власти Верховной думе. Но первенство в ней с помощью своей сестры занял Годунов.

– А говорят, он в Думе сидит четвертым.

– Это было раньше. А после смерти Никиты Романовича Юрьева он убрал князя Ивана Федоровича Мстиславского, обвинил его в заговоре и сослал в обитель Кирилловскую.

– А кто же сейчас.

– Теперь у трона один Годунов, все остальные сидят подальше.

– Прямо-таки один?

– Нет, конечно. Он еще мирится с Иваном Петровичем Шуйским, который имеет друзей в Думе и приверженцев в народе. Но это видимость.

И действительно в Кремле тогда уже знали, что Борис Годунов оставляет Федору только имя царя. Сам же явно самовластвовал и величался перед троном, закрывая своим надмением слабую тень венценосца.

В сие время Годунов в глазах России и всех держав, сносящихся с Москвой, стоял на высшей степени величия, как полный властелин царства, не видя вокруг себя ничего, кроме слуг, безмолвных или громко славословящих его высокие достоинства, не только во дворце Кремлевском, в ближних и в дальних краях России, но и вне ее, перед государями и министрами иностранными. Знатные сановники так изъяснялись по данному поводу: «Борис Годунов есть начальник земли, а она ему вся приказана от самодержца и так ныне устроена, что люди дивятся и радуются».

Глава IX

В станице

1

Через несколько дней в предрассветной тьме из крепости вышел посольский отряд и, держа направление по Тереку, исчез в тумане. Он направился в станицу Червленную, где находился штаб Гребенского войска.

Когда оказия въехала в станицу и земляные валы и засыпанные щебнем плетни остались позади, было уже около семи часов. Уходящее солнце золотило степь, и его закатные лучи багровым светом заливали станичные крыши.

Возок, в котором ехал князь Звенигородский, обогнал шедших вразвалочку стрельцов и первым въехал в ворота станицы.

На кургане, у пыльной дороги, играли босоногие казачата. Возле плетней стояли хозяйки, с интересом поглядывая на прибывших.

– И что это за движение в последнее время? Одни в Россию, другие из России, – делились они меж собой.

Квартирьеры развозили приехавших по местам ночевки. Станица, обнесенная валом и плетеными изгородями, лежала перед ними. Дымок вился над хатами, приятно пахло борщом и печеным хлебом.

У атаманского дома кучер остановил возок, и князь Звенигородский ступил на землю.

– Рады приветствовать вас, Ваше степенство. Добро пожаловать на нашу землю, – приветствовал его атаман.

– Здорово, здорово, вольница, – добродушно отвечал ему посол, подавая руку. Взгляд его оживился, блеснули белые зубы, и улыбка осветила лицо.

– Сотню для вашего сопровождения я уже подготовил. Поведут вас казаки знающие, – продолжал докладывать атаман.

– Добро, добро, казаче! – произнес князь, здороваясь обеими руками с атаманом. – Верно говорит государь – гребенцы нам тут подмога. Да и воевода терский вами не нахвалится.

Атаман перекрестился. А князь стал его расспрашивать о житье-бытье. И долго бы они продолжали разговор, но подошла хозяйка.

– Не пора ли нам повечерять? – спросила она, глядя то на мужа, то на посла.

– Это ты верно сказываешь, мать, люди с дороги. Давай потчевай.

– А вы идите в дом, я сейчас вам фазанины да супу подам! – обратилась она к князю, обезоружив его красотой.

В это время с Терека повеяло холодком. Сизая туча поползла по небу, захватывая горизонт.

– Дождем запахло, – заметил князь.

А туча еще ниже спустилась над станицей. Стало темнеть.

– Ох, батюшки, пронесло бы мимо, а то гляди, какая туча-то злая! – причитала хозяйка, глядя на мрачно нависшую тучу.

– Града б не было, – сказал атаман.

– Вот-вот, я того-то и страшусь. В позапрошлом лете, спаси Христос, аж с яйцо куриное падал. И скотину, и хлеб побило, – крестясь, говорила хозяйка. – А вы заходите, заходите, я ужин уже поставила.

Вскоре в просторной комнате атаманского дома князь с сопровождающими трапезничали и вели непринужденную беседу.

– Турки опять требуют снести Терский городок, – вспомнил он. – Да и острог на Койсу им не нравится. Каково ваше мнение?

– Хватит, два раза уже сносили, чего на поводу у басурман идти.

– А на месте острога они хотят свою крепость поставить. Это нам кумыкский лазутчик сообщил.

– Ну и пройдохи, нас хотят отсюда вытеснить, а сами укрепиться, – усмехнулся князь. – И в этом прав Хворостинин.

Он доел фазанью грудку, выпил чихирю и сказал:

– Выступать будем послезавтра, рано утром. А сейчас спать.

Где-то в горах гремел гром, блескали молнии, а притихшую станицу гроза в этот раз обошла стороной.

2

А в другом доме угощали хорунжего Гладкова, прибывшего с посольством из Терской крепости.

Степан еще издали увидел свой дом. Над трубой кухни-летовки поднимался дым. «Ох, как долго меня не было дома», – про себя подумал казак, когда зашел во двор. Он обошел двор, заглянул в колодец, покачал журавль’. У плиты показалась его жена Марфа. За время его отсутствия она стала стройней и даже похорошела. Она, присев у печки на корточки, закладывала туда мелко нарубленный хворост. Готовился ужин. Как только Степан умылся с дороги, его позвали к столу.

Но тут появилась бабушка Анисья.

– Куда внука сажаешь, короста! В хате накрой, сейчас дождь пойдет.

Марфа хотела что-то сказать, но передумала и, подхватив еду, побежала в дом, бумкая босыми пятками по крыльцу. Старуха грозно таращилась на нее.

– Да дайте пройти! – уже злясь, отвечала сноха.

Степану накрыли на большом столе у печки. Марфа принесла еду и снова убежала. Огромный стол ломился от яств. Тут и птица, и копченое мясо, и сало, и рыба. На самом видном месте графин рубинового цвета. В нем вино. [22]

Бабка, ни слова не говоря, оглядела стол и стала наблюдать за внуком, любуясь им. В хату заглянул чем-то озабоченный дед.

– Заходи, чего там бегать, садись тоже ужинать, – сказала она ему. Вскоре вся семья сидела за столом, кушала и вела размеренную беседу.

– Когда-то твой дед, Степа, пришел сюда на Терек с ватагой таких же удальцов, мечтая сохранить вольности от Москвы. Но вот жизнь заставила казаков пойти на службу той же Москве. Вот и ты сейчас служишь у воеводы.

– А что в этом плохого, – вступил в разговор дед. – За службу казак получает жалованье. А живем мы по своей воле. – Дед был горд за свою породу. Сам несколько раз был атаманом, сын – товарищ атамана и внук – хорунжий – тоже добрый казак.

Старуха ему под стать, такая же нравная. Она унаследовала от родителей-кабардинцев властность и неуступчивость и еще смолоду заставила Андрея Федоровича считаться с собой.

Внуку трудно было бы выяснить, как проходили у них баталии. Возможно, бабка летала по горнице, трепеща юбками и лентами. Не исключено, что и дед отлетал от нее, ибо, как однажды проговорилась мать Степана, бабке в молодости ничего не стоило схватиться за рогач, а то и за шашку.

Отца дома не было. Все знали: на службе в правлении.

– Диду, а как вы с бабушкой встретились, – спросил Степан, уминая одно блюдо за другим.

– Встретились мы с ней у нашего кунака, – приглаживая бороду, отвечал дед. – Она меня, как приворожила.

– Он мне тоже с первой встречи понравился, – призналась баба Анисья. – Но мои родители хотели отдать меня за другого, из нашего аула. Но я же настырная. Все ему рассказала, когда он меня встретил у родника. Схватил тогда меня Андрей вместе с кувшином в руке, перебросил через седло, и только нас видели. Ни разу не придержал коня, несся, пока мы не прискакали к его другу, что жил в другом конце нашего аула. Горячий был джигит!

– Ты помнишь погоню, которая за нами пустилась?

– А то!

– Вот-вот. И я помню. Они как увидели, что ты сильно и с доверием ко мне прижалась, сразу и повернули назад.

– Только Богу ведомо, что они подумали: мы ведь молчали, но, по-видимому, все прочли на наших лицах и поняли, что мы рождены друг для друга. И или испугались совершить грех, или победила любовь. В общем, не решились помешать нашему счастью, – вспоминала Анисья.

– А потом была свадьба, – в один голос говорили старики. – И на ней, казалось, была вся станица и аул.

Марфа притащила чугун с борщом и поставила его перед бабой Анисьей. Повеяло несравненными запахами укропа, чабера, перца и чего-то кисло-сладкого. Анисья брала чашки и наполняла их борщом. После борща последовали тушеные курчата с чесноком, вареники с вишнями и грушевый взвар.

– Теперь куда вас поведет дорожка? – спросил Андрей Федорович у Степана.

– Велено сопровождать в Персию, а куда точно, еще не известно.

– Да, дорога не близкая, – отвечал дед, – когда теперь увидимся?

– Откушай, сынок, еще каймачку, – предложила Степану мать. – Жирный, духовитый.

Григорий взял горшок с широким горлом, именуемый глечиком, и стал есть каймак деревянной ложкой.

Неслышно подошла Марфа.

– Спасибо тебе, что ты у меня такая умница, Марфуша. Ты же моя ласточка, – вдруг, стосковавшись, протянул руку Степан и поймал жену за передник.

– Да отстань, – игриво дернулась она, но не отошла и придвинулась животом к его плечу.

– Расскажи, какую в Терке службу несете, – попросила она. – Опасно?

– Расскажу, расскажу, дай отдышаться, наелся, а чего-то не хватает, – улыбнулся Степан.

– Ночью, – согласно толкалась жена животом.

– Вот и хорошо. Ладно, расскажу…

А ночью они лежали в кровати и вспоминали. «Неужели у меня была свадьба и такая вот ночь? – думал Степан и сам же себе отвечал: Была».

Он вспомнил, как случилось у них это три года назад. А теперь вот служба.

…Не ушло ничего, все вернулось сюда в жаркую тесноту кровати, и оказалось, что его губы и руки ничего не забыли, что они помнят все: и ее тело гибкое и сильное, по-мужски широкое в плечах, но становившееся от его прикосновений мягким, податливым, нежным. И ее грудь – небольшую упругую, с коричневыми сосками. Боже, как он любил целовать ее, было ведь это, было, и одновременно он вроде бы узнавал ее заново – незнакомую, манящую, пьянящую, и это воспоминание сливалось с этим узнаванием во что-то новое, прекрасное…

Когда он вошел в нее, она на мгновенье упруго и жарко сжалась там внутри, словно не хотела, словно пыталась остановить, а потом нежно расслабилась с тихим стоном, и он провалился куда-то, где не было ничего, только она, и это было прекрасно.

– А я, Степа, иногда думала: пошлют вас на войну, а там и убить могут?

– Да едва ли, – сказал он отрешенно, – но могло и так быть. А вообще, о чем мы сейчас говорим. Мы ведь рядом, вместе, слава Богу!

А смерти, говорят, вообще нет в природе, разве ты забыла – пока мы живем, бессмертны, а когда умрем, то не узнаем про это, и я пока жив, чувствуешь?

– Да, ты жив, я чувствую, еще как жив, да, да, да-а-а!

Какое-то время они находились в приятной дреме, а потом забылись во сне. Степану приснился сенокос. Он идет по Тереку, высматривая свою Марфушку. Вот она бежит навстречу: «Степа!» Они садятся на берегу. Легко, вольно вокруг, повядшая за день трава пахнет, томит.

– Степа, Степа! Ты когда приехал? – спрашивает она, обнимая его за плечи, и отступает.

А ему уже представляется последний налет абреков. Перебитые постромки телег, кругом шум, гвалт, ржанье лошадей. Горстка гребенцов, окружив царского посланника со свитой, яростно отбивалась от супостатов.

– Руби влево, – кричит он одним казакам, – окружай, – кричит другим. Он представил бегущих в разные стороны черкесов, сердце его запрыгало, задохнулось, словно кто-то сапогом наступил на грудь. Он вскинулся и проснулся. Вышел на улицу. Опершись на плетень, он смотрел в расширявшееся пространство неба и так же, как во время сна, испытал предчувствие какого-то счастливого исхода. Это предчувствие его пугало и настораживало – что ему ждать?

Утром за ним прибыл вестовой:

– Вызывают в правление, – передал он. – Завтра выступаем.

Атаман войска, представив его Звенигородскому, сообщил:

– Степан Гладков, назначен старшим конвоя, и отныне вся охрана в пути будет подчиняться только ему.

– Степан, пойдете на Гилянь. Ты эту дорогу знаешь. Думаю, что справишься.

– Подчиняться будешь лично князю – Андрею Ивановичу Звенигородскому, – подчеркнул он. И когда тот пригласил его позавтракать, он уже не удивился, с чего бы? «Приятно, но и ответственно», – думал он. И чувство это вскоре окрепло, и час от часу в нем нарастала уверенность, что он с этой задачей непременно справится.

Глава IX

Посольство в Персию

В назначенное время русское посольство во главе с князем Звенигородским, переправившись через Сунжу, тронулось в путь.

Стояла хорошая погода. После холодной весны с ледяными ветрами, дувшими с Каспия, настали теплые, солнечные дни. По ущелью, в которое они въехали через несколько дней, слева и справа поднимались утесы. Внизу сдавленная скалами билась Яман-Су, ворочая валуны и взметая белые пенящиеся брызги.

Казачий авангард вел посольский отряд по-над рекой, то теряя, то снова находя горную дорогу. Грохот заполнял ущелье. Узкая дорога, похожая более на вьючную тропу, шла над бездной, то обрываясь, то снова извиваясь по карнизу скал. За поворотом дорогу перегородил огромный, нависший над бездной утес.

«Здесь проходит только друг», – затейливой арабской вязью было написано на нем. Колонна еще медленно потянулась вверх, но вскоре спустилась в долину. В низинах, как и в горах, еще лежал кое-где снег, но ядреный воздух, в котором, чертя крылами зигзаги, носились ласточки, говорил о том, что лето пришло и в Дагестан.

С каждым утром солнце вставало горячее, чем вчера.

В Гилянь, уже подвластную главному шаху, изгнавшему оттуда царя Ахмата, князь Звенигородский въехал ранним теплым утром. Везде были тишина и порядок, подчеркивающие неусыпную деятельность государственной власти. Владетели честили посла как вестника Федоровой дружбы к шаху. Но простые люди, встречающиеся на пути, были в унынии.

– Мы мирные люди, – говорили они. – Но наши ханы не хотят и дня прожить без войны. А тут еще турки покоя не дают, как жить?

Они обступили возок князя, и каждый желал что-то сказать. Один, приблизившись наиболее близко, сказал:

– Мы знаем, вы едете к шаху. Народ слышал, что русский царь послал вас к Аббасу. Защитите нас, возьмите под свою защиту. А он и так уже разорил нас.

– Вот бы послушал Борис Годунов эти просьбы, – озабоченно сказал князь, когда ему перевели эти слова.

А шум вокруг все усиливался.

– Смотрите, вон по склонам зеленеют виноградники, вон наши стада пасутся у речки, – говорил все тот же перс, показывая рукой, – но все это в любое время может быть опустошено и выжжено. Защитите нас!

Но выслушивать времени не было, и посольство тронулось.

– Да, много народов на свете. Есть народы большие и малые, и сильный готов проглотить слабого, – отвечал в сердцах князь. – Испокон веков так заведено. Несчастен родившийся на границе, среди народа слабого, не нашедшего поддержки со стороны.

Шах Аббас принял Звенигородского в Кашане. Здание, в которое вступило посольство, было глинобитным, но по сравнению с другими строениями казалось дворцом. Посла и его свиту ввели в просторные, устланные коврами покои. Аббас был окружен блестящим двором, царевичами и вельможами, с осыпанною алмазами саблей на бедре. Он подал ему свою руку и произнес:

– Добро пожаловать! Я очень рад, что именно вас государь послал к нам. Да будут долгими годы царствования Федора и его главного визиря Годунова.

Приняв подарки от царя и Годунова, Аббас организовал для русского посланника пир и гулянья. В саду гремели музыка и пляски, в поле – воинские игры.

Шах хвалился войском, цветущим состоянием художеств и торговли, пышностью и величием двора, сам вихрем носился на резвом аргамаке, метко пускал стрелы в цель.

– Ни отец, ни дед мой не имели такого, – хвалился он Звенигородскому, показывая свои редкие сокровища: желтый яхонт весом в сто золотников, назначенный им в подарок царю, богатое седло Тамерланово, латы и шлемы персидских мастеров.

Показал он послу и свою конницу.

– Хотят выглядеть впечатляюще, – говорил князю хорунжий Гладков, сидящий рядом с ним, – а пригодны больше для набегов. Даже невооруженным глазом видно, что в большинстве своем она состоит из наездников, совершенно не обученных военному делу.

Сделав несколько поворотов, конные отряды остановились. Наиболее пышно разодетые всадники начали джигитовку. Аббас и Звенигородский внимательно следили за происходящим. Один всадник, проскакав с двумя шашками, поразил два чучела, остальные остались нетронутыми. Второй, наиболее ловкий, поразил не только чучела, но перескочил через плетневую перегородку, а вот третьему совсем не повезло, лошадь его преграду брать отказалась, и он свалился.

Аббасу это не понравилось, и он насупился. Видя это, князь обратился к нему:

– Можно мои казаки покажут свое мастерство.

Холодно улыбнувшись, Аббас ответил:

– Давай.

Звенигородский повернулся к Гладкову и восторженно сказал:

– А ну, покажите!

И тогда на поляну выскочили три бравых гребенца в черкесках и с шашками на боку. И чего только они ни вытворяли на сытых кабардинских конях! И двое на одном, и трое на двух, и боролись на скаку, и падали вниз. Клали коня на землю, подбирали раненого и, как в станицах, хватали с земли монеты.

– Якши! Якши![23] – неслось отовсюду.

А казаки, жмурясь от солнца, еще рьяней носились по кругу.

– Видите, князь, как мои люди радуются успеху ваших казаков? – спросил Аббас у князя, хотя было видно, что это ему не особо понравилось.

Начав беседовать с послом о делах, Аббас уверял его в твердом намерении изгнать ненавистных оттоманов из западных областей Персии, но прежде отнять Хорасан у царя Бухарского Абдулы, который отвоевал его у отца Аббаса и завоевал Хиву.

– Я живу одной мыслью, – говорил Аббас, – восстановить целостность и знаменитость древней Персии. Имею сорок тысяч всадников, тридцать тысяч пеших воинов, шесть тысяч стрельцов с огненным боем. Смирю ближнего недруга, а после и султана.

– Довольствуясь искренним обещанием государя московского содействовать этому успеху, я клянусь, что разделю успех этого великого подвига, славу и выгоду оного.

Бесспорно уступая нам Иверию, Аббас на ухо послу сказал:

– Царь Александр обманывает вас, он грубит мне и тайно платит дань султану.

В подтверждение всего сказанного Андрею Звенигородскому, Аббас послал с ним в Москву одного из своих вельмож, Кулыя. В ответ царь послал к Аббасу князя Василия Тюфякина с договорной грамотой, где предлагал общими силами выгнать турок из земель каспийских, России – взять Дербент и Баку, Персии – Ширванскую область. Но Тюфякин и его дьяк умерли в пути. И сношения с Аббасом, занятым тогда войной в Бухарским царством, прервались.

* * *

Чтобы заключить натаких уел овиях союз, царь Федор посылает к шаху дворянина Васильчикова. Аббас с честью принял посла и объявил, что уступит нам не только Дербент и Баку, но и Тавриз и всю Ширванскую землю, если с нашей помощью турки будут оттуда вытеснены.

Объявить об этом в Москве он послал двух своих вельмож – Бутакбека и Андибея. Вельможи, представленные Годунову, сказали ему:

– Если государи наши будут в искренней любви и дружбе, то чего не сделают общими силами? Мало выгнать турок из персидских владений, можно завоевать и Константинополь.

На это им отвечали:

– Мы уже действуем против Амурата. Войско наше на Тереке заграждает путь султанскому от Черного моря к персидским владениям. Другое, еще сильнейшее, в Астрахани. Амурат велел своим пашам идти к морю Каспийскому, но удержал их, сведав о новых российских твердынях в сих местах опасных, о соединении всех князей черкесских и ногайских, готовых под московскими знаменами устремиться на турок.

С этим и отпустили послов, сказав, что паши выедут к шаху вслед за ними. Но они еще не успели выехать, когда в Москве узнали о мире Аббаса с султаном.

Так действовала внешняя и миролюбивая, и честолюбивая политика России в годы Федорова царствования или Годунова владычества, не без хитрости и не без успеха, более осторожно, нежели смело – грозя и маня, обещая – и не всегда искренне. Мы не шли на войну, но к ней готовились, везде укрепляясь, везде усиливая рать. Федор учредил общие смотры, избирая для этого воинских царедворцев, способных, опытных, которые ездили из полка в полк, чтобы видеть каждого, оружие, людей, устройство и доносить государю.

Внутри царства все было спокойно. Правительство занималось новой описью людей и земель пашенных, уравнением налогов, населением пустынь, строительством городов.

Но в конце 1597 года Федор тяжело заболел, и 7 января 1598 года его не стало. Пресеклось на троне московском знаменитое варяжское поколение, которому Россия обязана бытием, именем и величием.

В 1604–1605 годах воевода Бутурлин во главе стрелецких полков совершил поход в Дагестан и овладел Тарками. Однако на помощь Шамхалу из Шемахи пришли турецкие войска, и Бутурлин, оказавшись в тяжелом положении, вынужден был пойти на переговоры с турецким пашей. Заключив соглашение, русский отряд в тот же день покинул город. За рекой Озень турки и их союзники, нарушив перемирие, неожиданно напали на русское войско. По воспоминаниям современников, добрые россияне единодушно обрекли себя на славную гибель, бились с неприятелем злым и многочисленным в рукопашную, человек с человеком, один с тремя, боясь не смерти, а плена. Из первых на глазах отца пал сын Бутурлина. За ним отец и воевода Плещеев с двумя сыновьями, воевода Полев и все кроме тяжелораненого князя Владимира Бахтиярова и других немногих, взятых замертво неприятелем, но после освобожденных султаном.

Это поражение, совпавшее по времени с началом смуты, наступившей после смерти Бориса Годунова, значительно поколебало позиции России на Северном Кавказе.

Глава X

Обстановка на Тереке

1

Разгоревшаяся в России смута в начале XVII века захлестнула значительную часть страны и достигла ее отдаленных окраин.

Только гребенские казаки остались в стороне от бурных движений того смутного времени. Но и общая численность казаков к этому времени в Терках резко сократилась. Несмотря на то, что вольные казаки выполняли те или иные поручения, они ревниво отстаивали свои интересы, права и привилегии, и вмешательство терских воевод в их жизнь и быт было незначительным.

Начиная наступление на казачьи вольности, Московское правительство не спешило с крайними мерами. На первый случай казаков приглашали в качестве проводников, местной стражи и переводчиков. А затем задания становились и посерьезнее. Уже в 1587 году терские казаки по просьбе Москвы провожали царских послов Биркина и Пивова в Грузию и на обратном пути встречали их и провожали до Астрахани. В следующем 1589 году конные терские казаки были отправлены с царскими послами Семеном Звенигородским и Торхом Антоновым в Грузию, их поставили на «перелазах» с тем, чтобы укрепить их и, пока послы не достигнут Кахетии, никого не пропускать. Участвовали они и в боевых действиях, но с их согласия. Иногда вольнолюбивое казачество проявляло открытое неповиновение царским властям и вело себя в сношениях с правительством независимо. Так, при строительстве Терки, боярин Бурцев и келарь Протасьев сообщили прибывшему воеводе князю Хворостинину жалобы местных владельцев на гребенских и терских казаков. Князь Хворостинин направил грамоту казакам и потребовал возвращения награбленного имущества и наказания виновных.

– Однако, – доносил в Москву Хворостинин, – казаки лошадей и рухляди не отдали и к нам не поехали.

А было и так: терский воевода приказал терским и гребенским казакам идти против ногайцев, а казаки отказались, так как не получили обещанного жалованья. Напуганный воевода в срочном порядке просил прислать деньги, иначе они могут лишиться поддержки казаков.

Из Москвы последовало распоряжение астраханскому воеводе о выплате обещанного вознаграждения и в дальнейшем регулярно выдавать казакам денежное жалованье и хлебное довольствие, доставляя его из Астрахани в Терки. По мере расширения русской колонизации на Северном Кавказе терско-гребенские казаки все больше и больше попадают в сферу влияния московских воевод и постепенно утрачивают свою самостоятельность. В 1668 году после разрушения Трехстенного городка морским прибоем терские низовые казаки переселяются на реку Копай, в старый город Тюмен, и оказываются в ближайшем соседстве с Терской крепостью. И здесь тесная зависимость их от царских воевод установилась уже сама собою, и казаки 27 августа 1668 года были включены в общий состав гарнизона под именем Терского казачьего войска.

2

Начавшееся смутное время отвлекло Москву от окраин. Стрелецкие полки, бывшие в Терском воеводстве, были выведены, и у предгорий Кавказа остались одни казаки. Потянулись тяжелые годы для терского казачества.

Гребенцы первое время еще держались по старому на Сунженских гребнях, благодаря дружбе с кабардинцами и чеченцами. Но начавшееся с XVII века распространение среди горцев ислама и междоусобиц между кабардинскими князьями изменило отношения доброго соседства невыгодно для казаков. В 70-х годах в Большой Кабарде с новой силой вспыхивает междоусобица. Сторонники крымско-турецкой ориентации мстили за разорение своего ближайшего родственника ногайского мурзы Казыя. Все они неожиданно обрушились на владение Касбулата Черкасского, которое было разорено, погибло много людей, среди них Кантемир – брат самого князя Касбулата.

В ответ, вместе с терскими казаками и прибывшими калмыками, Касбулат опустошил владения своих противников в Кабарде – Кайтукинского рода. Месть со стороны последних была бы неизбежна, если бы владение Черкасского оставалось и дальше в урочище Бештау. Но Касбулат снялся оттуда, перешел на правый берег Терека и стал обустраиваться здесь основательно и навсегда. Малая Кабарда постепенно обособлялась от Большой Кабарды. Кабарда все больше разобщалась, а это имело тяжелейшие последствия.

В это время обостряются отношения между гребенцами и чеченцами из-за того, что казаки не поддержали чеченцев, когда появившиеся здесь калмыки, тесня ногаев, стали подходить к Куме. Калмыки на Кабарду не пошли благодаря тесной дружбе Касбулата с их ханом Аюкой, который и пошел на Чечню. Вот тогда-то гребенцы и решили держаться в стороне от этой стычки калмыков и чеченцев, хотя причиной появления первых на Тереке стало противостояние гребенцов и их соседей – чеченцев, которых поддерживали кумыки, считавшие, что гребенцы живут на чеченской земле.

После неудачных попыток удержаться на обжитых гребнях казаки убедились, что надо уходить. Они перенесли свои станицы ближе к Тереку и сосредоточились в треугольнике, образуемом правым берегом этой реки и нижним течением впадающей в нее Сунжи, выше того места, где стоял ранее Сунженский острог. С этого момента они тесно сотрудничают с терскими воеводами, стремятся заручиться поддержкой центральных властей и также, как и терские казаки, постепенно утрачивают свою самостоятельность.

И только гений Петра вывел, наконец, кавказское казачество из того, почти забытого состояния.

В 1712 году Петр I повелел губернатору Апраксину начать переселение казаков на левый берег Терека. Гребенцы в третий раз в своей истории вынуждены были переселяться под напором участившихся набегов соседей, так как жить спокойно на правом берегу Терека оказалось уже невозможно.

Гребенцы первыми в истории терско-гребенских казаков пришли к идее создания казачьей Линии, и вовсе не потому, что они находили такой образ расположения более благоприятствующим их обеспеченной жизни, а потому, что другого выхода не было, ведь необходимо было сообща реагировать на неожиданные набеги. Казаки переселились, и правильно сделали: земли уступили немного, зато буйный Терек и станицы-крепости на левом берегу – Червленная, Щедринская, Новогладковская, Старогладковская и Курдюковская, ограждали прочно.

С этого времени Гребенское казачье войско вошло под непосредственный контроль русского правительства и выставляло на службу не менее одной тысячи казаков, из них половина состояла на хлебном и денежном жалованье.

С переходом гребенцов на левый берег Терека образовалась цепь укрепленных пунктов, представивших собой этапы для движения с моря в Кабарду. Расположение это и послужило основанием будущей Терской кордонной линии.

Пять гребенских станиц вытянулись по левому берегу бурного, мутного Терека на 80 верст. Вдоль берега стояла полоса густого темно-зеленого летом и черного, просветленного зимой леса, посередь которого была просечена дорога с постами, через 5–7 верст друг от друга. На постах посменно дежурили казаки.

За Тереком, в синеющей дали, кое-где угадывались чеченские аулы. Случались набеги, увод в плен зазевавшихся в поле казаков и казачек, угон скота, грабежи поселений. Поэтому каждая гребенская станица была обнесена рвом и земляным валом, на котором вдобавок высаживалась густая стена колючего кустарника. Во дворах – злые собаки. Шагни чужой – на куски разорвут. Для въезда в станицу и выезда соорудили крепкие ворота. Около них высоко поднятая на жердях сплетенная из ивняка дозорная вышка. На ней с рассвета до темноты торчит зоркий казак. А внизу сторожевая изба, где поочередно круглые сутки дежурят десять нестроевых казаков – стариков и малолеток.

Сторожевой пост строго следил за исполнением предписания станичного атамана: чтоб вечером до заката солнца все казаки и казачки вернулись домой с поля, с сенокоса, из виноградных и фруктовых садов. Чтобы пастухи загнали в станицу коров и лошадей. После чего ворота плотно закрывались, выставлялась рогатина – преграда для неприятельских всадников. С восхода ворота распахивались настежь.

В 1735 году в низовьях Терека возникает крепостной городок Кизляр. Переселенные из крепости Святого Креста казаки образуют Терско-Кизлярское войско для охраны южных рубежей от персидских ханов. Кизляру был подчинен и гребенской полк, но между ними было никем не заселенное место – дыра для абреков. И тогда из Святого Креста переселяются остатки казаков с семьями. Они возводят станицы Каргалинскую, Дубовскую и Бороздиновскую и образуют Терско-семейное войско. Передвижением Гребенских городков на левый берег Терека, постройкой Кизляра и поселением Терско-семейного войска между Кизляром и Гребенским войском было положено начало великой Кавказской Линии.

Часть третья

Помнит все седая старина

Прошлое реально, как и настоящее, просто его не надо забывать.

Из к/ф «Тегеран-43»

Глава I

Строительство Моздока и укрепленной линии

1

Лето 1765 года выдалось сырым и холодным, с Финского залива налетели шквалы, лили дожди. Екатерина II выехала в Царское село, где ее навестил камер-юнкер Потемкин с бумагами от Григория Орлова.

Она спросила, что о ней говорят в столице и стала разбирать бумаги. Одна из них была от Астраханского губернатора, который сообщал о завершении строительства в Кабарде крепости Моздок и просил поощрить комендантов города Кизляра генералов Ступишина, Потапова и особенно подполковника Петра Ивановича Гака, первостроителя и коменданта Моздока.

На стене кабинета Екатерины висела большая карта Европейской России, южные границы которой упирались в Причерноморье и Северный Кавказ.

– Великая страна, – молвила Екатерина, отстраняясь от бумаг и обратив свой взор на карту.

– Да, сударыня, велика наша держава! Но она и взор алчущих соседей привлекает, и дальние страны ей завидуют, – заметил находившийся здесь же генерал-прокурор Вяземский, входивший в то время в большую силу и порой не замечавший, что для Екатерины он вроде удобного веретена, на котором императрица скручивала угодную ей пряжу.

Императрица нахмурилась, потому что короны, хотя и соперничающих государей, трогать не полагалось, а Вяземский продолжал:

– Да не только сами, но и Порту османов натравить на нас хотят. А сколько народу православного погибает от набегов крымчаков и турок!

Екатерина еще раз посмотрела на карту и произнесла:

– Однако же тут и непонятно, где границы проходят. Рядом и Речь Посполита, и Австрийская империя, и осман, и валахи?

– А земли эти, государыня, искони российские были, – заметил тот же Вяземский.

– Как же они османам достались?

– Матушка, ранее весь Понт Эвскинский, то есть Черное море, Русским морем назывался. Святослав, наш древний князь, хаживал под Царь-град, Константинополь, а на Кавказе стоял наш древний город Тмутаракань, откуда ходили в Персию и торговали с Востоком. А потом, после похода Батыева, осела орда в Крыму. Сельджуки на святую Софию полумесяц подняли, императоров византийских сокрушив, и стали султаны эти земли в крови топить. Посему они и запустели.

– С Крымом надо решать, – поддакнул вертевшийся рядом Панин. – Помочь надо и Кавказу, а то там у нас одна защита – гребенские да терские казаки.

Императрица озадаченно и недоверчиво слушала. Историю этих краев она не знала и, посмотрев на карту с ее южными пространствами, подумала: «Боже, какая необъятная страна. И я должна ею повелевать так, чтобы видели мою заботу о могуществе и благе. Иначе гибель или забвение».

Она резко повернулась и решительно сказала:

– Надо злодеяния пресечь, защитить невинных, а на оные земли селить всех, кто их расцвету способствовать будет.

Перечитав еще раз бумагу, она сказала:

– А на границе с Кабардой, как мне сообщают, построен важный форпост, который не только защитит Кабарду от татарских набегов, но и закроет им ворота на пути в Дагестан.

– Это на Тереке, наверное? – робко спросил Панин, поглядывая на Вяземского.

– Точно, на Тереке, – ответила Екатерина и вспомнила, как 9 октября 1762 года подписала доклад Сената «Об отведении урочища Моздок для поселения крестившихся кабардинцев во главе с владетелем Малой Кабарды Кургокой Канчокиным (после крещения Андреем Ивановым). В этом документе предписывалось подполковнику Гаку Петру Ивановичу незамедлительно начать строительство крепости с постоянным гарнизоном из числа русских солдат и казаков. Сенат поручил ему одновременно вести агитацию среди горцев и приглашать их на поселение в Моздок. С этой целью ему предлагалось «по каким-либо причинам прежде того в Малую Кабарду съездить можно не однажды, заводя не только с подвластными сему владельцу людьми, но и с прочими тамошними жителями беседу, и искусным образом внушать им преимущества христианской веры и о приобретенных при таком их переселении выгодах».

Получив разрешение на переселение в урочище «Мез дэгум» – дремучий лес и приняв присягу, Кургока Канчокин выехал из Петербурга на Кавказ.

9 апреля 1763 года Кургока, а с ним и его обоз, состоящий из 17 подвод и одной коляски, прибыл в Кизляр. По соглашению с Кизлярским комендантом он отбыл в Малую Кабарду, обещая 1 мая 1763 года быть в урочище Моздок, где совместно с подполковником Гаком им надлежало выбрать место для строительства крепости и размещения поселенцев. Однако эта встреча не состоялась, так как подполковник Гак был задержан по службе в Астрахани и отпущен только 14 июня. О его выезде астраханский губернатор известил кизлярского коменданта и потребовал от него незамедлительной отправки Гака со строительной бригадой в урочище Моздок.

Подполковник Гак начал строительство Моздока 5 июля 1763 года. Для охраны лагеря в распоряжение Гака был прикомандирован секунд-майор Ярцев с командой из двухсот солдат и сорока казаков Терско-Семейного и Гребенского войска.

Первыми строителями были русские солдаты, и строительство они начали с возведения казарм. Две из них уже в октябре были готовы. Одновременно строятся магазины, гостиный двор, возводится крепостная стена. Кургоко Канчокин в это время находился в Кабарде и его положение было тяжелым в связи с негативным восприятием владетельными князьями его вероотступничества. По распоряжению подполковника Гака секунд-майор Ярцев отправляет для его охраны двадцать казаков во главе со старшиной.

Заселение Моздока производилось за счет переселенцев, независимо от того, где они проживали, в горских ли обществах или же на территории Российского государства. Единственным условием было, чтобы они были православными или принявшие святое крещение. Каждая семья строила свое жилье в зависимости от своих возможностей: саклю, дом или обычную хату.

Каждая национальность поселялась отдельно, образовав слободу, в дальнейшем переименованную в улицы, получала землю и жила, придерживаясь порядка, установленного военной администрацией. Поселившиеся в Моздоке горцы внесли свою, несколько необычную манеру застройки: улицы были узкие и кривые, порой оканчивались тупиками. Подчас на улице не могли разъехаться две повозки, а окраины совершенно терялись в беспорядке, т. к. каждый строил свое жилье там, где считал удобным. Объявленные льготы и привилегии послужили стимулом быстрого заселения Моздока. Из Большой Кабарды на «новые земли» кабардинцы уходили вдоль реки Малки до впадения ее в Терек, далее за Моздок. А малокабардинцам надо было только переправиться через Терек и укрыться в глухом бору, который обильно рос по всей долине реки.

Происходило заселение не только крепости Моздок. Образовались большие и малые поселения вокруг него.

Благодаря усердию и хлопотам беспокойного Гака, не жалевшего ни пота, ни крови своих подчиненных, возводимая крепость Моздок принимает вид вполне надежного укрепления. Однако строительство Моздока, а следовательно и связанные с этим случаи бегства кабальных людей – холопов и крестьян – всколыхнули владельцев Большой Кабарды, начавших непосильную борьбу с Россией.

В конце 1763 года на пути в Астрахань, в урочище Алабуге, большой купеческий караван, шедший под защитой русского флага, неожиданно подвергся нападению, а вскоре стало известно, что караван разграблен, а сопровождающие его люди убиты. Подозрение пало на кабардинцев, и русское командование истолковало этот факт как открытый вызов, брошенный России, и тотчас же приступило к укреплению всей линии от Кизляра и до Моздока. Подполковнику Гаку предписывалось в самый короткий срок окопать крепость рвом, в том числе и посад, установить дополнительные наряды пушек и готовиться на случай войны к обороне крещенным калмыкам, кочевавшим между Тереком и Кумою, предписано было быть у стен Моздока, а в помощь драгунской команде, которая находилась в Моздоке, из Астрахани перевели один батальон солдат и доставили 40 пушек.

Подполковник Гак принялся за дело с такой энергией, что в 1765 году успел превратить Моздок в значительную крепость, а форштадт, где жили крещеные горцы, окопал валом. Население Моздока в это время достигло таких размеров, что Моздокское поселение было переименовано в город.

2

Строительство Моздокского военного укрепления серьезно осложнило русско-кабардинские отношения. Военные действия привели к тому, что русское командование стало форсировать строительство и укрепление всей оборонительной линии, казачьих станиц от самого Кизляра, но особенно от станицы Червленной до Моздока.

Для усиления Линии между Моздоком и Червленной с Волги переселили 517 семей волжских казаков и расселили их равными долями пятью станицами. Они основали станицы Галюгаевскую, Ищерскую, Наурскую, Мекенскую и Калиновскую и, по предписанию Коллегии иностранных дел, из них составили Моздокский казачий полк.

– Для командования им назначить не атамана, а полковника, – говорилось в предписании, – и передать его в подчинение моздокскому коменданту.

Командиром этого полка стал полковник Савельев Иван Дмитриевич – в прошлом атаман волжских казаков, а теперь командир моздокских.

Казакам отвели земли столько же, сколько они имели на Волге, и пообещали свободы и вольности, которыми пользуются семейные и терские казаки. На переселение и обзаведение им выдали деньги и провианта на один год. Для охраны станиц во время походов и для действий при станичной артиллерии в каждую станицу было дополнительно переселено по пятьдесят семей донских казаков. Одновременно с Дона для обслуживания крепостной артиллерии переселили еще сто семей донских казаков, основавших позже на окраине Моздока станицу Чуковскую.

Переселившись на Терек, волжские казаки, а теперь моздокские, стали по-прежнему заниматься земледелием и скотоводством, заметное место в их хозяйстве начинает занимать виноградарство и овощеводство. Однако повседневная тяжелая служба отвлекала казаков от занятий домашним хозяйством, и вся тяжесть полевой работы ложилась на плечи домочадцев. Особенно тяжелое положение сложилось в первые годы после переселения, когда нужно было ставить жилье, готовить землю к будущему урожаю и в то же время нести службу по охране границ. Многие казаки окончательно разорялись и, лишенные средств производства и возможности вести самостоятельно хозяйство, оставляли службу и возвращались на прежние места. А царское правительство, проводя политику насильственного обращения вольного казачества, преднамеренно разрушало существовавшие у них порядки и военную организацию. По своему устройству «казачье войско» теперь мало чем отличалось от обычной регулярной части, так как вместо избираемого атамана назначался командир, наделенный неограниченными правами средневекового начальника. Начала применяться суровая палочная дисциплина, повысилась требовательность к службе, усилился контроль за личной жизнью казаков и их домочадцами. Общевойсковой устав становится важнейшим документом, регламентирующим повседневную жизнь казачества.

Проведение политики «осолдатчивания» казаков встречало серьезное сопротивление со стороны последних. И хотя это было обычное возмущение, не организованное и стихийное, оно серьезно озаботило командование. Так, в октябре 1770 года казаки Моздокского полка, стоявшие лагерем в Галгае, отказались производить смену караулов по войсковому уставу регулярной армии – «по-гусарски» и произвели развод «по-древнему в том обыкновении». Попытка командира полка полковника Савельева через посланных старшин и офицеров привести это приказание в исполнение не имела успеха. Возвратившиеся офицеры донесли о побоях, нанесенных казаками, и об их угрозах.

– Мы вас в следующий раз не только плетками побьем, но и шашками порубаем, – грозились казаки, и некоторые уже шашки обнажили, – докладывали они.

Опасаясь всеобщего выступления в полку, полковник Савельев вызвал на помощь несколько кавалерийских эскадронов и казаков других полков и, окружив свой полк, обезоружил около ста человек. По данному делу проведено было следствие и отдано под суд 50 казаков.

– Главных защитников отправить на каторгу, – вынес приговор военный трибунал. – Но как все они лет не престарелых, – говорилось далее, – и могут впредь при нынешнем военном положении свою вину хорошим поведением загладить, высечь их батожьем нещадно, чтобы другим неповадно было.

Но волна протеста против тяжелого военно-хозяйственного гнета и «осолдатчивания» прокатилась и по другим местам Терека. И для этого были разные причины и обстоятельства.

…В станицу Дубовскую прибыла небольшая группа донцов.

– Здорово дневали, казаки, – обратился их старший к атаману станицы и его помощникам.

– Слава Богу, ничего! – ответил атаман, а далее уже шутливо: – А можно было бы и лучше.

Недавно обособленное Терско-Семейное войско, расположенное выше Кизляра по Тереку тремя городками: Бороздиновским, Дубовским и Каргалинским, жило тяжелой, напряженной походной жизнью. Поселенные на неудобных болотистых местах, казаки были лишены возможности иметь при местах поселения необходимое к существованию пропитание и жили за счет государственного жалования, которое приходило не всегда вовремя.

– Примите на жительство, – снова обратился к атаману старший донцов.

– А что привело вас сюда, – стали спрашивать быстро собравшиеся вокруг станичники.

– Бежали мы сюда с Дона от притеснений. Рассчитываем у вас найти прибежище, а может понимание и помощь в нашем деле, – ответил за всех старший и повел разговор о причине их появления здесь.

Казаки, не перебивая, молча слушали рассказ донца. Он был смугловат лицом, волосы стриженные, борода небольшая, окладистая, роста среднего. Одет был в китайчатый бешмет и в желтых сапогах. Когда он закончил, кто-то спросил:

– А вы уверены в том, что задумали?

– Еще как! – дружно отвечали приехавшие.

– То, что задумал ты сделать со своими друзьями, есть дело политическое и противоправительственное, – тихо проговорил атаман.

– Крепостное право незыблемо в государстве Российском. Еще гребенцы давние бежали сюда от него. Да и мы не от лучшей жизни здесь оказались, – оглянувшись на казаков, сказал атаман.

– А где же наши казачьи права, взять хотя бы: «С Дону выдачи нет». Все попрано, – сказал донец и стал рассказывать о событиях в Моздокском полку.

– Вот, видите, и здесь на Тереке вольницу прибирают к рукам, – в один голос заявили донцы. – Как будем жить, казаки?

– Пока по-старому, а там, как Бог подскажет, – отвечали станичники. – Казаки всегда нужны государству.

– Да, пока казаки будут идти на уступки, добрые намерения хороших людей будут напрасны, – заявил сотоварищ донца, на что атаман ответил:

– Сладки ваши речи, но нам с вами не по пути. – И уже твердо, по-начальственному, спросил бородача:

– А ты кто будешь?

– Емельян я, сын Иванов, – просто, но твердо ответил донец.

Вскоре моздокский комендант, плац-майор Повесткин рапортом сообщал по команде:

– Емельян Пугачев прибыл в станицу Дубовскую и зачислен казаком в Терско-Семейное войско.

Но Пугачев долго в войске не остался. Из станицы Дубовской Пугачев перебрался на жительство в станицу Ищерскую и здесь среди только что переселившихся казаков развернул антиправительственную пропаганду.

Однако казаки наивно верили, что императрица не знает об их бедственном положении и, что узнав, она непременно поможет им.

На очередном казачьем Круге станиц Ищерской, Наурской и Галюгаевской они стали обсуждать этот вопрос.

– Надо написать жалобу императрице, – говорили одни.

– О чем? – говорили другие.

– О том, чтобы жалованье и провиант нам выделялся, как в Терско-Семейном войске. И вовремя.

– Полковник Савельев вам покажет, как жаловаться, – предупреждали старики.

– Что, опять батожьем будет учить?

– А вы как думали?

– Не посмеет.

И долго бы шли дебаты, если бы кто-то не задал вопрос:

– А кто поедет в Петербург?

– Я поеду, – вызвался Пугачев. – Если вы меня делегируете, я готов поехать в столицу и передать императрице прошение.

Казаки согласились. Они собрали ему на проезд деньги и вручили ему грамоту, где излагали свои жалобы и прошения. Но это было не на руку командованию полка, и Пугачев 8 февраля 1772 года при выезде из Моздока был задержан и доставлен в военную комендатуру.

Уже на следующий день есаул Агафонов рапортом докладывал полковнику Иванову: «На допросе Пугачев показал, что зовут его Емельян Иванов сын Пугачев, родился в Зимовейской станице и служил до 1771 года в Донском войске. В декабре 1771 года он бежал на Терек и остановился в станице Ищерской, где, отдохнув у малороссиянина Харитона, направился в Дубовскую станицу. Здесь он явился к атаману Павлу Татаринцеву и просил о зачислении его казаком в Терско-Семейное войско, с жительством в станице Дубовской. Татаринцев удовлетворил просьбу Пугачева, однако позднее он был отпущен в станицу Ищерскую, где атаманы и старики просили его, чтобы он взял на себя ходатайство за них о испрошении в государственной военной коллегии к произвождению денежного жалованья и провианта против Терско-Семейного войска казаков».

– При обыске у Пугачева изъяли: печать свинцовую «под видом Донского войска», прошение казаков, билет и деньги, – докладывал Агафонов.

В Моздокской тюрьме Пугачев пробыл только пять суток, а затем бежал с охранявшим его солдатом Венедиктом Лаптевым. Извещая о побеге Пугачева из тюрьмы, плац-майор Повесткин доносил полковнику Иванову: «Сего числа (13 февраля) по полуночи в 9 часов, выпросись у часового 1-й роты солдат Венедикта Лаптева Донского войска казак Емельян Пугачев, который содержался на гауптвахте, и из-под часов сих, видимо, согласясь, бежали». Далее сообщались приметы Пугачева и солдата Лаптева. О бегстве Пугачева сразу объявили во всех казачьих городках и станицах, но его не нашли, и только через год он появился на реке Урал грозным предводителем крестьянского восстания, всколыхнувшего многострадальную крепостную Россию. Далекие отзвуки суровой войны доходили до берегов вольного Терека. Однако, несмотря на брожение и недовольство, выступления казаков не произошло.

Глава II

Планы Потемкина и реальность

1

В пять часов утра, когда за окнами еще была темнота, новый генерал-полицмейстер Чичерин заставал Екатерину с первой чашкой кофе в руках. Следовал доклад о базарных ценах. Самое насущное – хлеб, дрова, мясо, рыба. В случае повышения цен Екатерина сразу приказывала:

– А куда смотрит полиция? Если кто вздумает продавать хоть на копейку дороже, таких наживщиков штрафовать жестоко…

Так полицейскими мерами она удерживала стабильность цен на столичных рынках. Затем появился генерал-прокурор Вяземский, и она спросила, как обстоят дела в Тавриде.

После поражения крестьянской войны под предводительством Е. И. Пугачева в 1773–1775 годах царское правительство начинает проявлять особый интерес к освоению и захвату южных плодородных земель, особенно за счет захвата земель в Северном Причерноморье и в Приазовье. Осуществлению этих планов способствовали и внешнеполитические успехи России. Первая русско-турецкая война при Екатерине закончилась в 1774 году Кучук-Кайнарджийским «вечным» миром. По нему Россия добилась провозглашения независимости от Турции Крымского ханства, подтверждались древние права на Кабарду, а также по соседству с кубанскими владениями крымского хана Россия имела теперь обширную область, простирающуюся между реками Доном и Еей. На территории казацкой Новослобожанщины, Славяно-Сербии, пограничной Украины, вплоть до Кубани раскинулось Новороссийское наместничество – Новороссия. Здесь под началом правителя Новороссии, всесильного фаворита Екатерины Григория Потемкина, развернулось бурное строительство.

– Так что же сообщают с Новороссии? – переспросила императрица.

– Жалуются на него помещики, сообщают, что по разрешению светлейшего земли тамошние раздаются бесплатно.

– И что же он им отвечает?

– Им бы, дуракам, не беглых у меня сыскивать, а по доброй воле селить мужиков в местах новых. Земли Таврические, кои ныне копейки стоят, через полвека доходы миллионные приносить будут. Хватятся потом, да поздно будет.

– Это он верно подметил, – заметила Екатерина, – я ему верю.

И действительно деятельность Потемкина была наяву. Екатерина гордилась им. Южные земли наполнялись людьми, росли города, сельские поселения. Прокладывались дороги, задымили первые фабрики, сошли со стапелей Херсона первые русские корабли, построенные для Черного моря.

Потемкин полюбил этот край. В злобе на негрубое, но твердое отстранение от ложа императрицы Потемкин переключил свою бешеную энергию на эти земли. Он решил убедить царицу, доказать делом, что вернее у нее друга нет. Друга не бездельного, а пекущегося о ее благе, расцвете Отечества.

– Она мне земли и крепостных жалует, а я ей этот цветущий край преподнесу, – делился он с приближенными.

Но как дело показать? Все только начинается, строится, в лесах стоит. Умело надо показать. Убедить царицу, разжалобить, растопить в любви и преданности. Сказать, что только ее воля, сила, мудрость, предвиденье и разум позволили осуществить столь великое дело. И он пишет ей:

– Я, матушка, прошу воззреть на здешнее место, как на такое, где слава твоя оригинальная и где ты не делишься ею с твоими предшественниками. Тут ты не следуешь по стезе другого.

Потемкин знал, как завидовала Екатерина делам Петра. «Здесь же Великий не успел, руки на Балтике двадцать один год были связаны», – размышлял Потемкин. Он требовал широкого размаха во всем. Обратил он свое внимание и на Северный Кавказ.

2

В 1777 году князь Г. А. Потемкин представил императрице Екатерине докладную записку с конкретным планом освоения Северного Кавказа и Предкавказских степей. По этому плану предполагалось сомкнуть линию от Азова до Моздока путем строительства по этой линии укреплений и заселения ее новыми поселенцами – казаками.

– С осуществлением этого плана, – утверждал Потемкин, – России представится возможность отделить «разного звания горских народов, от тех мест, коим нашим подданным пользоваться следует»…

По поручению Потемкина генерал Якоби совместно с подполковником Генерального штаба Германом, осмотрели предполагаемую Линию, условно названную Азово-Моздокской, и представили проект ее заселения. Эта Линия должна пройти от Моздока по рекам: Малке, Куре, Золке, Подкумку, Карамыку и Каласу и далее по землям войска Донского, через крепость ев. Дмитрия (нынешний Ростов-на-Дону) и до Азова.

Потемкин ощущал себя вроде Колумба, открывающего для Отечества новую Америку, хотя при дворе, в коллегиях и в сенате открыто говорили, что все начинания Потемкина – мыльные пузыри, прожектерство.

– Это он нарочно придумывает, чтобы казну грабить, – утверждали помещики севера России, проклиная его.

А он, в свою очередь, убеждал Екатерину в противоположном.

– Дабы вздорные слухи пресечь, матушка, ты как хочешь, а я тебя в Тавриду и на Кавказ выманю, и ты своими глазами убедишься, – говорил он ей.

Екатерина утвердила проект Потемкина, так как он сумел ее убедить, что Терская линия, заселенная мужественными и лихими терскими, гребенскими и моздокскими казаками, хотя и представляла из себя весьма серьезную защиту со стороны Чечни и Дагестана, однако заслоняла лишь незначительную часть русской границы, она оставляла совершенно открытыми обширные пространства между Моздоком и Азовом, где свободно проходили хищные толпы закубанских черкес и татар, беспокоивших набегами не только Волгу и Дон, но даже и отдаленные пределы Воронежской губернии.

Для заселения свободных земель к запалу от Моздока туда переселили хоперских и остатки – семьсот семей (свыше 4500 душ) волжских казаков. Казаки уходили с насиженных мест крайне неохотно, порой оказывали прямое противодействие, и только принуждаемые силой, они шли осваивать новые земли на далеком для них Северном Кавказе.

Генерал Якоби, бывший в то время астраханский военный губернатор, приказал двигаться волжцам прямо к урочищу Бештамак при слиянии Малки и Терека и расселиться по станицам, получившим названия: при урочище Бештамак – Екатерининская, на реке Куре – Павловская, на реке Золке – Марьевская, у слияния Куры и Подкумка – Георгиевская и на реке Карамыке – Андреевская. В каждую станицу было поселено по сто казаков, из которых и был образован Волжский казачий полк.

Для удобства управлением Предкавказскими землями Указом Екатерины от 5 мая 1785 года было образовано специальное Кавказское наместничество в составе Кавказской и Астраханской губерний, из коих, – как говорилось в Указе, – первой принадлежать будут 6 уездов, а именно: Кизлярский, Моздокский, Ставропольский, Екатериноградский, Георгиевский и Александровский.

Центром наместничества и области была объявлена станица Волжского полка Екатерининская, с переименованием ее в город Екатериноград.

Наместником был назначен Павел Сергеевич Потемкин – троюродный брат светлейшего.

Надо было быстро наладить управление, а для этого устроить губернский город. Кавказ бурлил. Люди были обеспокоены, что русские, посулив обменную торговлю, слово не держали. Негде было купить соль, холст, ситец.

– Неужто к туркам или персам идти на поклон? – раздавалось в аулах.

И Потемкин, чтобы не разочаровать казказцев, решает построить губернский город – центр наместничества на берегу пограничной реки Малки.

3

Степь. Взгляду не на чем задержаться. В зыбком зное иногда извивается нагретый воздух. Группу выехавших из Астрахани чиновников и специалистов во главе с землемером Костылевым то обгоняла карета какого-то озабоченного генерала в сопровождении казаков, то они сами обгоняли идущих ровным строем солдат или проносились мимо медленно ползущей колонны оборванных рекрутов. В стороне тащились телеги с ребятишками и бабами.

Сухо, знойно, жарко! Ах, как хотелось землемеру Костылеву побыстрее ощутить прохладу Терека, услышать шум леса, о которых ему рассказывал генерал Якоби. Костылев немало построил домов, крепостных сооружений. Теперь же ехал с надеждой все свои знания и опыт приложить на строительстве нового города, который замышлялось построить на месте слияния двух полноводных на Кавказе рек – Терека и Малки.

– Это будет город предгорий и степи, – говорил, напутствуя его в Астрахани, генерал.

Впереди показалась гряда кавказских гор. Слева мелькнула и легла ровной лентой река. Остановились у родника, вытекающего прямо из ее берега. На несколько минут, не отрываясь, поеживаясь и кося глазом, припали к деревянным колодцам, наполненным водой, кони. В стороне стояли, покорно пережидая, волы, нагруженные инструментом. Невдалеке шла перебранка солдат с рекрутами, стремившимися прорваться к роднику. Унтер-офицер громким ругательством утихомирил толпу, и уже извиняюще объяснительным тоном обратился к офицерам:

– Водопой, господа… Силы тут вроде на исходе. Но конечный пункт нашей поездки уже недалеко.

И впрямь, скоро впереди показалась станица. Выделялись строящиеся казармы, склады. Везде горы бревен, штабели досок. Приехавшие рассредоточились, кто поехал смотреть стройку, кто увидел знакомых и пристал к ним, а Костылев с несколькими специалистами направился в комендантскую, где должен быть сам наместник. Тот принял его в доме, который отличался от прочих красотой отделки и основательностью. Адъютант величественно указал на дверь. Костылев четко зашел, приготовился представиться и в нерешительности остановился.

– Входи! Входи! – раздалось из глубины комнаты.

Одетый в турецкий халат, крепкий, с коротко подстриженной головой, молодцеватый мужчина оторвался от толстой книги, внимательно посмотрел на него и, махнув рукой, указывая на стоящее рядом кресло, сказал:

– Параду не держу. Входи без докладу. Знаю, прислан город строить. Давай отобедаем, а потом думать будем.

Угостив прибывших обедом, Потемкин придвинул к Костылеву толстый альбом, где Петербургские зодчие по его личному заказу нарисовали проект города.

– Светлейший задумал Екатеринослав второй столицей, а мы здесь поскромней, но тоже должны жемчужину создать, – восторженно сказал Павел Сергеевич. – Хочу, чтобы стал он среди неоглядной степи, как символ преобразующего начала на Кавказе!

– Понимаю, понимаю, – робко ответил Костылев, заглядывая в проектный альбом.

– Город должен быть для торговли и военных дел приспособлен, а вперед всего для коммерции, – заметил Потемкин, передавая чертежи Костылеву. Последнее слово он особо выделил голосом. Чувствовалось, этот род деятельности он ставил выше других.

– Я пригласил сюда инженеров, – продолжал наместник, – но хочу, чтобы ты их возглавил. Так что устраивайся и завтра приступайте, планируйте и стройте. Чтобы было красиво, – как о давно решенном сказал он Костылеву, и они вышли на улицу.

Костылеву простота и неравнодушие наместника понравились. Он поинтересовался, как дела со строителями, работниками и мастерами.

А сюда уже согнали солдат инженерных войск, которых разместили в палатках. Привезли горы инструмента для землекопов, каменщиков, плотников, столяров, печников и кровельщиков. Костылев заметил, что лагерь окружают сотни подвод. Тут же паслись лошади. А возле комендантского дома разместились сотни три казаков.

– Мой конвой, моздокцы, гребенцы и терцы, храбрые ребята, охранять нас будут! – с гордостью заявил Потемкин. А караул несет полк астраханских драгун и моздокские артиллеристы, кроме того, кабардинский пехотный полк, моздокский и волжский казачьи полки приведены в боевую готовность.

4

Такая предосторожность была предпринята не случайно. Непредвиденные события нарушили обычное течение жизни и деятельности Кавказской линии. В Чечне появился человек, попытавшийся сплотить против России не только разрозненные племена своей родины, но и всех горцев северного склона Кавказского хребта. Это был уроженец Сунженского аула Алды, мистик Ушурма, выступивший на поприще религиозного проповедничества под именем шейха Мансура[24].

Принадлежа к последователям шариата, то есть мистического мусульманского учения о пути к познанию истинного Бога, шейх Мансур проповедовал удаление от света, воздержание и нравственное самоусовершенствование. Проповедничество это по существу своему было вначале чуждо политических целей и направлялось исключительно к возвышению религиозного чувства у последователей шейха – мюридов (учеников). Последние, однако, добросовестно стремясь по пути совершенства, впадали обыкновенно в такую фанатическую экзальтацию, которая неудержимо рвалась наружу в форме какого-либо религиозного подвига. А таким подвигом, одновременно угодным Богу и близким сердцу воинственного горца-мусульманина, являлся, конечно, газават.

Шейх Мансур, выступив в роли вероучителя, сперва проповедовал братскую любовь между всеми людьми. В Чечне его стали считать посланником Магомета, явившимся на землю для возвещения новых истин пророка. Но, проповедуя любовь и братство, Мансур говорил, что братья между собою – только его последователи и что «неверных», под этим словом он подразумевал русских, следует беспощадно истреблять, а имущество их брать себе. Это был уже призыв к грабежу и насилию. Горцы живо откликнулись на него, тем более, что Мансур распустил слухи, будто на помощь к ним во время войны с русскими явятся войска из Стамбула.

И вот, разрозненные до этого племена Чечни, под влиянием зажигательных проповедей Мансура, объединились в идее священной войны и предались ей тем более охотно, что погромы, произведенные в чеченских аулах перед этим, живо возбуждали в чеченцах чувство кровавой мести. Влияние имама росло и распространялось с каждым днем. К нему спешили вооруженные толпы из Кабарды, кумыкской плоскости, ущелий Дагестана, увлекаемые уже не столько религиозными побуждениями, сколько жаждой грабежа и добычи. Волнение быстро передавалось от одного горского племени к другому, и вскоре вся граница от Каспийского моря до Черного задымилась пожарищами хищнических разгромов.

Отправленный против Мансура отряд полковника Пьери был разбит. Правда, разбит был отряд не в открытом бою, а при возвращении на Линию через леса Чечни. Главной причиной поражения явилось то, что одним из первых был убит Пьери и тяжело ранен командир кабардинского батальона майор Комарский. Потерявшие начальников солдаты смешались, а чеченцы, заметив это, усилили натиск. Погибло восемь офицеров, более четырнадцати солдат и пропало без вести более полутораста. Горцам достались и два орудия.

Воспользовавшись своей нечаянной победой, Мансур склонил на свою сторону Кабарду и вместе с кабардинцами ударил на укрепление Григориополь, в котором стоял батальон пехотинцев во главе с подполковником Вреде. Вероятно, он рассчитывал и здесь одержать верх и таким путем увеличить свой авторитет. Но Вреде сумел прогнать его, и тогда тот кинулся на Кизляр. Пять раз кидались горцы на приступы Кизляра, и каждый раз были отбиваемы с огромным уроном, в конце концов, отброшены за Терек томским полком и казаками. Особенно отличились при отражении штурма гребенские и терские казаки, что особенно бесило горцев.

Неудача под Кизляром расхолодила чеченцев настолько, что они оставили Мансура, зато кабардинцы приняли его у себя с восторгом. С ними Мансур бросился на Наур и Моздок, но взять их не смог. Но разраставшееся движение приняло опасный характер. Незначительные, в сущности своей, победы горцев поднимали их дух, разжигали на дальнейшую борьбу с русскими, а в это время России уже грозила вторая турецкая война, и возмутившиеся горцы могли отвлечь русские военные силы от европейского театра войны.

– С Мансуром надо покончить во что бы ни стало, – приказал Потемкин командиру стоящего в Кабарде полка полковнику Нагелю.

– Не помешало бы усилить полк, дело-то серьезное, – ответил тот.

– Даю вам еще два эскадрона астраханских драгун, полк казаков-моздокцев и три сотни донских, гребенских и терских казаков.

– А казаки, это кстати, – радостно сказал Нагель, – с этими молодцами мы его быстро прищучим.

Началась погоня. Первая встреча произошла под Моздоком. Пять часов длился отчаянный бой и закончился, когда наступила темнота. Победителем в нем ни одна сторона не стала, однако Мансур отвел свое войско. Началось преследование. Но неожиданно чеченцы, тавлинцы, кабардинцы и кумыки окружили отряд. Над ними реяло священное знамя пророка. Обезумевшие от фанатизма муллы поджигали их в бой. Самое отчаянное нападение произвели лезгины-тавлинцы. Русским пришлось этих удальцов, кинувшихся на них в шашки, принять на штыки. С чеченцами и кабардинцами отряд управился сравнительно легко, но грозную опасность представили кумыки. Их была масса. Они придумали приспособление особого рода – подвижные щиты, благодаря которым на них не действовал ни ружейный, ни орудийный огонь. Эти воины надвигались на небольшой отряд, грозя раздавить его. Спасло отряд лишь правильное руководство Нагеля и его быстрая реакция.

– Казаки, зайти противнику в тыл с флангов, – отдавал он команды.

– Солдаты, в штыки!

В самый критический момент весь отряд, по его команде, кинулся на тучи врагов. Наступавшие были смяты и бежали с поля боя. От почти неизбежного плена Мансура спасла только быстрота коня.

5

А в это время в урочище Бештамак вовсю кипели работы по строительству нового губернского города. Прошло чуть больше года, как инженер Костылев произвел разбивку мест, а сколько понастроено. Даже не верится, что совсем недавно здесь шумели только камыши.

Дом генерал-губернатора смахивает на настоящий дворец, он состоит из пятидесяти комнат, вице-губернатора – из девятнадцати, директора экономии – из четырнадцати, дом советника таможенных дел – из семи.

Белокаменный город, выросший на берегу Малки, подобно кораблю, плыл в зеленом степном море, берегами которого на южном горизонте была сизая горная цепь Большого Кавказского хребта с царственной льдисто-серебристой папахой Эльбруса.

В связи с ожиданием приезда на открытие императрицы или светлейшего графа Г. Потемкина заказали в столице проект Триумфальной арки, а пока воздвигли легкие ворота с вензелями буквой Е. Но ни императрица, ни светлейший не приехали. Только через год Екатерина решится посетить юг России, чтобы лично посмотреть деяния своего бывшего фаворита. При въезде в Херсон в честь ее будет воздвигнута Триумфальная арка с надписью на греческом языке: «Дорога в Византию». Посетит она Бахчисарай – сердце Тавриды, Севастополь, где великий князь, граф Г. А. Потемкин представит ей воочию тридцать кораблей новорожденного флота Российского – Черноморского.

Здесь она скажет, низко кланяясь и вручая Потемкину пальмовую ветвь:

– Это тебе, друг мой, за Тавриду! И отныне велю вовеки зваться тебе князем Потемкиным – Таврическим.

А на открытие города Екатеринограда из столицы приехали сенаторы Александр Романович Воронцов и Алексей Васильевич Нарышкин.

Священник освятил генерал-губернаторский дом и присутственные места. Сенаторы передали П. С. Потемкину деньги для благоустройства уездных городов и раздачи бедным. Прошел парад войск местного гарнизона.

Когда мимо гостей ровными рядами на своих сытых резвых конях пошли гребенцы и терцы, Воронцов спросил у Потемкина:

– С Мансуром покончили?

– От Кизляра его отбили, а под Моздоком наголову разбили, – ответил тот.

– А где же он сейчас?

– Мансур, несмотря на это поражение, не унялся. Он убежал за Кубань и с помощью турок, занимающих крепости по черноморскому берегу, поднимает на русских закубанских горцев.

– Не забывайте, его обязательно надо унять, – подчеркнул Воронцов.

– Да уж куда забывать. Светлейший это постоянно держит на контроле, – ответил Потемкин. – Мне бы только встретиться с Мансуром, и я выполню волю светлейшего.

В это время стоголосый казачий хор ударил песню:

Не орел под облаками высоко летает, —

То штандарт над казаками гордо развевает,

Точно пулей роковою, давши свист протяжный,

Мчится в бой с степной ордою

наш казак отважный.

Наш казак не верит в горе,

– удаль в нем сызмалу!

Что ему в колено море, Русь давно узнала.

Песнь услышав удалую, он взорвется к бою, —

За царя и Русь святую ляжет головою.

С четырех сторон раздались пушечные залпы. В Екатеринограде началось праздничное гулянье.

Но вскоре из Петербурга последовало указание наместнику в первую очередь заселить тракты от Царицына до Линии и от Линии до Черкасска – столицы войска Донского. На этих трактах Маджарском и Черкасском велено было построить почтовые станции через 15–20 верст, иметь на них постоялые дворы для отдыха воинских команд, караванов с военными грузами, господ, едущих на Линию и дальше в Закавказье.

И вновь под руководством П. С. Потемкина закипели работы. В Сергиеевке, что южнее Алек-сандровска, поселили 250 отставных солдат, восточнее крепости Павловской в с. Сабля – 100 и 150 восточнее Малки.

Переселенцы из центральной России построили на тракте села: Медвежье, Преградное, Летницкое, Безопасное, Ново-Троицкое, Донская Балка, Ореховка, Грушевская. Желающих переселиться было много, но селили не всех, а лишь тех, у кого в семье было не менее четырех человек взрослых, непременно было две лошади и телега, так как, кроме работы в своем хозяйстве, они должны были выполнять дорожную повинность, содержать в исправности мосты, переправы, выставлять лошадей для перевозки вещей – военных команд и арестантских партий. Переселение шло вовсю, и к 1790 г. в Кавказской губернии будет уже 34 поселения с населением около 40 тысяч душ.

Но неожиданно П. С. Потемкина отзывают с Кавказа. Сообщалось, что он пожелал отправиться в действующую армию под Очаков – помогать воевать своему троюродному брату Григорию Александровичу Потемкину, ставшему генерал-фельдмаршалом и президентом Военной коллегии.

Так это было или иначе, но ходил и такой слух. Когда в Персии шах и ханы из-за власти стали свергать и резать друг друга, Потемкин плеснул масла в огонь вражды: кое-кого из молодых ханов обнадежил, что в нужный момент поможет. Два брата хана, потерпев поражение в борьбе за власть, через Каспийское море решили бежать в Россию. Старший отправился в Астрахань, а младший Сали-хан пристал на шаланде в устье Терека, надеясь найти приют в Кизляре.

– Что делать? – запросил наместника комендант. – Как поступить?

– Принц окружен телохранителями и везет с собой драгоценности, – сообщал он.

Чтобы скрыть связи с заговорщиками в Персии и замести свое подстрекательство, Павел Сергеевич дал указание: принца и свиту потопить, а драгоценности – России. Так и было сделано. Драгоценности привезли в Екатериноград. Глаза наместника при виде их разгорелись, и он часть их утаил. Бриллианты он подарил молодой жене[25], а то, что осталось, отправил в Петербург.

Но обо всем этом прознал генерал-фельдмаршал князь Потемкин и заставил его написать прошение императрице о желании участвовать в войне с турками. Так алчность зачеркнула все доброе, что им было сделано. Его проект «Создания самостоятельного управления на Кавказе» приписали обер-прокурору сената князю Вяземскому, план заселения Предкавказья государственными крестьянами присвоила Коллегия внутренних дел во главе с графом Кочубеем. Развитие дружественных связей с народами Кавказа, в частности заключение Георгиевского трактата между Россией и Грузией – это якобы дело светлейшего Григория Александровича Потемкина.

После отбытия Павла Сергеевича на фронт, командующий на Линии и офицеры штаба сразу ополчились на его любимое детище – Екатериноград.

– Не пригоден он для губернского правления, – сообщал в столицу командующий.

– Нет квартир для чиновников, далеко отсюда до сел, станиц и уездных городов, а за рекой Малкой сразу горские аулы, готовящиеся к нападению, – в один голос твердили офицеры.

Доводов приводилось много, и сенат распорядился перевести губернское управление в Астрахань, а временную штаб-квартиру иметь в Георгиевске. Позднее упразднили и правление Екатериноградского уезда, передав эти функции Моздоку и Георгиевску. Потемкин в Очакове возмущался:

– Да разве можно Кавказское губернское управление переводить в Астрахань?

И действительно, руководство губернией сразу ослабло. Чиновники ездить на Линию стали все реже. Оперативно решать вопросы заселения новой линии крестьянами и казаками было нельзя. Да и в Петербурге забеспокоились, что это может сократить сбор налогов в казну и расстроить финансы.

Но новый главнокомандующий на Кавказе генерал Гудович, заменивший Потемкина, убедил императрицу в целесообразности переселения. Она повелела снять все ограничения.

Перед отъездом П. С. Потемкина с Кавказа произошло еще малозаметное, но знаменательное событие. Большое количество запорожцев, разогнанных в 1775 году из Днепровской Сечи и ушедших было в Турцию, при начале войны возвратились в русские пределы и попросили позволения поселиться в Прикубанье. Им это было позволено, и переселившиеся запорожцы образовали из себя Черноморское казачье войско. Новым поселенцам было оказано высокое доверие, они получили много льгот и с первых же дней стали оправдывать возложенные на них надежды. Первым кошевым атаманом черноморцев стал знаменитый Хорько Чепега, впоследствии генерал-майор, с не менее знаменитым войсковым писарем Антоном Головатым.

Черноморские казаки стали верным оплотом русского могущества на Кубани и Черноморском побережье – настолько надежным, что правый фланг общекавказской военной линии явился как бы самостоятельно действующим, и центр тяжести всей борьбы с воинственными кавказскими племенами стал переходить на левый фланг.

В русско-турецких войнах того времени терцам пришлось не раз побывать в турецком Закубанье и между прочим три раза под сильной турецкой крепостью Анапой. Первое их появление произошло в 1788 году под руководством генерал-аншефа Текели и носило характер усиленной рекогносцировки. В этом походе принимали деятельное участие моздокцы, волкцы, терцы и гребенцы, особенно отличившиеся в бою с турками и черкесами под предводительством Мансура в верховьях реки Убыни. Разгром противника был полный, но Мансур опять успел спастись от плена и укрылся в Анапе. Ранней весной следующего года генерал Бибиков с отрядом попытался овладеть Анапой, но поход оказался крайне неудачным. Только через два года генерал Гудович с отрядом в десять тысяч человек осадил Анапу и взял ее штурмом. Не спасли крепость ни особо выгодные природные условия, ни образцовые оборонительные укрепления с мощной артиллерией, ни фанатически настроенный пятнадцатитысячный гарнизон.

Разделив отряд на четыре колонны, Гудович в полночь с 21-го на 22-е июня двинул три из них на приступ, а четвертую, под командованием генерала Загряжского, поставил с противоположной стороны лагеря заслоном против нападения черкесских отрядов, оказывавших активную помощь осажденной крепости. В эту колонну и попали славные терцы. Когда штурмующие уже ворвались в крепость, то восемь тысяч черкес, высыпав из соседних горных ущелий, ударили вдруг на горсть казаков, стоявших впереди отряда Загряжского.

Завязался кровавый бой.

– Отменно храбрые гребенские и терские казаки не подались ни шагу назад, – доносил Гудович по команде. – Поддержанные таганрогскими драгунами, ударившими черкесам во фланг, казаки перешли в наступление и окончательно опрокинули противника.

Отдавая должное лихости казаков, Гудович писал императрице Екатерине:

– Гребенские казаки, отменно храбрые, хорошо стрелять умеющие и для здешнего горского края полезны: можно оных почесть конными егерями. Они и в прошедший поход под Анапой везде себя особливо отличили.

Взятие Анапы – очага волнений, интриг и пленения Мансура, окончательно сломило турок и подавило вызванное ими восстание горцев.

Через пять лет терцы уже действуют на противоположной стороне Кавказа – на побережье Каспийского моря, в Дербенте, Баку и в далекой Муганской степи. Они принимают участие в славном походе графа В. И. Зубова на Персию. 19 декабря 1795 года авангард отряда, в котором было более пятисот терцев, под командованием генерала Савельева, бывшего командира Моздокского полка, был двинут из Кизляра к Таркам и далее. В составе главных сил Зубова было кроме того две тысячи казаков. Недолго длилась осада Дербента, в которой отличились гребенцы и волкцы. 10 мая крепость сдалась, и графу Зубову поднесены были серебряные ключи от города. 13 июня отряд занял Баку, и на зимовку казаки расположились в Муганской степи на правом берегу Куры, через которую переправились 21 ноября. Но поход этот оказался бесполезным, так как со вступлением на престол императора Павла, зимой того же 1796 года, частям отряда было приказано возвратиться на Линию.

Весной 1802 года генерал-лейтенант Кнорринг, назначенный начальником Кавказского края, отправляясь в недавно присоединившуюся к России Грузию, сформировал на Линии семисотенный сборно-линейный казачий полк, который взял с собой в виде конвоя. С этих пор началась постоянная служба терцев в Закавказье, как при главном начальнике края, так и участвуя во всех крупных и во множестве мелких сражениий, причем везде и всюду они отличаются с самой лучшей стороны. Пока в силах был казак нести тяготы походной и боевой жизни, до тех пор состоял в строевой сотне и постоянно бывал в самых различных командировках.

Глава III

Военно-Грузинская дорога

1

С присоединением Крыма и Кубани Россия получила полную возможность общаться с народами горных районов Большого Кавказа и Закавказья. 24 мая 1783 года в Георгиевске было подписано соглашение между Россией и Грузией, по которому Грузия, по просьбе царя Ираклия, принималось в русское подданство. Одновременно обращаются с просьбой о защите и покровительстве имеретинский царь Соломон и азербайджанский владетель Фатали – хан Кубинский.

Историческая ситуация на Кавказе принципиально изменилась. Если до этого у России на всем юге была лишь одна надежная опора – мусульманская Кабарда, то отныне ее роль значительно выгоднее могла собой заменить Грузия – единоверно – христианская. Вероисповедание, как известно, в то время оставалось одной из важнейших статей межгосударственных отношений. Складывалась необыкновенная ситуация: Грузия, находясь в Закавказье, была, с точки зрения веры, а значит, во многом и на деле, целиком обращена к Санкт-Петербургу, тогда как Кабарда, будучи на Кавказе, молилась Богу, располагаясь к русской столице спиной, в прямом и переносном смысле, а лицом – к Мекке, точнее к Турции.

На основании соглашения с царем Ираклием II русским командованием предпринимаются меры к улучшению связей с Грузией. Единственный путь по берегу моря, через Дербент, находился под контролем дагестанских владельцев, не всегда признававших власть России. Ясно, что этот путь был опасен и ненадежен. Другой проходил через Кабарду. Главный Кавказский хребет и был возможен только для пеших и одиночных всадников.

Тогда для обеспечения надежной связи с Закавказьем решено было расширить и улучшить второй путь – через Кабарду и главный хребет. С этой целью в 1783 г. по приказу генерал-поручика П. С. Потемкина восемьсот русских солдат, совместно с жившими там осетинами, начали работы по расчистке дороги.

– Работы продвигались настолько успешно, – сообщал в столицу Потемкин, – что к концу года два батальона егерей с четырьмя орудиями и колесным обозом свободно прошли в Тифлис для защиты царя Ираклия II.

Вслед за ними и сам Потемкин без затруднений приехал в Грузию восьмериком в коляске.

В 1784 году по пути из Моздока к Дарьяльскому ущелью были построены для охраны безопасности движения русские военные укрепления, давшие дороге имя Военно-Грузинской. Одно укрепление решено было поставить у самого входа в Дарьял для закрытия входа в это ущелье.

– На строительство этой крепости обратите особое внимание, – напоминали Потемкину из столицы, – она будет выполнять особое стратегическое назначение.

Поэтому, поручая строительство будущей крепости полковнику Нагелю, Потемкин напоминал ему:

– При выборе места обратите внимание в первую очередь на окружающий рельеф, который бы при необходимости открывал возможности для использования военного маневра в случае нападения противника и создания необходимой обороны, а также на наличие источников воды, пастбищ, дорог и т. д.

29 апреля 1784 года Селенгинский полк и два егерских полка, с присоединенными к ним 70 гребенскими и 70 терско-семейными казаками вышли из Моздока, и 6 мая 1784 года на девственной долине у самого Терека «после торжественного молебствия и водоосвящения, при громе пушек, заложили четвертое укрепление – крепость, которую императрице Екатерине угодно было наименовать громким именем “Владикавказ”».

Строительство укреплений по линии от Моздока и до Владикавказа проходило в благоприятной военной обстановке. Военное выступление кабардинских князей против строительства Моздока и требований о выдаче беглых подвластных людей закончилось в 1779 году их поражением. Народ их не поддержал, и в битве тогда сражались одни князья со своими вассалами, уорками и узденями. Генерал Якоби продиктовал условия побежденным феодалам, и они их безоговорочно приняли.

Основное содержание этих условий сводилось к следующему: кабардинские феодалы признают себя подданными русской императрицы, покоренными силой оружия, и в случае измены, возмущений, нарушения клятвы кем-либо из владельцев, подданные его тотчас получают свободу и делаются свободными. За причиненный ущерб они должны заплатить 10 тысяч рублей и 12 тысяч голов скота. Сверх того они не имеют права ни с кем воевать без разрешения русского правительства, которое, в свою очередь, будет защищать их от нападений соседних с ними народов.

Отказываясь от всяких притязаний на земли, занятые под русские укрепления, владельцы признавали реку Малку границей своих владений, а территория от станицы Екатериноградской и до входа в Дарьяльское ущелье по Тереку, ранее принадлежавшая владельцам Большой Кабарды, теперь «по праву войны» отходила к России, а следовательно, «владельцы не должны ни роптать на водворение поселений, ни требовать вознаграждения за землю». Хотя позже князю Хату Анзорову будет выплачено вознаграждение за земли, занятые под станицы Пришибская, Котляревская и Александровская, в сумме 18510 рублей серебром.

Потеря этих земель лишала многих кабардинских феодалов безраздельного насилия и грабежа многих горских народов, особенно осетин и ингушей.

Расставив по всей Линии посты, русское военное командование установило тем самым контроль над центральным предгорьем и открыло дорогу осетинам и ингушам на плодородную равнину. Это движение сначала было робким и несмелым, но затем приняло массовый характер, и два народа, двигаясь на север двумя эшелонами оседали: осетины в большей части в районе крепости Владикавказ, а также на землях, примыкающих к городу с запада, а консолидация ингушского народа происходила в районе Назрановского укрепления. Так благодаря исключительной поддержке и бескорыстной помощи русского народа и его мощной боеспособной армии предки этих двух народов получили возможность спуститься с гор и предгорий на равнину и включиться в активную политическую, экономическую и хозяйственную деятельность.

2

С самого основания Военно-Грузинской дороги, ее безопасности уделялось самое пристальное внимание, т. к. она служила единственным путем, соединяющим Россию с Грузией. Боковых сообщений через Баку и Поти тогда не существовало, и потому охрана этого пути, как единственной коммуникационной линии, по которой двигались войска и ходили транспорты, составляла всегда предмет живейшей заботы русских главнокомандующих.

До Ермолова дорога шла от Моздока до Владикавказа по правому берегу Терека, в самом ближайшем соседстве с чеченцами. Он перенес ее по левую сторону и направил из Екатериноградской на Татартуб и Ардон. Расстояние выходило короче, но относительно безопасности дорога выигрывала не много. Военные посты, расставленные по ее протяжению, были не в состоянии вполне оградить ее от набегов, и чеченцы из-за Терека, а осетины из горных ущелий часто нападали на проезжающих.

Почтового тракта не было, он прекращался у Екатеринограда, откуда до Владикавказа проезжающие нанимали лошадей и отправлялись один или два раза в неделю с конвоем, который назывался «оказией».

От Владикавказа дорога шла через горы. Верст пять она шла по равнине, но потом совершенно исчезала в горных теснинах.

В Балте стоял казачий пост. Здесь из множества звонких ручейков с холодной кристальной водой, сбегающих с гор, разбегаясь в кусты, начинал свой путь Терек, как бы прячась в зелени густых, тенистых кустов и деревьев. За Балтой ущелье становится уже, и степенный Терек уже с ревом устремляет свои мутные волны через утесы, преграждающие ему путь.

За Ларсом, где расположен тоже казачий пост с подкреплением роты пехоты, начинается Дарьяльское ущелье. Солнце заглядывает сюда лишь на несколько часов. Сильный ветер дует постоянно, дорога часто покрыта туманом. За Дарьяльской тесниной начинается Хевское ущелье. Оно гораздо шире Дарьяла и в нем больше света. Здесь уже можно увидеть белую шапку Казбека. После переправы через Бешеную балку, снова начинается долина и по ней разбегается Терек.

И хотя принималось немало мер по охране дороги, случаи грабежей и убийств все учащались. Поэтому русское военное командование принимает решение укрепить границы по линии Военно-Грузинской дороги. На участке от станицы Екатериноградской и до Владикавказа решено было основать четыре казачьих станицы: одну на Пришибе, другую между Урухом и Минаретом, третью на Ардоне и четвертую на месте Архонского укрепления. Разбивку мест под станицы провел под наблюдением владикавказского коменданта полковника Широкова топограф прапорщик Горшков. Предварительно места под поселения были осмотрены лекарем Кавказского линейного батальона Правдиным и штаб-ротмистром Шидловским.

Правдин докладывал полковнику Широкову:

– Место между Урухом и Минаретом низменное, влажное, окружено с некоторых сторон горами, земля глинистая и чернозем, вода чистая и в достатке. Климат, как в стране гористой, постоянным не может быть.

Шидловский, осмотрев место для станицы Архонской, сообщал:

– Вода в реке Архонке вытекает из Кубанского ущелья и здорова, но зимой перемерзает, а для этого необходимо пустить более воды из Гизель-дона и углубить русло.

Место для станиц Ардонской и Пришибской по климатическим условиям было признано также здоровым. Представленный проект заселения указанной линии был утвержден и направлен для немедленного исполнения.

Линия предназначалась для заселения малороссийскими казаками, входившими в полки того же названия и сформированными из числа украинских крестьян и казаков специально для борьбы с польскими повстанцами. После подавления восстания 1-й и 2-й Малороссийские полки были переведены на Северный Кавказ. Один был размещен на Кубани, в другой в Кабарде. Из состава 2-го Малороссийского полка и предполагалось создать особый казачий полк и расселить его в станицах, получивших названия: Архонская, Ардонская, Урухская и Пришибская, а вместе они бы составили 1-й Владикавказский казачий полк. К семейным казакам этих Малороссийских полков было присоединено несколько сот казачьих семей «старолинейцев», солдатских из упраздненных военных поселений и переселенческих из губерний Черниговской, Харьковской и Воронежской. Для усиления 1-го Владикавказского казачьего полка военная администрация включила в штат полка четыре селения военных поселян: Владикавказское, Александровское, Николаевское и Погорелодубское (переименованное затем в Котляревское). Так возникла 105 верстовая Передовая Терская казачья линия, занятая восемью станицами шестисотенного 1-го Владикавказского казачьего полка.

Обозначив места для станиц в виде четырехугольника, казаки и присланные солдаты приступили к обнесению их рвами и брустверами с плетнем и колючкой и в то же время строили дома для женатых казаков и казармы для холостых.

В большинстве случаев станицы строились по одному общему плану. Прямые улицы рассекают станицу вдоль и поперек. Посреди станицы просторная площадь для сборов по тревоге, общественных сходов и Божьего храма. Со всех сторон линейная станица обычно окапывалась глубоким и широким рвом, по внутреннему краю которого насыпался окружающий станицу вал, увенчанный плетневой оградой с колючим терновником. С двух, а то и с трех-четырех сторон станицы устанавливались ворота. У ворот часовой и вестовая пушка. Впрочем, не только для вестей стояли пушки у ворот, частенько посылали они непрошеным гостям и более решительные приветствия. В промежутках от станицы к станице тянулся кордон – цепь сторожевых постов, между которыми в подходящих местах на ночь закладывались «секреты». Посты были конные и пешие. На каждом посту непременной его принадлежностью являлись вышки для часового, если было возможно, на кургане, кош (шалаш) или хатка для постовых. На конных постах была, кроме того, и плетневая конюшня. Весь пост обычно окружался рвом, валом и плетнем, так что постовые в случае крайности могли выдержать натиск и превосходящего противника.

Заметив прорыв неприятельской партии, постовые стреляли из пушки, если она была, зажигали «фигуру» – шест, обмотанный паклей, соломой, сеном или пропитанный дегтем, и скакали в ближайшую станицу с извещением о грозящей опасности. Помимо сторожевого дела, посты исполняли и обязанности летучей почты, перевозя казенные и частные пакеты вдоль линии.

Если донесение или приказание нужно было везти по его спешности без малейшего замедления, то к нему пришивалось орлиное или иное перо, и такой пакет получал имя «летучки».

Занимались казаки и хлебопашеством, садоводством и другими видами сельского хозяйства.

Командир полка полковник Ильинский в одном из своих приказов прямо указывал:

– Каждый казак обязан изыскивать способы к прокормлению себя и семейства своего, пещись о безопасности, и, сопрягая хозяйственный свой быт с военным, должен не только быть исправным воином-земледельцем, но должен со всею деятельностью заниматься скотоводством, пчеловодством, всякого рода ремеслом и промышленностью.

Но постоянная угроза набегов, нападений с убийствами, угоном скота и захватом людей в плен препятствовали правильным хозяйственным работам.

Каждое утро на разведку выбегали из станицы конные разъезды, чтобы «осветить местность». И только когда доносили эти разъезды, что кругом все спокойно и следов неприятеля не обнаружено, растворялись станичные ворота, и станичники отправлялись на свои работы.

Да и сама работа шла в тяжелых условиях. Хлебопашцам приходилось сбиваться в кучи, чтобы при случае оказать друг другу поддержку.

Впрочем, в то лихое время не только в чистом поле, но и дома в станице казак не чувствовал себя в полной безопасности. Иногда горцы нападали на станицы тысячами. И эти случаи были до того обычны, что казаки привыкли уже понимать предупредительный голос родимого Терека: запруженный в месте брода стеной конных хищников, он издавал своеобразный рев, и по этому ропоту догадывались часовые в станице, что враг близко и в больших массах переходит реку в брод.

Быстро поднималась на ноги станица. Способные носить оружие выбегали на станичный вал. Удальцы вылетали на конях на разведку и с вестью в соседнюю станицу, просить «сикурсу» (помощи). Женщины выкатывали в прямые станичные улицы возы и делали там баррикады, которые сдерживали бы движение конницы в случае прорыва ее внутрь станицы. Ценные вещи, детей и дряхлых стариков прятали в погреба, входы в которые заваливали дровами, хворостом и всяким хламом. Станица живо приспосабливалась к обороне и готова была дорого продать свою жизнь. И чаще всего горцы, видя, что отпор им будет хороший, уходили ни с чем, потеряв без всякой пользы несколько десятков своих джигитов, слишком приблизившихся к грозным станичным валам.

Эти постоянные опасности лучше всего закаляли дух линейного казака, и под давлением бесконечных тревог и стычек крепли казачьи силы.

Глава IV

Обстановка на Северном Кавказе

Шейх Мансур был повержен, но за шесть лет своей деятельности он решительно обратил в магометанство черкесов и чеченцев. Ислам становится у них господствующей религией. Вместе с установлением господства идеологии ислама наметился и механизм его правового функционирования – шариат. Но он был упразднен в 1793 году с учреждением родовых судов и расправ.

Главнокомандующий в то время Кавказской линией генерал Гудович всерьез задумался над тем, что без установления в Кабарде элементов российских законов нельзя ожидать исполнения присяги кабардинцами на верное подданство России. И сам стал работать над проектом суда. Основные его положения сводились к следующему: оные судьи должны судить тяжебные дела и малые проступки подсудных им кабардинцев по их обыкновениям и быть подвластны Верхнему Пограничному Суду, в котором на сии суды должны идти апелляции. Важные преступления, как то измена, убийство, разбой, до сих Судов не принадлежат, а должны быть рассматриваемы прямо в Верхнем Пограничном Суде по законам Е. И. В.

Представленный Гудовичем на рассмотрение проект судов в структурном отношении предусматривал создать в Большой Кабарде два родовых суда для князей с их подвластными, кроме узденей, и два по родам владельцев расправы для узденей с их подвластными. Один родовой суд учреждался для Бекмурзиной и Кайтукиной фамилий, другой – для Атажукиной и Мисостовой фамилий, третий суд предназначался для Малой Кабарды. Были предусмотрены также три родовые расправы.

Предложения Гудовича получили одобрение императрицы.

– Безначалие, вкореняющее беспорядки, наглости и хищничество, как в Большой Кабарде, так и в Малой Кабарде есть причиною, что сей подданный самодержцам Всероссийским народ не мог еще быть обращен ни к какой пользе Империи, но буйством своим наносил единые беспокойства и заботы. Соизволяю приступить к учреждению между кабардинцами судов.

Принимая решение установить в Кабарде новую форму правления, Екатерина II, наверное, вспомнила один из районов смертельно напугавшего ее крестьянского восстания Е. И. Пугачева – Оренбургскую губернию, где раньше были «с пользою заведены между киргизами расправы».

Получив позволение Екатерины II, И. В. Гудович принялся за реализацию собственного предложения и поначалу дела у него шли успешно.

Но родовые суды и расправы, как новые органы царской власти в Кабарде, пытаясь поставить под свой контроль обычно-правовые нормы, вторглись в святая святых кабардинских князей. Они впервые законодательно ограничивали княжеский произвол. Им запрещалось отлучаться за границы России без дозволения главного воинского начальника в крае, мстить самовольно убийцам, укрывать преступников под видом гостеприимства, созывать общественные собрания – хасы, без особого на то повеления и разрешения родовых судов и расправ.

Князья с таким положением долго мириться не могли. И обстановка в Кабарде, которую Гудович не без удовольствия характеризовал как совершенную тишину и спокойствие вскоре нарушилась громом восстания кабардинских князей 1794 года.

Весной 1796 года генерал Гудович был отстранен от должности, и управление Кавказским краем было поручено сподвижнику Суворова генерал-лейтенанту графу Моркову. Но уже через шесть месяцев он впал в немилость и был отстранен. В течение двух месяцев наместники менялись один за другим: генерал-лейтенант Кисилев, генерал-майор Ураков, а с 2 марта 1799 года генерал-лейтенант Кнорринг. В апреле 1801 года он был командирован в столицу Грузии, чтобы убедиться в искренности и добровольном желании грузин вступить в русское подданство.

Результатом его донесения был Манифест 12 сентября 1802 года.

Кнорринг стал первым начальником края, распространившегося теперь по обе стороны Кавказского хребта. Он много внимания уделил обеспечению безопасности сообщения с Грузией. С этой целью он разгромил селение старшины Ахмета Дударова, главного инициатора грабежей и нападений на одиночных путников и военных команд в Тагаурском ущелье. Затем разрешил десяти тагаурским фамилиям, владеющим проходом от Балты до Дарьяла, брать пошлины с проезжающих купцов, свободно проезжать в Моздок и Тифлис и стал платить им по 10 рублей за каждый построенный русскими там мост.

Но вскоре он, ставленник Павла I, был отозван с Кавказа. Мотивы отставки Кнорринга изложены Александром I в рескрипте к его преемнику, генерал-лейтенанту князю Павлу Дмитриевичу Цицианову от 8 сентября 1802 года. В нем говорится: «По дошедшим ко мне жалобам и недовольствам на управляющих в Грузии ген.-л. Кнорринга ид. с. с. Ковалевского, признал я нужным возложить на вас должности с званием инспектора Кавказской линии, Астраханского губернатора, управляющего там и гражданскою честию и главнокомандующего в Грузии соединенные. Ревность и усердие ваше ручаются мне, что вы удержите и охраните его в надлежащем положении».

Тем временем волнения, продолжавшиеся в Кабарде с перерывами с 1794 года, вспыхнули с новой силой в 1803 году. Поводом к нему послужило предпринятое Цициановым в том же году строительство Кисловодского военного укрепления на месте, представлявшем собой стратегический узел связи Кабарды с закубанцами, а через них с Турцией и Крымом. Кабардинцы, расценив этот шаг как реальную угрозу своей территориальной целостности и без того значительно урезанной, по их мнению, Моздокской и Константиноградской крепостями, решительно и наотрез отказались выбрать судей.

Узнав об этом, Цицианов обратился к кабардинским почтенным князьям и категорично потребовал – немедленно выбрать судей в родовые суды. Одновременно он предписал генерал-лейтенанту Глазенапу строго наказать кабардинцев, если они не исполнят этого требования. После нескольких жестоких сражений кабардинцы были вынуждены изъявить покорность и выбрать судей. Но суды, восстановленные с таким трудом, к отправлению своих обязанностей не приступили. Дело в том, что князья, дав клятвенное обещание и присягу о своем согласии исполнить все принципиально требуемое от них, одновременно подали прошение, в котором они предлагали и свой вариант судоустройства. Они просили разрешить им выбрать судей с каждых двух родов из первых фамилий по восемь владельцев и двенадцать узденей с двадцатью бегоульями, которые бы оставались навсегда бессменными и без получения от казны жалованья. А для судов предлагали они оставить те же дома, которые были построены для родовых судов.

Дельпоццо, назначенный в то время приставом Кабарды, не обладая достаточной властью, чтобы узаконить просьбу князей, обращается с прошением к Цицианову. Отваживаясь фактически ходатайствовать за кабардинцев, преследуя, разумеется, прежде всего интересы России, Дельпоццо, вероятно, уже знал о существовании рескрипта царя от 31 июля 1804 года к Цицианову, который разрешал ему вводить «расправу кадиев», то есть духовный, шариатский суд.

Сверху против духовного суда не было помех, снизу обосновывалась его целесообразность. Далее гнуть свою линию Цицианову уже не было смысла. Ведь введением шариатского суда – мехкеме – кабардинские князья обязывали и себя исполнять службу Российского правительства, а большего царь от них и не требовал.

На прошение кабардинцев Цицианов ответил приказом от 9 мая 1805 года: «Споспосшествуя пользам Кабардинской области, хотя вы по ветренности и своим беспутствам того и не заслуживаете, я согласен, чтобы в то время как вы учините присягу на верное подданство Е. И. В., учредить на просимом вами основании родовые Суды и оставить на тех правилах выбор судей.

Входя, однако ж, в большие выгоды ваши, признаю нужным, чтобы сии родовые Суды состояли в зависимости от Верхнего Моздокского Пограничного суда, дабы в случае, ежели бы обиженный не получил удовлетворения, мог перенести дело свое в Пограничный суд».

Таким образом, и в условиях шариатского суда ключевые позиции управления все же оставались за Кавказской администрацией.

В 1806 году, после убийства в Баку Цицианова, главнокомандующим на Кавказ вторично назначается генерал граф И. В. Гудович. Вместо Глазенапа был назначен Булгаков Сергей Алексеевич – генерал от инфантерии. Сподвижник Гудовича по Кавказской линии, с Георгием на шее за штурм Анапы, он заслуженно пользовался репутацией храброго, энергичного и в достаточной степени простого человека. Это был представитель типа честного, прямодушного старого кавказского рубаки. Его колоссальный рост, трубный голос, львиная храбрость – все делало его человеком необыкновенным. Несмотря на свои 70 лет, он еще лихо скакал на рьяном персидском жеребце за зайцами и легко ломал подковы. Доступность же его, простота, щедрость и широкое хлебосольство привлекали к нему сердца подчиненных. Он любил видеть вокруг себя всех офицеров отряда. Ежедневно в 9 часов утра, на строго определенном месте, два солдата расставляли на маленьких жестяных тарелочках походные закуски, за ними выносили бутыль водки, появлялся сам Булгаков и своим зычным голосом кричал: «Вались, ребята!» Офицеры, кто не был в наряде, в парадной форме, шли к нему. И заставали его в одной и той же позе: он сидел на бурке, в рубахе с расстегнутым воротом и усердно тер табак для своей табакерки. Офицеры рассаживались кругом на траве, и Булгаков цветистым слогом рассказывал про матушку царицу, про времена Павла.

В 1806 году началась война с Турцией, и Булгаков с войсками двинулся на Баку. В течение месяца он бескровно покорил весь Дагестан, захватил Бакинское и Кубинское ханства, но понес большие жертвы, возвращаясь зимой назад, от затеречных чеченцев.

Для покорения и наказания буйных и хищных чеченцев было сформировано три отряда: 1-й Булгакова у станицы Червленной, 2-й Мусина-Пушкина у Моздока и 3-й графа Ивелича у Владикавказа.

17 февраля 1807 года войска тремя колоннами двинулись в грозную теснину Ханкальского ущелья. Диким воплем встретили их чеченцы. Разразилась битва. Семь часов шел бой. Медленно, шаг за шагом, двигались войска вперед, осыпаемые пулями с фронта, поворачивая орудия то влево, то вправо, для отражения неприятеля с флангов. Солдаты брали засеку за засекой, завал за завалом, и противник отступил, оставив более тысячи тел. Потери русских – 50 убитых и 114 раненых. 5 марта Булгаков атаковал Герменчук. Горцы защищались отчаянно. Тогда селение подожгли с трех сторон. Громил он и черкесские полчища на Кубани, разоряя их аулы и отгоняя стада. Горцы пытались сопротивляться, но при штурме Майкопских укреплений, а затем на реке Курджинсе были разбиты.

В декабре 1810 года Булгаков был отстранен от должности и на его место 22 февраля 1811 года был назначен генерал-лейтенант Ртищев. Главнокомандующим в Грузии тогда был генерал Тормасов.

Ртищев прибыл в Георгиевск 29 мая 1811 года. А с июля 1811 года после ухода генерала Тормасова Кавказский край был разделен на Закавказье – управление было возложено на генерал-лейтенанта маркиза Паулуччи, и Северный Кавказ – Ртищев. В феврале 1812 года с отзывом маркиза Ртищев был назначен главнокомандующим одновременно в Грузии и на Кавказской линии, а управление Кавказской линией поручено было генерал-майору Портнягину, которого сменил Иван Петрович Дельпоццо.

Глава V

Ермолов на Кавказе

1

После окончания Отечественной войны и войны против Турции и Персии, которая длилась с 1806 по 1813 год, Россия более настойчиво стала продвигаться вглубь Кавказских гор, закрепляя за собой новые земли, строя крепости, редуты, военно-оборонительные линии. Однако, как ни сильны были эти укрепления, правительство осознавало, что с одной регулярной армией не одолеть беспокойный Кавказ, и лучшим средством в деле замирения края является заселение его казачьими станицами и крестьянскими селами. Поэтому оно делало то и другое, стараясь при всяком удобном случае увеличить число линейных казаков вливанием в станицы новых поселенцев или даже обращением целых крестьянских сел в казачье звание.

Понимали эту разницу и горцы. Они говорили:

– Укрепление – это камень, брошенный в поле: до ж ль и ветер уничтожают его; а станица – это растение, которое впивается в землю корнями и понемногу застилает и охватывает все поле.

Для более энергичного выполнения этой задачи царь Александр I направляет на Кавказ Алексея Петровича Ермолова, который заселил казаками среднее течение Терека и определил целесообразность их поселения вверх по Сунже. И хотя он значительно ограничил казачьи вольности на Тереке, оглядываясь позже назад, перебирая в своей памяти гордые победы, возвышения, принесенные ему судьбой, да и несмываемые обиды тоже, он с сердцем говорил:

– Полное уважение мое приобрели Линейные казаки. Прежде видел я их небольшими частями и не так близко, но теперь могу судить и о храбрости их, и о предприимчивости. Конечно, из всех многоразличных казаков России едва ли есть подобные им.

Вряд ли Ермолов мог предположить, какими станут для казачества последующие годы, что рухнет ненавистное крепостное право, что падет царский трон и казачество окажется на обочине истории. Но не человек приближает к себе время, а время приближает к себе человека. Еще сегодняшнего, оно заставляет его думать о завтрашнем дне и рваться к будущему, не забывать при этом ни светлых, ни горьких страниц прошлого.

Возвратимся же к двадцатым годам девятнадцатого века… По твердой утрамбованной дороге стучали конские копыта, звенели бубенцы откормленных рысаков. Карету, в которой находился А. П. Ермолов, сопровождала сотня петербургских кавалеристов и сотня приставленных уже здесь, на Кавказе, казаков-терцев. Заходящее солнце понемногу исчезало за дальними горами, и в воздухе уже появилась тускловатая сумеречная дымка, обычная для начала осени. Она еще не сгустилась настолько, чтобы скрыть детали ландшафта, напротив, придала пейзажу особую резкость и глубину. Дорога прорисовывалась белой лентой, убегающей к горизонту, где виднелись освещаемые закатом отроги Кавказских гор. Над горами дотлевал закат, темнели и грузно ворочались набухшие дождем тучи, наполняя предгорье сизым туманом. Люди в оказии молчали, вглядываясь в окружающий ландшафт. Местность вокруг казалась совершенно пустынной и дикой.

Заросшие высоким кустарником склоны холмов кое-где прорезались глубокими оврагами. Редко стоящие деревья быстро сменились густым лиственным лесом. Он вплотную подступал к дороге. Кроны деревьев плотно сомкнулись, образовав полутемный тоннель.

– Где мы сейчас находимся? – выглядывая из кареты, спросил Ермолов.

– Ваше превосходительство! Подъезжаем к Георгиевску, – бодро ответил адъютант. – Какие будут распоряжения?

Но распоряжений не последовало. Ермолов вновь откинулся на диване и углубился в раздумье…

19 апреля 1816 года в Петербурге состоялся следующий высочайший приказ: «Генерал от инфантерии Ртищев по желанию его увольняется от исполняемой им ныне должности, коему и состоит по армии, а на его место командиром Отдельного Грузинского корпуса назначается генерал-лейтенант Ермолов».

Вместе с тем ему было присвоено звание главнокомандующего войсками и главноуправляющего гражданской частью в Грузии и в губерниях Астраханской и Кавказской.

Приказ этот застал Ермолова в его орловском имении. Отдыхая, он подумывал уже об отставке, но известие, а затем и срочный вызов в Петербург как бы снова вернули его в молодость.

– Кавказ!.. Кавказ, – задумчиво повторял он.

Провожающая его сестра спросила:

– А на Кавказе все еще идет война?

– Войны там нет. Но стычки и перестрелки идут, – спокойно отвечал Ермолов.

На аудиенции государь сказал, что помимо возложенных на него обязанностей ему поручается выехать во главе миссии чрезвычайным и полномочным послом в Персию для ведения переговоров.

Назначение Ермолова произошло в трудное для страны время.

Важнейшей задачей для России после победоносного разгрома наполеоновской армии было добиться мира на юге, чтобы обеспечить восстановление и развитие экономики. А для этого надо было установить прочные отношения с Персией, не оставляющей своих притязаний на земли, уступленные ею по гилюстанскому миру

Император Александр, назначая Ермолова наместником на Кавказе, возлагал большие надежды на его дипломатические способности и первым делом поручил ему отбыть с миссией в Персию, где заключить мирный договор с шахом.

– Я знаю, светлейший, что для Вас мало Кавказа, и поэтому прошу возглавить миссию, как мою личную просьбу Я жду с вами мира, – сказал он.

Кавказ был давней мечтой Ермолова, но вот второе назначение было неожиданным и заметно терзало его.

– Я же старый вояка, – говорил он в узком кругу друзей, – а меня в дипломаты. Персы народ хитрый и коварный, я же прямой, как наводка моей артиллерии. Тяжело мне будет вести с ними разговор.

А император, зная прямоту и честность Ермолова, как раз и рассчитывал на благоприятный мир.

И вот он на Кавказе, чтобы навсегда остаться в его истории.

Алексей Петрович родился 24 мая 1777 года в Москве. По традиции дворянских семей, уже на следующий год младенец был определен в лейб-гвардию Преображенского полка. В 15 лет, получив сначала прекрасное домашнее образование, а затем в Московском университетском пансионате, был произведен в капитаны и зачислен в Нижегородский драгунский полк, находящийся тогда в Кубанском корпусе. Однако пятнадцатилетнего юношу не решились отправить в такую даль и назначили адъютантом к шефу Нижегородского полка графу Самойлову, занимающему в Петербурге должность генерал-прокурора. Петербургская жизнь не помешала Ермолову заниматься военными науками. После блестяще выдержанного экзамена при кадетском корпусе он был переведен в артиллерию. С этого начинается его боевая служба. В 17 лет он принимает боевое крещение при штурме Варшавы, где, замеченный Суворовым, награждается первым своим орденом – Георгия 4-й степени.

Юный Ермолов начал быстро подниматься по служебной, военной лестнице. Вскоре он уже в Италии, под началом знаменитого генерала Девиса, действующего против французских войск. В начале 1796 года капитан Ермолов отзывается в Россию и направляется на Кавказ в Каспийский 35-тысячный корпус генерала Зубова, который готовился выступить против персидского шаха Ага-Мохаммед-хана Каджара, заливавшего кровью Грузию.

В мае граф взял Дербент и стремительно двинулся в сторону Тегерана. Лишь смерть Екатерины II и вступление на престол Павла I, отозвавшего войска, спасли Персию от полного разгрома. 19-летний Ермолов за мужество, проявленное при штурме Дербента, произведенный в майоры и отмеченный золотым крестом св. Владимира, по дороге в Петербург и не думал, что вновь и надолго вернется на Кавказ.

В столице его произвели в подполковники и назначили командиром конно-артиллерийской роты. И вдруг «за вольнодумие и восхваление французской республики» Павел отправляет его в казематы Алексеевского равелина, а затем в бессрочную ссылку в Кострому, где он жил вместе с Матвеем Ивановичем Платовым, ссыльным, знаменитым воином екатерининского времени, впоследствии графом и знаменитым атаманом Донского казачества. Потеря нескольких лет службы очень волновала его. Казалось, это конец всему. Но вскоре воцаряется Александр I, и Ермолов вновь в армии. В битве за Аустерлиц он произведен в полковники, а в 1808 году – в генерал-майоры. В Отечественной войне 1812 года Ермолов возглавил штаб Западной армии, которой командовал М. Барклай де Толли. Наконец, он – начальник штаба М. Кутузова.

В Бородинском сражении он совершил беспримерный подвиг, отбив у французов батарею Раевского, чем в значительной мере не дал неприятелю опрокинуть русскую армию.

С начала заграничного похода 1813–1814 гг. А. Ермолов стал во главе всей русской артиллерии. И вот – победное взятие Парижа. Ермолов командует русской и прусской гвардией. Его грудь украсят ордена св. Георгия трех степеней, а мундир – золотая шпага, усыпанная бриллиантами с надписью «За храбрость».

В военную историю Ермолов вошел как один из героев всех войн России с Наполеоном и как военный деятель, положивший прочное основание покорению Кавказа.

2

Стоял сентябрь. В крепости Екатериноградской было заметное оживление. По улицам то в одну сторону, то в другую скакали рысью казаки, громко переговаривались женщины. В просторном деревянном доме, занимаемом атаманской канцелярией, было особенно людно. Сюда спешили конные с пакетами, отсюда давались распоряжения, советы. Все это возбуждение объяснялось ожиданием приезда наместника Ермолова с прибывающей оказией из Георгиевска.

Ермолов, следуя в Тифлис, где у него должна быть постоянная штаб-квартира, сделал там остановку.

Вместе с офицерами штаба Линии и чиновниками он тщательно изучил положение и пришел к выводу, что оборонительная линия по Тереку безнадежно устарела.

– Передовые экспедиционные отряды русской армии ведут сражения в предгорьях Чечни против ставленников персидского шаха, – докладывали ему, – а по берегам Сунжи и притокам у нас почти нет войск.

– Тогда следует перевести укрепленную линию с Терека на Сунжу к месту соприкосновения с противником, – предположил он.

– Может, подождем, таких ресурсов у нас пока нет, – отвечал командующий Линией.

– Чего ждать? Чтобы напрасно гибли люди с той и другой стороны, – уже настойчиво заявил Ермолов.

– Тогда для закрепления земель на новой линии надо будет переселить часть казаков из станиц Моздокского, Волгского, Хоперского, Кавказского полков, – продолжал командующий.

– Если понадобится, то будем переселять, – сказал Ермолов, на что гражданский губернатор Марк Леонтьевич Малинский заметил:

– А не вызовет ли передвижение станиц с обжитых мест недовольство у казаков.

– Не надо бояться этого. Мы же переносим линию не из прихоти, – ответил Ермолов, хотя понимал, что одно перенесение казачьих станиц со старых позиций на новые не решит эту проблему. И он распорядился строить крепости: Грозную, Нальчик, Внезапную, Бурную. Это пока, а потом будет видно.

Казачьи станицы ждали приезда нового наместника, но в отличие от кичливой горской знати, проявившей напускную помпезность в Георгиевске, встречали его уважительно просто с достоинством.

В Екатериноградскую спешно собирался отряд казаков, которые будут сопровождать Ермолова до Тифлиса, а затем и в Персию. Прибывали группами. Каждая группа располагалась отдельно: кизлярцы, червленцы, ищерцы, наурцы, галюгаевцы. Казаки уже знали, что в Георгиевске Ермолов объявил горским князьям, что прибыл на Кавказ с миром, кто ждет его, и с законом для тех, кто жаждет порядка. С теми же, кто сеет смуту в Кавказских горах, он пообещал обойтись круто…

Зря время не теряли. Есаулы готовили своих казаков к походу. Старики учили молодых рубке лозы саблей. Показывали, как правильно действовать казачьим оружием. Помимо обороны и налетов, отрабатывали с казаками приемы охватов и обходов, окружения, засад и заманивания врага. Все это так необходимо в походе, поэтому старались все. Проверялись кони, верные друзья казаков, настолько верные, что казак и конь представляли, как бы одно нерушимое целое. Рассказывали, что были случаи: у коня погибал хозяин, конь не подпускал к себе никого другого, тосковал и умирал. Казак никогда не говорил о коне сдох, а уважительно – кончился.

В общем, казаки серьезно готовились к походу с Ермоловым. Этого человека они знали из рассказов стариков, воевавших вместе еще в далекие годы Дербентских событий, видавших его в боях с французами.

Знали его простоту. Поэтому во встрече не было особой щепетильности. У триумфальной арки Екатериноградской эскорт наместника встретила группа атаманов станиц и старшин и вручила ему хлеб-соль на серебряном блюде. Священник отслужил молебен. Казаки прошли посотенно перед наместником торжественным шагом, а потом исполнили свою любимую:

Всадники-други, в поход собирайтесь,

Радостный звук вас ко славе зовет!

С бодрым духом храбро сражайтесь!

За царя и Россию смело в бой вперед!

Приняв «фрунт», казаки напомнили Ермолову его молодость и встречи с этими людьми много, много лет назад.

Екатериноградскую, свою ровесницу, он тоже хорошо помнил. Заложенная в урочище Бештамак, при слиянии Малки и Терека, она имела стратегическое значение. От станицы дорога из России расходилась на два военных тракта. Первый через Моздок на Червленную и Кизляр, второй и на Владикавказ, и в Грузию, куда он вскоре и отправился.

3

Посетив с миссией Персию и выполнив поручение царя, Ермолов привез ему фирман[26] Фетх-Али-шаха. В фирмане говорилось, что Персия на вечные времена будет в мире с Россией и признает за нею области, к ней отошедшие.

– А теперь за работу на Кавказе, – напутствовал Ермолова император. – Я жду от вас и там побед!

В это время племена, населяющие горные ущелья Кавказа, оказались оцеплены кольцом русских владений. С севера Кавказская линия, на востоке России принадлежала узкая полоса Дагестанского побережья Каспийского моря, на юге – почти все Закавказье. Многие из них признали себя русскими подданными. Колебалась в своей верности еще Кабарда, при малейшем удобном случае поднимавшая восстания, и надо было присоединить чеченцев и дагестанцев, населяющих горы и предгорья против левого фланга Кавказской линии.

Ермолов, находящийся в Тифлисе, погруженный в глубокое раздумье, вышагивал по своему кабинету. Затем остановился против начальника штаба Вельяминова и сказал, глядя ему в глаза:

– Меня удивляет, почему нынешний год не то, что прошлый или позапрошлый. На нас беспрерывно нападают черкесы и чеченцы, и в Дагестане что-то затевается.

– Меня тоже это удивляет. С Северного Кавказа регулярно поступают тревожные вести, – ответил тот.

Ермолов немного помолчал и добавил:

– Алексей Александрович, скажи, тебе ни о чем не говорит имя Бей-Булат.

– Говорит. Это предводитель чеченских хищников, как докладывают, уже дважды нападал на Военно-Грузинскую дорогу.

– Вот шельмец. Он же мне клятву давал, что не будет нападать на наши границы.

– Его кто-то науськивает, вот он и разбойничает.

– Не Кази-Мулла с ним поработал? – спросил Ермолов у Вельяминова. – Мне недавно сообщили, что он призывает своих единоверцев к «газавату», но я не верю.

– Может, и Казн. Но Бей-Булат и сам не промах. Ему эти грабежи и нападения, как забава – лишь бы прославиться.

– Но за ним же идут и другие? И не единицы, а тысячи! – продолжал Ермолов.

– А для них грабеж – это профессия, основное средство существования, – отвечал Вельяминов, зная, какую тревогу у Ермолова вызывают разбойные нападения на Кавказскую линию, станицы и мирные поселения с целью отгона скота, табунов, захвата пленных с последующим получением выкупа.

– И метрополией этих разбойных формирований, как я понимаю, является горная Чечня?

– Да, там находится это осиное гнездо, – ответил Вельяминов.

– Вот его и надо в первую очередь выжечь, – как о чем-то решенном сказал Ермолов.

Как человек военный, Ермолов считал, что любую проблему можно решить с помощью военной силы, и думая о строительстве Сунженской укрепленной линии, он исходил в первую очередь из чисто стратегических соображений.

– Устроив на Сунже крепость, неподалеку от чеченских деревень, – пишет он в прошении в Петербург, – удобно будет делать внезапные нападения, ибо не будут они заранее знать о наших намерениях и угадывать оные. Оттеснив их ближе к горам и беспрерывно содержа в страхе, можно заставить их более помышлять о собственной защите, нежели о нападении.

На его просьбы из Петербурга в 1818 году последовало Высочайшее повеление: «Как генералу Ермолову, так и всем могущим заступить на его место: утвердиться на реке Сунже и заселить ее казаками».

Ермолов значительно усиливает Назрановский редут, построенный еще до его прибытия на Кавказ, строит ниже укрепление «Преградный стан», впоследствии станица Михайловская. В 1818 году строит крепость Грозную, на следующий год – крепость Внезапную, за которой следует Бурная. Между этими крепостями воздвигается сплошная линия мелких укреплений, рассчитанных на небольшие гарнизоны, но представлявших из себя серьезную преграду хищникам, благодаря своим глубоким рвам и высоким, крепким валам. И параллельно проводятся операции по принуждению противника к прекращению грабежей и нападений.

* * *

На улицах станицы Червленной большое оживление. Ермолов решил покарать разбойников в Чечне и с этой целью стягивал сюда войска. Низкие, с камышовыми крышами хаты были забиты до предела солдатами. И хотя казаки и солдаты были дружны на Кавказе, эта переполненность станицы солдатами казакам не нравилась. Сознавая, что войска на время защитят их от набегов чеченцев, они вместе с тем и горевали: нужен был корм для военных коней, а его и для своих-то не хватало.

В одной из низеньких хат расположился Ермолов. Он сидел за столом и вел разговор с командиром Гребенского войска полковником Ефимовичем и атаманом станицы Алексеем Щедриным. Совсем недавно главнокомандующий упразднил у гребенцов выборность и придал войску полковую организацию. По его распоряжению выборные должности атаманов упразднялись, и командирами войск и линейных полков были назначены офицеры регулярных войск. Им предоставлялось право заменять и выборных станичных атаманов по своему усмотрению. Полковник Ефимович Е. П. был первым командиром, назначенным в Гребенское войско.

– Почему так участились набеги чеченцев на станицы? – спросил Ермолов у командира. – Ведь казаки с ними издавна куначились.

– Действительно, долгое время у казаков отношения с чеченцами были мирные, – ответил за командира атаман. – Но потом испортились.

– И почему? – заинтересованно спросил Ермолов.

– Мы считаем, что здесь кроется три причины. С одной стороны, в среду чеченцев проникли мусульманство и турецкое влияние, враждебное русским. С другой – чеченцам пришлось испытать крайне разорительное нашествие степняков-калмыков, которые пользовались поддержкой русской власти. Так, помогая соседям, казаки наживали врагов. И третье – завидуют они нашим справным хозяйствам.

– Как же получилось, что они совершили на вас такой неожиданный налет, – спросил теперь он уже напрямую атамана, имея в виду недавний набег чеченцев на станицу.

– Нас тогда командир послал в Дагестан, а им кто-то сообщил, вот и воспользовались.

– И какой ущерб?

– Станицу казакам удалось отстоять, а вот скот увели и пленили несколько молодых женщин, возвращающихся с огородов, – отвечал теперь полковник Ефимович.

– Кто же у них предводитель, узнали?

– Говорят, Бей-Булат.

– Это точно? – уже запальчиво переспросил Ермолов. – Давно я хочу проучить этого пройдоху!

– Да уж куда точнее. Мои казаки через кунаков вызнали, что с ним была шайка Эски из чеченского аула Шали и люди осетинского алдара Кубатия, – ответил атаман.

Ермолов знал, что в последнее время лихой Бей-Булат уже несколько раз нападал на Военно-Грузинскую дорогу и окрестные села и станицы. И его надо было наказать.

Главнокомандующий сидел за столом спиной к двери и не видел, как в комнату вошел его адъютант.

– Ваше превосходительство, – обратился тот к нему. – Сообщают, что абреки снова напали на оказию, следующую по Военно-Грузинской дороге. Есть жертвы.

Ермолов еще был во власти своих мыслей, но сразу же опомнился, отбросив все тяжкие думы. Он вышел из хаты в бурке, отчего его огромная, богатырского сложения фигура казалась еще более величавой. Хмурое лицо казалось злым.

Начал моросить дождь. С Терека налетел порыв ветра. Лицо Ермолова посуровело и каменно застыло, густые брови сошлись.

– Я же объявил им, что прибыл на Кавказ с миром, кто его хочет, – со вздохом сказал он. – Но раз кто-то не хочет ни мира, ни порядка, если кто-то хочет вражды с Россией, я найду место поговорить с ним!

– Ваше превосходительство, может, пройдем в штаб, – напомнил о себе командир гребенцов.

Но Ермолов снова вошел в хату и остановился в глубине комнаты. Перекинув бурку на правое плечо и опираясь левой рукой о саблю, он сказал адъютанту:

– Пиши приказание полковнику Пулло, – и тут же стал его диктовать.

– Срочно передай его депешею в Грозную.

А когда адъютант вернулся, он спросил:

– Что там еще пишут с Линии?

Тот доложил о нескольких запросах и бумагах, связанных с финансами и снабжением.

– Их передай интендантам, – распорядился Ермолов.

– А вот рапорт и второе донесение генерала Розена, – продолжал адъютант. – Жалуется на лихорадку, от которой болеют и умирают люди. Просит усилить лекарствами и докторами Дагестанскую линию. Просит обмундирования.

– Этому действительно надо срочно помочь, – сказал Ермолов, подписывая бумагу, так как сам видел на Линии солдат в лаптях и рваных штанах.

– Вот еще письмо из Аварии, – докладывал адъютант.

– О чем там пишут?

– Пишут, что бегут люди от ханов к Кази-Мухаммеду.

– К кому, кому?

– Да к этому новоявленному имаму в Гимрах. Пишут, что распевают они там псалмы, ведут беседы о Боге.

– Начало хорошее, да как бы потом не обернулось против нас, – осторожно сказал полковник Ефимович. – Не верю я миролюбию этого имама, хотя странно, что именно он призывает племена к миру с нами!

– Тут, братцы, может быть два вывода. Или он поистине богоискатель, человек, ищущий в Коране, молитве истину и покой, или же он хитрая бестия и шельма, хорошо понимающий, что пока дагестанцы не объединились воедино, нельзя и помышлять о войне с нами. В таком случае этот имам – тонкая бестия и может быть нам опасен, – заключил Ермолов.

Все замолчали. Адъютант продолжал перебирать бумаги, пока Ермолов вновь не заговорил.

– Пустое. Ханы врут. Они нашими руками хотят уничтожить своего противника. Черта с два, ни одного солдата не посылать против этого имама! Пусть сами расхлебывают свою кашу.

– Хотя поскорее бы покончить с этими князьками, которые придерживают средневековье в горах, – сказал Ермолов, перейдя к окну. – Лет через пятьдесят весь этот край от Терека и до Аракса и в другую сторону до Анапы будет русским цивилизованным и просвещенным, и народы Кавказа станут благословлять Россию за то, что делаем сейчас мы.

Все с интересом посмотрели на главнокомандующего. А он продолжал:

– Да, господа, я серьезно так думаю. Я уверен, что пройдет время, и эти народы получат вместо поножовщины, резни и войн спокойное существование, торговлю, дороги, знания и покой. А за имамом надо присмотреть.

Все облегченно вздохнули. Установилась тишина, которую вскоре нарушил адъютант.

– Ваше превосходительство, а тут еще одно донесение, из Екатериноградской, – словно извиняясь, доложил он.

– Что там пишут? – спросил Ермолов, беря распечатанный пакет.

– Командир Кабардинского пехотного полка Подпрятов сообщает, что согласно вашему указанию посланный им в Малую Кабарду майор Тарановский склонил жителей Малой Кабарды к добровольному переселению с Курпика на берега Терека, и они уже начали перевозить свои семейства, имущество, сакли и перегонять скот. Теперь они будут жить на том самом месте, что вы предписали.

– Молодцы Подпрятов и Тарановский, – сказал Ермолов и стал рассматривать бумаги.

– Да они и текст подписки прислали, – восторженно произнес он и стал читать текст.

– Ваше превосходительство, там и рапорт о поощрении приложен. Подпрятов просит поощрить вашей властью господ офицеров и нижних чинов, отличившихся в походе, а особенно хорунжего Медведева.

– А это за что же? – переводя взгляд на адъютанта, спросил тот.

– Успех на переговорах, – пишет Подпрятов, – был во многом достигнут благодаря тому, что Медведев говорил с кабардинцами на их языке.

– Молодец, казак! За это непременно надо поощрить, – сказал Ермолов.

Все с интересом наблюдали за Ермоловым, который буквально на их глазах так преобразился.

– Ничего, теперь и остальные потянутся к нам, – восторженно произнес он. – Кабарда – это теперь «завоеванная сторона».

Однако очень скоро Ермолову придется пересмотреть свой взгляд на Кабарду.

4

Полковник Пулло стоял у окна своего кабинета и внимательно осматривал окрестности. Перед его взором была крепость Грозная, где располагался штаб только что созданной «Сунженской кордонной линии», командиром которой он был назначен.

Над крепостью поднималось широкое двухэтажное казарменное здание с рядом пристроек и служб, возле которых у серых полосатых будок стояли парные часовые, сновали конные казаки и на гладко утрамбованной площадке блестели несколько орудий.

За площадкой были разбросаны коновязи линейных казаков и строгие, разбитые по плацу, белые квадраты палаток. Тут находился резерв кордонной линии, состоящий из батальона навагинцев, четырех сотен моздокских и донских казаков, трех рот егерей и батальона Куринского полка. Белая гарнизонная церковь, бастионы, казармы и лазарет, низкие мазанки семейных солдат – все это было перед его взором. Не просматривалась только дорога, или, как ее называли, Екатериноградский тракт, по которому из Ставрополя, Моздока и Екатериноградской шли русские обозы и вообще все из России.

Полковник взглянул на часы. Было всего десять часов. До прихода очередной оказии оставалось часа три.

– Вызовите мне дежурного офицера, – приказал он адъютанту.

И только тот вышел на улицу, у ворот крепости послышался стук, шум, голоса. Когда ворота открыли, перед ними стояли конные казаки да поблескивали штыки солдат.

Дежурный офицер о чем-то переговаривался с казаками. Крепостная полурота «в ружье» стояла возле.

– Что там такое? – спросил адъютант у дежурного.

– Пленных абреков пригнали и своих убитых и раненых привезли.

– Откуда?

– С Линии, опять было нападение, – ответил один из казаков и, выехав вперед, добавил: – Приказано депешу начальнику гарнизона доставить.

– Давай сюда пакет, – важно сказал адъютант, – я передам полковнику.

– Никак невозможно! Приказано передать пакет лично в руки их превосходительству, – спокойно ответил казак.

Адъютант хотел вскипеть, но, разглядев на казаке погоны офицера, миролюбиво сказал:

– Ну, коли так, пойдем. А пленных отведите пока в батальонные сараи.

Казачий сотник скомандовал своей полусотне. Пехотный прапорщик подал команду солдатам. И колонна с обозом втянулась в крепость.

Полковнику Пулло сообщили, что абреки в последнее время особо распоясались и не дают и дня покоя. Просили помощи или хотя бы отвлекающих мер.

– Каковы потери? – спросил полковник у казачьего сотника, когда расспрашивал его о ночном нападении на сторожевое охранение.

– Ранен в грудь на вылет хорунжий, убито 5 солдат и 9 ранено, – докладывал тот. – Но противник разбит и бежал, потеряв убитыми и ранеными до 30 человек.

Пулло заметил:

– Что-то странно. Разбиты, бежали, а привезли убитых и раненых только своих.

– Ваше превосходительство, трупы своих они всегда забирают. Но среди пленных есть раненые, они и подтвердили эти цифры.

На следующий день хоронили павших в ночной стычке солдат. У церкви был построен полк. Спешенные казаки тоже стали на фланге. Несмотря на то, что убитые были не из семейных рот и не имели среди населения родни, их по обычаю хоронили с плачем, с бабьим завыванием и с причитаниям. Полковой священник негромко отпевал убиенных, хор солдат глухими, поникшими голосами пел заупокойные слова молитвы. Солдаты, опустив головы, мрачно и тяжело слушали пение и изредка поглядывали на пять простых, необитых, открытых гробов и на лежащих в них мертвецов. И не один из них в эту минуту, перед пятью убитыми товарищами, под женский плач, причитания, подумал о себе. Каждый вспомнил деревню, оставленную семью и представил свою, может быть, близкую и столь бесславную смерть.

Казачий сотник, стоявший сбоку полусотни, со скорбной болью увидел, как по морщинистой щеке правофлангового солдата медленно проползла слеза, цепляясь в седоватой, небритой щетине.

Дежурный взвод залпом отдал последний салют погибшим, и пять гробов, медленно и тихо покачиваясь, легли в одну братскую могилу.

А еще через день в крепости состоялся Военный Совет. Проводил его начальник левого фланга Кавказской линии генерал фон Краббе.

– Его превосходительство генерал Ермолов на наше донесение изволил ответить сею весьма неодобрительной бумагой, – показывая пакет, говорил он присутствующим. – Командующий корпусом пишет: «Войска наши допущены бывают к потерям только лишь исключительно нерадением и невниманием своих начальников. Русская кровь, которую пролили оборванцы из чеченских бродяг, требует своего отмщения».

Фон Краббе смолк и многозначительно оглядел слушавших.

– Как известно, – продолжил он, – шайки, нападающие на наши заставы и посты, действуют под начальством чечена Эски из аула Шали. Его и нужно в первую очередь проучить, – с сильным, типично немецким акцентом произнес он и склонился над картой.

– Главнокомандующий приказал выделить для этого отряд, который возглавит лично полковник Пулло, – повернувшись к полковнику, объявил он.

Пожилой, седобородый полковник, остзейский барон Пулло молча разгладил ладонью бороду и спокойно ответил:

– Инструкцию командира корпуса я имею, а теперь давайте уточним детали похода, – и он тоже склонился к карте, подчеркивая карандашом намеченный к уничтожению аул.

– У границы гудермесского леса есть четыре завала, не уничтоженных в прошлую экспедицию, – заметил фон Краббе. – Здесь вы непременно встретите противника, и отсюда начнутся боевые действия. Первый батальон егерей с тремя орудиями двиньте мимо завалов, по просеке, в лоб на аул. Три роты куринцев с сотней моздокских казаков пошлите с фланга, подкрепив их кагерновой мортирой и десятифунтовым единорогом. Еще три роты Куринского полка с двумя сотнями гребенцов пусть выйдут справа, через лес и орешник на пастбища аула, где казаки должны будут отогнать на наши резервы весь скот чеченцев. Резерв из трех рот егерей, батальона куринцев, двух сотен моздокцев и пяти орудий будет находиться при вас. Употребите их согласно обстановке и вашему усмотрению. Полковник Пулло молча отдал честь.

А утром отряд уже стоял у аула Дады-Юрт. Батарея разом ударила по аулу, и отряд тремя колоннами бросился на приступ. В клубе дыма было видно, как от мечети, пристегивая на бегу шашки и забивая шомполами заряд, сбегали вниз густые толпы чеченцев. Перестрелка перешла в учащенный непрекращающийся огонь, пули стали долетать и до батарей. Появились убитые и раненые. Первая цепь егерей остановилась и залегла.

– Огонь! – скомандовал полковник артиллеристам, и батарея открыла частый огонь, бросая ядра в опоясанный дымом, грохочущий, отбивающийся аул.

Вдруг за горою, со стороны шалинской дороги, раздалось восторженное «Ура!». Пулло вынул часы и довольным голосом сказал:

– Это полковник Быстров с куринцами. Молодец! Подоспел вовремя.

Отступавшие к горе чеченцы суматошно заметались и, бросая арбы, кинулись обратно к аулу. Залегшие цепью егеря, ободренные подходом куринцев, поднялись и с криком «Ура!» кинулись в аул.

Рота, шедшая со стороны просеки, вошла в ручей, и чеченцы открыли по ней шквальный огонь. Видно было, как падали и разбивались о камни солдаты, но остальные, хрипло крича и стреляя, перейдя ручей, атаковали противника.

Пулло озабоченно поднялся и, тревожно оглянувшись, крикнул:

– Резерв, вперед!

На улицах аула закипел рукопашный бой, чеченцы с обнаженными шашками в руках кинулись навстречу егерям.

Солдаты вскочили, оправили для чего-то смятые от лежания кителя и кинулись туда, где грохотал рукопашный бой.

Ровно в полдень бой стих. К полковнику приехали парламентеры.

– Почему вы напали на нас? Разве у нас с русскими война? – спросил у полковника пожилой чеченец в высокой папахе.

Переводчик перевел его слова.

– Разбойничьи шайки дерзнули посягнуть на жизнь русских воинов и за это аулы, укрывающие преступников, будут преданы огню и мечу! – ответил Пулло, с любопытством разглядывая чеченца.

Переводчик, видимо с трудом понимая его слова, стал что-то длинно и суматошно говорить, но чеченец остановил его.

– Мы не абреки. Наш аул трудится мирно и все, что вы видите, – он повел рукою по сторонам, указывая на сады и возделанные нивы, – все это сделано нашими руками. Если в большом ауле и есть несколько бездельников, то почему мы все должны отвечать за них.

– Русская кровь, пролитая ими, вопиет о мщении, – выслушав переводчика, холодно сказал Пулло. – Выдайте мятежников, а остальные подвергнутся экзекуции.

Чеченец нахмурился.

– В таком случае, пропустите наши семьи в горы.

– Нет! Генерал Ермолов приказал наказать мятежников, и аул будет разрушен. Разговоры излишни, – сказал Пулло и отошел к штабным офицерам.

– Хорошо! Вы увидите, как умирают чеченцы, – просто сказал парламентер и, вскочив в седло, поскакал к аулу.

Бой разгорелся вновь. Только к вечеру все было кончено. Весь аул был занят войсками. Нижний Дады-Юрт догорал. Дымились руины, и черные груды пепла лежали на месте сгоревшего аула.

Провели человек двести женщин и детей, уцелевших от огня и пуль. Резервные роты, выставив охранение, заняли гору у скрещения дорог. Полковник Пулло со своим штабом расположился на ночь в одном из уцелевших домов Верхнего Дады-Юрта.

Усталые солдаты были разведены на ночлег. Так закончилась одна из экспедиций.

Глава VI

Волнения в Кабарде

1

Переселение малокабардинцев на Терек и принятие покровительства русской администрации не могло быть расценено в Большой Кабарде иначе, как враждебный против нее акт. Как и следовало ожидать, ответная реакция Большой Кабарды не заставила себя долго ждать. Начались беспрерывные нападения кабардинцев, как на аулы переселившихся, так и на Линию, где располагались мирные селения и казачьи станицы.

Командиру Волжского казачьего полка капитану Верзилину лазутчики сообщали:

– Кабардинские разбойники в большом количестве намерены сего числа в ночь прорваться в наши границы.

Генерал-майору Сталю, командиру дивизии и командующему на Линии доносили:

– Разбойники в числе 150 человек за приверженность к нам узденя Кучмазукина намерены разорять его аул и переправиться на нашу сторону для злодеяний.

Дистанционным и постовым начальникам, атаманам станиц было отдано срочное распоряжение – усилить ночные разъезды, занять секреты и броды караулами, пехотным же командам и ротам, по селениям расположенным, иметь резервы.

Чтобы немедленно положить конец разбоям и наказать кабардинцев, уменьшив хотя бы до некоторой степени их престиж в горах и подготовить там почву для полного усмирения, Ермолов решает тотчас же начать против них наступательные действия.

– Наглые и более уже непростительные дерзости и разбои кабардинцев заставляют наказать их за оные, – извещает он генерала Сталя. А генералу Вельяминову он предписывает:

– Умножившиеся набеги кабардинцев и прочих хищников заставляют взять против них особенные меры строгости, и я предназначаю некоторую часть войск к движению в Кабарду.

Первый удар нанесли кабардицам небольшим отрядом штабс-капитана Токаревского. Из Елизаветинского редута, что на Военно-Грузинской дороге, он с ротой Кабардинского полка проник в самые горы, истребил кабардинский пикет и, захватив стадо рогатого скота, распространил тревогу среди непокорного населения. Когда рота двинулась назад, ее встретила неприятельская конница, и завязалась жаркая перестрелка. По счастью, одним из первых выстрелов из пушки был убит предводитель, а затем картечь разом положила на месте до 20 кабардинцев. Это решило исход столкновения. Неприятель бежал с поля боя.

Вслед за этим командующий Линией генерал Сталь решил наказать абазинские аулы на Куме, служившие вечным притоном для закубанских горцев и нередко с ними принимавших деятельное участие в набегах. Разорению подлежали три наиболее населенных смежных аула: Махуков, Хохандуко и Бибирдов. Линейные казаки во главе с командиром Волжского полка капитаном Верзилиным и штаб-ротмистром Якубовичем действовали с такой решимостью и так стремительно ударили в шашки на передовые посты кабардинцев, что моментально сбили их и явились перед жителями, не ожидавшими такого поворота дела. Волжская сотня есаула Лучнина и моздокская хорунжего Старожилова первые ворвались в аул. Все, что застигнуто вне домов, было изрублено. Все, что успело скрыться в домах, было забрано в плен. Добычей казаков были тысяча голов лошадей и рогатого скота и 149 человек пленных.

На этом дело не кончилось. Жаркий бой завязался тогда, когда отряд начал отход. Сильная кабардинская партия, предводимая Асланбеком Биарслановым, преградила отряду дорогу. Теперь вся тяжесть боя легла на Тенгинские роты. Бешеные атаки кабардинцев были, однако, отбиты, и сам Биарсланов упал с коня раненым. Кабардинцы дрогнули и побежали. Горячая перестрелка, однако же, стоила отряду 14 человек убитых и раненых.

Между тем, в Екатериноградскую прибыл отряд, сформированный для постоянных действий в Кабарде. Командовал им полковник Кацарев, имя которого скоро загремело по всей Кавказской линии. Отряд состоял из батальона Кабардинского полка в тысячу штыков при четырех орудиях и из двух сотен казаков. Отряд, перейдя на левый берег Терека, двинулся на борукаевцев, которые в нарушение обязательств переселились в горы. Ему помогал особый отряд штабс-капитана Токаревского, который, отрезая тех от гор, должен был теснить их вместе с мирными племенами осетин – дигорцами и алагирцами.

Аулы были окружены, но оказались почти пустыми. Кабардинские семейства успели заблаговременно укрыться в горах, и только в двух аулах – Боташева и Анзорова – стремительно налетевшая конница застала и истребила до 30 человек и 12 захватила в плен.

Разорение пустых аулов, конечно, не могло уже произвести большого впечатления на кабардинцев. Тем не менее, при переправе через реку Урух произошла горячая перестрелка, стоившая кабардинцам двух известных предводителей, а русским – храброго штабс-ротмистра Якубовича, раненного ружейной пулей.

Отряд пошел дальше в горы, предавая огню и опустошению лежавшие на пути аулы, которые кабардинцы заранее покидали и часто сами поджигали постройки и запасы, лишая возможности кормить лошадей.

Восемь дней отряд провел в беспрерывном движении, но будучи всегда под наблюдением, скрытого нападения так и не смог сделать. Поэтому Сталь предписал отряду прекратить боевые действия. Отряд Кацарева из Кабарды не вышел, но переменил систему своих действий.

В это время в Кабарде появились грозные прокламации Ермолова, требовавшего покорности, но обещавшего пощаду всем, кто добровольно выйдет из гор и поселится на равнине. Кабардинцы действительно изъявили готовность покориться, но под условием, чтобы им было дозволено остаться в ущельях. Им было отказано и объявлено, что все оставшиеся в горах будут признаваться скрыто враждебными России. Тогда, устрашенные погромами Кацарева и не видя другого выхода, многие кабардинцы стали склоняться на предложение Ермолова, и в течение уже марта месяца на плоскость вышли 14 больших аулов, в которых насчитывалось до 945 дворов. Большая часть из них осела по левому берегу Терека, другие расположились по Уруху, Баксану и по большим речкам.

Но оставшиеся в горах старшины и князья всеми силами стремились не допустить и мысли о переселении. Их ватаги день и ночь следили за передвижением войск и в то же время грабили и убивали тех кабардинцев, которые переселились на плоскость. Переселенцы были напуганы угрозами, некоторые побежали обратно в ущелья.

Задача русских властей чрезвычайно осложнилась. Нужно было заботиться в одно и то же время и об охранении границ, и о защите переселенцев, и о создании препятствий кабардинцам к выселению за Кубань, куда их сманивали владельцы.

В таких обстоятельствах и чтобы положить конец кабардинской дерзости, Кацарев вынужден был сделать еще две экспедиции. 25 марта он пошел в Чегемское ущелье и истребил аулы Тамбиева, а 2 апреля двинулся на речку Нальчик и занял аулы Ханцова и Кандурова. Здесь отряд остановился для наблюдения за общим собранием кабардинцев, которые тоже подвинулись к Нальчику. Кабардинцы несколько раз присылали Кацареву депутатов с просьбой дать им свободно совещаться, удалив отряд к Малке или Тереку. Кацарев отвечал, что согласен сделать это, если ему дадут в аманаты шесть князей и старшего кадия. Кабардинцы отказались. Тогда Кацарев, видя, что они стараются выиграть время, 4 апреля сам быстро двинулся к месту сборища, которое едва успело разбежаться. Аул владельца Касбулата Канчукова, где оно происходило, был занят и истреблен после недолгой, но горячей перестрелки. Отряд потерял здесь 10 человек.

Кацарев выполнил задачу, поставленную перед ним Ермоловым. В течение четырех месяцев, перемещаясь под открытым небом, в снежных сугробах и среди весенней грязи, часто без продовольствия и фуража, он держал Кабарду в страхе и неизвестности, откуда ждать нападения. Заботясь о собственной обороне в своих аулах, кабардинцы не могли сосредоточить отряду серьезную преграду, а между тем он, появляясь всюду, громил их и отгонял стада. Но Кацарев не мог проникнуть в недоступные ущелья гор.

Эту задачу принял на себя уже сам Ермолов, когда наступила весна.

2

Вступлению Ермолова в Кабарду предшествовала подготовительная работа. Следовало прежде всего обеспечить надежные коммуникации. Наступление было назначено на весну, а это период бурного разлива Терека и Малки, считавшейся границей Кабарды. Переправа через Малку войск, боеприпасов и провианта могла быть сопряжена с определенными трудностями и опасностями, поэтому у Екатериноградской налаживался паром, а у станицы Прохладной строился мост.

В первой декаде мая Ермолов в Моздоке. Генерал Сталь в приказе дистанционным начальникам и атаманам станиц пишет:

– Корпусной командир господин генерал от инфантерии и кавалер Ермолов прибыл в Моздок и будет проезжать в Георгиевск. В том случае предписываю иметь в конвой в Прохладной 70—80 казаков и по 30 лошадей на станции с упряжками и 5 повозками. Начальнику станицы Павловской изготовить конвой 60 человек, если будет недостаточно служащих, то добавить из отставных.

Причину своего прибытия в Кабарду он объяснял следующую:

– Доселе я смирял другие враждующие народы, а теперь дошла очередь до непокорствующих и мятежных кабардинцев. При этом он указывал, что предпринимает ввод войск в Кабарду для охранения от разорения благонамеренных владельцев и вообще простого народа.

Но была, конечно, значительно более веская причина, заставившая Ермолова лично заняться Кабардой. Ею явилась медлительность в исполнении предписания главнокомандующего и очевидное желание кабардинцев уклоняться от исполнения этого предписания. Предписывалось же кабардинцам выселиться с гор, из своих труднодоступных убежищ.

Таким путем власть рассчитывала ликвидировать разбойничьи шайки беглецов, которые с большим ожесточением и ненавистью преследовали и истребляли все, что имело вид или носило название русского.

В мае 1822 года Ермолов прибыл в Екатериноград, где уже собраны были два батальона пехоты, 8 орудий и 300 линейных казаков. Над отрядом Кацарева принял командование сам генерал Сталь и передвинул его с Баксана на Малку, к урочищу Каменный мост. Третий отряд, под командой донского полковника Победнова, наблюдал верховья Кубани.

22 мая Ермолов после предварительной рекогносцировки в ущельях Уруха, Черека, Нальчика и Чегема перешел Малку – границу Кабарды – у станицы Екатериноградской и начал наступление. Боевые сражения начались в Черекском ущелье. Там было сожжено несколько аулов. В Нальчике отбит табун лошадей и отара овец в 4 тысячи голов, в Чегеме истреблен сильный аул.

Наконец, войска вступили в ущелье Баксана, самой многоводной реки в Кабарде, вытекающей с южной покатости горы Эльбрус, и здесь им пришлось испытать огромные трудности. Войска направились по обоим берегам реки: по правому шел Ермолов, по левому – Сталь. В самом узком и страшном месте ущелья кабардинцы соорудили громадный завал на правом берегу Баксана. Тогда ночью четыре орудия из отряда Ермолова были подняты на гору и несколькими выстрелами заставили неприятеля очистить завал. Самый кровавый бой ожидался у балкарского аула Ксанти, где собрались главнейшие кабардинские владельцы. Войскам еще с вечера было приказано готовиться к упорной борьбе, в которой пришлось бы брать штурмом ряд огромных каменных завалов.

Но кабардинцы не дождались наступления и ночью бежали за Кубань. Балкарцы попросили пощады.

В Кабарде царила растерянность. Кабардинцы увидели русское оружие в таких местах, что для себя считали недоступными.

Из Баксанского ущелья войска прошли на Куму и стали близ истребленных в предыдущем году абазинских аулов. Отсюда генерал Вельяминов с частью отряда отправился на Кубань, к Каменному мосту, чтобы препятствовать кабардинским князьям, при побеге за Кубань, уводить с собою и подвластные им аулы.

А 24 июля экспедиция Ермолова совершенно окончилась, и отряд возвратился на Линию. Главнокомандующий отправился в Константиноград, осмотрел минеральные источники и положил основание нынешнего Пятигорска.

Войска отдыхали, впрочем, недолго. В начале августа месяца Ермолов снова повел их в Кабарду, на этот раз уже с тем, чтобы больше не оставлять ее. Переправа через Терек у Екатериноградской была сопряжена с чрезвычайными трудностями. Река бушевала, и пехоте пришлось переходить ее вброд тесными рядами, держа друг друга за руки. В глубоких местах казаки верхом составляли улицу, через реку протянуты были привязанные к орудиям канаты и люди держались за них в местах наибольшей стремительности.

За Тереком войска разделились на две части. Одна тотчас приступила к постройке ряда укреплений, образовавших новую Кабардинскую линию, а другая составила подвижные резервы, имевшие назначение удерживать кабардинцев от враждебных действий и тем способствовать беспрепятственному возведению крепостей.

Кабардинцы, конечно, не остались равнодушными к мере, навсегда подчинявшей их русской власти и русскому оружию, и домогались всеми силами остановить постройку крепостей. Но Ермолов на эти домогательства ответил с внушительным лаконизмом:

– О крепостях просьбы бесполезны, – сказал он. – Я сказал, что они будут, и они строятся.

К осени они были настолько готовы, что могли служить прочным оплотом против кабардинцев. Новая Кабардинская линия проходила по подошвам так называемых Черных гор, от Владикавказа до верховий Кубани и состояла из пяти главных укреплений, расположенных при выходах из горных ущелий рек Баксана, Чегема, Нальчика, Черека и Уруха и из многочисленных промежуточных постов. Все кабардинское население, переселившееся на плоскость, совершенно отрезывалось ею от гор, так и от Закубанья и вынуждалось покинуть самую мысль о враждебном отношении к России.

Кабарда, занятая теперь русскими укреплениями, навсегда разделяет воинственные народы Кавказа на две отдельные части, образовавшие на все будущее время два совершенно независимых друг от друга театра военных действий, и сохранение в Кабарде спокойствия становится делом особенной важности. К тому же по ней, как по краю наиболее умиротворенному и безопасному, пролегла под защитою крепостей и новая Военно-Грузинская дорога, охранение которой легло на обязанности Кабардинского полка, которым командовал полковник Подпрядов.

Главным укреплением в Кабарде считался Нальчик, а потому здесь и поместился Подпрядов со своим штабом, перейдя туда из Екатериноградской. Ему приходилось в одно и то же время держать в повиновении всю Кабарду, наблюдать за верхним течением Кубани, из-за которых все еще пытались прорваться под предводительством беглых кабардинцев партии черкесов, и охранять военную дорогу.

В течение нескольких лет Кабардинский полк удерживал в спокойствии всю Кабарду и оберегал центр Кавказской линии.

Громы военных бурь в Кабарде все более и более затихали, с тем, чтобы в 1825 году вспыхнуть последним пламенем возмущения и потухнуть навсегда, оставив все тревоги боевой жизни соседнему побережью Кубани.

Глава VII

Печальные вести

Ермолов находился в Червленной, когда узнал о бунте, поднятом в Кабарде. Известие о вспыхнувшем восстании заставило его приехать в Екатериноград.

– Желая обстоятельнее знать о происшествиях в Кабарде, – сообщал он в Тифлис, – отправился я в Екатериноград, где дожидается меня начальник корпусного штаба.

Прибыв на место и расположившись в атаманском доме, он вместе с Вельяминовым стал разбираться в сложившемся положении.

– Бунт в Кабарде сделался не сразу, – докладывал ему Вельяминов. – Скрытое недовольство, лежавшее в его основании, начало сказываться сначала мелкими и как бы случайными проявлениями, и вот теперь усиливающимися.

– В чем это проявляется? – стал уточнять Ермолов.

– Как я вам уже докладывал, Алексей Петрович, немирные кабардинцы сначала разорили станицу Солдатскую, потом совершили ряд нападений как в Кабарде, так и на правом фланге Линии, и все это ныне слилось в единство враждебных действий и усилий горцев против нас.

– Нужно заметить, что в числе причин кабардинского волнения есть слабое управление Кабардой преемником Подпрядова, подполковником Булгаковым, назначенным нами недавно.

– Повлияло на них, несомненно, и восстание в Чечне, где убит Лисанович, – заметил молчавший до этого Ермолов.

– И это имеет место быть, – ответил Вельяминов и продолжил рассказывать: – Еще не улеглась общая тревога, вызванная присутствием сильной вражеской партии в Чегемском ущелье, как горцы напали на селение Новосельцы. Сорок кабардинских абреков под предводительством знаменитых князей Бесланея Хамурзина и Тембота Кайтукина прорвались на кабардинскую плоскость со стороны Чечни, но встреченные здесь казаками Волжского полка, поспешно укрылись в лесах Черекского ущелья. Оттуда они перебрались в земли дигорских осетин и вместе с ними замышляют новые набеги на наши границы.

– И что, все кабардинцы выступают против нас, – поинтересовался Ермолов.

– Может и не все, но пойди сейчас разберись. Даже примирившиеся с подчинением России мирные кабардинцы стремятся сейчас выселиться из русских границ, а иногда и принимают участие в набегах закубанцев на Линию, – отвечал Вельяминов, и он был прав. Дело в том, что кабардинцы никогда не переставали домогаться различных льгот и возбуждать поземельные споры. А ряд отказов на них и неуклонность строгих мер, введенных Ермоловым, давно вызывало среди них неудовольствие и ожесточение.

– Теперь в Кабарде с неудержимой силой вспыхнуло эмиграционное движение. Кабардинцы один за другим целыми семьями стали предпринимать тайные побеги за Кубань, где и основывают новые «беглые» кабардинские аулы.

– Значит, эти переселенцы и становятся лютыми нашими врагами, – заметил Ермолов.

– Точно, Алексей Петрович! Под их влиянием выходят на Линию все крупные шайки, устремляющиеся прямо на мирную Кабарду, чтобы наказать ее за подчинение России и увести в горы.

– Вот их в первую очередь, вместе с черкесами и надо смирить. Заставь, Алексей Александрович, уважать их русские границы, – приказным тоном сказал Ермолов Вельяминову.

Они стали обсуждать план военных экспедиций против непокорных горцев, за которым и застала их печальная весть.

– Ваше превосходительство, разрешите доложить, – обратился к Ермолову его адъютант, капитан Павлов, и опустил голову.

– Давай, – не поднимая головы, сказал Ермолов.

– Поступило известие о кончине императора Александра Павловича, – поникшим голосом доложил он и подал главнокомандующему пакет.

* * *

На следующий день Ермолов выехал в Тифлис, чтобы срочно отдать необходимые распоряжения. С самого утра генерал был не в духе. Его раздражала пасмурная погода, встревоженное лицо адъютанта и хмурый вид окружения.

Переправившись через Малку, оказия, держа направление по Тереку, двигалась по новой Военно-Грузинской дороге. Ермолов ехал в своей отменной рессорной карете, прикрывшись лохматой буркой. Скрипели колеса, стучали копыта, позвякивали шашки и штыки.

Прикрытый с головой буркой, весь ушедший в мысли, генерал молча слушал однообразный дорожный шум.

Колонна приближалась к укреплению Пришиб. Уже отчетливо была видна наблюдательная вышка, поднимавшаяся над дорогой и лесом.

Укрепление состояло из четырехугольного земляного вала с пушками по фасаду. В центре стояло несколько белых казенных зданий, а дальше опять шла одна улочка с низенькими мазаными хатенками и редкой зеленью.

Запыленные артиллеристы, держа в руках дымившиеся фитили, спокойным шагом шли за орудиями, не обращая внимания на поднятый обозом шум, солдаты сохраняли строй, а по бокам рысили моздокские и гребенские казачьи сотни, поддерживая общий порядок.

Ехавший где-то впереди казачий есаул остановил пегого коня и, оглядываясь на растянувшуюся оказию, отчетливо прокричал:

– Колон-на, стой!

Из вагенбурга, разминая усталые ноги, вышел Ермолов. Есаул, одергивая на себе черкеску и поправляя под буркой шашку, поспешил к генералу:

– Ваше превосходительство, честь имею доложить, оказия дошла до укрепления Пришиб благополучно. Происшествий в пути не случилось!

– Дошли, ну и слава Богу! Объявите небольшой отдых, и пойдем дальше, – распорядился он и, сев на подведенного ему коня, ровным шагом поехал в укрепление.

Сдвинув брови, в черной свисающей с плеч бурке, на играющем под ним жеребце, Ермолов величественно ехал по единственной улице укрепления.

– Не ахти какая крепость, – говорил он окружающим, – а защиту ведет правильную.

В свите знали, что это по распоряжению главнокомандующего перенесена сюда Военно-Грузинская дорога и срочно поставлены для ее охранения укрепления на Пришибе, Урухское, Ардонское и Архонское.

На улице, где проживала семейная солдатская рота, было шумно, грязно и весело: сновали бабы с подоткнутыми подолами, детишки, бородатые солдаты, хрюкали свиньи, квохтали куры, пахло обжитым жильем, печеным хлебом, дымом.

– А где же казаки? – спросил Ермолов у представившегося ему хорунжего.

– Казаки, ваше превосходительство, на постах. Несут службу в разъездах и пикетах. Там у них землянки и летние шалаши. Но и здесь у нас имеется казарма.

– Вы меняетесь? – спросил он у хорунжего.

– Так точно, по месяцу.

– А откуда прибыли?

– Ищерцы мы, моздокский комендант направляет.

«Вот бы заселили и эту линию казаками», – подумал Ермолов, сам себе мысленно ответил: «Всюду просят казаков, а где их взять?».

А эта возможность позже представится, но уже без Ермолова.

А пока звучит команда:

– Бить в барабан! – То есть трогаться.

И колонна медленно трогается, чтобы продолжить свой путь.

* * *

Оказия, оставив позади укрепление, двигалась дальше. Ермолов снова погрузился в мысли. «Редкий день проходит на Кавказской линии без стычек и перестрелок», – размышляет он. – Обязанности же, лежащие на нем, и трудности управления еще незамиренного края требуют величайшего напряжения ума и воли.

Многие из кавказских князьев устраивали ему коварные ловушки, пытаясь опутать его хитро сплетенной сетью интриг. Князья, ханы и беки могли поклясться ему в верности, а на другой день растоптать клятву. Вот и сейчас князья мутят горское население, подобно тому, как дождевая вода мутит прозрачные горные родники.

Перед отъездом из Екатериноградской ему сообщили, что в Дагестан вернулся из Персии казикумухский владетель Сурхей-хан и заявил якобы, что объявит русским войну.

– Проучить бы этого мерзавца, – поделился тогда Ермолов, – да ждут более важные дела.

Тревожила его и деятельность Казн-Мухаммеда, насаждавшего в то время в горах Дагестана и Чечни шариат.

Миновав перелесок и перебравшись через мелкую речушку, они подъезжали к казачьему посту. На длинных неотесанных столбах высилась наблюдательная вышка, на которой, свесив ноги, сидел казак и внимательно всматривался в приближающуюся оказию. Как только первые всадники поднялись на берег речушки, наблюдатель крикнул вниз:

– Оказия! – И ударил в колокол.

Командир охраны послал на пост вестового. Тот подъехал к воротам поста и громким голосом заорал:

– Что, разини, своих не опознали?

– А вы кто? – спросил офицер поста, подойдя к воротам.

– Сам главнокомандующий Алексей Петрович проезжает нынче, что вам не известно?

– Известно, – спокойно ответил ему офицер и подал знак открыть ворота.

Услышав имя генерала, казаки засуетились, стали подтягиваться, поправлять папахи, то есть приводить себя в вид.

– Как дела, братцы? – въезжая в ворота, спросил Ермолов у стоящих на вытяжку казаков. Но ответа не получил.

Навстречу ему уже спешил казачий офицер.

– Хорунжий Щедрин, ваше превосходительство! На вверенном мне посту – без происшествий!

– Молодец! Из Ищерской будете?

– Так точно, оттуда. Но я, ваше превосходительство, из гребенцов, родом из станицы Червленной.

– Стой! Стой! – остановил он его. – А не моего ли тезки ты сынок?

– Ваша правда, ваше превосходительство, моего отца Алексеем Петровичем зовут, он атаман в Червленной.

– Знаю, знаю, недавно виделись, – как уже со знакомым повел разговор с хорунжим Ермолов.

– Ну, покажи свое хозяйство.

Погорелодубский пост располагался на берегу Терека. В его задачу входило не пропускать горцев с правого берега для грабежей на Военно-Грузинской дороге и следить, чтобы непокорные кабардинские князья не прорвались для злодеяний в Малую Кабарду.

Поднявшись на вышку, Ермолов внимательно осмотрел местность. Обзор был великолепный.

– А это что? – спросил он у хорунжего, увидев на вышке шест с паклей и бочонок с мазутом.

– Это условный знак. Если к посту подходит много конных и мы не можем справиться, то ночью зажигаем факел и сообщаем об этом соседним постам. Днем оповещаем выстрелом из пушки.

– Остроумный способ. И используется, как я слышал, издавна.

– Да, это еще с тех пор, как наши пришли на Терек, – гордо отвечал хорунжий.

Проходя мимо выстроившихся в ряд землянок и шалашей, Ермолов спросил:

– А при морозах здесь не холодно будет?

– Если ударят морозы, мы расквартируемся в Пришибе, – бойко докладывал хорунжий. – У нас там есть казарма. А погреться или переждать непогоду, тогда уже здесь.

– Вот это правильно, – сказал Ермолов и попрощался с казаками.

Оказия тронулась, когда солнце стояло уже над папахами. В зените парил орел. Широко распластав крылья, он то застывал в воздухе, то внезапно, припав на одно крыло, скользил вниз, кружа над оказией. А она, растянувшись, двигалась, чтобы к вечеру быть во Владикавказе.

Глава VIII

Волнения и тревоги на Кавказе

1

Ермолов в Тифлисе. Штаб главнокомандующего, казенные учреждения, офицерские дома, казармы, школы, церкви, магазины придавали городу европейский вид. Но стоило отойти в сторону от центра, картина менялась. Здесь преобладали двухэтажные и одноэтажные дома с навесами и балкончиками, со створчатыми персидскими окошками и узкими входами.

По улицам тащились ослы с седоками и грузом, караваны верблюдов, одноколки и продавцы самой различной снеди с огромными подносами на головах. Вопли, выкрики, шум, смех, песни, ругань – все это говорило о близости базара. Здесь бродили и русские поселенцы, и грузины – жители города, и солдаты, армяне, персы, евреи. Разноголосый, многоязычный гул стоял над базаром.

Тифлис, уже забывший об ужасном погроме Ага-Магомед-шаха, жил весело и беззаботно за штыками русских солдат.

Ермолов собрал офицеров штаба, чтобы те доложили ему о положении дел и состоянии края. А заодно узнать, какие толки и слухи ходят в связи со смертью императора.

Преданные люди уже сообщили Ермолову о том, что часть русской администрации, услышав о смерти царя, даже обрадовалась, надеясь, что со сменой царствования произойдет и смена власти в крае. Ермолов был не так прост, каким хотел казаться. Некоторая его грубоватость и откровенность в разговоре была не менее чем манерой, за которой скрывался очень умный и, когда было необходимо, тонкий и дальновидный политик, мстительный и злой в своем остроумии человек. И сейчас, когда решалось, сколько ему быть наместником на Кавказе, хозяином армии и края, он хотел знать, кто остался ему другом и кто уже готов отдалиться.

Первым с докладом приехал Тифлисский губернатор генерал-майор фон Ховен. Ермолов молча выслушал его доклад о делах и положении в городе и остался доволен. Доложили и другие. Оставив фон Ховена, остальных он отпустил. Вскоре прибыл генерал-майор Вано Эристов, ранее командовавший 2-й бригадой 20-й пехотной дивизии, а сейчас причисленный к штабу главнокомандующего. Этого генерала особенно любил Ермолов и неоднократно отлично аттестовал его перед военным министром и главным штабом в Петербурге. Вместе с ним приехал Валериан Григорьевич Мадатов, генерал-майор, старый друг и сподвижник Ермолова, участвовавший с ним в наполеоновских войнах и в походе на Париж. Мадатов был болен «ногами», как определил болезнь лечащий его врач. Запущенный ревматизм и геморрой, обычные спутники кавалеристов, мучили генерала, и он собирался в ближайшее время отправиться на воды в Пятигорск.

Когда Мадатов рассказал ему об этом, Ермолов не преминул поделиться с собравшимися.

– А я как раз усилил там защиту минеральных источников, расселив по новым станицам казаков.

Действительно, признавая полезным занять несколько передовых пунктов и заселить их новыми станицами, Ермолов перед этим приказал выселить из станицы Александровской 385 семей, из числа которых 100 семей образовали станицу Кисловодскую, 50 – положили начало станицы Бугурустанской и 250 семей основали на реке Бугунте станицу Ессентукскую. Из Георгиевской станицы выселены были 200 семей, которых поселили около Горячих вод, около Пятигорска, и они образовали станицу Горячеводскую.

Мадатов, живой и веселый армянин, отчаянный рубака, приятель Дениса Давыдова, знавший на вкус чуть ли не все вина и водки стран, через которые он проходил в Отечественную войну, выслушал Ермолова и сказал:

– Вот спасибо, Алексей Петрович, вот спасибо, дорогой! Теперь я смело могу ехать на воды – отдохнуть и полечиться. Отпустишь?

– Поезжай, Валериан, поезжай, ты этого заслужил, мой боевой товарищ.

Над Тифлисом стояла промозглая темная ночь. С Мтацминды набегал холодный ветер, со стороны Метеха время от времени раздавались приглушенные рокотом Куры голоса перекликающихся часовых: «Слушай!».

Ермолов встал, прошелся по комнате и вновь вернулся на свое место.

– Что-нибудь есть из Тавриза? – спросил он адъютанта.

– Есть, ваше высокопревосходительство. Прибыл с депешами фельдъегерь князя Меньшикова капитан Сергеев. Сообщает, что князь со своим посольством выезжает в Султаниэ, где ему будет представлена аудиенция шахом Персии.

Ермолов налил воды в стакан, выпил и вытер со лба пот.

– А мне сообщили, что персияне по границе зашевелились, а сардар Эриванский похвалялся, что скоро прибудет в Тифлис, – сказал он. – Даже в Дагестане об этом известно.

– Обычное восточное хвастовство! – махнул рукой фон Ховен.

– Не совсем. И лазутчики, и армяне доносят об этом. Вызови сюда капитана Сергеева, – приказал Ермолов адъютанту.

Гонец Меншикова тоже привез неважные вести.

– Вот беда, – сокрушался Ермолов, – и на Северном Кавказе распаляются страсти, и тут неспокойно. Что еще нужно от нас этому мошеннику Аббасу?

Все молчали.

– Ну что ж, пиши генералу Вельяминову, чтобы срочно возвращался в Тифлис, – отдал он распоряжение адъютанту, и тот быстро исчез.

Деловая беседа продолжалась долго, и приглашенные разъехались только поздно ночью.

2

А в Дагестане действительно распалялись страсти. Пылкий учитель шариата Кази-Мухаммед, учение которого первоначально носило совершенно мирный характер, стал открыто проповедовать, что нет угоднее Богу дела, как война с неверными и распространение ислама силою оружия.

Такая постановка вопроса пришлась по сердцу воинственным народам Чечни и Дагестана. В горах закипела работа, и повсюду разнесся призыв к газавату – священному походу против русских. Под знамена его стали стекаться бесчисленные толпы дагестанцев и чеченцев.

– Правоверные мои братья! – обращался Кази-Мухаммед к дагестанцам. – Я обошел полмира в поисках правды и настоящей веры. Я нашел ее. Мы живем с вами неверной жизнью. Мы и не мусульмане, и не христиане, и не язычники. Мы – грешное племя! Мусульманин не может быть ничьим рабом – ни мусульманина, ни христианина. Все мусульмане равны. И кто считает себя истинным правоверным мусульманином, тот должен объявить газават всем неверным, всем мунафикам – вероотступникам.

И тут случилось то, чего не ожидал никто. Ударил гром, сверкнула молния, одна, другая, разразилась гроза. Горцы все, как один, заголосили:

– Он действительно святой! – и упали ниц.

– Слава нашему святому! – кричали они.

– Пусть будет нашим имамом, – взывали они к небу.

Вспоминая обо всем этом, Кази-Мухаммед считал, что ему в жизни всегда везло. В последнее время он и сам стал верить, что ему везет оттого, что он избранный аллахом и его пророком. А ему в самом деле везло. Пошел на Кизляр – взял, напал на Бурную – разрушил и разграбил. Правда, в последнее время эти успехи потонули в неудачах. Но он написал новое воззвание.

– Горцы! Вы величаетесь мусульманами, но вы не мусульмане ни душой, ни сердцем, ни делами и поступками своими, ибо нет в вас великой веры в силу Корана и его творца пророка Магомета, ниспосланного к нам на землю самим аллахом. Вы не мусульмане, ибо кормитесь подачками джауров – неверных, берете от русских подачки. Опомнитесь! Кто у вас будет якшаться с русскими казаками и солдатами, того ждет жесточайшая кара на том свете! Всемогущий аллах не простит нам, если будет нарушен шариат. Мы должны защитить веру. Негодный Ермол послал русские войска обшарить чеченские леса, громить мусульманские аулы, сжигать мечети. Если вы не забыли о былой храбрости, покажите ее еще, ибо настал грозный час!

Но Кази-Мухаммед знал, что одних голых слов горцам мало. Им нужны конь, седло, сабля. Горец по своей натуре человек действия – действия, которое принесло бы ему выгоду.

Думая об этом, он намечал план очередного нападения, которое уже давно созревало в его голове. Целью этого нападения должна была стать крепость Внезапная.

3

Крепость Внезапная была задумана Ермоловым на границе между Дагестаном и Чечней как опорный разъединительный пункт. На холме близ аула Эндери, прозванного русскими Андреевым аулом, раскинулись ее стены, башни, посты, лазареты, склады, казармы. Вся долина до самых Черных гор хорошо просматривалась и простреливалась с любой точки крепости. Кроме высоких стен, крепость была защищена рвом глубиной с всадника. Правда, работы по обводу крепости еще не были завершены. Стены из нетесаного камня, выше всадника высотой, то сбегали по холмам вниз, то поднимались вверх. На всех углах были возведены обзорные башни, откуда можно было стрелять из небольших пушек.

Аул Эндери, находясь на стыке Дагестана, Чечни и Кабарды, уже по одной этой причине представлял немалый интерес как для русского командования, так и для мятежных горцев. Русские относились к аулу с почтением, а непокорные горцы ненавидели его.

Вот к нему и повел Казн– Мухаммед две тысячи джигитов, скрывавшихся до этого в лесах Черных гор, чтобы оттуда ударить по Внезапной.

Двинулись с наступлением темноты. Копыта лошадей были обвязаны смоченной травой, их вели под уздечки. Только шелест оттягиваемых ветвей да редкий храп лошади нарушал тишину. К рассвету они достигли намеченного пункта. Теперь все с нетерпением ожидали, какие последуют распоряжения от имама. Но будто назло всем нетерпеливым у Казн-Мухаммеда было в привычке никому ничего не раскрывать до самого последнего момента. Весь план нападения он держал в тайне. Даже самых близких мюридов не посвящал в задуманное. Для некоторых это было непереносимо трудно. Бей-Булат едва сдерживал себя. Пятьсот чеченских всадников, из которых он составил отдельный отряд охотников, сгорали от нетерпения поскорее сделать дело и с хорошей добычей вернуться домой.

Чеченцы не очень доверяли дагестанцам. Им казалось, что дагестанцы любят выбирать для набега менее опасные участки, а при дележе трофеев стремятся получить большую и лучшую часть добычи. Такое не раз бывало. И то, что дагестанцев сейчас было в три раза больше чеченцев, тоже мало радовало последних.

Бей-Булат поднялся с бурки. Шамиль быстро окинул его взглядом. Это был мужчина, не достигший еще сорока лет, среднего роста, хорошо сколоченный, из-под густых бровей хитро и живо посверкивали карие глаза.

– Ну когда же мы начнем действовать? – задал он вопрос, проходя под кронами огромных дубов.

Кази-Мухаммед взглянул на Шамиля и блеснул недобрым взглядом. Но затем, чтобы не доводить этот разговор до опасного накала, напевным голосом, будто читал главы Корана, проговорил:

– Сатана Ермол, сын дьявола, желая запереть нас в ущелье, под самым горлом нашим воздвиг крепость и назвал ее Внезапная. Давайте, дети мои, покажем ему, что значит настоящая внезапность.

– Аллах да поможет нам! – заголосили мюриды.

– Бей-Булат наш гость. Пусть он выбирает сам, где ему идти – спереди или сзади, – Кази-Мухаммед будто разгадал недавние думы гостя.

– Выбирай, Бей-Булат! – раздались голоса.

– Дело не в том, где идти и как. Нам, чеченцам, все равно. Нас волнует когда? – ответил Бей-Булат и окинул всех гордым взглядом.

– Ответ, достойный мужчины, – похвалил имам.

Быстро было решено, кто в каком порядке выступает. Каждый отряд и каждая группа получила от имама свое задание. Правда, это были пока предварительные наметки, они могли измениться по ходу самого нападения на крепость.

А крепость Внезапная и аул Эндери встретили рассвет этого дня, как обычно. Из крепости раздался пушечный выстрел.

– «Зарю» бьют, – говорили и солдаты, и горцы, услышав этот утренний выстрел.

И как по команде принимались за свои дела и заботы.

Из труб саклей пошел сизый дымок, замычали коровы, заблеяли овцы, раздались редкие крики табунщиков, заиграли свирели пастухов и чабанов. Стада и табуны потянулись к пойме реки, к нагорным пастбищам.

Вслед за ними из крепости вскоре вышло более роты солдат для охраны этих табунов, отар и стад.

– Появились, – крикнул наблюдатель имама.

– Сколько их? – спросил стоявший под деревом Кази-Мухаммед.

– Сотни полторы.

– И куда направляются?

– Идут по долине.

– Хорошо, – имам погладил свою коротко подстриженную бороду.

– Еще из крепости выходят солдаты с косами, с повозками, – сообщил наблюдатель.

– Сено заготавливать идут, – сказал Кази-Мухаммед. – Им повезло, Аллах их пожалел. Они нам не нужны.

Подождав еще час, Кази-Мухаммед подумал, что настал самый удобный момент для нападения: скотина мирно пасется в трех верстах от крепости, охрана ничего не ждет – пора!

– Бей-Булат, – позвал он главаря чеченского отряда. – Начинай! Да поможет вам Аллах!

Бей-Булат, обрадованный тем, что он первым начинает дело, кинулся к своим чеченцам, и они тут же высыпали из лесу, с диким криком и гамом понеслись прямо на главные крепостные ворота. В крепости подумали, что они собираются атаковать ее, и быстро закрыли ворота. Но чеченцы и не помышляли об этом. То был маневр. Им надо было отсечь всех до единого солдат и стада от крепости.

Прошло с полчаса, и все смешалось: и люди, и скот, как самой крепости, так и аула Эндери. Над долиной стоял неумолкаемый глухой рев, гул, иногда пронзаемый отдельными выкриками отчаяния. Охранная рота, смешавшаяся с животными, потеряла управление, но отдельные группы ее защищались до последнего вздоха. Отчаянно защищались и пастухи, и чабаны, и табунщики аула Эндери.

– Этого я и ожидал, – сказал Кази-Мухаммед. – Эндери продался неверным, и мы накажем его достойным образом.

Из крепости били из пушек, но это была напрасная трата снарядов, они не долетали, а только еще больше пугали скотину, и так уже обезумевшую от страха.

Чеченцы, не выпуская никого из своего охвата, уже погнали все стада, табуны и отары к Черным горам вверх по пойме реки. Среди скота беспомощно метались люди. Над всей этой согнанной и теснимой армадой стоял гул и плыла такая пыль, что часто ничего нельзя было разглядеть.

– Из крепости скачут всадники! – крикнул наблюдатель.

– Слава Аллаху, этого я как раз и ждал, – поглаживая бороду, отвечал имам.

– Это казаки, – прокричал наблюдатель.

– А эти откуда? Их здесь быть не должно, – чуть растерявшись, произнес Казн-Мухаммед.

А из ворот действительно вылетел порядочный отряд казаков и погнался за чеченцами.

– Шамиль, помоги Бей-Булату, – сказал имам. – Перехвати!

Но казаки уже настигли чеченцев. Завязалась отчаянная схватка. К ним присоединились эндереевцы, разрозненные солдаты охранной роты, вырвавшиеся из чеченского охвата, горстка подоспевших драгун. Казаки решили ударить наискось, надеясь отсечь хоть какое-то количество угоняемого скота, но тут из леса выскочила шамилевская лавина, и преследование чеченцев было сорвано. И хотя вскоре к крепости прибыл егерский батальон, ушедший еще на рассвете на рубку леса, все было уже напрасно. Казн-Мухаммед, угнав все, что можно было угнать, взяв столько пленных, сколько можно было взять, был уже в лесах Черных гор.

Имам торжествовал победу!

Глава IX

Вельяминов в Кабарде

В Кабарде пронесся тревожный слух: Вельяминов требует валия[27] и Жамболата в Нальчик! «Правда ли?» – тревожно спрашивали друг друга встречавшиеся кабардинцы. Слух подтвердился. Нарочный из Екатеринограда привез валию Кучуку Жанхотову приглашение явиться с сыном и князьями Кантемиром Касаевым и Росланбеком Батоковым в Нальчик. Как молния разлетелась эта весть по аулам, и вся Кабарда, как один человек, села на коней и поехала в аул старого валия.

Все знали, что дело идет о жизни и смерти Жамболата. Всем было известно, что Жамболат и князья Касаев и Батоков были душою той тысячной партии черкесов, которая Божьей грозой пронеслась над станицей Солдатской, увлекая в плен женщин и детей, и оставила после себя на том месте, где прежде цвели довольство и благоденствие, лишь следы разрушения да печальные сотни немногих уцелевших и теперь на тлеющих грудах пепла оплакивающих потерю дорогих лиц и всего своего достояния.

Вельяминову поручено было наказать этот дерзкий поступок.

Страшна была для отца та минута, когда он получил требование Вельяминова. Еще страшнее та, когда он приказал сыну готовиться ехать с ним в Нальчик. Быть может, мелькнула в голове Жамболата мысль бежать в горы, но он взглянул на отца, увидел глубокое спокойствие на его почтенном лице, и молча повиновался.

Со всех сторон съехались к валию князья со своими узденями, собрались и волны народа, шумевшие как море, готовое при первом порыве ветра разыграться разрушительною бурею. Старый валий важно и безмолвно принимал прибывших князей и приказывал отвести их в особые комнаты для отдыха после утомительного пути.

Торжественна и трогательна была картина, когда на следующий день, с первыми лучами восходящего солнца, старый валий сел на коня и шагом выехал со двора, сопровождаемый князьями и сотнями всадников, готовых пролить за него последнюю каплю крови. Старшие князья отличались простотою одежды, важным спокойствием и гордою осанкою. Молодежь блистала и одеждой, обложенной серебряными галунами, и сверкавшим на солнце оружием, покрытым серебряной и золотой насечкой, и дорогим убором своих чистокровных коней.

Кабардинская степь, широко раскинувшаяся на необозримом горизонте, загремела шумною, веселою джигитовкою. В джигитовке, в этом живом разгуле гарцующей молодежи, есть для кабардинца что-то поэтическое, увлекающее. Даже те, кому лета и сан не дозволяли принимать участие в общей забаве, громкими восклицаниями выражали сочувствие смелым и ловким джигитам, напоминавшим, быть может, им их собственную бурную, удалую молодость. Старые князья смотрели на это с грустным участием и думали про себя: «Как ни остра стрела, а все же она должна сломиться о твердую скалу». Отцовское сердце старого валия обливалось кровью: он знал, что сын его преступник и что судья его Вельяминов.

Какое мстительное чувство скрытно волновало кровь молодежи, когда перед нею встали грозные валы Нальчика, сверкавшие штыками и жерлами орудий! Веселые крики замолкли, все столпились в кучу и немою массою подвигались вперед. В крепостные ворота впущены были валий, сын его, князья Кантемир Касаев и Росламбек Батоков и с ними три узденя. Зная неукротимый характер Жамболата, Вельяминов приказал приготовить заранее 25 солдат с заряженными ружьями. Жамболата и князей ввели в дом кабардинского суда. Валия с узденями Вельяминов пригласил к себе, чтобы избавить их от возможных опасностей. Между двумя этими домами, стоящими друг против друга на противоположных концах площади, расположился взвод егерей.

Переводчик Соколов, по приказанию Вельяминова, вошел в дом, где были арестованные князья, и сказал, что генерал хочет их видеть, и чтобы они сняли оружие и следовали за ним. Они повиновались. Но едва Жамболат, переступив порог, увидел солдат, как бросился назад в комнату и схватился за оружие. Батоков и Касаев сделали то же, и Соколов вынужден был удалиться. Тогда Вельяминов решил подействовать на Жамболата и склонить его к повиновению путем старого валия.

Необыкновенные обстоятельства свели здесь двух необыкновенных людей, два необыкновенных характера, которые могли возникнуть только в суровом краю и в ту суровую эпоху. Вельяминов принадлежал к редким людям, которые обнаруживаются только при стечении чрезвычайных обстоятельств. От его необыкновенной проницательности ускользало разве только то, чем он пренебрегал. Перед железной силой его воли преклонялось все, исчезали трудности. Он не терял никогда попусту слов, речь его была проста и ясна, повеления коротки. Редко видели его улыбающимся или сердитым. Спокойная осанка и речь, прямая без всяких изворотов, говорили о спокойном и доброжелательном его настроении. Напротив, молчание, привычка выдергивать волос из бакенбарда и сдувать их с ладони – означали противное, и кто был принят Вельяминовым в таком расположении духа, тому не доводилось похвалиться хорошим приемом. Таков был постоянно Вельяминов в своем кабинете, и перед войсками, и в походах через леса и горы, и в самом пылу сражения. Любовь к отдельным лицам поглощалась в нем любовью к отечеству, в обширном смысле этого слова, и чувство долга обладало у него над всем.

Такою же силою воли обладал и старый Кучук. В нем хорошие свойства его народа явились в высокой степени облагороженными. В нем уже перегорел огонь опрометчивой и необузданной юности и уступил место холодному рассудку. Никакая жертва не могла ему казаться великою, когда дело шло об отвращении бедствий от его любимой родины. Он не мстил за смерть своих сыновей и последнего готов был предать заслуженной каре, лишь бы избавить свой народ от гибели.

Вельяминов встретил почтенного валия на пороге комнаты и ласково протянул ему руку:

– Здравствуй, Кучук, – сказал он. – К сожалению, я не могу радоваться свиданию с тобой. И то, что я должен сказать, будет столько же больно слушать тебе, сколько и мне говорить.

Вельяминов молча указал стул возле окна. Оба сели. Кучук исподлобья бросил взгляд на улицу и увидел, что дом, где находится его сын, окружен солдатами. Лицо старого валия осталось неподвижным.

После минутного молчания Вельяминов сказал ему:

– Кучук! Твой сын сделался изменником, он забыл присягу и милости царские, и дружбу Ермолова к тебе, забыл свой долг, честь и как разбойник напал на наши деревни. Он уже арестован. Тебе, как валию и отцу, я поручаю узнать, не найдет он хоть что-нибудь к своему оправданию.

Старик спокойно ответил:

– Виноват ли мой сын, или нет, ты это лучше меня должен знать и судить. Однако прошу: избавь меня от печальной обязанности говорить с ним. Тяжело мне быть исполнителем наказания, а еще тяжелее подвергнуться, если я встречу с его стороны непослушание моей власти. Я знаю гордый, неукротимый нрав своего сына, и могу ожидать этого.

– Я это делаю, – сказал Вельяминов, – из уважения и участия к тебе. Мои средства для достижения цели заключаются в силе. Но сила гнет, ломает, твое средство – любовь, и думаю, что отцовское сердце сумеет покорить упрямство сына. Участь этого сына я и вверяю отцу его.

В душе старика скользнул луч надежды, и он пошел к Жамболату. Жамболат сидел в комнате на широкой деревянной скамье и чистил оружие, закоптевшее от пороха во время последней джигитовки. Он встал и поклонился отцу.

Лицо старика не обнаруживало тревожного состояния духа. Оно было спокойно и серьезно, как будто бы валий готовился дать сыну обыкновенное приказание.

– Жамболат! – сказал он, – по приказанию Вельяминова ты арестован, и я пришел взять у тебя оружие.

– Не дам, – глухо отвечал Жамболат.

– Повинуйся мне, валию и отцу! – громко крикнул Кучук.

– Оружие не отдам, – еще глуше прошептал Жамболат.

– Ты изменил слову, – продолжал старый Кучук дрогнувшим голосом, – ты нарушил клятву, ты воровски, не как природный князь, а как разбойник, поднял оружие против тех, кому твой отец, твой повелитель, глава всего кабардинского народа безусловно повинуется. Что скажешь ты в свое оправдание?

Жамболат молчал. Он, видимо, боролся с собою, но, наконец, сказал твердо:

– Нет! Таково предопределение Аллаха. Я не отдам оружие.

Кучук вышел из комнаты.

Вельяминов пытливым взглядом встретил возвратившегося валия.

– Ты не принес с собою оружие Жамболата? – сказал он.

Вельяминов встал и начал задумчиво ходить по комнате. Наконец он остановился перед валием.

– Кучук! – сказал он ему, – ты знаешь, со мною не шутят. Не хочу знать, что побудило сына твоего к измене, но знай, что его спасение – в слепом повиновении. Больше надеяться ему не на что…

Снова пошел старый Кучук, и на этот раз застал Жамболата стоявшим посреди комнаты с заряженной винтовкой. Безмолвно смотрел отец на мятежного сына. В эту минуту вошел комендант.

– Гяур! – неистово крикнул Жамболат и бросился с обнаженным кинжалом.

Отец быстро заслонил ему дорогу и внезапно и сильно схватил его за руку. Кинжал, звеня, упал на пол. Всякая тень надежды исчезла. За такое преступление помилования уже быть не могло. Кучук воротился к Вельяминову.

– Генерал, – сказал он, – я сделал все, что от меня зависело, теперь ты поступай, как велит тебе твой долг и совесть.

И валий с глубоким спокойствием сел у окна.

Вельяминов позвал адъютанта, отдал ему коротко приказ и сел против валия.

Взвод солдат приближался к дому, где находился неукротимый Жамболат. Вдруг из окна грянул выстрел, вслед за ним – другой. Двое солдат повалились. Бешеный Жамболат вышиб ногою окно и выскочил вместе с Касаевым, сверкая шашкою… Тогда солдаты дали залп, и преступники, окровавленные, грянулись оземь… Росламбек сдался. Он оставался в комнате, не стрелял сам и старался уговорить и товарищей по несчастью.

С холодным видом смотрел валий на эту страшную сцену Наконец он поднялся и стал прощаться с Вельяминовым.

– Такому человеку, как ты, – сказал Вельяминов, – никто не может отказать в уважении. Знай, что оказать тебе доверие я почту для себя за счастье.

И они расстались.

Невозможно выразить, какое впечатление произвела казнь Жамболата на кабардинцев, стоящих вне крепости. Слыша выстрелы и догадываясь о их значении, сотни отчаянных наездников с обнаженной грудью, разгоревшимися глазами, с устами, запекшимися кровью, неистово волновались, горя желанием мести. Им хотелось бы разорить, уничтожить крепость и все, что в ней находилось и жило, сравнять ее с землей и самое место это посыпать солью.

Но вот среди тревожной толпы появился валий, холодный и спокойный. По знаку его толпа замолкла. С повелительным жестом он крикнул: «На конь!» и мерным шагом поехал домой. Толпа безмолвно последовала за ним.

Солнце уже склонялось за горизонт, и, золотя долины своими лучами, яркими красками играло на ледяных вершинах отдаленных гор. Конвой валия шел мрачно и уныло.

В душе каждого из этой толпы некогда вольного народа возникало ясное сознание, что кончилась эпоха стремительных, волнующих кровь предприятий, что храбрый джигит должен будет скоро снять свои военные доспехи и променять острую шашку и незаменимого товарища боевой жизни – коня, на мирный плуг земледельца, влекомый ленивыми волами. И поникли головы, и мысли тревожные омрачили суровые лица. Видя гибель родного и привычного быта, они думали, что рушится счастье и будущность их вольного края. Не сознавали они, что то занимается заря светлого будущего, которое внесет в их край родной блага вековой цивилизации и превратит их кровью покрытые поля в роскошные нивы.

Вельяминов доносил Ермолову:

– Кабардинцы, хотя и опечалены смертью Жамболата Кучукова, но хорошо понимают, что единственно упорство его и неукротимый характер были причиною оной. Надеюсь, что происшествие сие не произведет никаких лишних беспокойств в Кабарде, а напротив того, многих воздержит от изменнических предприятий.

Между тем, проводив Кучука, Вельяминов был в затруднении. Волнение в Кабарде ощущалось, и ему нельзя было проехать из Нальчика на Линию с малым конвоем, – не из страха, которого он никогда не знал, а чтобы не изменить своему правилу – быть всегда сильнейшим. И вот он послал на Линию привести себе батальон пехоты с двумя орудиями – и ждал его прибытия. Весть об этом дошла до валия.

Ночью Вельяминова разбудили и подали ему письмо от Кучука. Валий писал ему:

– Генерал! Ты изъявил желание доказать мне доверие. Вот теперь представился к этому случай. Тебе дорога на Линию кажется опасной, и ты потребовал конвой из Екатеринограда. Прошу тебя, доверься пятистам кабардинцам, которых я тебе посылаю. Они проводят тебя до Екатеринограда.

Утром, с восходом солнца, партия кабардинцев двигалась по плоскости от крепости Нальчик к Екатеринограду. Но веселая джигитовка уже не оживляла этого поезда. Ни слова не слышно было в конной толпе, и только земля глухо звучала под копытами лошадей.

Впереди, один, задумчиво ехал Вельяминов.

Глава X

Чудеса времени

1

Основу Кавказской линии в начале XIX века составляли крепости, редуты, форпосты и другие укрепления разных типов, тянувшиеся вдоль всей линии на более или менее значительном расстоянии друг от друга. Однако, как ни сильны были эти укрепления, правительство осознавало, что с одной регулярной армией не одолеть беспокойного Кавказа, и лучшим средством в деле замирения края является заселение его казачьими станицами и крестьянскими селами. Поэтому оно делает то и другое, стараясь при всяком удобном случае увеличить число линейных казаков вливанием в станицы новых поселенцев или даже обращением целых крестьянских сел в казачье звание. Таковыми стали села и слободы, а потом станицы: Александрийская, Шелковская, Павлодольская, Прохладная, Солдатская, Курская, Подгорная, Незлобная, Государственная.

– Мужики не только будут сеять хлеб, разводить скот, кормить и одевать семью, но и охранять свою землю от ворога, – говорил Ермолов.

Он зачислил в Хоперский полк 200 калмыцких семей, из которых были созданы две сотни прекрасных конников-степняков.

К нему обратились ногайцы с просьбой зачислить их в казаки, и они были записаны. По примеру калмыков и ногайцев на службу попросились 583 осетина и черкеса. Из них была создана команда при Моздокской крепости.

Всем кавказцам, желающим добровольно и честно служить России, Ермолов повелел увеличить земельный надел до 30 десятин на душу. Горцы, подвластные князьям, бекам, вступая в казаки, становились свободными. Привлекал он к службе и горскую верхушку.

Передвижка казачьих станиц с тыловых позиций на передовые кордонные линии, перевод в казаки продолжались и после отставки Ермолова. Переселял казаков генерал Емануель – командующий войсками на Линии. При нем казаки Волжского полка селились вдоль Подкумка, ставили станицы у горы Горячей, в развилке Малого и Большого Ессентучей, у ключа Кислого.

Обращал крестьян в казаки и другой командующий на Линии – Вельяминов. Вельяминов – потомственный дворянин, не знал тонкостей казачьего дела и поручил перевод начальнику штаба Линии генерал-майору Петрову Павлу Ивановичу. Но и для него, прирожденного казака, перевернуть судьбу многих тысяч крестьян, переиначить их быт, заботы, души, превратить из вечных пахарей в полувоенных людей, оказалось делом нелегким.

Главная трудность состояла в том, что мужчины Орловской, Курской, Тамбовской, Воронежской, Харьковской губерний умели хорошо пахать и сеять, но как огня боялись оружия. Нехотя, с величайшим напряжением, осваивали они джигитовку, стрельбу, способы владения шашкой и пикой. Офицеры Гребенского, Моздокского, Волжского, Хоперского и Кубанского полков мучились с новобранцами, кляли белый свет, пока им удавалось добиться своего.

С грехом пополам из числа бывших солдат подготовили вахмистров, хорунжих, а сотников и есаулов пришлось назначать из офицеров регулярных войск.

Но в 1827 году Ермолов был устранен и на его место назначен блестящий молодой полководец Иван Федорович Паскевич, впоследствии граф Эриванский и князь Варшавский, увлеченный более делами в Закавказье и войной с Персией и Турцией.

С 1817 по 1831 год Кавказская линия была представлена самой себе. Наступательные действия против «Кавказской цитадели», начатые Ермоловым, прекращены, и энергичную работу сменила полная бездеятельность, способствовавшая развитию в горах Чечни и Дагестана фанатического религиозного учения «мюридизма», и стоившая затем России потоков крови и десятков лет упорной войны.

Во всем противодействующий начинаниям Ермолова Паскевич не только приостановил всю работу своего прозорливого предшественника, но даже, в противовес ей, отдал приказ, чтобы взамен постройки укреплений начальники Линии старались сосредотачивать внезапно отряды, вторгаться в земли горцев и потом возвращаться на свои пункты для приготовления к новым экспедициям. Такой способ действия вел только к бесполезному пролитию крови, напрасно затягивая войну и создавая в горцах уверенность в невозможности для русских укрепиться в горных теснинах и дремучих лесах предгорий.

С большим опозданием военное министерство разрешило создать два управления казачьих войск: Кавказское – со штабом в Пятигорске и Черноморское – в Екатеринодаре.

Все Северо-Кавказские казачьи войска были сведены в единое войско, получившее название Кавказского линейного казачьего войска. Высочайшим приказом от 25 июня 1832 года Терско-Семейное, Гребенское и Терско-Кизлярское войска были преобразованы в полки и получили названия: Терского, Гребенского и Кизлярского полков. Помимо этих полков, в состав Линейного войска вошли: Кавказский, Кубанский, Хоперский, Волжский, Ставропольский, Горский и Моздокский полки. Позднее, когда были сформированы Владикавказские и Сунженские полки, их тоже включили в состав Линейного войска.

Общее управление Линейным войском было возложено на назначаемого наказного атамана, в обязанности которого входило готовить казаков к службе, следить за их военной подготовкой и полностью осуществлять гражданское управление.

Первым наказным атаманом стал генерал-майор Верзилин Петр Семенович. Верзилин развил бурную деятельность по оказачиванию крестьян, и вскоре жизнь в бывших селах стала другой. Каждому казаку передали дополнительный земельный пай, сняли недоимки, резко уменьшили подати. Ушла в прошлое ужасная рекрутская повинность. В казачье сословие тогда влилось более 24 тысяч крестьянских душ. Все больше и больше по среднему Тереку, а затем и на Сунже стали раздаваться голосистые казачьи песни.

Особый интерес представляет заселение среднего Терека в его восточной дуге.

2

И так в 1820 годах для защиты Военно-Грузинской дороги от станицы Екатериноградской до Владикавказа был заложен ряд укреплений. А связано это было с тем, что в 1825 году Военно-Грузинская дорога была проложена в ином направлении – от станицы Екатериноградской по левому берегу Терека через Татартупское ущелье на Владикавказ, то есть минуя Моздок. Так возникает 100-верстовая Передовая Терская казачья линия, охраняемая укреплениями и постами, в которых, сменяя друг друга, несли службу солдаты регулярных войск и казаки старых линейных станиц.

В 1837 году Кавказ посетил государь-император Николай Павлович.

За три дня до этого генерал Верзилин получил секретную депешу: «Встречайте в Пятигорске государя».

По всей линии следования царского кортежа были выставлены поверстные часовые из конных казаков, а перед Пятигорском через каждые двести метров по обеим сторонам дороги восседал на лихом скакуне казак с шашкой наголо. Как только царская карета равнялась с всадником, тот гнал свою лошадь до следующего поста.

Царь, как из сказки, выплыл на золоченой карете у стеклянной галереи с минеральными источниками. Здесь ему поднесли хлеб-соль, а затем в галерее с тропическими растениями ему представились чиновники Кавказского линейного казачьего войска, депутации из казачьих станиц. У дворца наказного атамана ему подводили лошадей с богатыми седлами, подавали шашки, кинжалы, бурки и башлыки, обшитые золотой тесьмой. На обеде казаки старались похвастать изобилием. Разварные осетры и севрюги, шашлыки, кавказское вино, пироги на белых скатертях, слова к чарке: «Покорнейше просим осчастливить нас, принять от Кавказских линейцев чарку вина!» – и тосты, один другого благодарственней, и в ответ «милостивые расспросы» стариков о прежней службе, разговоры о почетной сторонке и бывших подвигах – все, все было настроено на одно: на прославление нынешней жизни, такой красивой и благополучной, какой она, увы, никогда не была! Власть всем своим видом призывала идти с ней в ногу, радоваться и верить в указывающий перст.

По случаю приезда государя командир Кавказского корпуса приказал второму Малороссийскому казачьему полку, занимавшему с 1833 года верховья Малки, представиться государю в укреплениях: Пришибском, Урухском, Ардонском и Архонском поэскадронно. После блистательного представления в вышеуказанных укреплениях второй Малороссийский полк был оставлен в них на постоянное место жительства. Для поселения были выбраны из обоих полков женатые казаки, а холостые переведены в 1-й полк, который тогда же был переведен во Владикавказ.

На месте небольшого укрепления, в восточной дуге Терека – на Пришибе, в изгибе реки, где она пришибает берег, которое занимала полурота солдат, отряд казаков-линейцев и артиллеристы, возникает казачья станица Пришибская. На следующий год начинается строительство станиц Арухской и Архонской.

Обозначив место для станицы в виде четырехугольника, казаки и присланные солдаты приступили к обнесению ее рвом и бруствером, валом, обсаживая его акацией и терновником. Дома строились деревянные, саманные и турлучные, крытые камышом. Планировка станицы мало чем отличалась от других. В центре – площадь, а в стороны с севера на юг расходились улицы. Ближе к центру строились общественные здания. На север и на юг выходили ворота, которые постоянно охранялись и на ночь запирались. Вблизи их располагались вестовые пушки. Принимаются активные меры по развитию земледелия, а именно: усыпаются пахотные поля и огороды навозом, истребляется на нет бурьян и расчищается для лучшей обработки дикий камень, усыпанный на пахотных землях, которые до водворения полка на Военно-Грузинской дороге были пустопорожние.

В 1839 году 2-й Малороссийский полк был переименован в 1-й Владикавказский, и каждая станица поставляла в него свою сотню. В этом же году были вытребованы семейства казаков. Они ехали в станицу за счет казны, и казаки с нетерпением ожидали приезда «жинок», с которыми не виделись почти восемь лет. Старики долго вспоминали с любовью день приезда семей. Это, по их словам, был день радости и веселья среди годов беспрерывных трудов и тягостей боевой жизни.

С каждым годом станица увеличивалась, распахивались новые земли, выращивали богатый урожай. Поселенцы переодевались в кавказскую одежду и становились коренными казаками.

Начальник станицы, тогда еще не было атаманов, принимал все меры к укреплению порядка. Почти каждую неделю урядник объезжал станицу и требовал мести улицу и убирать во дворах, нерадивые строго наказывались.

Уже в те давние времена в южной части станицы еженедельно собирался базар. Кроме станичников, приезжали на него и горцы из соседних селений и аулов. Здесь происходила купля – продажа различных товаров, лошадей, скота, налаживались связи и общение казаков с кабардинцами, балкарцами, завязывались куначеские отношения. Горцы любили приезжать в станицу к своим знакомым в воскресные дни, попариться в баньке, выпить анисовой водочки по рюмке, а в понедельник в станице – базар. После базара и сытного обеда горцы, довольные, уезжали к себе домой.

А вообще-то жизнь казакам приходилось вести тревожную.

В один из дней апреля, когда казаки в поте лица трудились, вдруг в станице ударили в колокол, а затем началась стрельба. Все, кто был в поле, поняли, что в станице несчастье. Быстро запрягли лошадей в брички, кто просто оседлал лошадь, а ружье, шашка, кинжал всегда с казаками. Быстро в станицу. Через Терек переправилась банда сотни три, напала на станицу, ограбила ее и весь скот угнала за Терек. Казаки собрались, и в погоню. Подскакали к Тереку, а за ним идет бой. Это подоспевший из Владикавказа драгунский полк окружил банду. Оказалось, что это банда из отряда Шамиля, под водительством Магомы, прорвавшись на Военно-Грузинскую дорогу, решила пограбить и разорить казачьи станицы. В этом бою казаки и драгуны наголову разбили неприятеля, и Ахвердилю Магоме удалось вырваться из окружения ценой потери всей добычи и части своей кавалерии.

В самый разгар жатвы казачий разъезд заметил, как в подлеске промелькнули люди, ведя под узды лошадей. Старший разъезда послал троих казаков в разведку. Часа через полтора-два разведчики вернулись и доложили старшему: на Тереке банда человек 50–60.

Вечером старший станицы, выслушав доклад разъезда, срочно созвал казачий сход. Много не говорили. Решили выманить банду из леса и уничтожить. Ночью службу усилили. Утром с восходом солнца из ворот в поле, как обычно, стали выезжать станичники. Пастухи выгнали к речке стадо.

Наблюдатели доложили, что банда начала движение, двигаясь по кустам боярышника, ведя лошадей в поводу.

Казачья сотня разделилась, полсотня стала у ворот, вторая в глубокой балке, остальные, кто мог держать ружья, лежали на валу. Бандиты подошли близко к стаду, вскочив в седло, с гиком стали собирать скот в табун. Но в это время полусотня выскочила из балки и бросилась галопом навстречу банде. Те дрогнули и повернули назад, попав под огонь казаков с вала, а тут еще от ворот налетом пошла полусотня. Бой был короткий. Теперь казаки не только хорошо рубили лозу, они мастерски владели и шашкой, и пикой. Стремительность позволила казакам в этом бою наголову разбить противника. Хотя и сами одного казака потеряли убитым и четверо были ранены.

Меняются времена. Меняется и отношение к ним. Возвращаются забытые имена, открываются неизвестные страницы, восстанавливаются связи времен и поколений.

В старину жители станиц твердо придерживались отцовских обычаев и нравов. Старший летами пользовался особым уважением и почетом. Перед его житейской мудростью все преклонялись. Он имел права нравственного воздействия на совершенно постороннего для него молодого человека, если замечал в его поведении или поступке что-то несовместимое. Молодежь к подобным замечаниям относилась без всякого протеста и старалась в будущем не делать подобного. Служебное и материальное положение не служило предметом зависти, не порождало недоразумений на почве особых почестей или привилегий. Существовало гражданское равенство. Жили естественно, открыто, непринужденно и честно. Жители станицы были православные. Они уважали церковь, кресты, иконы, но не всегда совершали молитвы обязательно перед образами. Всякое дело они начинали с молитвы, но молились, где придется: в дороге, в поле, перед обедом. В праздники никто не работал.

История поселений на Военно-Грузинской дороге тесно связана с историей Малороссийских (Украинских) полков 1-го и 2-го, поэтому остановимся на ней особо.

В 1831 году по случаю возмущения в Польше, по особому Высочайшему повелению, в малороссийских губерниях были сформированы 12 конных полков. 8 направили в Виленскую и Минскую губернии. Их задачей было содействовать местному гражданскому начальству в восстановлении и охране общественного порядка, нарушенного литовскими и польскими мятежниками. Полки делали беспрерывные переходы по лесам, горам, болотам в поисках мятежников, охраняя невинных жителей от насилий. Пробыв там 1 год и 3 месяца и выполнив задачу, они 15 ноября 1832 года прибыли в Полтаву. Но здесь уже со 2 на 14 декабря формируются два полка для отправки на Кавказ. Объясняются условия службы: срок определен был для них 15 лет (в других местах служили по 25 лет), а затем они будут уволены в отставку и возвращены домой. Объявлено было, что служить они будут на Кавказе смежно с Доном что пополняться полки будут только из Полтавской и Черниговской губерний и что офицеры у них будут из малороссийских же губерний. Полки укомплектовали потомками запорожских казаков в возрасте 19–30 лет, роста среднего, почти половина женаты.

Лошадей и амуницию пожертвовали казакам малороссийские помещики. Не все с желанием собирались в дальний край, но в назначенный день вышли из Полтавы, распевая:

Засвистали казаченьки в поход с полуночи,

Заплакала Марусенька свои ясные очи.

Но в это время плакала не одна Марусенька, а рыдали горько казачьи жены и дети и «старый батько и маты». 11 января 1833 года один полк прибыл на Кавказ, а вскоре и второй. И стали они нести службу на кордонных постах, охранять переправы, конвоировать почту и т. д. И вот их поселили в станицах по среднему Тереку.

Станицы сыграли большую роль в истории заселения и освоения Кавказского края. Они, как островки, служили связующим звеном между горскими народами и русским населением, через которое происходило взаимопонимание и развитие этих связей.

Но надо иметь ясное представление о тех тяжелых условиях, при которых беспрестанные хищнические набеги горцев, казалось бы, должны поколебать в казаках веру в возможность мирного развития станицы. Но малые количеством и сильные духом, они все тверже укреплялись в ней, показывая пример добрососедства, взаимного уважения и постоянной готовности постоять за себя.

Глава XI

Религиозный фанатизм в Чечне

Слабая политика Паскевича, предписывающего в обращении с горцами кротость и ласку, которые они понимали не иначе, как трусость и заискивание, еще более способствовала подъему духа у горцев.

Кази-Мухаммед объявил себя в конце 1829 года имамом, то есть верховным главою мусульман, и под его знамена стали стекаться бесчисленные толпы дагестанцев и чеченцев.

Упоенный рядом частичных успехов, Казн осадил крепость Бурную, затем напал на Внезапную, произвел ряд нападений на Военно-Грузинскую дорогу, чем произвел впечатление на умы кумыков и чеченцев и привлек на свою сторону новых последователей. В последующие годы он подходил к Грозной и даже Владикавказу, чем вызвал против себя более решительные действия. Чечня была разгромлена, родной аул Кази-Мухаммеда, Гимры, взят штурмом в 1832 году, причем и сам Казн пал в бою.

Но это не потушило начавшегося пожара. Звание имама перешло к племяннику Кази-Мухаммеда – Гамзат-беку, по смерти которого имамом стал близкий сподвижник Казн и Гамзат-бека гимринец Шамиль. Умный и ловкий, с железным характером и безграничным властолюбием, Шамиль благодаря своим военным и административным дарованиям сумел подчинить своей власти свободолюбивых горцев, в том числе и чеченцев, и деятельно вел их на борьбу с Россией.

Материальные условия в горной Чечне были исключительно тяжелыми. Это было связано с недостатком плодородных и пахотных земель, сенокосных и пастбищных угодий, ограничивавших возможность занятия земледелием и скотоводством. Однако русская администрация, рассматривая внешние причины, в частности материальные, как основу для совершения разбойных набегов, совершенно не учитывала внутренних факторов, которые развивались в обществе демократической Чечни. Именно здесь шел тогда бурный процесс объединения чеченского народа под властью имамов, которые сумели пробудить религиозный фанатизм в виде учения о мюридизме, нашедшего себе приверженцев лишь потому, что оно проповедовало свободу и независимость. Мюридизм[28] отожествлял религию с житейской мудростью и проповедовал только средства для того, чтобы достигнуть цели. Эти средства – соединение воедино всех мусульман для борьбы и уничтожения врагов, пришельцев, тиранов и иноверцев, какими проповедники изображали русских.

Религиозное движение, охватившее Кавказ, имело специфические черты. Это было, по сути, мусульманское сектантство. Его направление предполагало аскетическое отречение человека от личной воли ради непосредственного сближения с Всевышним. Дело в том, что общества мусульманского Востока всегда были структурированными. Наиболее же жестко организованными были те регионы, на территории которых протекала деятельность мусульманских братств – тарикатов.

Мюридизм, появившийся сначала в Дагестане, а затем в Чечне, создал особую иерархию, основанную на безоговорочном повиновении. А вместе с ним пришли священные ордена – тарикаты, объединившие вновь обращенных.

Устройство этих сообществ было весьма демократичным: во имя «тариката» простой пастух требовал и получал повиновение от знатнейших людей и глав всеми уважаемых родов.

Распространение в Чечне получили два тариката – наджбания и кадирия – отличающиеся мощной организационной структурой. К 1-й тяготели более зажиточные и образованные чеченцы, в основном жители равнинных районов. В горах, где дольше сохранялись языческие традиции, среди бедноты, нашел сторонников кадирийский тарикат.

Его внешнее проявление: двигаясь по кругу, мужчины исполняют ритуальный танец – зикр. Зикр – один из атрибутов кадирии. Танец может продолжаться часами, а его участники доходят до экстаза.

Кадирия уже в XIX веке разделилась на несколько сообществ. Наиболее распространенный и сильный из них – кунтахаджийцы. Шейх Кунта-Хаджи Кишнев фактически выступил против Шамиля в годы Кавказской войны. Он проповедовал ненасилие и призывал горцев сложить оружие, признав русскую администрацию. Наряду с кунтахаджийцами, придерживающихся мирных методов, среди кадирийцев следует упомянуть и баталхаджийцев, исповедовавших беспощадность к врагам. Тарикаты, основанные на замкнутости и скрытности, помогли чеченцам создать крепкую внутреннюю организацию и наряду с традиционным родоплеменным делением народа придали особые свойства обществу. Нужно иметь в виду, что чеченец – горец никогда не надеялся и не рассчитывал на поддержку государственных институтов. Он всегда представлял собой самодеятельного субъекта, главная задача которого состояла в обеспечении семье достойного (не путать с достаточным, ибо первую категорию формирует общественное мнение, а отнюдь не сам индивидуум) жизненного уровня и гарантий ее неприкосновенности.

Именно в этом заключается своеобразие предпринимательского духа чеченцев.

Корень чести, постоянно и подспудно заставляющий быть первым среди равных, является источником их предприимчивости, социальной и географической мобильности.

Единственным регулятором поведения чеченца является его обязательство перед общиной, но не перед всем обществом.

– Направление нашей политики и отношение к горцам были ошибочны, – признавал генерал-адъютант Паскевич в письме к государю от 8 мая 1830 года, когда стало очевидно, что скорая виктория недостижима. – Жестокость, в частности, умножала ненависть и возбуждала к мщению, недостаток твердости и нерешительности в общем плане обнаруживали слабость и недостаток силы. Скрытые страсти всегда подспудно кипели в Чечне, а обмануть «освободителей» считалось чуть ли не проявлением мужской доблести…»

Большую тревогу вызывали разбойные нападения или набеги на Кавказскую линию, станицы и мирные поселения с целью отгона скота, табунов, захвата пленных с последующим выкупом и просто грабежа путников, купцов на дорогах.

Поэтому предпринимались различные меры по обузданию непокорных горцев. В основном, это были меры военные. И они вели к постоянному кровопролитию.

Только с назначением на Кавказ генерала графа Михаила Семеновича Воронцова прекратились бесполезные экспедиции в горы. «Сухарная экспедиция», в которой он принял личное участие, погнавшись за Шамилем, едва не закончилась позором. Она убедила Воронцова в бесполезности «способа Паскевича» и в необходимости приведения в исполнение великого плана Ермолова.

Со времени «сухарной экспедиции» война принимает характер постоянной блокады Чечни и Дагестана с очень осторожными наступательными действиями.

Глава XII

Казаки на Сунже

1

Воронцов находился в крепости Грозной, когда ему доложили о новом набеге на Военно-Грузинскую дорогу.

Он мирно вел беседу с комендантом крепости полковником Евдокимовым, когда к штабу подскакал конный отряд во главе с хорунжим. Видно было, что казаки мчались верхами не одну версту.

Хорунжий ловко спрыгнул с коня и, прижимая левой рукой к бедру шашку, подбежал к коменданту, который вышел на крыльцо.

– Ваше превосходительство, пакет особо важный! – доложил он.

Евдокимов принял пакет и занес его наместнику.

Воронцов сломал печать и начал читать донесение. Лицо его стало суровым.

– Черт побрал бы этих чеченцев! – процедил он сквозь зубы и протянул бумагу коменданту.

Евдокимов пробежал донесение и покачал головой. По донесению начальника штаба Кавказского корпуса, которое получил граф Воронцов, дела складывались неважно. Горцы под началом одного из наибов Шамиля опять напали на Военно-Грузинскую дорогу, терроризируют осетин, поселившихся вокруг Владикавказской крепости, нападают на владения кабардинских князей и казачьи станицы.

Из Дагестана тоже приходили тревожные вести. Шамиль, понесший в недавних боях большие потери, вновь поднимал дагестанцев, и его посланцы шныряли всюду по аулам, угрожая тем владельцам, которые не порвут с русскими. Все просили защиты и помощи.

Воронцов располагал незначительными силами. Однако принял решение снять с Линии части и обуздать разбойников.

– Главный удар, я считаю, надо нанести на урочище вблизи ущелья Хан-Калы, – говорил он присутствующим. – Расположенное на берегу Сунжи, при входе в неглубокое ущелье, поросшее густым лесом, оно издавна, как мне докладывали, служит убежищем горским «наездникам», которые живут грабежами и кражей, и они стекаются туда из всех краев.

Но сам себя убеждал: «Действовать надо иначе».

– Кавказ – не что иное, как сооруженная самой природой крепость, – размышлял он вслух. – Воинственные и мужественные народы обитают на его склонах, в его ущельях и долинах рек. На выстрел горец отвечает выстрелом. Он не испугается угроз – загнать его в ущелья и леса. Однако большинство горцев вовсе не склонны к грабежу и войнам. Они стремятся к мирной жизни.

И он высказал свое видение решения проблемы.

– Посты наши мало приносят тольсу, а людей на них мы теряем много, – говорил он. – В год более четырех тысяч человек. Лучше будет, если мы заселим эти места казачьими станицами, тем более, что опыт такой у нас есть – в Кабарде.

– А как же быть с крепостями, – спросил его Евдокимов.

– Крепости будем укреплять и развивать. Глубоко убежден, что они в скором времени превратятся в города, и горцы сами потянутся к нам.

– А как же быть с Шамилем? – задумчиво спросил Евдокимов. – Он привлек на свою сторону немало фанатиков, и они житья не дают аулам, которые хотят жить мирным трудом. Взять хотя бы его чеченских наибов, которые разоряют аулы между Сунжей и Тереком и угоняют людей в горы.

– Людей надо убеждать, чтобы оставались на своих местах. Я обещаю им защиту, – сказал Воронцов. – Ну а тех, кто будет продолжать разбойничать, будем приводить к порядку.

Сколько бы еще продолжалась эта беседа, неизвестно, но в этот миг раздался пушечный выстрел. Это крепостная пушка известила о прибытии очередной оказии.

В течение десятилетнего периода времени по указанию Воронцова строятся сильные укрепления, совершенствуются крепости, через дремучие леса прорубаются широкие просеки, по горным крутизнам прокладываются военные дороги и, главное, предгорье прочно занимается рядами казачьих станиц.

Сунженская кордонная линия существовала много лет. Но система ее укреплений уже не отвечала предъявляемым к ней требованиям. Воронцов предложил продолжить ее по бассейну реки Сунжи до впадения ее в реку Терек, чтобы соединить крепости Владикавказ и Грозную и даже продолжить до Дагестана.

Общий порядок устройства и заселения этой Линии был разработан комендантом Владикавказа полковником Нестеровым. В своей записке «Об устройстве станиц на Сунженской линии» Нестеров также предлагает решить вопрос о наделении землями назрановцев (ингушей) и осетин, а также жителей и гарнизона Владикавказа и даже указывает ориентиры и расчеты выделяемых площадей.

Актом передачи земли Нестеров предлагал объявить назрановцам, осетинам и казакам, что они получают в вечное пользование обширные и богатые земли в данной местности в ознаменование Монаршего к ним благоволения, тогда как чеченцы и кабардинцы, обитавшие по Сунже и Тереку, как оставившие свои жилища и бежавшие в горы, навсегда лишались своих земель, которые и объявляются собственностью казны и будут распределены по воле и усмотрению правительства.

В своей записке Нестеров отметил, что начальник строительства и размещения станиц должен быть в перспективе и начальником Сунженской укрепленной линии.

– Для необходимости единства в действиях и во избежание мелких затруднений при исполнении, – писал он, – поручить возведение станиц между Назраном и Казак-Кичу (Казачий брод) тому лицу, которое будет командовать войсками во Владикавказском округе.

Местоположение станиц Нестеров определил на землях по Сунже между аулом Малою Яндыркой и укреплением Казак-Кичу и влево до большой дороги, проходящей между обоими Кабардинскими хребтами, а вправо до Галашевских гор.

– Эти земли, – писал он, – для хлебопашества наилучшего качества, такого только вообразить можно, а близость строевого леса дает возможность к скорейшему возведению строений.

Заселение станиц предполагалось осуществить за счет «старолинейцев» – гребенских, моздокских, волжских, ставропольских, кубанских, а также донских казаков.

Командующим новой Линией и командиром полка был назначен Николай Павлович Слепцов.

2

В один из теплых майских дней тысяча восемьсот сорок пятого года гребенские и моздокские казаки с семьями двигались на Сунжу. Они, вечные переселенцы, уже пустили корни на Тереке и надеялись, что теперь их никто не вырвет с родных мест и не разбросает.

Но жизнь распорядилась по-иному.

– Опять на чужую сторону отправили, – говорили меж собой казаки.

– Так порешила Россия, – вздыхали другие.

День был безветренный, разогретый солнцем воздух неподвижно стоял над землей.

Передвигалась по степи станица, только вместо белых хаток медленно двигались нагруженные брички. Набричкахбыл и навалены кровати, столы, лавки, кадушки, бороны, мешки с зерном. Шум, скрип колес, окрики охраны – все это разносилось за версту вперед.

– В Персии был, в Турции побывал, а теперь вот на Сунжу определили, – делился пожилой казак с молодым.

– Где наша не пропадала? – шутливо ответил молодой.

– И то правда, – сказал пожилой.

Впереди послышался какой-то шум. Казаки прислушались, но тут же с волнением принялись поминать геройские дела отцов и дедов.

Потом казаки замолкли. Только, может, душа казацкая блукала в отголосках воспоминаний о житье-бытье на Тереке. Как еще с отцами выезжали они по всякой надобности вечером в степь и вглядывались испуганно в чащу, то и дело останавливали коней и вслушивались. Вспоминались наблюдательные вышки, где маячила высокая жердь со смоляной бочкой и соломой. Те вышки-маяки, с которых часто кричали: «Абреки!»

– Не пора ли коней подкормить, да и самим перекусить, – спросил казак помоложе.

– Да еще, наверное, рано, – ответил ему товарищ, – привал будет общий. А ты гляди, чтоб в канаву не заехал.

В десятом часу утра въехали в станицу Екатериноградскую. Остановились у Триумфальной арки. Казаки задрали головы, осматривали грандиозные ворота, построенные в честь императрицы, поснимали папахи.

Собрались станичники.

– Куда, братцы, направляетесь? – спрашивали они казаков-переселенцев.

– На новую Сунженскую линию, – отвечали те.

– И вас туда? – озабоченно говорили станичники. – С России переселенцы каждый день идут. Сколько же туда надо народу?

– Нас общество командировало, – отвечал за всех пожилой хорунжий. – По жребию.

– Так-то оно так… – хмуро отвечали станичники и отходили от приезжих.

Караван, переправившись через Малку, двинулся по-над Тереком дальше. Под станицей Пришибской, заслоненной в сумерках знаменитым Медвежьим лесом, казаки помянули крестным знамением некогда славное укрепление – Пришиб, назвали друг другу фамилии почивших товарищей, соседей, станичников, которые тут несли службу

– Непроходимые дебри, пустыни и мрачные леса были здесь на Тереке, когда пришли сюда казаки. Рыскал жадный зверь и дикий хищник. Двадцать лет, и на необжитых местах появились станицы. Благоговение царя небесного всегда почивало на нас и предках наших, – рассказывал гребенской казак Гладков. – Вознесем к Господу наши молитвы, наши прошения. Пусть Господь поможет и нам устроиться на новом месте!

А в это время его спутник Степан Курдюков вспоминал, как его провожали родные. Степану было нестерпимо грустно. Жалкий, догорающий в жизни старик с подрагивающими веками и землистым, провалившимся ртом, сидел напротив него, и был этот старый казак его отцом. Больно царапнула по сердцу мысль: «Увижу ли его?» Как будто разгадав Степанову мысль, старик горько вздохнул, словно взвешивал, сказать или не сказать ему ответ. Но как конь норовисто встряхивает головой, прежде чем взять препятствие, так и старик вдруг овладел собой и в волнении перешел на станичный говор.

– Ишо вот о чем хочу предупредить. Гуторить много можно красивого про будущее. Но ты помни, что оно само в руки не плывет, как в ледоход крига, и с неба запросто не падает, потому как сумки дырявой у Иисуса Христа нету для того, чтобы в каждую хату счастье с неба сбрасывать. И мы, казаки, не шаркуны какие-нибудь. Наши предки все как есть не речами сладкими, а саблями да пиками добывали, даже жен с туретчины самых красивых в седлах из походов прихватывали. Я это к чему гуторю. Вот уедешь, и тоска лихая точить мое сердце ветхое станет. Да и тебе споначалу не сладко будет разлуку с родителями переносить. В той разлуке я и крылья свои ощипанные сложу, видно, как никак от прожитых лет все тяжелее и тяжелее становится. Но не думай об этом, сынок мой любимый, последняя моя кровь на земле.

Отец поперхнулся и всхлипнул. Степан побежал к нему, хотел приподнять его тело и уложить в кровать, но старик не дался, решительно отвел руки сына.

– Ты это, того, – сказал он строго, – я ить еще в седле. И ты мне в седле помоги удержаться, а не из седла выталкивай наземь.

– Да что ты, отец! – воскликнул переполненный жалостью Степан, – не хотел я тебя обидеть и в уме не держал этого…

Он встал перед ним на колени и неожиданно расплакался, понимая, что это первый такой откровенный порыв нежности, обращенный к отцу, порыв, в котором смешалось многое: щемящее чувство жалости перед расставанием, скорбная мысль о том, что, видимо, насовсем прощается он со своим престарелым родителем, и нет уже никакой силы, способной продлить тому годы.

Переночевав в станице Пришибской, караван тронулся дальше. Теперь трудно испытать томление долгого пути. Но тогда казалось, что в дороге можно состариться.

Лишь через неделю обоз прибыл на Сунжу. Места под новые станицы располагались по правому берегу реки Сунжи, в 18-ти верстах от Назрановского укрепления, которое тогда считалось достаточно сильным, так как в нем имелась крепостная артиллерия, а гарнизон составлял 7-й Кавказский линейный батальон.

Слепцов с офицерами и урядниками Моздокского полка встречал казаков-переселенцев в укреплении Волынском. Распланировкой вновь заводимых по реке Сунже станиц заведовал саперный офицер Свиридов, управлял же расселением людей полковник Брунер.

Прибывшие семьи казаков сначала располагались в указанных местах, в балаганах, крытых соломой, а уже потом рубили лес и строили землянки или турлучные кухни с печами. Затем приступали к строительству дома и различных хозяйственных построек. Дворы были небольшие, но на них казаки умудрялись разместить не только жилые постройки, но и службы, называемые кухнями, из которых одна – чихирня, где хранилось вино, другая – мучная для муки и других хозяйственных припасов. Здесь же стояли сараи для содержания скота, погреб, колодец, различные пристройки и надстройки, создававшие в целом невообразимую тесноту и скученность. Нередко казаки для освобождения двора выкатывали повозки и ставили перед двором, загораживая и без того узкие улицы.

Планировка станиц мало чем отличалась друг от друга: обычно в центре, на площади, возводилась церковь, от нее расходились улицы, здесь же, ближе к центру, строились общественные здания и дома зажиточных казаков. Вокруг станицы рыли глубокий ров и насыпали вал, а по всем четырем сторонам ставили деревянные ворота, запирающиеся на ночь. По углам устанавливали крепостные чугунные пушки, носившие название «вестовых», выстрелом из которых производилась тревога, здесь же находились часовые, которые следили за окружающей местностью и при малейшей опасности поднимали все население своей станицы и ближайших соседей. Сообщение между станицами поддерживалось «оказиями», совершавшими свои рейсы 2 раза в неделю.

Уже в ноябре 1845 года было закончено строительство трех станиц. Первыми были построены Троицкая, на месте бывшего Волынского укрепления, Сунженская и Михайловская, каждая по 250 дворов. За ними, как грибы после дождя, вырастали остальные, несмотря на то, что постоянные боевые тревоги и набеги до крайности затрудняли дело заселения. Их в разные годы было построено тринадцать. Штаб-квартирой полка была определена станица Сунженская, куда вошли первые три станицы. В последующем три полка, сформированные из новых казачьих станиц, расположились так: один занял верховья Камбилеевки, берега Сунжи и ее притока Ассы, получил название 2-го Владикавказского, другой – среднее течение Сунжи, был назван 1-м Сунженским и третий – занявший своими станицами нижнее течение Сунжи до Брагунов и Горячих вод – 2-м Сунженским казачьим полком.

Рельеф здешней местности весьма разнообразен. Главный Кавказский хребет, уходящий от вершин Зилхихон и параллельно тянущиеся с ним хребты – Передовой, Скалистый или Пестрый, Черные горы входят в южную часть Сунженской линии, где на всем протяжении своем от Дарьяла до горы Кюрелам Передовой хребет прорезается двумя ущельями: Дарьяльским – с рекой Тереком и Ассиновским – с рекой Ассой. По первому ущелью пролегает Военно-Грузинская дорога, а правый кряж этого ущелья по течению Терека служит границей с землями осетин Владикавказского округа. Пестрые горы идут на 10—15-верстовом расстоянии к северу от Передового хребта и вытягиваются в пределах Сунженской линии в длинные и прямые кряжи. В пределах Сунженской линии Пестрый хребет соединяется с хребтом Черных гор многими перемычками и образует здесь котловины рек Сунжи и Фортанги. Черные горы свое название получили от сплошь покрывающего их леса, распространяющегося частью и на Пестрые горы. В этих лесах преобладающими древесными породами являлись бук, карагач, липа. Склоны, обнаженные от леса, представляли удобные места для земледелия и скотоводства. Многие станицы как раз и расположились именно в этих предгорных местах. Так, станица Акиюртовская была поселена в ущелье между реками Ассой и Сунжей, станица Галашевская – на реке Ассе в крутом и узком горном ущелье, на одном из предпоследних уступом над рекой, а станица Фельдмаршальская – на склоне гор в Ассиновском ущелье, недалеко от выхода ущелья в степь.

Увеличение численности населения станиц происходило за счет казаков-переселенцев и крестьян. Так, в 1861 году в Сунженские станицы дополнительно было переведено 100 семей терских казаков и 400 семейств государственных крестьян. И станицы достигли нужного предела для комплектования военных формирований. Кроме того, появился резерв, необходимый для замены в будущем служилого казачества из числа подрастающего поколения. Эта стабильность связана и с окончанием Кавказской войны, и сокращением потерь на полях сражений.

Таким образом более трех веков происходило постепенное население и разрастание казачества на Тереке, начиная с первых поселенцев – гребенцов и кончая самыми молодыми станицами – Сунженскими.

Старые «линейцы», принимая новое имя «сунженец», поделили, как это поется в казачьей песне «С краев полуночи», избыток своей славы с безвестной струей новых переселенцев, ставших вместе с ними «на вражьем пороге твердой ногой».

В дальнейшем военно-политическая обстановка на Северном Кавказе показала, что Терское казачество, сыгравшее огромную роль в колонизации и хозяйственном освоении Предкавказья, можно будет использовать и в другой роли – в роли надежного стража внутренних основ государственной власти. С этой целью с 1865 года практически полностью прекращается приписка в казачье сословие лиц иного социального происхождения.

Одновременно был положен запрет на отпуск из казачьего сословия без надлежащих на то причин, и казак от рождения до глубокой старости оставался навсегда казаком. Эти меры завершили процесс превращения казачества в замкнутое служилое сословие, находящееся на особом положении в государстве.

В 1860 году Кавказская линия была разделена надве части: правая – Кубанская и левая – Терская область. Чтобы придать этим областям не только военное, но и гражданское значение, решено было обособить казачество, и в 1861 году оно получило название Терского казачьего войска. В состав этого Войска вошли: 1-й и 2-й Волжские полки, составившие 1-ю бригаду, Горский и Владикавказский – 2-ю бригаду, Моздокский и 1-й Сунженский – 3-ю бригаду, Гребенской и Кизлярский – 4-ю бригаду. В 1870 году в Терской области вводится губернское правление, и сама область объединила в своих пределах не только земли Терского казачьего войска, но и земли крестьян и горских округов.

На основании высочайше утвержденного 3 июля 1882 года положения Терское казачье войско в мирное время должно было содержать четыре конных полка 4-сотенного состава, две конно-артиллерийские батареи на общем основании и два эскадрона лейб-гвардии Его Императорского Величества конвоя. В военное время каждый из конных полков должен развернуться в три полка того же названия, под номерами 1, 2 и 3-й. Следовательно, в военное время Терское казачье войско обязано выставить: 2 эскадрона Собственного Его Величества конвоя; 12 конных полков 4-сотенного состава и 2 конно-артиллерийских батареи в 6 орудий. По штату это: 215 офицеров, 9070 нижних чинов и 10080 лошадей. Такая военная структура казачьего войска сохранялась, с небольшими изменениями, до революции. А казаки участвовали во всех войнах, которые вела Россия, и с честью исполняли свой долг защитников Отечества. Общеизвестно, что отношение казаков к службе было исключительно добросовестным. Это им прививалось с детства. Как правило, они были лихие наездники, прекрасно владели шашкой, метко стреляли, были физически крепкие и в трудных походах не проявляли слабости. Казак с гордостью носил боевое оружие, содержал в постоянной готовности и исправности снаряжение и, как друга, любил, холил и ухаживал за своим боевым конем.

Отношения казачества к выполнению своего долга строились на глубоких чувствах любви к родной земле и преданности символам, олицетворяющим могущество России – царю и престолу. Во имя этой любви казачество шло на любые жертвы и трудности, и, неся свой тяжелый крест, казаки верили, что их деяния приближают светлый день победы. Отправляя казаков на фронт, наказной атаман Терского войска в своем приказе писал: «Знаю, товарищи, чего вам стоило это снаряжение. Знаю, что отцы выводили на продажу последний скот, чтобы купить коней сыновьям; что жены ваши, оставляя детей, сами становились за плут, дабы освободить мужей на службу. Совершить это могла только присущая вам вековая казачья доблесть, в одной лишь смерти находящая преграду к исполнению Державной воли Царской! Честно исполняйте свой долг, вы станете выше всяких похвал, и не мне благодарить вас, товарищи: вашу службу не забудет Батюшка-царь, сумеет оценить ее Мать – Россия».

А царь в одной из грамот писал:

Божию милостию,

Мы Николай Второй,

Император и Самодержец Всероссийский Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая.

Нашему вернолюбезному и доблестному Терскому казачьему войску.

С лишком триста лет, со времени построения Терским воеводою Лукьяном Новосильцевым города Терка, на реке Терек, славные Терские казаки, сначала под различными наименованиями казаков Гребенских, Терских, Семейных, Аграханских, Кизлярских, Кавказских Линейных, а затем, с 1860 года, под общим наименованием казаков войска Терского, ревностно и беззаветно преданно служат своим царям и Отечеству.

Являясь на окраине царства Русского надежным и грозным оплотом грани Государственной, Терские казаки с присущим им мужеством вместе с тем усердно способствовали расширению пределов Государственных.

В ныне минувшую войну с Японией и особенно в наступившее смутное время, Терские казаки, свято исполняя заветы своих предков, продолжают верою и правдою служить Царю и Родине.

За столь самоотверженную, неутомимую и верную службу объявляем близкому сердцу Нашему доблестному Терскому казачьему войску особое Монаршее Наше благоволение и подтверждаем Императорским словом Нашим ненарушимостъ настоящего его образа служения, стяжавшего сему войску историческую славу и благодарность Отечества.

Озабочиваясъ же ныне укреплением за Терским казачьим войском предоставленных ему земель, рыболовных вод, долженствующих служить в будущем источником для поддержания и развития войскового благосостояния, Мы признали за благо, в воздаяние за означенную службу пожаловать Терскому войску настоящую Нашу грамоту на укрепление в вечное его владение указанных земель и рыболовных вод в бесспорных их границах, сохранив в силе ограничения в пользовании их недрами, установленные в параграфе 151 положения о бывшем Кавказском Линейном войске 14 декабря 1845 года и в cm. 204 уст. горн., изд. 1893 года, и с тех пор, чтобы как существующие, так и могущие впредь возникнуть споры о владеемой войском земле подлежали рассмотрению в общем порядке.

В ознаменование сего и пребывая к Терскому казачьему войску Императорскою Милостию Нашею неизменно благосклонны, благоволили Мы сию грамоту собственною Нашею рукою подписать и Государственною печатью утвердить повелели.

Дана в Царском Селе в лето от Рождества Христова в тысяча девятьсот шестое, Царствования же Нашего в двенадцатое.

Николай

23 апреля 1906 года

Особенно тяжелым бременем легла на плечи казаков Первая мировая война. Казачество почти полностью было мобилизовано в армию и в станицах остались лишь старики, женщины и дети.

Война до крайности расстроила хозяйственную жизнь станичного казачества, резко сократилась запашка земли, катастрофически уменьшилось поголовье скота, особенно рабочего, постоянные реквизиции лошадей, годных ходить под седлом, – все это до минимума сократило возможности казачьего хозяйства производить хлеб, нужный для армии и народа. Но станичные труженики и армейские полки на фронте и в тылу, несмотря на трудности того времени, с честью выполнили свой долг по защите родного Отечества от нашествия сильного и жестокого врага.

На этих событиях практически завершается дореволюционная история Терского казачества. В дальнейшем, на волне бурных революционных событий, связанных с февральской, а затем Великой Октябрьской революций и трагическими событиями времен Гражданской войны, Терское казачество вступило в новую общественно-экономическую формацию, фактически утратив свое былое назначение.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Думай, атаман, думай!

Делают ученый вид

Депутаты спорящие…

А вокруг страна вопит:

«Дайте обезболивающего!»

Р Рождественский

Глава I

Как это случилось?

Минуло совсем немного времени после того, как столичный город Чеченской республики – Ичкерии Грозный был осажден российскими войсками и занят, потеснив дудаевские военные силы в горные массивы. На телевизионных экранах и газетных полосах проходили, как первоочередные новости из Чечни, и названия ранее никому неведомых сел и аулов стали привычны, как наименования городов воюющих Балкан. Российский народ с облегчением вздохнул: «Слава Богу, кажется, конец кровопролитной войне». Но тут команда с верхов: «Вывести российские войска с территории Ичкерии».

– Почему, зачем? – раздавались вокруг вопросы. Но вокруг молчание. Чеченские войска вновь без боя вошли в Грозный. Кругом крики: «Ур-р-а! Мы победили! Русские бежали из Ичкерии».

Как же случилось, что в небольшом горном районе России был создан прецедент сепаратизма, ведь с точки зрения действующих российских законов отделение Чечни являлось антиконституционным, то есть преступным? Много говорят о происках ЦРУ. Так это или не так, можно спорить. Но ведь это даже теоретически выглядело бы нелепой фантазией, если бы в самой России не существовало силы, по тем или иным причинам способствующей глобальным планам США и изначально содействующей дудаевскому режиму и его преступной антирусской деятельности.

Обратимся к истории: правительство не приняло никаких мер по отношению к антиконституционному провозглашению независимой Чеченской республики в сентябре 1991 года. Более того, когда к середине 1992 года, при скромном молчании Москвы, Дудаев захватил военные арсеналы на территории Чечни, вооружив незаконные боевые формирования, правительство по-прежнему перечисляло в Грозный миллиарды рублей из российского бюджета.

В пресловутом Законе Конгресса США PL 86–90, в американской доктрине «Освобождение», подготовленной для администрации Дж. Буша, детально разработаны планы «демонтажа» СССР и «расчленения России» на ряд суверенных государств с объявлением их экономической, а в дальнейшем и политической независимости от центральной власти.

Государственные интересы США в первую очередь нацеливались на суверенизацию богатых сырьедобывающих регионов России, особенно нефтеносных, вычленение их под лозунгом демократии и самоопределения наций из состава Российского государства, что возможно лишь при ублажении и обещании сегодняшних и будущих благ местным лидерам и представителям региональной элиты. С этой точки зрения самопровозглашенная Чеченская республика являлась идеальным плацдармом для воплощения в действительность геополитических планов США, так как создавался буферный «санитарный кордон» на Северном Кавказе, изолирующий от России Закавказье и Иран. Проводилась бы переориентация политической жизни всего Кавказа на Турцию, как форпост НАТО в регионе. Проводилась бы замена влияния фундаментального иранского исламизма на идею мусульманского пантюркизма.

В этом аспекте интересы генерала Дудаева и его ближайшего окружения идеально совпадали с замыслами США. Дудаев, как представитель типичной региональной элиты, оборвав экономический и политический контроль со стороны центральной власти, получает карт-бланш на торговлю нефтью и нефтепродуктами в целях личной наживы. США же, посредством влияния Турции, создают чужими руками новый укрепрайон в борьбе с иранским фундаментализмом и Россией.

Но для укрепления личной власти Дудаеву мало было набить карманы себе и ближайшему окружению. Необходимо было чем-то поддержать, хотя бы морально сплотить всех остальных чеченцев, не получивших свой кусок суверенного пирога. Вот здесь-то и приходит на выручку генерал-президенту затасканный со времен перестройки лозунг: «Долой русский империализм!» Правда, создавая у чеченцев образ внешнего и внутреннего врага, Дудаев со свойственной ему военной прямотой был предельно откровенен и, не лукавя, назвал его просто «русизм», по-отечески мягко призвав свой народ с ним бороться. И тут же, благодаря наспех скроенной идеологии руководства Чечни, все русские, проживающие там много лет, казаки, проживающие там столетиями, становятся внутренними врагами, все чеченцы, недовольные Дудаевым и его окружением, получают титул «изменников нации». Ну а дальше уже следует, как издревле, вырезать под корень всех врагов и изменников с лозунгами газавата и независимости.

Трудно заподозрить Дудаева в душевном антикоммунизме или во внезапном озарении ислама – ведь последняя занимаемая им в Советском Союзе генеральская должность – командир дивизии стратегических бомбардировщиков – относилась, как известно, к номенклатуре ЦК КПСС и доверялась в прежние времена особо надежным коммунистам. Скорее, это типовой портрет номенклатурщика-комуняки, спешащего урвать кусок с общего блюда распадающегося СССР. И не важно, во что этот тип обряжен – генеральскую фуражку, тюбетейку или лысину, главное, быстро урвать свой кусок.

Так какова же она, эта цена чеченского куска, схваченного Дудаевым?

Политика русофобии привела к массовому террору против русского населения, в результате чего, лишившись крова и имущества, сотни тысяч русских людей были вынуждены покинуть Чечню, спасаясь от убийств, грабежей и насилия, безнаказанно чинимых вооруженными абреками президентствующего генерала. Не имея прочных клановых связей в Чечне, Дудаев был вынужден опираться на уголовные элементы, в результате чего так называемая Независимая Ичкерия стала рассадником криминальной угрозы для всей России. Сотни миллионов рублей перекачивались из российского бюджета на счета Грозного по фальшивым авизо при прямом попустительстве или пособничестве российских финансовых структур. Миллиарды рублей в виде целевых кредитов, выделяемых щедро правительством в уже провозгласившую независимость Чечню, шли на закупку вооружения и на экипировку дудаевских военных формирований. Под прикрытием документов МВД Чеченской республики на территорию России, словно на заработки, хлынули вооруженные липовым табельным оружием гортанящие уголовники.

Существенно меняется этнический состав казачьих станиц в Чечне. В эти станицы идет активное переселение чеченцев из горных районов республики, и тысячи русских людей изгоняются с родных мест.

Казаки Терского казачества сразу возмутились беспределом дудаевского режима. Один за другим проходят Круги казаков, на которых анализируются события на Северном Кавказе. Казаки обратились к Президенту РФ с просьбой ввести войска и навести в Чечне конституционный порядок, обеспечить территориальную целостность России, предотвратить геноцид русских людей и защитить граждан от произвола дудаевского режима. Терцы надеялись, что, введя войска, правительство сумеет сохранить условия проживания казаков и русских на их исторической родине. Однако эффект получился обратный.

Казакам в этой обстановке ничего не оставалось делать, как прибегнуть к богатому опыту своих предков в подобных случаях, противопоставить силе зарвавшегося соседа свою силу. И казаки Терского войска после кизлярских событий приняли решение о создании сил самообороны и формировании трех батальонов в помощь федеральным войскам и МВД. Нужна была эта помощь или нет, можно спорить. Но то, что терпению пришел конец, сомнений не вызывает.

Решение о создании собственных вооруженных формирований было принято в жесткой, даже ультимативной форме. И Москва была вынуждена на фоне поголовного вооружения чеченцев (с 12 лет) пойти навстречу требованиям Терского казачества.

Глава II

Штурм Грозного

1

Первый казачий штурмовой батальон был сформирован в городе Прохладном.

– Вам предстоит защитить и обеспечить конституционные права населения, проживающего на территории Чеченской республики, – призывал казаков представитель Северо-Кавказского военного округа.

– Нам предстоит вступить в бой с теми бандформированиями, которые в течение четырех лет терроризировали население целого региона, – конкретизировал задачу казакам командир батальона майор Астахов и продолжил, – почему в тяжелый час власти обратились к казакам, отвечу. Потому что вы веками живете на этой земле и причастны к ней. Все знают, что казачество со дня своего возрождения считает себя ответственным за мир и спокойствие на Северном Кавказе.

И действительно, казаки, исстари впитавшие в себя основы христианской морали, отличались особой добродетелью и справедливостью. И жили в мире и дружбе с соседями, не посягавшими на их землю и имущество. Но горе было врагам, осмелившимся поднять руку на казачьи владения. Возмездие наступало неотвратимо и надолго запоминалось любителям легкой наживы. Так и процветало государство Российское под надежной защитой казаков.

Двадцатый век стал роковым для нашего Отечества. С особой жестокостью большевиками угнеталось и уничтожалось казачество. Его земли были отняты и отданы горским народам в качестве мзды за лояльность к Советской власти. Такое варварское нарушение сбалансированных веками национальных отношений и стало одной из причин той смуты, которая воцарилась в регионе после падения этой власти. Разгул беззакония и сепаратизма, развал экономики, культ насилия и безнравственности поверг в хаос этот край. И, как в начале века, казакам вновь приходится терпеть унижения. Поругана их историческая родина. Но желание навести порядок в своем доме, своими методами, уже окрепло в сердцах терцев.

– Не за славой и наградами мы идем в Чечню, – говорили казаки. – Эта земля нам дорога, как историческая родина Терского казачества.

И это они подтвердили уже в первом штурме Грозного. Бой был очень тяжелым. Казаки потеряли несколько своих товарищей, но поставленную задачу выполнили. Это была их первая, но суровая школа войны. В армии ценят умение воевать. И казачий батальон показал это умение. Сказалась интенсивная подготовка в Прохладном, слаженная работа по притирке на взаимодействие в Червленной, казачий опыт и военный опыт командиров. Особым уважением и почетом пользовался у казаков командир батальона майор Астахов. Этот талантливый, умный и смелый начальник провел батальон с малыми потерями через все перипетии этой сложной войны. Он проявил свои самые лучшие качества офицера, и казаки готовы были идти за ним, как говорится, и в огонь, и в воду. День за днем водил казаков комбат в бой, и батальон, взаимодействуя с другими воинскими частями, всегда выполнял поставленные задачи.

В один из дней, поставив задачу командирам, он оставил командиров взводов Борисова и Гладкова и отдал им приказ:

– Пойдете в головном дозоре. Ваша задача – взять блокпост, который расположен на территории завода.

– Если встретите противника раньше, атакуйте его, чтобы батальон успел развернуться, – напутствовал он командиров. А в них и их людях он был уверен на все сто. При формировании этих взводов был использован старинный казачий принцип семейного сбора на станичной основе. Эти взводы были созданы только из близких друг другу людей. Командир взвода Гладков пошел на войну с сыном Владимиром и двумя племянниками. Во взводе были братья, кумовья, сваты. Люди, проверенные жизнью, здесь еще больше сдружились и знали, чем кому помочь надо, и какую помощь ждать от идущего рядом.

Дозор двигался от поселка Октябрьский к заводскому району. Пройти здесь было равносильно тому, что пройти по открытому месту по забитой до отказа неприятелем крепости. Стреляли со всех сторон. Но, как только казаки открывали ответный, сосредоточенный огонь, стрельба прекращалась.

– Прячутся, как крысы по норам, – шутили в адрес боевиков казаки, видевшие еще совсем недавно со страниц газет и телеэкранов как скалились обвешанные оружием до пупа «мирные хлеборобы Чечни», нацепившие на вязаные шапки цитаты Корана в знак святой борьбы за свою независимость.

Дозор прошел эти километры без потерь. Не пробежал, не прокрался, а именно с боем прошел, обеспечив наступление идущего за ним батальона.

В полдень захватили мост через реку Сунжу. Появились потери. В бою за мост были ранены двое казаков дозора. Рискуя жизнью, сын командира взвода Гладкова Владимир под шквальным огнем противника бросился на помощь раненым товарищам, вынес на себе с поля боя одного из них, но сам был тяжело ранен. До последнего вздоха он продолжал вести огонь по боевикам, прикрывая эвакуацию второго раненого казака. Так закончилась его земная жизнь.

К вечеру взяли блокпост, батальон развернулся, и территория завода была очищена от Дудаевцев. Больше потерь не было, хотя казаки шли по заводу, не кланяясь пулям, правда, и напрасно не высовываясь. Война – школа быстрая.

Сделали привал. Пожилой казак Илья Зазуля делился с окружившими его молодыми казаками:

– Вот и на нашу долю, хлопцы, пришлась война. А разве мы ее хотели? Разве для этого приехали сюда наши предки.

– Расскажи, расскажи, дядя, как это было, – попросили казаки.

– Я сам из гребенских, – рассказывал Зазуля. – Бывало, соберемся зимой у печи, мать и сестра семечки грызут и пряжу прядут, бабушка носки вяжет, а дедушка с отцом конскую упряжь чинят, и дедушка рассказывает, как Терек заселялся, какие муки претерпели казаки.

– А как они сюда добирались? – спросил кто-то.

– Наши, как рассказывал дедушка, приехали семьями из России. На стругах добирались по Волге в Каспий, а затем в Терек. Но ехали и холостые.

– А как ехали-то? Со всем скарбом или как? – задали рассказчику вопрос.

– По-разному ехали, но многие приехали с лошадьми, со скотом – накрепко с родных мест снялись, – наблюдая за казаками, отвечал Зазуля.

А те уже представляли себе, как сотни, тысячи русских людей пустились в дальний путь, не боясь трудностей, борясь со стихией, чтобы добыть воли, и гордое чувство поднималось у них в груди. Да, эти люди были смелые, отважные, верные.

Бесхитростный рассказ пожилого казака воочию приблизил давно прошедшие годы. Слушавшие представили, как плыли казаки по Волге, как шли, сгорая под жгучими лучами сбесившегося солнца. Шли под потоками ливней, тоскливо поглядывая на небо. Гибли от напряжения, лишений, простуды. Шли. Искали новую жизнь, новую правду.

– Да, трудно досталась эта земля казакам, потом и мытарствами, а порой и кровью, – продолжил Зазуля. – Остановились они на Тереке у нынешней станицы Червленной и заложили начало станицы. Стали строить дома, амбары, сараи, но грозный и буйный Терек уже на следующий год, разлив свои бешеные воды, слизнул первое поселение. Но ко всему притерпится человек. Нашли место, куда не забирался Терек и в самый шалый разлив, и вновь стали селиться, вновь бросать зерна в богатую черноземную землю. Стали заниматься охотой, рыбной ловлей.

– Рыбы в Тереке тогда, наверное, много было? – спросил кто-то.

– Ой, сколько непуганого осетра и белуги в те благодатные годы в Тереке водилось, – восхищенно отвечал Зазуля.

– Белотелый осетр – восемь-десять пудов. Икры черной из такой рыбины по два-три пуда брали. Белугу, бывало, зимой на двух санях перевозили. Летом выволокут такую тушу, рубят на куски топором и по дворам раздают. Правда, первое время рыба для казаков была в диковинку, незнакомая. Поперву не знали толком, как и солить. Бывало, икру на берег вместе с кишками выбрасывали. А потом стали из нее в печах жир вытапливать. А жир от икры не ели, боялись, но по хозяйству шел: казаки им сапоги мазали – мягчили и от воды берегли, а добрые работники и на колеса телеги рыбий жир полить не скупились – и от ржавчины, и от скрипа. Рыбу сперва распялят на палках и жарят на кострах, как шашлык. Только без соли, соли у них мало было. Потом приноровились и рыбу солить, и черную икру. Первое время для себя, а потом и промыслом стало – сотни бочек с соленой рыбой сплавляли вниз по Тереку.

Притихшие казаки внимательно слушали рассказчика, пока кто-то не задал новый вопрос.

– А как же тогда встретило местное население казаков?

– Дружелюбно, – спокойно ответил Зазуля, закуривая папиросу. – Они и предложили эти пустопорожние земли казакам. Вскоре у них появились кунаки, а потом завелись и родственные связи.

– А почему же в Кавказскую войну горцы воевали с казаками? – последовал снова вопрос.

– Вы знаете, воевали они с царскими войсками. И если не брать отдельные случаи, то с казаками отношения были мирные и поддерживались более менее добрососедские отношения, – отвечал Зазуля. – Я где-то читал высказывание одного царского военачальника, который говорил: «Я крайне удивлен той приязни казаков к горцам и искреннему желанию их способствовать сближению горцев с гражданственностью, которое проявлялось и проявляется казаками».

– Почему же так остро проявились нынешние события в Чечне? – задали вопрос сразу несколько человек.

– Задурили им головы, – так же простодушно отвечал пожилой казак.

– Кто?

– Политики. Тут, эта горбачевская перестройка, развал страны, экономики. Республики стали разбегаться – так, мол, легче справиться с кризисом. Подняли головы сепаратисты и националисты. Здесь они открыто объявили, что лучше станут жить после того, как прогонят отсюда русских, дальше больше – дошло до оружия.

– Почему же столько жестокости? – спросил молодой казак, на что замолчавший Зазуля тихо, но твердо сказал:

– Вот нам с вами и предстоит подавить это зло.

Еще долго продолжалась бы эта беседа, но подошедший командир шутливо сказал:

– Казаки, пора и честь знать, пора отдыхать.

Зазуля, подкрякивая, довольный тем, как внимательно слушали его рассказ казаки, встал и, обращаясь к командиру, сказал:

– Молодцы ребята! Хоть до утра готовы слушать свою историю. По нему же видно было: любил старинку вспоминать.

2

Разместив батальон на ночлег, майор Астахов собрал командиров, подвел итоги боевых действий и объявил задачу на следующий день.

– Боевое охранение выставили? – спросил он в завершение у начальника штаба.

– Так точно, – доложил тот.

– Обратите внимание на частный сектор. Противника мы рассеяли, но остатки прячутся не иначе по дворам. Завтра с утра войска МВД проведут их зачистку, а сейчас надо принять меры, чтобы они в ночь не сосредоточились и не предприняли бы контратаки.

– Понял, – ответил начальник штаба. – Со стороны частного сектора я выставил парные дозоры и устроил огневые точки.

– Молодец! – просто ответил комбат, и они вышли на улицу.

Темнело. Астахов посмотрел на небо и, обращаясь к начальнику штаба, произнес:

– Михалыч, ты помнишь ту ночь, перед выходом из Прохладного?

– А то!

– Вот так же мерцали звезды, предвещая что-то. И сейчас они мерцают так же таинственно, смотри.

– Может, они нам хотят сообщить о скором конце этой бойни? – в сердцах ответил начальник штаба.

В это время где-то в центре города раздалось несколько орудийных выстрелов и стрекот автоматных очередей.

– Выстрелы и темная ночь с яркими мерцающими звездами в небе – это, бесспорно, страшное явление, – продолжил он.

И они стали вспоминать, как формировался их первый казачий батальон. Батальон отличался от обычных своим составом. На девяносто процентов он формировался из представителей казачьих подразделений со всей России. Командирами подразделений назначались кадровые офицеры Российской армии, прошедшие горнило войн, в том числе и здесь в Чечне. Ежедневно в часть прибывали десятки казаков-добровольцев, и казачье братство, искренняя взаимопомощь сразу же давали о себе знать.

Не менее примечательно было то, что возраст добровольцев самый разный, от только что отслуживших ребят до седоусых казаков, многие из которых оставили вполне благополучные семьи, крепкие хозяйства и приличную работу.

Вернулись разведчики.

– В центр города не пройти. Идут ожесточенные бои. Кругом много убитых и раненых, как с одной, так и с другой стороны, – доложили они.

– Сейчас канонада поутихла. Улицы Грозного стали очищать, может, скоро и конец этой проклятой войне, – продолжали делиться своими впечатлениями разведчики. – Хотя сохранившиеся и прорвавшиеся в горы группы дудаевцев и басаевцев все еще верят в свою победу, убивают неугодных им людей, взрывают жилье русских. Одним словом, мстят России за свои неудачи.

– Ох, Господи, Господи, да когда эта кошмарная заваруха кончится, – произнес в сердцах подошедший казак, слышавший рассказ разведчиков. – Жизнь человеческая не стала чего-то стоить. Боевики издеваются над пленными, к чему это? Неужели обо всем, что творится вокруг, можно будет рассказать.

– Вначале хотелось бы понять, кто это безобразие придумал: отнимать у людей самое дорогое – жизнь! – сказал один из разведчиков. – А разве можно узнать? Нет. Все под плотно прикрытым колпаком! Ищи ветра в поле.

– Извините, что влез в разговор, – тихо-тихо сказал пожилой казак, обращаясь к комбату. – Но я каждый раз переживаю это. Хотя знаю, что мы их все равно разобьем, а потом будем помогать восстанавливать разрушенные войной города и села.

– Но Россия будет помогать, конечно, не Дудаеву и Басаеву, а чеченскому народу! – уверенно и твердо произнес казак.

Где-то неподалеку, в сторону центра Грозного, прошла колонна танков.

– Очередная партия из России, – сказал один из казаков.

– Да их там уже несколько десятков, так что, недолго дудаевцам осталось?

– Это Т-55! Приходилось мне на них в армии служить, – сказал один из разведчиков, – хорошие машины.

На улицу вышли остальные командиры, и разговор продолжился в широком кругу.

– Помните, как мы встали лагерем у станицы Червленной, – спросил почему-то один из них.

– Помним, как не помнить? – в один голос ответили ему остальные.

История этой станицы неразрывно связана с историей гребенских и терских казаков, с именами Лермонтова, Толстого. Ее можно назвать прародиной терских казаков.

– А как нас встречали! – заметил начальник штаба.

– Да, нас ждали, – вступил в разговор комбат. – Ждали давно, все годы дудаевщины. Ждали те, кого в любой момент могли ограбить, избить безнаказанно. По национальному признаку.

– Батальон пришел, когда надежда у людей почти иссякла, – добавил начальник штаба. – Тогда Москва в очередной раз затеяла игру в «мир и согласие». На станичном сходе казаками был поставлен вопрос о правомочности так называемых мирных соглашений, когда дудаевцы и «федералы» подписывают договоры в казачьих станицах без какого-либо участия самих казаков, предки которых и закладывали эти станицы сотни лет назад.

– Это можно представить как традиционную политическую неуклюжесть российских властей, но можно и решить, что Москва уже не считает коренных жителей терских станиц за сторону более всех заинтересованную в этом самом «мире и согласии», – сказал Астахову начальник штаба, когда они отошли от остальных офицеров.

– Что-то не так, – вздохнув, ответил комбат. – Кто-то действует во вред и казачьему населению, и в целом России. А разберись сейчас, кто?

Весьма же характерным примером отношений властей к казачеству, к казачьему батальону явился факт «чистки» станиц силами внутренних войск и отстранение от этой операции казачьего батальона. Хотя первоочередными целями и задачами батальона, как считали казаки, была служба на левом берегу Терека, на казачьей земле.

Казаки намеревались обезопасить себя и границы России от наглеющих бандитов, избравших себе гербом волка под луной. Символ, типичный для характеристики дудаевского режима.

– Мы не хотим, чтобы Басаевы и Радуевы хозяйничали на нашей земле, – говорили тогда казаки.

Видя явную беспомощность властей, они по своему пытались разрешить проблему безопасности братьев-терцев. Условия контракта мало интересовали казаков, деньги стояли далеко не на первом месте. Они пошли именно в казачий, а не просто мотострелковый батальон. Это не наемники. Это ополченцы, сплотившиеся для отпора подлому и жестокому врагу. Их можно понять. Их семьи в опасности, в опасности и рубежи родины.

Может быть, будь батальон создан раньше, вряд ли были бы возможны налеты чеченских банд на поезда, на Буденновск, на Кизляр и другие происки «волков».

– Да, первый и очень важный шаг уже сделан. Казаки получили оружие. И они успешно выполняют поставленную задачу, – говорили между собой майор Астахов и начальник штаба. – Судя по настроению, эти люди не отступят, как не привыкли отступать их предки, многие сотни лет назад освоившие эти земли.

А бойцы казачьего батальона надеялись, что в ближайшее время они вновь вернутся в Наурскую, Червленную, Шелковскую и будут делать то, ради чего собрались в батальоне, то есть выполнять решение Чрезвычайного Большого круга ТКВ по защите казачьих станиц в Чечне.

Но пока они выполняли армейский приказ. И пока новые части зачищали казачьи станицы, казачий батальон бил дудаевцев в Заводском районе Грозного.

Глава III

Вперед, на Самашки

Казаки умело били дудаевцев в Грозном, и били, судя по всему, неплохо, так как вышестоящее командование решило перекинуть батальон еще дальше, под Бамут. Тот самый Бамут, который федеральные войска колотили уже больше года и не могли уничтожить боевиков. Однако часть казаков выступила против использования себя на этой территории.

– В то время, когда в терских станицах вольготно чувствуют себя боевики, за Бамут нам воевать не с руки, – говорили они. – Пусть сами чеченцы повоюют с ними, если считают их таковыми. А те будут считать нас агрессорами, хотя их земля нам не нужна.

Казаки продолжали верить, что их вернут в притеречные станицы, и они будут охранять и защищать от дудаевцев беззащитное население.

Но армия есть армия. Это уже невыполнение приказа и, как результат, разрыв контракта.

После Грозного батальону дали сутки на перегруппировку – и снова в поход – на Самашки – крупный населенный пункт в направлении Бамута.

День выдался хлопотный и напряженный. Это только в кино автоматы стреляют бесконечно и все пули попадают непременно в цель. На деле это не так. Война – это тяжелая, грязная и кровавая работа. Именно работа! Сами боевые эпизоды, то, что собственно, принято считать войной, достаточно скоротечны. Все остальное время идет подготовка: обслуживание и ремонт техники, доставка боеприпасов и продовольствия, уточнение задач, выдвижение. И все это умело организует комбат Астахов. Открытый и искренний человек, не чинуша, мастак на выдумки, он умело воодушевляет людей. И хотя на первый взгляд он неказист, есть в нем что-то гусарское. Но главное, его профессионализм. Хорошо продумывает решения, хотя своего мнения, казалось бы, не навязывает.

– Как завтра будем выдвигаться? – спрашивает он у начальника штаба и командиров подразделений, собрав их на совещание. И когда произошла заминка, он продолжил:

– Подумайте, и вместе примем решение.

Остановившись перед картой местности, он обращает внимание командиров на предполагаемый маршрут.

– Подумайте, как лучше использовать местность, – напоминает он. – Ведь некоторые из вас неплохо знают эту дорогу.

Получив предложения, он быстро принимает решение. И теперь уже до мелочей объясняет, как действовать подразделениям на марше, на привалах, при встрече с противником. При этом он не забывает еще раз напомнить командирам, какие задачи они должны поставить личному составу, вплоть до индивидуальных.

Командиры и рядовые казаки уже заметили, как разумно, насколько это возможно на войне, комбат бережет людей, поэтому с уважением относятся к нему, верят и гордятся.

На следующий день с утра стали выдвигаться из города. Первые километры встретили батальон абсолютной тишиной и подчеркнутым покоем. Ни души. Изредка тявкнет запертая где-то собака, и снова тишина. Был конец марта, но погода была довольно прохладной. Лесополосы, охватывающие с двух сторон дорогу, были похожи на лес. Над путаницей нижних веток возвышались тополя с вороньими гнездами в верхушках. Крупные темные птицы перелетали, кружились, и их пронзительные, тревожные голоса полностью соответствовали настроению двигающихся в колонне.

Неизвестность давила, тревожила.

Кусты, мелкие деревья только начинали распускаться, но уже скрывали собою окружающую местность.

Воронье галдело где-то в вышине, за кустами в их хрипловатые голоса вплетались более тонкие выкрики галок.

По рации передали: «Привал», «Остановка».

Но только казаки успели размять ноги и перекурить, посыпал мелкий дождь. Все вокруг изменилось. Дорога покрылась лужами, а когда дождь полил, как из ведра, целыми озерами.

У станицы Ермоловской, переименованной чеченцами в Алхан-Юрт, колонну обстреляли. Пули щелкали по броне и бортам машин, по деревьям и камням по обочине дороги. Били с окружающих склонов и оборудованных наспех завалов.

Когда на помощь дозору выдвинулась передовая рота и повела ответный огонь, а затем дал залп минометный взвод, стрельба прекратилась.

Двинулись дальше. Дорога пошла в гору. Не успели пройти и пару километров, как подорвалась на фугасе БМП[29]. Подрыв послужил как бы сигналом дудаевцам к открытию огня. Со всех сторон они повели прицельную стрельбу. Но подразделения, поддерживаемые уцелевшими боевыми машинами и залпами минометов, общими усилиями огневые точки противника подавили. Высланные вперед саперы в течение получаса извлекли три стандартные мины и один самодельный фугас, проверили небольшой участок дороги и обочину.

– Почему они решили обстрелять нас перед селом? – спросил начальник разведки у майора Астахова.

– Видно надеялись, что в погоне за ними мы откроем огонь по селению, – ответил майор.

– Это точно, – вступил в разговор начальник штаба. – Начни мы обстрел села, и, не дай Бог, допусти жертвы, боевикам это серьезный антиказачий козырь – казаки пришли громить чеченские села.

– По селу будем продвигаться в пешем порядке, – отдал приказ командир.

Батальон спешился и без особых проблем вошел в достаточно обширное село. На входе в село их встречала демонстративно открыто стоящая группа «аксакалов». Они объяснили, что село мирное, ни с кем не воюет.

– Люди сильно обеспокоены стрельбой и не знают, что делать? – объясняли они. – В селе много женщин и детей, и они хотели бы, чтобы батальон в селе не останавливался.

Когда это передали подъехавшему командиру, он сказал:

– Нет, так не пойдет! Женщины и дети – это не по моей части. У меня к ним вопросов нет. А вот мужиков – всех в кучу. Разберемся, что за нечистая стреляла по нам.

Довольно быстро собралось человек семьдесят мужчин. Из них человек пятьдесят молодых, крепких, здоровых. Вели себя непринужденно, во всяком случае, напряжения не чувствовалось. Откуда-то вывернулся офицер службы безопасности с взводом солдат и попросил провести профилактическую работу.

– Работайте! Всем перекур, – распорядился майор Астахов и пошел встречать втягивающийся в село батальон.

Представители органов безопасности отработали вопрос лихо. На глазах казаков, пока они скурили по сигарете, они построили мужчин в две шеренги, прежде всего выгнав из строя всех пожилых и изможденных. Остались все те же пятьдесят с чем-то человек. Проверили документы. Допросили раз, другой. А затем, взяв из общей массы пятерых чеченцев, уехали в город.

Избавившись от неожиданной обузы, батальон возобновил движение и к вечеру благополучно достиг Самашек.

Расположились на окраине. Штаб занял один из пустующих домов, рядом расположилась первая рота, остальные стали искать пристанище. Хорошо ли, плохо, но добрались. Приятно!

Так вот, не успели они этот приятный факт прочувствовать, как окончательно стемнело. И почти одновременно со стороны лесопосадки по домам, где они расположились, прогулялись несколькими длинными очередями. Первая рота мгновенно ответила. Треску было много, а толку никакого. Боевики лупят наугад в темноту, казаки наугад отвечают. Осветили местность. Но дудаевцы не те ребята, которых можно взять на такую дешевку. По склонам, на тропах – все пусто, никого, ни души. Потихоньку все успокоилось и затихло, но ненадолго.

Вновь стукнула короткая очередь. Вслед за ней высокий гортанный голос пролаял несколько матерных ругательств. К нему присоединились несколько других голосов тональностью пониже.

Понять что-либо конкретное в этом хоре было затруднительно, но общий смысл был ясен: от всей мусульманской души желали всего самого-самого и не только казакам, но и всем их близким.

Вскоре стало понятно, что беднягам холодно сидеть по холмам, в лесопосадке, и они развлекались и согревались как могли. Заодно и развлекали казаков. Изредка стучали очереди, перемежающиеся матерщиной и угрозами. Первая рота лениво отвечала. Патроны комбат приказал экономить и отвечать изредка, когда уже совсем назойливо будут себя вести. Вся эта канитель продолжалась до рассвета. С рассветом матерщинники благоразумно убрались.

Где-то около восьми часов разведчики доложили, что к ним движутся трое стариков. Кричат, чтобы не стреляли.

– Доставить их ко мне, – распорядился комбат.

Аксакалы коротко и горестно поведали о том, что в предгорьях находится большое количество женщин, детей, стариков, которых они, боясь боестолкновения, вывели с вечера из села.

– Ушли мы туда от великого испуга, все замерзли, есть больные, – сообщил один.

– Разрешите нам спуститься вниз и пройти к своим домам, – попросили они.

– А боевиков, случаем, среди вас нет? – спросил комбат.

– Боевиков с нами точно нет, – уверенно ответил старший. – Их и в селе теперь нет.

Астахов хмыкнул:

– Уважаемые отцы, а кто же мне всю ночь мозги пудрил?

Старики дружно пожали плечами.

– Значит так, уважаемые, – обратился к ним комбат, – село мы сейчас прочешем и узнаем, есть ли в нем боевики или нет. А вам я даю три часа на то, чтобы вы спустили людей вниз. Вы выходите последние. И когда вы мне сообщите, что за вами никого нет, мы прочешем и ту местность. Поняли?

– Поняли, – в один голос ответили старики.

– Тогда идите и передайте: мы мирных жителей не трогаем и не обижаем. На моих часах без пяти восемь. Я жду вас назад в одиннадцать.

Старики откланялись и резко удалились.

Комбат поставил задачу разведчикам и те поспешили ее выполнять.

А в назначенное время жители села вернулись в свои дома.

– Шли они чуть больше часа, – отметил комбат. – Может быть, конечно, за ними кто-нибудь и был, но они за них не в ответе.

– А наверху нет никого, – доложили разведчики. – Из села они тоже удалились.

– Отдыхать, – распорядился командир батальона.

Команда-то в общем приятная – отдыхать, правда и ждать, так как в любое время может последовать – отставить! Но первое – отдыхать, и казаки, вымученные вчерашним переходом и ночными перестрелками, стали устраиваться на отдых.

Не до отдыха было только командиру батальона.

– Вот пришли мы к поставленной цели, – думал он, – а дальнейшая задача неизвестна. Чего ждать, к чему готовиться?

А тут еще родной батальон поспешно расслабился. Беспробудным, тяжелым сном спали все без исключения, в том числе и часовые.

Он поднял начальника штаба и предельно жестко и резко высказал ему все, что думал по поводу службы войск в батальоне. Начальник штаба толкнул ротных, те взводных. Минут через тридцать батальон снова спал, только теперь уже за исключением охраны.

Глава IV

Мал золотник, да дорог

Следующие сутки прошли для батальона спокойно. Утром, часов в девять, в батальон прибыл войсковой подполковник, представившийся заместителем начальника оперативного отдела группировки, и сказал, что ему поручено поставить батальону задачу.

– Батальон, взаимодействуя с отрядом обеспечения движения, должен обеспечить проход армейских частей на Бамут, – сообщил он.

– Когда выйдете на этот участок, – подполковник сделал две отметки на карте, между которыми на глаз было километра четыре, – и организуете его оборону вдоль дороги, обеспечьте беспрепятственный проход колонн главных сил группировки, которые будут здесь проходить.

Майор Астахов выслушал его молча, а потом стал задавать вопросы.

– Кто будет проходить последним, – уточнил у подполковника комбат, – и по каким признакам я их узнаю.

Подполковнику этот вопрос не понравился, и он стал злиться.

– Что за глупый вопрос? Конечно, техническое замыкание и подразделение прикрытия, – ответил он. И понимая, что более внятно ответить нечего, продолжил:

– У вас в казачьем батальоне, что все такие умные? Что ты мне идиотские вопросы задаешь? Хрен его знает, кто тут последним будет проходить… Сориентируешься по обстановке.

Но тут уперся майор Астахов.

– Я машины на дороге считать не собираюсь. На то вы и штаб, чтобы спланировать, кто и как будет проходить. Дать нам время. А то при таком подходе на этих четырех километрах можно рогами упираться до морковкина заговенья.

Подполковник свирепо уставился на майора.

– Может, ты, комбат, и задачу выполнять не будешь?

Это прозвучало внешне смиренно, но за этим смирением таилась угроза.

– Нет, почему, – ответил комбат, – буду. Но я доложу выше, что такой постановкой задачи не удовлетворен и попрошу уточнить некоторые моменты.

– Хорошо, через час получите уточненные данные и план дальнейших действий, – произнес подполковник, поглядывая на часы.

И действительно через час штаб батальона получил частоты и позывные и даже порядок прохождения войсковых колонн.

– Теперь все понятно? – спросили по рации из штаба.

– Все!

– Ну, счастливо! Выдвижение начать через час.

В течение этого часа, пока батальон готовился к маршу, майор Астахов со штабом уяснили задачу, довели ее до командиров. Энтузиазма задача не вызвала. В нескольких десятках километров расположился населенный пункт под названием Старый Ачхой. Его облюбовали и успешно там размещались дудаевские боевики. Они с фанатическим упорством всеми доступными средствами обстреливали любые дерзнувшие проехать по их территории колонны, будь то танковая или пехотная – неважно. Долбили, прямо сказать, не без искусства. Творчества и инициативы у них было хоть отбавляй. Так вот, отмеренные четыре километра как раз проходили вблизи этого села. Компания обещала быть нескучной, общество – радушным и гостеприимным.

Пока батальон преодолевал всяческие объективные и субъективные трудности, погода как-то незаметно испортилась, и пошел сначала мелкий, а потом все усиливающийся дождь. Дороги раскисли. Жидкая грязь покрывала сначала подошвы сапог, потом носки, а через два часа все ходили в ней уже по щиколотку. Так батальон продвинулся еще на несколько километров. Дождь уже стоял сплошной стеной, дороги утратили свои очертания, местами на участке до 150 метров сплошь покрылись водой. Все были мокры, а согреться или обсушиться было негде. Палатки даже и ставить не стали – бесполезно.

– Размещаться на отдых по машинам, – приказал комбат.

Выставили караулы, оседлав близлежащие высотки. Холодно, грязно, мокро, противно. А что тут сделаешь!

Оживление внес хозяйственный взвод батальона. Руководимые казаком Гевлей, поварята в рекордно короткий срок вскипятили чай, а пока проголодавшийся батальонный народ грыз сухари, запивая их обжигающим напитком, сварили и раздали всем по порции восхитительно вкусной гречневой каши с мясом. Все наелись, согрелись. И погода вроде стала казаться не такой гнусной, и дождь не таким сильным, и грязь вроде перестали замечать. Немного же человеку для счастья надо!

Закурили, и пошли разговоры.

– Сколько еще продлится эта война? – задумчиво спросил один из казаков.

– Да, брат, скорее бы пришел ей конец. И как это Дудаеву удалось увлечь за собой столько народу? – вопросом на вопрос ответил ему второй.

К казакам подошел заместитель Астахова по воспитательной работе.

– На хитрую политику Дудаева клюнули многие, – присаживаясь к казакам, вступил он в разговор. – Это и старики, которые не разбираются в политике, и испытавшие на себе депортацию, это и сегодняшняя малограмотная молодежь, религиозные фанатики. Генерал внушил им: «Если Чечня отделится от России и получит возможность распоряжаться своей нефтью и другими богатствами, то мы сможем не работать и жить в полном достатке, как в раю». Значительную помощь в укреплении позиций Дудаева оказали некоторые российские журналисты и так называемая Конфедерация народов Кавказа, которые баламутили народ, заварили эту кашу, а теперь замолчали и растаяли, как снег весной. Но здравомыслящая часть чеченского народа поняла этот обман и ведет против режима Дудаева борьбу всеми доступными средствами.

– А как удалось разделить Чечено-Ингушетию? – задали вопрос офицеру.

– Разделить Чечено-Ингушетию на две части, оказывается, тоже кому-то очень нужно. Дудаеву и Кодзоеву очень хотелось стать царьками двух государств, или это нужно было кому-то третьему с далеко идущими планами – вот и разделили. «Общенациональный конгресс чеченского народа» во главе с Дудаевым и ингушская партия «Нийхо» во главе с Кодзоевым, не спросив народ, по своей прихоти, разделили республику – как разделили Советский Союз три человека, тоже не спрашивая у народа, хочет он этого или нет.

На офицера посыпались новые и новые вопросы.

– Почему наши войска оставили в Чечне тысячи автоматов, патронов, много бронетехники и пушек?

– Почему Дудаев спокойно летает самолетом в другие государства и ругает там Россию?

– Когда старых людей обижали, насильно забирали у них дома и квартиры, убивали и грабили их, не только русских, но и других, в том числе и чеченцев, не один из руководителей России не сказал в их защиту ни одного слова. Почему?

В воздухе повисла тишина. А потом последовал ответ:

– Почему? Да потому, что нефтедоллары, деньги, вырученные от продажи оружия и наркотиков, и далеко идущие политические планы им были дороже, чем свой народ, – как бы ответил за всех пожилой казак Илья Зазуля.

Еще долго бы говорили казаки. Но по батальону объявили команду: «Отбой».

Ночь прошла спокойно. К утру дождь ослаб, стал нудно моросящим. Но дело он свое уже сделал. Колонна, начав движение, еле ползла. На подступах к Старому Ачхою батальон как-то лениво и нехотя обстреляли, казаки ответили. Обстрел внес некоторое оживление, но против ожидания мимо Ачхоя батальон прошел без особых проблем. Насквозь промокшее, покрытое громадными лужами, частично разрушенное село казалось вымершим.

– Пронесло, – говорили казаки замыкающего охранения.

Приступили к освоению отведенного рубежа. Разобрались с зонами, участками ответственности, секторами обстрела боевых машин, минометчиков, пулеметчиков, гранатометчиков. Взвесили все возможности.

Одно тревожило: неизвестно было, сколько стоять.

Выставили посты, и комбат доложил о занятии участка и готовности пропуска колонн.

Последовал лаконичный приказ: «Ждать!».

К вечеру подул ветер, разогнал тучи, дождь прекратился. За какой-то час погода стремительно изменилась. Кругом стало пронзительно ясно, хотя заметно похолодало.

Вот тут-то мысли комбата опять вернулись к Ачхою. Было непонятно, почему им так легко дали пройти село. Батальон, растянутый по дороге, представлял собой лакомый объект для нападения. Он вспомнил, что за все время, пока рекогносцировал местность, определяя зоны, участки, сектора, нигде не мелькнуло ни живой души. Это подчеркнуто демонстративная опустошенность и омертвленность будили смутное чувство тревоги.

Но майор это чувство в себе подавил. Он улыбался, отдавал десятки нужных и ненужных, но создающих необходимый психологический настрой указаний и распоряжений и всячески старался подчеркнуть обыденность, незатейливость полученной задачи.

– Постоим, пропустим и отойдем, – отвечал он на настороженные вопросы казаков.

Но это мало помогало. Тревога читалась на лицах офицеров и казаков. Шутки повисали в воздухе. Вместо обычного хохота или улыбки на шутку – мрачные, напряженные лица и тревожные глаза.

Наступила ночь. Комбат сам проверял караулы, посылал начальника штаба, периодически заслушивал доклады командиров. Все было спокойно. Час спокойно, два, три… Ночь, тишина, мореные казаки, еще более мореные офицеры. Ночь успокаивает, убаюкивает, рассеивает тревогу. Веки сжимаются, возникает опасное ощущение, что все хорошо и все будет хорошо. Можно на пять минут забыться сторожком и чутким сном – все же хорошо. А боевики из Ачхоя поступили просто и мудро: с вечера спокойно выспались, пока в батальоне бдили, а под утро, с рассветом, когда казалось, что уже все прошло, подкрались так, как это умеют делать только они, гордые, горные воины – неслышно, как кошка по ковру.

Подкрались, сосредоточились и практически одновременно дали залп по колонне не менее чем из десяти гранатометов, сопроводив его густым автоматно-пулеметным огнем.

Залп взорвал тишину. Ухнули в ответ минометы, застучали пулеметы, автоматные очереди.

Командир батальона руководил боем, а самого неотступно грызло: «Неужели прошляпили, неужели?..» Коротко стукнула где-то и оборвалась последняя автоматная очередь.

– Командирам доложить обстановку и потери, – распорядился комбат и стал ожидать самого худшего. Но когда ему доложили, что двое ранены и один убит, он не поверил.

– Проверить, и еще раз доложить, – приказал он.

Им овладело какое-то странное чувство. С одной стороны, жаль было гранатометчика Чернышова, который вместе с отцом поступил в батальон. Рослый, видный, по-хорошему нагловатый, он носил РПГ, как игрушку, в бою вел себя раскованно и свободно, был смел, обладал природной военной косточкой, талантливо скрывая расчетливость и хладнокровие за напускной удалью и презрительно наплевательским отношением к боевикам. И вот такой прирожденный воин-казак пал во сне, не обнажив, что называется, шашки.

С другой стороны, настроившись на куда более существенные потери, майор испытал огромное облегчение.

С третьей стороны, как это ни странно, где-то внутри запульсировала какая-то радостная жилка: «Не зря! Не зря!» А что «не зря» – черт его знает. И ему вдруг нестерпимо захотелось разобраться, как это получилось, что, несмотря на внезапный массированный обстрел, батальон в этой рассветной катавасии потерял только одного человека.

Объехав вдоль колонны, он выяснил, что из выпущенных боевиками более чем двух десятков гранат в цель попала только одна, унеся жизнь гранатометчика. Остальные легли правее, левее, выше, ниже. Две или три срикошетили от машин. На многих машинах виднелись пулевые отметины. Старушка смерть встала над батальоном, готовая собрать обильную жатву, но не получилось. Почему?

– Может быть, удача и случай, может, выучка или все вместе взятое – да черт его знает, – в сердцах говорил комбат. – Значит, правильно расположились, вовремя дали отпор.

Дальше началось выполнение прямой задачи. Двое суток почти беспрерывно лентой мимо охраняющего дорогу казачьего батальона проходили воинские колонны. По раскисшей, чудовищно разбитой дороге шли танки, БМП и БТРы, колесная техника с личным составом. Все было залеплено грязью, ревели на пределе возможного двигатели, рычали и исступленно матерились водители и командиры. Так врезались в память казаков эти двое суток. Но что поделать: «Война диктует свои правила».

Батальон держал дорогу чутко и жестко, реагируя на малейшие попытки возобновить обстрел. Что там случилось у боевиков, неизвестно, но больше они казаков серьезно не тревожили. Несколько раз по мелочи постреляли и успокоились.

К вечеру второго дня из головного танка движущейся колонны, которую прикрывали мотострелки на пяти БМП, выскочил уже знакомый комбату подполковник и как-то просто и буднично сказал: «За мной никого. Меня пропустите, и возьмите Старый Ачхой. Потом выдвигайтесь на Орехово, туда уже идет мотострелковый батальон».

Комбат попытался что-то еще спросить и уточнить, но подполковник уже вскочил на броню и прокричал:

– Счастливо, майор!

Колонна тронулась, а комбат, выждав с полчаса, дал команду на отход. Отошли без приключений. А вскоре взяли и Старый Ачхой, и Орехово.

Сражение за Орехово не было рядовой вооруженной стычкой. Это была серьезная, заранее продуманная как российским командованием, так и чеченской стороной операция.

Убедившись, что никакими уговорами, призывами заставить чеченцев выдать боевиков невозможно, прибегли к последней мере – военной силе. При этом мирному населению было предложено покинуть село.

Начав наступление, казачий батальон натолкнулся на стойкое сопротивление боевиков. Бой за Орехово принимал все более и более ожесточенный характер и продолжался до ночи.

– Противник, оказавшийся в значительных силах, ведет упорное сопротивление, ведя удивительно меткий и дисциплинированный ружейный огонь, – доносили командиры в вышестоящий штаб.

Но несмотря на это, батальон продолжал успешно развивать наступление и в обед ворвался в село. Бои развертывались на улицах и во дворах. Многие дома и хозяйственные постройки были превращены в боевые крепости. Огонь велся из бойниц, проделанных в стенах, из-за заборов и с чердаков. Вокруг села и во дворах были вырыты окопы. Окопы и блиндажи рыли пленные и заложники. Казаки своими глазами видели глубокие колодцы, в которых содержались эти несчастные люди.

Особенно упорные бои развернулись в центре села. Командование вызвало огонь артиллерии и авиации, и к исходу дня дудаевцы были разгромлены. Побросав часть своего вооружения, боевики бежали из села.

– Вот это укрепление, – удивлялись казаки, рассматривая штаб – последнее убежище боевиков.

В подвале одного дома был оборудован настоящий бункер. Из него выходил подземный ход на расстояние пятидесяти метров. В нем была оборудована комната для отдыха, находилась рация, на стене висела карта Чечни с пометками. Как потом стало известно, здесь находился помощник Дудаева, отвечающий за это направление, – Масхадов. Здесь же в сейфе были обнаружены старинные драгоценности.

– Да это никак персидские артефакты, найденные нашими казаками на Каспии, – воскликнул гребенской казак Василий Мережко, разглядывая золотую корону, браслет и серьги.

– А что это за персидские артефакты? – спросили его казаки.

– Потом расскажу, – просто сказал Мережко, – а сейчас айда на зачистку.

А командир батальона майор Астахов в это время доносил:

– Казачий батальон, во взаимодействии с другими подразделениями, наступлением сходу овладел Орехово. Бой продолжался при высоком напряжении с обеих сторон. Ожесточение боевиков удалось сломить удалью и отвагой казаков, которые достигли крайнего проявления.

Боевики, засев в подвалах домов и в других укрытиях, отстреливались до последнего патрона. А когда стрелять уже было нечем, они шли врукопашную. Только немногим удалось вырваться из окружения и уйти в горы. Ожесточенные бои проходят и в других районах Чечни. В стане противника чувствуется агония. А тут еще сообщение – уничтожен Джохар Дудаев!

Ельцин через Вольского предлагал ранее Дудаеву уехать в Иорданию, но тот отказался. И тогда было решено его уничтожить, но как? Специалисты предложили: по спутниковому телефону определить его местонахождение и нанести ракетный удар.

21 апреля самолет-разведчик взлетел и стал летать над Чечней, выискивая своими антеннами нужного ему абонента.

Дудаев звонит в Москву Боровому, и его телефон засекли.

С аэродрома взлетают два бомбардировщика, и один из них осуществляет пуск ракеты. Дудаеву конец.

Российские эксперты на место его гибели так и не выезжали, так как та территория была не подконтрольна федеральным войскам. Где похоронен Дудаев, остается неизвестно, хотя по разговорам его хоронили четыре раза.

В прессе стали более откровенно писать о том, что в Чечне происходит, и у людей начинает ясно вырисовываться весь авантюризм, вся бездушность этого мероприятия. Пишут, что ввод войск – это была ошибка. А стронул камень с вершины, пошла лавина, и попробуй, останови. Передали о переговорах и о выводе войск. Разберись. В казачьем батальоне полное неведение и неопределенность.

Тем не менее, жизнь движется.

Сиюминутные хлопоты временно отвлекают казаков от пережитого. Но проведенные бои принимают для каждого, прошедшего те места почти мистическое звучание: Грозный, Самашки, Ачхой, Орехово, Бамут. Наверное, как ни переворачивай, как ни озвучивай, все равно любое действие, связанное с риском превращения в ничто, в прах и слезы, в пыль и память, действует оглушающе. И заставляет помнить! Для каждого поколения выпадает своя «горячая точка». Казакам досталась эта.

Москва ищет пути мирного решения, кто-то наоборот разжигает пламя войны. Боевые действия планируются в двух направлениях: очистка сел от боевиков и перекрытие границ Чечни. Чувствуется, что повоевать еще придется.

Учитывая славные дела казачьего батальона, и что он еще будет нужен, его перебрасывают снова в Грозный. Отдельный батальон – со всех сторон удобная единица. С одной стороны, не бригада или полк, меньше разговоров. С другой – слаженный военный коллектив с опытным командиром.

– В городе могут быть засады, – предупредили комбата. – Недавно одну из военных колонн обстреляли прямо в центре у центрального рынка. Есть погибшие и раненые.

И вот казачья колонна проезжает мимо этого базара. Казаки не могут представить себе бой на этом пятачке. Светит солнышко, пестрят прилавки, суетятся люди. Шум, гам, толкотня. Но опять ходят, прищурившись, «бородатые» с оружием, в открытую. Может, перешло на сторону правительства, а может, те же «сепаратисты». Кто их разберет?

И все же казаки исходили из того, что есть мирное население и есть экстремисты, бандюги. И тут нужно не только интернациональное чутье, но и чисто житейское и, конечно, бдительность.

Батальон расположился в Грозном, чтобы в дальнейшем действовать в Аргуне.

Приезжал атаман Терского казачьего войска. Рассказал о положении дел вокруг Чечни, о решениях Круга и Совета атаманов. Слушали с неподдельным интересом.

Погода стала налаживаться. Днем приятно светило и грело солнце, а к ночи на небе высыпали звезды. Радуясь улучшению погоды, казаки с нетерпением ожидали долгожданную почту. И вот она пришла. После стольких дней привезли газеты, а писем не было.

– На кой черт эти политические события, если не знаешь, что в доме творится, – в сердцах говорили казаки. – Не трогает.

В то же время в батальон под различным соусом подбрасывали дезинформацию для подталкивания казаков к драке. То «доброжелатели» говорили, что у чеченцев появилось какое-то особое оружие, то что их станицы поставлены под удар боевиков. Периодически в батальон поступали сведения о каких-то ближайших боевых заданиях для казаков в горной Чечне и т. д.

И когда у комбата казаки начинали расспрашивать обо всем этом, он твердо и убедительно отвечал:

– Да это чистой воды глупость. Не верьте слухам. Время – лучший провидец. И головы остужает, и глупости лечит. Однозначно только, что дров наломали, а копья еще долго будем ломать, неся политические, военные и моральные издержки.

Вместо эпилога

После августовского путча многим показалось, что России выпал счастливый лотерейный билет. Такие выигрыши бывают в истории раз в тысячу лет. Власть почти бескровно перешла в руки демократов, вся страна жаждала перемен. И Борис Ельцин действительно мог использовать этот подвернувшийся «золотой» шанс. У него было все, чтобы грамотно провести реформы, предотвратить коррупцию, улучшить жизнь миллионов россиян. Но Борис Николаевич поразительно быстро был сломлен всем тем, что сопутствует неограниченной власти: лестью, материальными благами, полной бесконтрольностью. И все обещанные народу перемены свелись, в сущности, к бесконечным перестановкам в высших эшелонах власти. Причем после очередной порции отставок и новых назначений во власть попадали люди все меньше и меньше склонные следовать государственным интересам. Они лоббировали интересы кого угодно: коммерческих структур, иностранных инвесторов, банкиров, личные, наконец.

Да и Ельцин все чаще при принятии решений исходил из потребностей семейного клана, а не государства.

Вспоминается встреча президента Ельцина с казаками в Буденновске.

Незабываемая картина: молодцы-атаманы, терцы, ставропольцы, кубанцы дарят ему коня, бурку, папаху и нагайку в знак признательности за подписанный Указ о российском казачестве.

Искренние слезы радости в глазах выстроившихся в две внушительные шеренги, одетых в парадные черкески станичников. Радостное «Любо!» Счастливо-растерянный президент, довольные улыбки его окружения.

– Слава тебе, Господи, свершилось! – слышалось из казачьих шеренг восторженное, возбужденное, – свершилось! Дожили, дождались наконец-то за 70 лет надежды, добились за шесть лет возрождения. Наконец-то казачий народ потребовался Российскому государству как защитник, воин и пахарь, как страж его рубежей. Наконец-то будут создаваться казачьи войска, возрождаться воинская, пограничная и иные традиционные виды казачьей службы. И христолюбивый казачий народ – да, именно народ, хотя и часть российского, но со своими принципами, самоуправлением, отношением с властью и государством, системой хозяйствования и взаимоотношениями с соседними народами, редкой способностью к самоорганизации и многими другими качествами этического и духовного свойства – добился признания своих законных прав, отнятых у него за 70 лет.

Да, поверили станичники, что свершилась та Божественная справедливость, реабилитирующая казачество как державный народ, верящий в Бога и Россию и служащий ей во все времена. И тогда, когда насмерть стоял на Угре плечом к плечу с дружинниками Великого князя Ивана III, и когда звали и сажали на российский трон Романовых, и когда с Денисом Давыдовым и атаманом Платовым громили французов и брали Париж, и когда шли с генералом Корниловым в легендарный Ледовый поход и на расстрел – под чекистские пули, и с клинками на фашистские танки с Доватором, Плиевым, Беловым под Москвой в 1941 году и под Моздоком в 1942 году. Гибли и свято верили, что так угодно России.

Разошлись праздничные колонны казаков, и начался очередной круг обмана казачества, да и не только казачества.

Вывод войск из Чечни, Хасавюртовские соглашения – что они принесли? Обещания, обещания, а радости на душе у казаков нет. На сердце вновь неспокойно и скребут кошки. События в Чечне продолжают напоминать о страшной трагедии, которую уже несколько лет переживает русское население.

Одиннадцать казаков-терцев пишут депутату Государственной Думы РФ С. Говорухину:

– Нынешняя криминальная чеченская верхушка с чудовищным цинизмом нарушает права русскоязычного населения в оккупированных районах. А Терское казачество в такой обстановке уже много лет живет между молотом и наковальней. Казаки мешают всем, начиная от президента и кончая местными властями. О них вспоминают лишь тогда, когда возникает угроза бандитского вторжения. Вот тогда-то казаки со своими пока еще не конфискованными охотничьими ружьями в зимние ночи охраняют объекты жизнеобеспечения.

Когда в Чечню вошли войска, казаки вздохнули с облегчением. Думали, чеченскому беспределу осталось от силы две недели, зачинщиков бандитов выловят, и снова будет мир. Но с первых дней стали поступать сообщения, что наша армия полуголодная и полураздетая. А на дворе зима. Немедленно все казачество включилось в сбор помощи: ходили по дворам, ездили по колхозам, совхозам, фабрикам и заводам, собирали теплые вещи, продукты, деньги. С декабря по апрель 1995 года казаками было собрано продуктов и вещей на сумму свыше пяти миллиардов рублей, для перевозки этой помощи потребовалось больше сотни грузовиков.

И все это было передано прямо в руки солдатам и офицерам непосредственно на передовой. Однако ни в одних СМИ об этом не сообщалось.

Участвовали казаки и непосредственно в боях. Сформированный казачий батальон вместо охраны границы по Тереку и защиты казачьих станиц бросили на штурм Грозного, а затем по всем горячим точкам: Самашки, Ачхой, Орехово, Аргун.

Батальон потерял 29 человек убитыми и 250 казаков получили ранения.

А вот в Буденновске казаки сваляли дурака. По простоте души, веря президенту, они думали, что он хоть и с опозданием, но наведет порядок в Чечне. А он, получив голоса для избрания себя снова в президенты, послал Лебедя в Хасавюрт. А казаки так и ждут ответа на свое послание, врученное прямо в руки президента.

14 марта 1997 года в городе Ставрополе состоялся расширенный Совет атаманов казачьих объединений Союза казаков по состоянию дел на юге России. В повестку дня были вынесены вопросы: о положении на Северном Кавказе, о ходе государственной регистрации, укрепление дисциплины в структурных подразделениях Общероссийского казачьего объединения – Союза казаков.

Совет атаманов принял ряд решений и заявлений по вынесенным в повестку дня вопросам, в том числе: «О мерах по предотвращению внезапных бандитских вылазок и локализации районов действий незаконных вооруженных формирований».

Совет атаманов принял Обращение к Президенту Российской Федерации Борису Николаевичу Ельцину.

– Мы, атаманы казачьих войск, округов и отделов Союза казаков, – говорилось в нем, – обращаемся к Вам, к гаранту Конституции Российской Федерации, прав и свобод человека и гражданина, независимости и государственной целостности России, с призывом незамедлительно принять надлежащие меры по обеспечению территориальной целостности нашей страны и соблюдению прав и свобод российских граждан на всей ее территории и прежде всего на Северном Кавказе. За последние месяцы действиями чиновников Совета безопасности Лебедя А. И., Рыбкина И. П., Березовского Б. А. Чеченская автономная республика по существу выведена из правового поля нашей Конституции.

В средствах массовой информации уже открыто говорится о том, что отношение Российской Федерации и Чечни будут строиться на основе международного права. Победа, подаренная сепаратистам, привела к грубейшим нарушениям гражданских прав сотен тысяч русских, казаков и чеченцев, живших в мире и порядке сотни лет на земле Северного Кавказа.

Выборы президента сепаратистов, прошедшие под дулами автоматов, подтверждают наши худшие опасения: обнаглевшие абреки – террористы (радуевы, басаевы и иже с ними) оружия не сложат. Уже сейчас следует опасаться новых террористических актов и распространения войны на весь Северный Кавказ. По нашим данным, этого желают и некоторые иностранные государства.

Уступки бандитам воспринимаются их сторонниками в некоторых автономиях как признак слабости центральной власти и сигнал к вооруженным выступлениям.

Казачество России всегда было законопослушным и верным защитником Отечества, но сегодня оно поставлено перед тяжким выбором в виду бессилия или нежелания власти защищать своих граждан и территориальную целостность государства.

Мы обращаемся к Вам, Борис Николаевич, и заявляем, что вынуждены будем давать отпор обнаглевшим террористам всеми имеющимися у нас силами и средствами самостоятельно, не взирая на возможные нарушения законов, принятых в соответствии с неисполняемой государственными служащими Конституцией Российской Федерации.

14.03.97 г.

г. Ставрополь.

Примечания

1

Большой шлях – дорога, по которой татары совершали набеги на русские города.

2

Дикое поле – безбрежные степи от Нижнего Поволжья до Азовского моря, вдоль всей юго-восточной границы, более чем 1000 верст длиной и 500 верст шириной.

3

Засечные казаки несли сторожевую службу на засеках, т. е. искусственных завалах, где устраивались дозорные заставы и посты.

4

Толмач – переводчик.

5

Джагун – сотник в монгольском войске.

6

Отцом Ивана III и Анны был Василий Темный.

7

Исполать – хвала, слава.

8

Тургауры – телохранители.

9

Испомещение – раздел земель на поместья и раздача служилому дворянству, находящемуся на службе Московского государства.

10

Курные избы – избы с печами без труб, дым выходил через дверь и окна.

11

Одонья – копны хлеба в снопах.

12

Огурство – упрямство.

13

Туга – скорбь, тоска.

14

Переволока – место, где Волга и Дон близко сходятся, и где суда переволакивались из одной реки в другую.

15

Запольные – лежащие за Диким полем.

16

Кумган – кувшин для умывания.

17

Уздень – дворянин (каб. уэркъ).

18

Передать след – указать направление грабителей, если следы уходили из данного аула.

19

Перелаз – переправа, брод (авт.).

20

Хвалынское море – Каспийское.

21

Вагенбург – особый строй военного обоза на случай нападения противника.

22

Журавль – тонкий длинный шест у колодца, служащий рычагом для подъема воды (обл.).

23

Якши – хорошо.

24

От арабского: шейх – святой, Мансур – победоносный.

25

Женой 42-летнего П. С. Потемкина была 20-летняя фрейлина царицы красавица Закревская.

26

Фирман – грамота, указ (турецк.).

27

Валий – главный князь в Кабарде.

28

Мюридизм – мюриды – сподвижники и телохранители мюршида – главы мусульманского движения за веру

29

БМП – боевая машина пехоты.

Content

Владимир Коломиец
Штурм Грозного. Анатомия истории терцев

Вместо пролога

Часть первая Эхо былых времен

Глава I Казачьи вести

Глава II Беспокойство в Рязани

Глава III Первые нападения на казачьи заставы

Глава IV Меры Великого князя по отпору врага

Глава V Конец татарскому игу

Глава VI Недовольство казаков

Глава VII Упустишь огонь – не потушишь

Часть вторая Казаки на Тереке

Глава I Первенцы свободы

Глава II Без охраны нельзя

Глава III Казаки открываются царю

Глава IV Женитьба Ивана Грозного на кабардинской княжне

Глава V Нам дано жить по воле своей

Глава VI Федорово время

Глава VII Создание воеводства

Глава VIII Посольство в Терках

Глава IX В станице

Глава IX Посольство в Персию

Глава X Обстановка на Тереке

Часть третья Помнит все седая старина

Глава I Строительство Моздока и укрепленной линии

Глава II Планы Потемкина и реальность

Глава III Военно-Грузинская дорога

Глава IV Обстановка на Северном Кавказе

Глава V Ермолов на Кавказе

Глава VI Волнения в Кабарде

Глава VII Печальные вести

Глава VIII Волнения и тревоги на Кавказе

Глава IX Вельяминов в Кабарде

Глава X Чудеса времени

Глава XI Религиозный фанатизм в Чечне

Глава XII Казаки на Сунже

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Думай, атаман, думай!

Глава I Как это случилось?

Глава II Штурм Грозного

Глава III Вперед, на Самашки

Глава IV Мал золотник, да дорог

Вместо эпилога

Примечания