Владимир Коршунков

Дорожная традиция России. Поверья, обычаи, обряды

© Коршунков В. А., 2015

© Издательство «ФОРУМ», 2015

Введение

Иногда перед ними расстилались пространные степи и ковыльные земли, на которых не было и следа дороги.

– А где же Посольский тракт? – спрашивали немцы ямщиков.

– А вот он самый, – указывали на круглое пространство ямщики.

– А сего незаметно! – восклицали немцы, вглядываясь в грунт.

– Так трахт одно направление, а трамбовки тут быть не должно! Он до самой Казани такой – всё едино! – поясняли, поелику возможно, ямщики иноземцам.

Андрей Платонов. «Епифанские шлюзы»

Впрочем, нас заверяли, как всегда заверяют в России, что дорога превосходна.

Александр Дюма. «Путевые впечатления. В России»

Россия – страна дорог, ямщиков, станционных смотрителей. Издавна звучат сетования, что «теперь у нас дороги плохи»… Именно преодолеваемые пространства, средства связи, пути сообщения во многом определяли характер огромной страны и особенности её жизнеустройства. Обстоятельства дорожных перемещений в России заслуживают самого серьёзного изучения.

Это и погодно-климатические условия, и состояние дорог, и подстерегавшие пеших да конных путников разнообразные опасности, и стереотипы поведения людей в пути, дорожные привычки и обычаи, а также возникавшие на дорогах конфликты.

Все эти условия, обстоятельства и ситуации, сопутствующие сухопутному путешествию, определявшие его ход и исход, можно назвать дорожной традицией. Разумеется, в традицию входят не только более или менее рационально организуемые аспекты путешествия, но также разнообразные мифологические, обрядовые, фольклорные, эмоционально-психологические нюансы поведения человека в дороге, его реакции на происходящее, которые, в свою очередь, обусловлены коллективным мировосприятием.

Дорожная традиция должна рассматриваться в широком её понимании, в совокупности как бытовых, так и культурных, обрядовых ситуаций и обстоятельств. Однако для этой книги выбраны лишь такие аспекты, которые относятся скорее не к рационально-бытовой сфере, а к эмоционально-психологической, мифологической, обрядовой и фольклорной.

Значительная часть использованных материалов – из XIX в., а кое-что – из XVIII и из начала XX в. Интересующий нас здесь модус жизни – это именно традиция, историко-этнографическая реальность, смыкающаяся с важной для исторической науки бытовой повседневностью. Дороги сухопутные, но не железные и ещё не асфальтовые; средства передвижения – те, что на конной тяге; путник – преимущественно человек из народной гущи: крестьянин и купец, ямщик и сельский батюшка, паломник и разбойник.

В центре внимания – русский народ. Однако для сравнения и уточнения привлекаются материалы, относящиеся и к некоторым другим народам России, поскольку эта область традиционной культуры является весьма сходной у различных, живших на просторах Евразии, этносов. Потому-то речь идёт не только о русской дорожной традиции, но и несколько шире – о российской.

Изучение этих сторон повседневной жизни позволит точнее определить особенности социально-психологического склада русских людей и оценить степень присутствующей в их мировосприятии и в их поведении архаики.

Предлагаемая работа основана на разнообразных выявленных источниках – этнографических, фольклорных, исторических. Особое значение имеет русская публицистика, мемуарная литература и даже беллетристика. В XVIII – начале XX в. многие литераторы, причём не обязательно первого ряда, публиковали очерки, повести, романы, стихотворные произведения, в которых дорожная тематика занимала видное место, нередко – сюжетообразующее. Во всяком случае, немало ярких чёрточек былой дорожной повседневности запечатлелось именно в таких, порой безыскусных, текстах. Поскольку дорожная повседневность не представляла для тогдашних авторов никакой загадки, то сделанные мимоходом зарисовки, описания, упоминания бывают точны и достаточно объективны. Тенденциозность может проявляться при попытке сравнить и оценить: скажем, тут дорога – само совершенство; за границей дороги не лучше наших; дороги-то русские плохи, зато мужички хороши; дороги дурны – вот и всё прочее у нас так же и т. п.

А ещё эти свидетельства – живые, образные, яркие. Они сами по себе заслуживают внимания и уважения. В конце концов, не дорога как таковая нам интересна, а человек на ней.

Все эти источники изучались в историко-бытовом и культурно-антропологическом аспектах для выявления сущностных характеристик того устойчивого уклада российской жизни нескольких последних столетий, когда лошади бывали резвыми, пути долгими, а пешеходы, подобно сказочным героям, и впрямь стаптывали не одну пару лаптей, чтобы добраться, скажем, до «Соловецких угодников».

Воздействие просторов и расстояний на образ жизни и способ мировосприятия русских людей давно уже обращало на себя внимание историков, философов, этнографов, а также литераторов. Эта тематика в России описывалась и исследовалась многими учёными, публицистами, краеведами. Так, в широко известном историческом журнале «Родина» опубликованы статьи о дорогах, ямщиках, фельдъегерях[1]. Заглавной темой недавнего номера журнала «Знание – сила» стало «обитаемое пространство с человеческим лицом», то есть гуманитарные аспекты географии[2]. Один из номеров провинциального краеведческого издания – «Костромской старины» – целиком был посвящён дорожной тематике[3]. Имеется и более десятка напечатанных в недавнее время в разных городах страны и ближнего зарубежья книг о дорожном строительстве (нередко их издание стимулируется соответствующими ведомственными организациями). Основное внимание в них уделяется советскому периоду. Пишутся они обычно журналистами или же самими дорожниками, реже – историками. Научное качество этих изданий не слишком велико, хотя, разумеется, некоторые приводимые в них факты, использованные архивные документы заслуживают внимания.

Примечательно, что многие такие работы выходят в провинциальных городах, и в них рассказывается о провинции. Действительно, дорога – она пролегает через провинцию. Немало поездивший по Руси поэт П. А. Вяземский в стихотворении «Русские просёлки» (1841) писал о неких богатых столичных «счастливцах»: «…Россию знаете по Невскому проспекту…» – и восклицал: «Нет, вызвал бы я вас на русские просёлки, // Чтоб о людском житье прочистить ваши толки. // Тут мир бы вы другой увидели! Что шаг – // То яма, косогор, болото иль овраг»[4]. Недаром говорят, что там, где кончается асфальт, начинается Россия. Потому и здесь большое внимание будет уделено краеведческим, местным материалам.

Несмотря на сотни публикаций, в которых затрагивается дорожная тематика, она всё же столь обширна, а её аспекты до того разнообразны, что выявить их, определить значимость, суммировать и обобщить – это уже задача существенная сама по себе.

Особенно важны работы Т. Б. Щепанской о русской народной дорожной традиции. И прежде всего – вышедшая в 2003 г. монография «Культура дороги в русской мифоритуальной традиции XIX–XX вв.». Щепанская подробно анализировала социорегулирующую роль «дорожной культуры» в традиционной народной жизни. Она исходила из идеи о том, что «дом» представлялся обжитым и мифологически безопасным пространством, которое ассоциировавалось с женско-материнской сферой. Он был противопоставлен «дороге» – миру внешнему и угрожающему, помеченному знаками небытия, смерти, опасности. Привычные, «домашние» нормы поведения в дороге не действовали. Там вырабатывались иные правила, регулировавшие поведение людей и определявшие их статусы. Взаимодействия и взаимовлияния именно так понятых «дома» и «дороги» составляют предмет интереса для Щепанской. Её монография – яркая, цельная, строго и точно выстроенная[5].

Тематика же предлагаемой книги несколько шире: в ней разбирается и то, что не относится к собственно этнографии и к социологии. Зато уже можно не исследовать подробно такие аспекты дорожной тематики, которые у Щепанской даны обстоятельно и аналитично. Но это не означает согласия со всеми, в том числе частными, наблюдениями и выводами.

М. Л. Лурье, рецензировавший книгу Щепанской, отмечал: в её изложении выходит так, что многие явления традиционной культуры, самые разные обстоятельства, ситуации, обряды, обычаи – все они тяготеют к дороге. «Таким образом, вектор интерпретации, подобно стрелке компаса, при любом повороте указывает в сторону дорожной сферы, а основной комплекс конституирующих культурных оппозиций – таких, например, как своё-чужое, человек-нечеловек – стягивается на ось противопоставления дома-дороги, в результате чего последнее приобретает статус базовой дихотомии всей традиционной культуры»[6]. Действительно, в книге Щепанской заметна эта особенность, определяемая самим исследовательским подходом, который принят автором. Но, в общем-то, так в повседневной жизни традиционного общества и было. Иначе говоря, это в самом деле базовый концепт и традиции, и культуры вообще. Традиционную культуру вполне можно рассматривать в этом аспекте, внутренне ей присущем.

Актуальность дорожной тематики (прежде всего, изучаемой с точки зрения этнографической и антропологической) проявляется хотя бы в том, что в недавнее время к ней стали обращаться, независимо друг от друга, самые разные учёные. Кроме широко известной монографии Щепанской, напечатано ещё три книги[7]. Есть и иные авторы, которые тоже за последние годы опубликовали статьи по этой тематике[8]. Предлагаемая же работа, не связанная определёнными региональными рамками и привлекающая многочисленные источники (в том числе беллетристические), могла бы дополнить и уточнить выводы этнографов, антропологов, историков.

Здесь будут прослежены, во-первых, архаические мифологемы об опасных путях во внешний мир, «в неведомое», в «потусторонние» области; связанные в этим представления о путях и тропах «иномирных» существ; дорожные «дремоты», наваждения и мороки; мифологически опасные места на дорогах (на примере придорожных крестов); и наконец, будут приведены примеры быличек о наваждениях и дорожных происшествиях. Во-вторых, речь пойдёт о мерах предосторожности, которые необходимы в пути (это напутствия и приветствия, молебны и благословения, обереги и православные «святости»); кроме того, будут обозначены те персонажи христианской мифологии, к которым путешествовавшие обычно обращались за защитой. В-третьих, придётся рассмотреть некоторые из важнейших дорожных обрядов и обычаев: нарочитый переход дороги перед идущим или едущим, «перерубание» дороги, широко известный и поныне обычай присаживаться перед отправлением в путь; а также «вестников несчастья» на дороге (прежде всего, кошку и зайца). В-четвёртых, будут отмечены некоторые из обычных тогда дорожных невзгод и трудностей; обрядово-этикетные аспекты поведения людей, когда кто-то из их близких был в дальнем пути; особенности поведения, которые были свойственны странникам-паломникам, ходившим по святым местам. В-пятых, будут охарактеризованы представления о «последнем пути» покойного, с разнообразными магическими предосторожностями, которые предпринимались его близкими на этом пути.

Не все тематически близкие сюжеты удастся здесь обсудить. Оставлен на обочине свод материалов о свадебных передвижениях (который заслуживает целой монографии), а также примыкающие к нему поверья о «свадьбах» леших и другой обитавшей во внешнем пространстве «нечисти». И главное: для целостной характеристики дорожной традиции нужно было бы привлечь сведения не только о её эмоционально-психологических, мифологических, обрядовых аспектах, но также об условиях, обстоятельствах и бытовой стороне дорожной повседневности. Сюда всё это не вошло, так что тут затрагивается лишь кое-что из обширной и многоплановой дорожной традиции.

Значение дороги было столь велико и в повседневности, и в обрядово-мифологической сфере, что издревле у многих народов дороге уподобляли человеческую жизнь и судьбу. Эта метафора слишком известна, она хорошо изучена. Я не стремился также непременно учитывать философско-культурологические толкования концепта «дорога».

И ещё я постарался ни разу не использовать то суждение (неведомо кем впервые высказанное, донельзя заигранное и оттого ставшее банальным и пошловатым), которое сопрягает в единой формуле разноплановые наши недостатки[9].

…Рассказ русского писателя Сергея Залыгина «Санный путь» (1972) строится вокруг воспоминаний героя о разных давних его поездках в санях по зимним дорогам. И в финале говорится: а с тех пор и до конца жизни он уже в санях не будет ездить, он станет добираться всяким другим транспортом, вот и дети его уже не узнают никогда, что же это было такое – долгий зимний санный путь[10].

Традиционный дорожный уклад ныне почти совсем исчез. Теперь другие расстояния и скорости, другие виды транспорта и дорожные опасности. Изменились и люди – у новых поколений иные отношения с пространством и временем. Однако дороги по-прежнему очень важны и для общества в целом, и в жизни (а то и смерти) индивидуума. Скажем, из анализа изображений и текстов на современных надгробиях становится ясно, что дорога всё ещё ассоциируется с риском, как и военная служба: «Насколько можно судить по памятникам, в сознании современного россиянина выделяются две зоны повышенной экстремальности – война (военная служба) и дорога»[11].

Пространство по-прежнему имеет над человеком столь же значительную власть, как и время. Перемещаясь в пространстве, осваивая и присваивая его, мы изменяемся сами и меняем окружающие нас обстоятельства. Интересно и поучительно узнавать, как это происходило с нашими предками. Итак, если удастся хотя бы предварительно выявить и очертить некоторые аспекты оставшейся в прошлом российской дорожной традиции, определить её составляющие, уточнить уже сделанные учёными наблюдения и выводы, то и это было бы неплохо.

Глава 1. Чары и козни дороги

Что ж, – поскучнев, равнодушно сказал прохожий, – почему бы на чёртовой моей дороге, раз на ней случается всё, не произойти и такому.

Асар Эппель. «Чужой тогда в пейзаже»

На «тот свет»

Каждому человеку и всем людским коллективам присущ подсознательный страх перед иным, новым пространством. Там, в другом мире, человек ни в чём не может быть уверен. Там он лишён спокойного самоощущения, которое было ему свойственно в прежнем его жительстве. Возможно, этот страх – явление физиологическое, которое восходит к сильнейшим впечатлениям, связанным с процессом рождения, когда младенца вытягивало из обжитой, уютной утробы наружу, в холодное и пустое пространство[12].

В архаическом мировосприятии народа обжитые, мифологически безопасные места противопоставлялись внешним, чужим и чуждым, землям. В этот неверный, страшноватый мир и вела дорога.

Во внешнем мире запросто можно было встретить демонических существ, ведь дорога – это «мифологически “нечистое” место»[13]. В народном сознании прошлых времён «тема дороги неотделима от области смерти»[14]. Т. Б. Щепанская даже писала о своего рода некросимволизации: «Дороги традиционно маркируются знаками смерти». Так было и в древности, так и сейчас. Ныне это, к примеру, кенотафы и памятные знаки на обочине дороги или даже городской улицы – на месте чьей-либо гибели[15]. У французов есть пословица: «Уехать – это как бы немного умереть» (Partir, c'est mourir un peu)[16]. Конечно, это говорится о разрыве отношений. Но вот как рассуждал об этом французский философ Г. Башляр: «Смерть есть путешествие, а путешествие – смерть. “Уйти значит немножечко умереть”. Умереть же означает поистине уйти, а уйти как следует, смело, окончательно нельзя иначе, как отправившись по течению, как вручив себя потоку большой реки. Все реки впадают в Реку мёртвых. Только такая смерть встречается в сказках. Только такой уход бывает приключением»[17].

Согласно наблюдениям украинского исследователя М. М. Красикова, в традиционной культуре украинцев дорога осмыслялась «как зона повышенной (а то и предельной) опасности», как «место смерти». По его мнению, даже поверье, что дом нельзя строить на том месте, где прежде проходила дорога (мол, люди в нём не будут «задерживаться», а станут «проходить», то есть умирать), связано с таким восприятием дороги[18].

У многих народов человек, умерший в пути (и не подвергшийся всем должным погребально-поминальным обрядам), считался покойником зловредным – наряду с такими категориями покойных, как самоубийцы, некрещёные дети и т. п.[19] Красиков отмечал, что излюбленным сюжетом украинских народных песен о казаках и торговцах-чумаках – этих, так сказать, «профессиональных странниках» – является смерть в пути: «Что характерно – такая гибель отнюдь не воспринимается (в т. ч. самим лирическим героем) как случайность. Где же и умирать страннику, как не в пути?»[20] Однако при этом надо заметить, что, судя по русскому и украинскому песенному фольклору, умирающий на чужбине, в дороге ямщик, казак, солдат или иной «профессиональный странник» бывает весьма озабочен тем, чтобы его товарищи исполнили всё, как полагается – и родных известили, и из его вещей что-нибудь взяли бы себе, а что-то передали бы жене и сыновьям, и похоронили его под ракитовым кустом, под дубом, на кургане, под горою. Всё же неуютно помирать в чужом пространстве.

«Вечной странницей» представлялась очень популярная в народном православии святая Параскева-Пятница. А ей в её блужданиях часто сопутствовала Смерть, и вообще она имела отношение к «иному миру» и смерти[21]. Образ Параскевы-Пятницы схожс мифологизированным олицетворением Масленицы. Масленица также приезжала к людям издалека «погостить», её встречали-угощали, а после «провожали» (сжигали, топили, растерзывали). Причём она явно была гостьей опасной, воплощавшей холод, зиму, смерть. Интересно и закрепившееся в народной речи (а оттуда перешедшее в литературный обиход) выражение «выехать в Ростов», то есть умереть. Этот фразеологизм основан на представлении о том, что Масленица, дескать, уезжала от провожавших её в день Прощёного воскресенья людей в Ростов Великий на тамошнюю ярмарку[22].

И вообще, в архаическом народном мировосприятии наступление какого-либо значимого календарного рубежа (праздника, поста) обычно оформлялось в системе пространственных координат. Календарный срок мыслился как перемещение: приезд, гостевание, отъезд. При этом олицетворение календарной даты могло быть антропоморфным (и чучело, и исполнявший обрядовую роль человек) или подразумеваемым (реализуемым на уровне акциональном и вербальном – в присловьях, поверьях, приметах, поговорках, обрядовых действиях вроде «кормления предков»). Либо же оно воплощалось в демонических существах, которые появлялись и активизировались на определённый промежуток времени (ведьмы и колдуны, русалки, вредоносные святочные духи). Изучение пространственного кода календарных обрядов позволяет увидеть общие ментальные и ритуальные основания внешне не слишком похожих друг на друга календарно-праздничных ситуаций. Такой угол зрения высвечивает важное, даже основополагающее значение представлений о пространственных перемещениях при оформлении мифологизированной картины мира.

Иногда даже пишут, что путь был «никаким локусом», «миром небытия»[23]. Такое, конечно, в известном смысле крайность. Всё же это не совсем «мир небытия» – бытие там, в пути, имеется, и очень даже насыщенное. Дорожные опасности – мифологически осмысляемые, да и вполне реальные – повышают жизненный накал. И уж точно это не провал в пространстве: дорожный «локус» – он вполне себе «какой». Но заострить таким образом мысль об изначальной иномирности пути, о вывороченности дорожной ситуации по отношению к обыденной, домашней, – имеет смысл.

Характерно поверье: «Если больной бредит дорогой (о дороге, о конях), то умрёт»[24]. Конь, между прочим, в древности был главным животным на похоронах, с его помощью добирались до «того света», он вообще считался «нечистым» животным и имел отношение к потустороннему миру[25]. Известно, что поначалу в военном деле на Руси кони почти не использовались – преобладал пеший строй, как и у скандинавов. А. Е. Мусин, исследовавший воинскую культуру Древней Руси, даже высказывал предположение, что слишком медленная адаптация коня на Руси может быть связана с «неоднозначным», как он писал, отношением к этому животному. Имеется в виду, что конь был жертвенным животным. Археологи часто обнаруживают, что черепа молодых коней применялись в качестве строительной жертвы. Конь бывал смертоносен – это явствует хотя бы из легенды о смерти князя Олега. Конь перевозил на «тот свет». Вот и в погребениях он – жертвенное животное. Причём характер погребальных комплексов с конским снаряжением парадно-сакральный, а не повседневный. В летописном рассказе о загадочных событиях 1092 г. в Полоцке, когда «навье» (то есть мертвецы), скача на конях по улицам, «побивало» полочан, эти мёртвые наездники явно воспринимались как всадники Апокалипсиса. Тем более что в 1092 г. на Руси примечали очередное рубежное приближение даты конца света, приходившейся, согласно средневековым представлениям, на 1492 г. Мусин заключал: «Возможно, что именно этот эсхатологический аспект восприятия коня на Руси и тормозил адаптацию его в местной культуре». По его версии, только к XII в., наконец, стали привыкать к коню как к доброму другу и помощнику. Но нашествие конных воинов монголо-татар воскресило апокалипсические ассоциации[26].

Сани в древности тоже применялись в погребальном обряде – не только зимой, но и летом: на них волокли тело покойника к месту захоронения. Этот вопрос исследовал ещё А. Н. Анучин[27]. Позднее и Д. К. Зеленин указывал: сани избирали для этого, по-видимому, потому, что они были древнейшим типом повозки[28]. В. Я. Петрухин писал: «Использование С[аней] в ритуальных процессиях, совершавшихся в разные сезоны, связано как с традиционностью самого транспортного средства, так и с состоянием дорог средневековой Руси…» А применение саней в обрядах плодородия и обновления природы, по его мнению, соотносимо с распространёнными обычаями волочить что-либо по земле, чтобы перенять её плодородие[29]. Вообще заметно, что при погребальных обрядах и используемые предметы, и сами обрядовые действия обычно бывают упрощённого, архаического типа[30]. Сани – именно такой, старинный и традиционный атрибут.

К обычаю везти тело для погребения на санях восходит древнерусский фразеологический оборот, который встречается в «Поучении» Владимира Мономаха (1117), – «сидя на санях», то есть на старости лет, в преклонном возрасте, одной ногой в могиле. Возможно, что этим же объясняется и выражение «с копыльев (копылов) долой». Копыл – это опора в виде бруска, соединяющая полозья саней с верхней их частью. Когда сани срываются с копыльев, то это значит, что они развалились. Но ещё так, с копыльев долой, несут и тело покойного, когда его довезли на санях до места погребения. И это выражение приобрело значение «умереть; упасть; потерпеть жизненную катастрофу». Когда особенности древнего похоронного обряда окончательно забылись, то диалектное слово «копыл» было переосмыслено и заменено на созвучное: стали говорить «с копыт долой»[31].

Интересно, что в речи образованных людей XIX в. проявилась такая метафора: садиться в повозку – умирать. Очевидно, это происходило под влиянием старинного выражения «сидя на санях», да и в соответствии с общеизвестными представлениями о смерти как отправлении в дальний путь. Например, в повести М. Н. Загоскина «Вечер на Хопре» (1834, 1837) явившиеся загулявшему помещику бесы (в обличье нескольких казаков и подъячего) так говорили о председателе уголовной палаты, который был известен как «сущий разбойник»: «…Мы все его приятели и ждём не дождёмся радости, когда его высокородие к нам в гости пожалует». И далее: «Конечно, приехать-то приедет, а нечего сказать, тяжёл на подъём! Месяц тому назад совсем было ужв повозку садился, да раздумал». Когда же помещик на это воскликнул, что ведь месяц назад тот «при смерти был болен», ему поддакнули: «Вот то-то и есть, сударь! По этому-то самому резонту он было совсем и собрался в дорогу»[32].

Уже в древней летописи говорилось, что у восточных славян было принято помещать прах умерших «на путях» – вдоль дорог. В более позднее время, как известно, при дорогах ставились деревянные либо каменные кресты и часовни, а сами дороги (и тем более их перекрёстки) представлялись местами, где могла являться «нечистая сила» – недаром там же обычно и гадали[33]. У славян до сравнительно позднего времени около дороги хоронили самоубийц. В Полесье самоубийц и некрещёных детей погребали на перекрёстках или на обочине[34]. Да и теперь, как уже отмечалось выше, существует обычай ставить на обочинах дорог поминальные кресты по типу надгробных и памятные знаки иной формы, отмечая места гибельных автомобильных аварий.

Сама же традиция хоронить покойных при дорогах, то есть по границам, возможно, связана с представлением о том, что умерший тем самым сможет защищать обитаемый людьми мир. Кроме того, находясь при границе, на окраине, мертвец всё же выпроваживался за обычные пределы человеческого обитания.

В прошлом эпитафии (и реальные, и беллетризованные, ставшие литературным жанром) тоже нередко были обращены к некоему «путнику», «прохожему». Они создавались в расчёте на то, что их прочтёт идущий мимо человек – как если бы могилы располагались при дорогах (собственно, так зачастую и бывало). Традиционный мотив древних надгробных надписей включал в себя обращение к прохожему: «sta, viator!» (латинское: «путник, стой!»), после чего уже говорилось о судьбе и достоинствах погребённого здесь. Так и у Марины Цветаевой в стихотворении «Идёшь, на меня похожий…» (1913): «Я тоже была, прохожий! // Прохожий, остановись!» (курсив автора. – В. К.)[35]. С другой стороны, кладбища действительно бывали местами сентиментальных и романтических прогулок – как у О. Э. Мандельштама в начале стихотворения, обращённого, кстати, к Цветаевой: «Не веря воскресенья чуду, // На кладбище гуляли мы» (1916)[36].

Дорога была связана и с мифологизированными образами болезней. Они, подобно смерти, приходили в обжитое пространство людей издалека – по дорогам. Многие болезни представлялись «напущенными», то есть внесёнными в наш мир колдунами и ведьмами. В записанном фольклористом-любителем М. И. Романовым (1886–1956) в Черевковском районе Архангельской области «заговоре от всяких детских болезней» перечислены такие пагубы: «…Уроки, // Здроги, переполохи, // Дорожные уроки…»[37]. Младенец мог заполучить сглаз («урок») в дороге или от тех злых сил, которые при ней обретались.

Интересный образ личностной детской мифологии был у писателя В. Г. Короленко (1853–1921), который в детстве, до 1866 г., жил в Житомире. Он вспоминал о находившейся неподалёку от его дома длинной и прямой улице, что вела в сторону кладбища. Она называлась «шоссе», и по ней часто «пробегали почтовые пары с подвязанными колокольчиками…». Тут же, на выезде из самой оживлённой части города, почтари отвязывали колокольчики. «Тогда дальше почта трогалась уже со звоном, который постепенно стихал, всё удаляясь и замирая, пока повозка, тоже всё уменьшаясь, не превращалась в маленькую точку». Улица же эта была такой: «…Перспектива её заканчивалась вдали купами зелени, свешивавшейся из-за заборов. С одной стороны это было “православное” кладбище, с другой – чей-то обывательский сад. Между этими пятнами зелени всё, что удалялось по шоссе за город, мелькало в последний раз и скрывалось в безвестную и бесконечную даль… Мы с братом часто смотрели от угла нашего переулка или с высоты забора, как исчезали в этой перспективе почтовые повозки, высокие еврейские балагулы, неуклюжие дилижансы, мужичьи телеги. И когда кого-нибудь хоронили, мы не могли уйти с угла до тех пор, пока похоронный кортежне достигал этой предельной точки. Тогда бесформенное пятно людской толпы как будто ещё раз развёртывалось яснее. Хоругви мелькали и наклонялись под воротами и ветвями дерев, выравнивался перпендикулярно катафалк, и всё это втягивалось в кладбищенскую ограду. Тогда мы знали, что “всё кончено”… Первые, наиболее яркие и глубокие впечатления дали связаны у меня с этой длинной перспективой шоссе, и, быть может, их глубине и некоторой мечтательности, которая и вообще сродна представлениям о дали, содействовала эта связь с похоронами и смертью…»[38]

Опасности дальнего пути обострённо воспринимались человеком прошлого времени. Далёкая дорога грозила неизвестностью, там можно было и вовсе сгинуть. А гибель на чужбине казалась особенно страшной. Вятский статистик Н. Н. Романов, изучавший в 1870-х гг. быт и хозяйство разных народов Вятского края, писал о том, что вотяки (удмурты), в отличие от русских, боялись всяких дальних путешествий, у них вовсе не развивался извозный промысел: «…Они не так легко могут приспособиться к чуждой для них обстановке, в чужих местах, как русские, которые чувствуют себя, как дома, за тысячу вёрст от родной деревни». Романов приводил такой пример: «Когда мне рассказывали в Елабужском уезде об извозном промысле крестьян и в то же время прибавляли, что извозом в дальние места занимаются только русские, я спрашивал, отчего же этим промыслом не занимаются и вотяки. Мне отвечали: “смерти боятся”. Снарядится русский в извоз, идёт по вотской деревне, видит его знакомый вотяк и говорит, обыкновенно, что-нибудь в роде следующей фразы: “куда, Семён, пошол – домой не придёшь”»[39].

Может быть, дело в том, что удмурты в те годы просто были, так сказать, более архаичны по своему мировосприятию? Им бывали ближе, понятнее те древние смыслы и ассоциации, которые оказались запечатлёнными в народной культуре. Ведь трудности и опасности – это постоянное, неотъемлемое свойство пути в мифологической картине мира архаических коллективов. Судя по фольклорным текстам, по мере движения героя происходило нарастание хаоса и ужаса. Правда и то, что персонаж, достигший-таки конца сказочного или заговорного пути, всегда имел иной статус, чем прежде, – более высокий[40].

Нечеловеческие тропы

Очень распространёнными были народные поверья о тропах и дорогах леших и прочей нечисти. По этим лесным дорожкам, дескать, время от времени проносились свадьбы леших, так что там лучше не останавливаться и не ночевать[41].

Представления об опасных для человека путях инфернальных мифологических персонажей и мертвецов имелись не только у русских, но и у других народов.

Археолог М. Ф. Косарев, вспоминая известного археолога и этнографа Валерия Николаевича Чернецова (1905–1970), знатока западносибирских поверий и обычаев, писал о своем учителе так: «Его уменье видеть сокровенное, проникать в “душу” вещей и явлений, сжимать и расширять пространство и время было воистину поразительно. Знаменитые чернецовские рассказы вечерами у таёжного костра буквально гипнотизировали слушателей, заставляя путешествовать вместе с ним по мирам Вселенной, общаться с духами, ощущать прошлое как зримую реальность». Затем Косарев приводил такой любопытный эпизод: «Отправляя в 1959 г. группу студентов проверить сведения о культовых пещерах на Северном Урале, он отозвал меня (руководителя группы) в сторону для приватного напутствия. Между нами состоялся примерно следующий разговор:

– Будьте осторожны. Там где-то проходит тропа мёртвых. Если нечаянно наступите на неё, может случиться худое дело…

– Валерий Николаевич, а как я узнаю о ней, ведь она, наверное, невидима?

– Как только встретите людей, идущих с закрытыми лицами, сразу сворачивайте в сторону.

– А если не успеем?

– Могут увести с собою…»[42]

Фигуры с закрытыми лицами – это мертвецы, идущие в «иной мир» по своей заповедной тропе, и горе тому, кто окажется у них на пути. Действительно, в древнерусском сказании «О человецех незнаемых в восточной стране» (предположительно, конца XV в.) о приполярных самоедах – жителях северо-востока Европы и Нижней Оби, – со ссылкой на рассказы «старых людей» говорилось: «Да в той же Самоеди видели, скажють самоедь же, старые люди, зъ горы подле моря, мертвых своих: идут плачющи множество их, а за ними идет велик человек, погоняя их палицею железною»[43]. Иногда указывают: недаром и палица у этого проводника в «иной мир» железная. Ведь железо, в отличие от серебра и золота, у народов Западной Сибири ассоциировалось с загробным миром. Правда, сам мотив толпы умерших, которых великан гонит палицей, – книжного происхождения и, скорее всего, восходит к средневековой «Александрии». Во всём тексте сказания «О человецех незнаемых» заметны книжные мотивы[44]. Поэтому едва ли этот отрывок является ценным этнографическим источником по мифологии самоедов. Другое дело, что представления о «тропе мёртвых» у народов Западной Сибири вполне могли существовать. И как раз тут важны мысли и чувства этнографов-полевиков, пусть даже выраженные в такой, несколько экзотической, мистически окрашенной форме, как у Чернецова.

В рассказе И. С. Тургенева «Живые мощи» (1874), из цикла «Записки охотника», парализованная и ставшая почти святой крестьянка Лукерья как-то раз увидела запомнившийся ей сон: «Вижу я, что сижу я этак будто на большой дороге под ракитой, палочку держу оструганную, котомка за плечами и голова платком окутана – как есть странница! И идти мне куда-то далеко-далеко на богомолье. И проходят мимо меня всё странники; идут они тихо, словно нехотя, все в одну сторону; лица у всех унылые и друг на дружку все очень похожи. И вижу я: вьётся, мечется между ними одна женщина, целой головой выше других, и платье на ней особенное, словно не наше, не русское. И лицо тоже особенное, постное лицо, строгое. И будто все другие от неё сторонятся; а она вдруг верть – да прямо ко мне. Остановилась и смотрит; а глаза у ней, как у сокола, жёлтые, большие и светлые-пресветлые. И спрашиваю я её: “Кто ты?” А она мне говорит: “Я смерть твоя”». В тот раз смерть не забрала Лукерью, сказала ей: «Жаль мне тебя, Лукерья, но взять я тебя с собою не могу»[45]. Мёртвые, бредущие в дальний путь, да и сама рассказчица, снаряжённая как странница, готовая двинуться с ними, – это всё вполне типично для представлений о дороге в «иной мир».

А в рассказе Виктора Пелевина «Бубен верхнего мира» (1998) речь идёт о том, как две прагматичные современные девицы при помощи сибирской шаманки Тыймы вызвали на время из «верхнего мира» погибшего на Отечественной войне лётчика, думая, что это немец. Но явившийся лётчик заговорил по-русски.

«– Так вы что, – спросила Таня, – советский?

– Да как сказать, – ответил майор Звягинцев, – был советский, а сейчас не знаю даже. У нас там всё иначе.

Он поднял глаза на Машу; та отчего-то смутилась и отвела глаза.

– А вот вы здесь к чему, девушки? – спросил он. – Ведь пути живых и мёртвых различны. Или не так?»[46]

Похоже, майор Звягинцев, равно как и создавший его писатель, знают сибирско-шаманские способы взаимодействия с «иным миром».

М. Ф. Косарев, изучавший традиционное мировоззрение сибирских народов, приводил такие факты, указывающие на представления об «ином мире» и о пути в него. Покойника выносили не через дверь, а через окно или специально проделанное отверстие – в ту сторону, где находился «нижний мир», обычно на север или на запад. Двигались с кладбища, иногда спиной вперёд, и по новому пути, а не по старому следу. При этом шли не оглядываясь. Поперёк тропинки последний идущий человек клал палку либо проводил черту, символизирующую бездну или глубокую реку. А рядом, преграждая покойному путь обратно, клали камешки, то есть горы. «Во время похорон шаман или особый человек, знаток похоронного ритуала, обращался к покойнику (к его душе-тени, душе-призраку) с вежливой, но настойчивой просьбой идти “своим путём”». Ненцы говорили так: «Ты отправляйся в свою землю, иди своей дорогой и не приходи к нам». Нганасаны: «Хоть ты и близкий нам человек, но мёртвый ты. У нас своя дорога, у тебя своя. Иди своей дорогой, к нам не возвращайся». Энцы намечали вешками «мёртвую дорогу» и кричали: «Не приходи по нашей дороге, вон там твой путь»[47]. Обобщая, Косарев отмечал: «Похоронные ритуалы, связанные с посмертным устройством души-призрака, всячески подчеркивали, что у живых и мёртвых разные пути, которые не должны совпадать»[48].

Эти свидетельства – сибирские, однако у коренных народов Сибири они разве что отчётливее выражены. А вообще-то представления о том, что у живых и мёртвых пути должны быть различными, явно имелись и у других народов.

Крестьяне коми, потеряв свою скотину, писали «прошение» к «лесному царю», поскольку именно леший отвечал за пасшийся в лесу скот. Это «прошение» представляло из себя полуграмотный текст на берёсте. В нём могли быть такие слова: «Есть у вас ваша дорога своя, а крестьянская у нас особенная, куда лошадь пошли». Или так: «Дорога наша. Ежели вы добром не даёте, мы станем с вами ссориться»[49]. А коми, живущие в низовье р. Оби, в наши дни рассказывают о снежном человеке, который почти неотличим от традиционного «лешака». У нового персонажа народной мифологии в лесу имеются свои «заколдованные» тропы, по которым людям ходить не следует. Если кто туда забредёт, то снежный человек станет его пугать, чтоб человек свернул с тропы[50].

Опасные звери, почитавшиеся людьми в качестве лесных «хозяев», тоже должны были проходить по своим собственным тропам в чащобе, не пересекая пути человеческие. Удмурты при случайной встрече в лесу с медведем низко ему кланялись, вставали на колени и просили: «У тебя, большой человек, своя дорога, а у меня своя. Иди своей дорогой, а меня не тронь»[51].

М. М. Пришвин в датированных 1907-м г. художественно-этнографических очерках из жизни русских обитателей одного из уголков европейского Севера – Выговского края, в главе «Полесники» воспроизвёл неожиданную встречу охотника-полесника с медведем. Охотник шёл, проверяя расставленные силки. «Нет ничего мудрёного, что с другого конца путика (лесной тропки. – В. К.) идёт Михайло Иванович и тоже собирает дичь. ‹…› Встретились лицом к лицу. Бежать назад нельзя, потому что медведь, узнав о трусости полесника, сейчас же догонит и задерёт. А медведь рассуждает совершенно так же: и рад бы бежать, но боится.

“Будь ты проклят, нечистая сила, ты мне сейчас не надобен, – думает мужик, – ни ружья, ни собаки нету”.

“Да и ты мне не надобен, – думает медведь, – а стану повёртываться, ты меня и хватишь”.

Так и стоят друг против друга: мужик у сосны, с топором, и против него – медведь на задних лапах.

Стучит мужик неистово топором по сосне, кричит во весь дух: “У, супостат, немытое рыло, уходи!” А медведь стоит на задних лапах, язык высунул – пена бежит изо рта, – хватает лапой пену и бросает в мужика. И долго стоят мужик и медведь, не хотят уступить друг другу дорогу, мужик до половины исколотит обухом сосну. Но бог покорил медведя человеку, он убегает»[52].

Такие вот лесные «хозяева», вроде медведя, наделялись особыми свойствами, подобно мифологическим персонажам. Испуганный охотник ругал медведя как «нечистую силу».

Дорогой пользовались люди, но на ней им также являлись опасные мифологические персонажи. У славян существовало представление, что дорога символически разделена на две части – правую и левую. Правая – для людей, а левая – для потусторонних сущностей и зверей. Полагали, что если при неожиданной, нежеланной встрече с таким существом (например, с волком) занять правую сторону, то противник перейдёт на левую. При встрече с ведьмой говорили: «Я иду своей дорогой, а ты ступай своей»[53]. У коми-пермяков, народная культура которых близка русской, при упоминании лешего говорили: «Пусть не слушает тёплая хоромина, пусть по своей дорожке он ходит». А сам леший мог крикнуть человеку: «Всё, уходи, не мешай на дороге!», «Уйди в сторону, а то плохо будет!»[54]

На Русском Севере во время традиционной крестьянской свадьбы звучали диалоги дружки со стороны невесты, в которых последовательно предлагались и тут же отвергались всевозможные пути и лазейки для жениха, который хотел проникнуть в дом невесты. В конце концов, договаривались о крылечных дверях, то есть о таком входе, которым шествуют почётные гости. Разные окольные дорожки упоминались также в свадебных причитаниях, исполнявшихся для свата или сватьи. Это «собачьи дыры», «кошачьи лазеечки», «тараканьи тропы», «заячьи тропиночки», «хоботы змеиные», «чужие огороды» и т. д. По словам Ю. А. Крашенинниковой, «перечень представителей животного мира (мышь, собака, таракан)… объясняется традиционными представлениями: мышь относится к нечистым животным, в приметах является предвестником смерти или несчастья, ей свойственна хтоническая символика, в народном сознании близка к гадам… таракан и собака в магических обрядах выступают в качестве посредников»[55]. Иначе говоря, пролезающие в лазейки и шмыгающие по огородам твари – «нечистые», хтонические существа. Это так, но похоже, что в первую очередь здесь выражается противопоставление «животное – человек»: хоть жених и явился «издалека», но он – человек, а не «гад» и не зверь. Более того, он «князь», гость почётный – недаром в иных обрядовых диалогах свадьбы ему противопоставлена бабка-повитуха, которая знает «банные двери», да пастух, что знает «стайные двери» («стая» – это старинное диалектное обозначение хлева). В общем, в этих обрядовых текстах тоже заметно различение пути для почётного гостя – человека – и всяких звериных троп. У людей – своя дорога, у «нелюдей» – собственные тропки да лазейки.

В недавнее время М. В. Жуйкова по славянским лингвистическим материалам попыталась реконструировать традиционные представления о путях опасных мифологических персонажей[56].

Подобные верования сохраняются и развиваются и среди горожан. От туристов, спелеологов, альпинистов можно услышать множество легенд и быличек об особенных тропах и бродящих по ним мифологических «хозяевах». Вот один такой рассказ, в котором говорится примерно о начале 1970-х гг., то есть о времени, когда власти всё ещё пытались бороться со всяческими суевериями. Причём речь идёт о московских интеллигентах из знаменитого Физтеха: «Её родители были “физтехами” и увлекались водным туризмом. Её ещё совсем маленькой они брали с собой в походы. И говорили, что делают это потому, что она лучше взрослых чувствует невидимые тропы. На байдарке её всегда сажали на руль, потому что тогда они не попадали никогда на опасные места. А в лесу она безошибочно находила дорогу и никогда не плутала. Они рассказывали, что на лесном перепутье (это где две тропы пересекаются) иногда можно увидеть самого себя, идущего наперерез, по другой тропе. И это очень для человека опасно. Тот, кто появится, будет иметь твой облик и обязательно постарается с тобой заговорить. Самое главное – не ответить, не обернуться, пройти мимо. С ней один раз это произошло. Она как-то увидела, что шла по лесу девочка – такая, как она, и пыталась с ней заговорить. Но она прошла мимо и не ответила ей»[57]. Ребёнок, который лучше взрослых чувствует подстерегающие на пути опасности, лесные дорожки и «перекрёстки» на них, явление призрака на таком лесном «перекрёстке» – всё это типичные мотивы современных рассказов. В них явны отголоски традиционных старинных поверий и быличек. Хотя, судя по всему, на них влияли также книжные представления: привидение в собственном облике того человека, что видит его, – это ведь и сюжет городских легенд. Такое рассказывали, например, про монархов, и это бывало знаком их скорой кончины.

Дорожные грёзы

Человек, находившийся в пути, и ощущал-то себя не так, как в обычной для него, привычной обстановке своего дома или родной деревни.

На остановке в тамбовском имении своих знакомых, по пути из Москвы в Астрахань, И. С. Аксаков 8 января 1844 г. записал в своём дневнике о том, каково в дороге зимою. Отправляешься с очередной ямской станции, и разговор с попутчиком поначалу идёт живо. «Но до новой станции долго, колокольчик так однозвучен, вид так однообразен, всюду белая равнина, сливающаяся с серым горизонтом, – что разговор мало-помалу прерывается, наконец пресекается совсем и каждый задумывается Бог знает о чём. Всякая дума становится неопределённою и неясною, в голове мелькают смешанные образы, сначала те, которые ближе к сердцу, потом, по какому-то, часто чудному сближению, за ними выходят и другие… И как-то привольно это состояние, это пребывание в переливе мыслей и образов. И это забвение, эти сновидения наяву так отрадны, что, кажется, всё бы тонул в них глубже и глубже, и эти минуты вознаграждают за претерпеваемые физические неприятности»[58].

А его отец, С. Т. Аксаков, в автобиографической книге о своём детстве «Детские годы Багрова-внука» (1857) писал: «Дорога – удивительное дело! Её могущество непреодолимо, успокоительно и целительно. Отрывая вдруг человека от окружающей его среды, всё равно, любезной ему или даже неприятной, от постоянно развлекающей его множеством предметов, постоянно текущей разнообразной действительности, она сосредоточивает его мысли и чувства в тесный мир дорожного экипажа, устремляет его внимание сначала на самого себя, потом на воспоминание прошедшего и, наконец, на мечты и надежды – в будущем; и всё это делается с ясностью и спокойствием, без всякой суеты и торопливости»[59].

Лаврецкий, герой романа И. С. Тургенева «Дворянское гнездо» (1859), возвратившись в родные края из-за границы, где он провёл несколько лет, ехал в тарантасе в своё имение, меланхолично поглядывал по сторонам. «…Вся эта, давно им невиданная, русская картина навевала на его душу сладкие и в то же время почти скорбные чувства, давила грудь его каким-то приятным давлением. Мысли его медленно бродили; очертания их были так же неясны и смутны, как очертания тех высоких, тоже как будто бы бродивших, тучек». Потом он решил поспать. «Заснуть он не мог, но погрузился в дремотное дорожное онемение. Образы прошедшего по-прежнему, не спеша, поднимались, всплывали в его душе, мешаясь и путаясь с другими представлениями. Лаврецкий, бог знает почему, стал думать о Роберте Пиле… о французской истории… отом, как бы он выиграл сражение, если бон был генералом; ему чудились выстрелы и крики… Голова его скользила набок, он открывал глаза… Те же поля, те же степные виды; стёртые подковы пристяжных попеременно сверкают сквозь волнистую пыль; рубаха ямщика, жёлтая, с красными ластовицами, надувается от ветра…»[60]

В общем, это не настоящий сон – разве что лёгкая дремота. И навеваются дорожные грёзы.

В одном из ранних рассказов Л. Н. Толстого – «Метель» (1856) – подробное описание кружений вьюжной ночью в ямщицких санях по заснеженной степи. Основой рассказа стало реальное происшествие, случившееся с Толстым 24 января 1854 г. в донских степях. Герой рассказа, офицер, долгое время не отдыхавший во время дальнего пути, то дремал, то просыпался, то впадал в странное забытьё и, наконец, свыкнувшись с мыслью об опасности замёрзнуть и погибнуть, крепко заснул. «Воспоминания и представления с усиленной быстротой сменялись в воображении», – писал Толстой[61].

В начале лета 1879 г. приговорённый к ссылке В. Г. Короленко ехал с наёмным ямщиком из Костромы в Вятку. «Помолчали. Выехали из волоки (леса. – В. К.), полем поехали. Ямщик думал; я тоже; вслушивался в звон колокольчика да ещё всегда, когда приходится на лошадях ночью ехать, мне всё сзади голоса какие-то смутные слышатся. Всё кто-то говорит, будто, – несколько голосов, далеко, далеко – сзади в сумраке. И такое знакомое что-то хорошее, да не разберёшь – что. И слушаешь, слушаешь, а тут и картины пойдут одна за другой, лица знакомые, дорогие люди, что осталось там сзади по разным местам, далеко. И не сплю я ночью в дороге от этого»[62].

Родившийся в 1852 г. прозаик Д. Н. Мамин-Сибиряк, детство которого прошло на Урале, вспоминая те годы, писал: «Есть неизъяснимая прелесть в простой русской гужевой езде, несмотря на все присущие ей недостатки… ‹…› Неудобства как-то забываются, а остаются воспоминания лучшие…» И добавлял: «Я лично особенно люблю зимние поездки в открытой сибирской кошёвке, только не по открытым степным местам, а горами и лесом, где картины чередуются одна за другой, как в панораме». На малопроезжей зимней дороге по лесистым горам – «дремучие ельники», «саженный снег», «синеющая даль»: «В таком лесу зимой какая-то особенно торжественная тишина, как в пустой церкви. ‹…› И хорошо, и жутко, и хочется ехать по этой лесной пустыне без конца, отдаваясь специально дорожным думам»[63]. Встречаются у Мамина-Сибиряка выражения несколько неуклюжие, но суть схвачена: тишина и покой на зимней дороге, её убаюкивающая, навевающая грёзы власть – и всплывающие у путника особенные, дорожные думы.

В одной из заметок некрасовского журнала «Современник» за 1864 г. можно было прочесть: «Впрочем, когда едешь хорошенько закутанный, то и зимой выходит иногда хорошо. Ноги не коченеют; в теле не чувствуется никакой неприятной боли; уединение сообщает мыслям сосредоточенность; пение ветра, проходя через поднятый воротник шубы, утрачивает свои резкие, визгливые тоны; медленное плавание повозки по пушистым сугробам разнеживает и ниспосылает на душу благодатные мечтания. Бог знает, об чём тут не припомнишь, об чём не передумаешь, в какие уголки видимого и невидимого мира не заглянешь. И, что всего лучше, исполняешь всё это без всякой системы, переходишь от одного предмета к другому бессвязно, отрывочно. Эта отрывочность, это, так сказать, мление мысли есть самое драгоценное и любезное её качество. Не знаю, знакомы ли с ним люди худородные, осуждённые на вечные телесные упражнения, но людям рождения деликатного и притом досужим оно известно в совершенстве»[64]. Финал тут явно ироничен, как разв стиле народолюбивого журнала…

Дорожные грёзы, «мление мысли» – это, говоря по-нынешнему, своеобразный медитативный транс (разумеется, в психологическом, а не в обыденном смысле). Такой транс похожна дремотное, предсонное состояние. Тем более что на мягкой дороге усталые путешественники обычно и задрёмывали. Да и мелькание перед глазами однообразных предметов (например, древесных стволов) производит тот же эффект. И. С. Аксаков – человек тонко чувствующий и впечатлительный, образованный и культурный – ценил такие мысли, чувства и образы, эти дорожные думы: «Вечно вращаясь в кругу скучной и пошлой действительности, я, по воспоминанию, чувствовал потребность в таких ощущениях, которые очищают душу. О, если бы у меня было в это время всё легко на сердце!..»[65] Однако же чаще дорожные впечатления и ощущения бывали не столь приятными.

Поэт П. А. Вяземский уже пожилым человеком, в 1860-х гг., в стихотворении «Дорогою» писал, что прежде, в давние годы, ему даже нравилось лететь по зимней дороге: «Тут коляски лёгкой качкой // Разыграется мечта…» Мечта эта поэтическая – наперегонки с повозкой мчатся рифмы[66]. Недаром Вяземский так много написал о российских дорогах.

Ну, а в более раннем стихотворении «Кибитка» (1828) он судил о зимней езде хоть и не без улыбки, но всё же как о злоключении: «Нет, нет, путь зимний не по мне: // Мороз, ухабы, вьюги, снеги».

Даже дремота в кибитке на зимней дороге навевает кошмары:

Дремота липнет ли к реснице,

Твой сон – горячки бред шальной:

То обопрётся домовой

На грудь железной рукавицей;

То хочешь ты без крыл лететь,

То падаешь в пучину с моста,

То вдруг невиданного роста

Идёт здороваться медведь…[67]

Ещё одно стихотворение Вяземского, «Дорожная дума» (1830), уже без иронии, оно серьёзно и грустно. Это стихотворение сходно со многими иными стихами других русских авторов – немало подобных строк в нашей литературе.

Колокольчик однозвучный,

Крик протяжный ямщика,

Зимней степи сумрак скучный,

Саван неба, облака!

И простёртый саван снежный

На холодный труп земли!

Вы в какой-то мир безбрежный

Ум и сердце занесли.

И в бесчувственности праздной,

Между бдения и сна,

В глубь тоски однообразной

Мысль моя погружена.

Мне не скучно, мне не грустно, –

Будто роздых бытия!

И не выразить изустно,

Чем так смутно полон я[68].

О дорожных дремотных мыслях и самоуглублённых грёзах у Вяземского имеется также стихотворение с названием «Ещё дорожная дума» (1841): «…Обратным оком // В себя я тайно погружён, // И в этом мире одиноком // Я заперся со всех сторон»[69].

Вот пример таких дорожных грёз, когда отчего-то накатывает тоска-печаль. Писатель и публицист В. А. Слепцов (1836–1878) совершил путешествие (пешком и на попутных подводах) из Москвы по печально знаменитой дороге Владимирке во Владимирскую губернию. Сразу же вслед за тем, в 1861 г., он опубликовал свои очерки. «Часу во 2-м пополудни купил я сайку у Рогожской заставы и пошёл по Владимирскому шоссе. День был ясный, сухой и холодный» – так вот запросто начинает он повествование[70]. Дело происходило осенью 1860 г.

Путнику было как-то не по себе на пустынном шоссе. Подступила дорожная тоска, обострённо ощущалось одиночество. И в самом начале своих очерков Слепцов поместил выразительное описание этой неясной дорожной тоски.

«Тут только стал я замечать, что я один. Это чувство одиночества удивительно странное чувство. После я к нему привык, но сначала оно мне показалось как-то очень ново, и даже тяжело стало. Одиночество среди белого дня, на большой дороге, – это вовсе не то, что одиночество в комнате или в лесу.

Дорога – это такая вещь, которую всегда себе представляешь с людьми и лошадьми; дорогу всегда видишь только в дороге, а потому когда смотришь на неё из экипажа, так всё и хочется поскорее её проехать, чтобы её оставалось как можно меньше; и видишь, как она бежит всё назад и назад, и чем скорее едешь, тем легче становится. Сидя в экипаже, особенно во время скорой езды, не чувствуешь почти этого тяжёлого, подавляющего влияния, которое производит большая дорога, и особенно шоссе, на пешехода, и притом одинокого пешехода; когда ни спереди, ни сзади не видишь ни души. Пока ещё идёшь и думаешь о разных разностях, а ветер однообразно шумит в ушах, тупо смотришь вдаль и считаешь себе бессознательно телеграфные столбы, ещё всё ничего: и не заметишь, как пройдёшь версту; но когда остановишься и посмотришь назад, а потом опять вперёд, удивительно странное чувство вдруг охватит душу. Особенно поразит эта необъятность кругом и над головой, а ветер кажется такою грозною, поглощающей силой, что как будто исчезаешь перед ней. И сознаёшь только, что вот что-то движется и заливает тебя, и какая-то невозможная для человека власть скрыта в этом движении. Идёт ветер громадною, неизмеримою массой, и ничем его не остановишь, и будто видишь даже это движение – мёртвое, окоченелое движение. А дорога лежит впереди скучная, бесприютная… и ей конца тоже не видно; и вдруг она до такой степени опротивеет, что просто бы не глядел на неё, тоска смертная нападёт, и нестерпимо захочется ехать и ехать, так бы вот скорее, скорее… а тут иди!»

И затем писал он про новые, не слишком привычные ещё для того времени придорожные звуки – про заунывный скулёж телеграфных проводов под осенним пронзительным ветром: «Ещё вот эта проволока, так решительно невыносима становится под конец. Никогда в жизни не слыхивал я такой адской музыки: бог знает, что за странные звуки издаёт она, особенно в ветреную погоду. То будто благовестят где-то очень далеко, то вдруг подымется визг, жужжание, точно пчёлы вьются над головой, то загремит оркестр трубачей, шмель бьётся по стеклу, пение какое-то пронесется струёй, чей-то голос жалобно завоет, и всё в одном тоне, – диссонансу ни малейшего. А если приложиться ухом к столбу, – тут таких звуков наслушаешься, что передать невозможно: гром, колокола, пушки… чёрт знает что такое!»

Попутчик, вообще любой прохожий и проезжий, казался ему на подмосковной дороге желанным – ведь каждый мог избавить его от этих тягостных чувств: «Но все эти страхи, на первых порах так назойливо встречающие одинокого пешехода, как сон разлетаются всякий раз, как только завидишь вдалеке по дороге чёрное пятнышко: медленно покачиваясь, плывёт и разрастается оно шире и шире, из круглого становится сначала продолговатым, а потом понемногу начинает вырастать на нём голова с ушами и дугою, и ужвидно, что это лошадь, а за лошадью ещё что-то мелькает, – должно быть, баба: так и есть – поп»[71]. Заключительная шуточка могла бы стать эпиграфом к уже опубликованному исследованию В. Ю. Макаровой о том, кем всё-таки является поп – мужиком или бабой[72].

Странные, причудливо-разнообразные звуки телеграфных проводов, эта, по словам Слепцова, «адская музыка», которая беспрерывно слышна на дороге, а если приложить ухо к телеграфному столбу, то и вовсе «передать невозможно» – на такое, кажется, многие в те годы обращали внимание. В. Г. Короленко, вспоминая своё житомирское детство, писал, каким событием для всех окрестных обитателей стала установка телеграфной линии на их улице. Вслушивались в завывание проводов («становилось как-то жутко слушать этот несмолкающий, ровный, непонятный крик мёртвого железа…»), к столбам прислонялись послушать («казалось – целая звуковая река переливалась по дереву, сложная, невнятная, завлекающая»), рассказывали небылицы про свойства телеграфа («тогдашняя молва опередила задолго открытие телефонов: говорили, что по проволоке разговаривают…»)[73]. Звон телеграфной проволоки вошёл и в художественную прозу Короленко. В его рассказе «В облачный день» (1896) действие происходит на тракте, по которому среди пыли, в жару едет ямщицкий тарантас с двумя седоками. «Дорога, поле, шелест листьев, лёгкий звон придорожного телеграфа…»; «Поле, дорога, звон проволоки, зной и обрывки ленивых мыслей тянутся, как облака, друг за другом… Путаются, слипаются»[74].

Выбоины тряской дороги не препятствовали тому, чтобы путешественник, запертый в узком пространстве повозки, впадал в тревожную дрёму. Летом 1880 г. А. Г. Стадницкий (будущий митрополит Арсений; 1862–1936), среди прочих певчих, сопровождал архиерея в поездке по Бессарабии. Архиерей ехал в карете, протоиерей и дьяконы – в фаэтоне, а шестеро певчих добирались в крытом фургоне без рессор. Стадницкий записал в своём дневнике: «…Нельзя и представить себе, что за пытка была наша поездка. Ну так трусило, что слова нельзя сказать, зуб на зуб нейдёт. Попробовали было петь – куда, такие трели выходили, что страшно – трели именно выходящие непроизвольно из самой глубины души. Артист отроду не делал такой естественной трели, сколько бы ни трудился, а у нас выходило всё это естественно. Так, чтобы хотя сколько-нибудь сберечь свой организм, пришлось употребить ручные рессоры, так что большею частию дороги на руках держались». Однако потом, когда стемнело, они как-то притерпелись. «Водворяется тишина среди нас, понуривших головы, которые непроизвольно от этой тряски качаются из стороны в сторону, и мы находимся в каком-то полусознательном дремании. Тишина… Однообразная тряска, как вообще всё монотонное, способствует такому нашему полусознанию. Всё тебе представляется неопределённо, неясно; только свист ямщика да хлопанье бича как-то резко очерчивается в твоём полусознании». Правда, попадавшиеся на дороге особенно глубокие рытвины бросали ехавших вбок и мигом выводили из дремотного состояния[75].

Вообще же типичными чувствами путника в дальней дороге были тоска и скука[76]. Как сказано у А. А. Блока, «Тоска железная, дорожная // Свистела, сердце разрывая…» («На железной дороге», 1910). Ну, и не только железнодорожная, конечно. В создававшемся с 1823 по 1831 г. «Евгении Онегине» А. С. Пушкина о путешествии Лариных в Москву сказано: «…И наша дева насладилась // Дорожной скукою вполне: // Семь суток ехали оне». Н. П. Огарёв заканчивал своё короткое стихотворение «Дорога», написанное в декабре 1841 г., словами: «Я в кибитке валкой // Еду да тоскую: // Скучно мне да жалко // Сторону родную». А в поэме «Зимний путь (из дорожных воспоминаний)» (1854–1855), описывая ночной выезд на кибитке, Огарёв писал: «И взор с невольною тоской // Следит за смутною чертой, // Где небо далью бледносиней // Слилося с белою пустыней»[77]. В стихотворении М. Л. Михайлова «Дорога» (1845) как напоказ собраны штампы поэтического восприятия русской дороги: ямщик, дальний путь, скудная природа вокруг. И тоска, тоска… Вот концовка стихотворения: «Сердце замирает, // Душу рвёт тоска»[78]. Много ездивший по России В. А. Соллогуб, автор знаменитого «Тарантаса», в зачине другой своей повести, «Серёжа» (1838), восклицал: «Скучно ездить по святой Руси, нечего греха таить, куда как скучно!»[79] В конце рассказа А. И. Эртеля «Последние времена» (1882) – зарисовка о вечерней поездке в летнюю пору: «Телега плавно колыхалась и трещала однообразным треском. Какое-то странное изнеможение одолевало меня. Я то закрывал глаза, то с усилием открывал их. Мне казалось, что мы плывём в каком-то бесконечном пространстве и синяя степь плывёт вместе с нами. А на душе вставала тоска и насылала сны, долгие, тяжкие, скорбные…»[80]

В рассказе В. Г. Короленко «В облачный день» – такая обстановка: «было скучно»; «ощущение безнадёжной тоски»; «дорожное томление»; «слуховой призрак, встававший среди чуткой атмосферы, наэлектризованной томлением и испугом иссыхающей земли…»; «пустота, томление, зной…»[81]

Вот завершение 4-й книги романа П. Д. Боборыкина «В путь-дорогу!..», опубликованного в 1863–1864 гг. Действие этого эпизода происходит лет за десять до того, во время Крымской войны.

«На другой день Телепнев уже катил в своём тарантасе по большой дороге и лениво поглядывал на сонного Якова, клевавшего носом на козлах. Он ехал в гости к Абласову в уездный город. А… зачем? Просто от скуки. “А там”, думал он, “проеду в Москву, а может и в Петербург”… Особенно его никуда не влекло… Он чувствовал только, что так или иначе, ещё придётся много поездить, много жить и, во что бы то ни стало, искать интересов…

Долгий, долгий путь открывался перед ним и уже начинал страшить его своим однообразием, как та большая дорога, обставленная бесконечными берёзками, по которой подпрыгивал его тарантас.

“Господи, как скучно! – почти вскрикнул он, подъезжая к одинокой станции… – Хоть бы колесо сломалось!..”

Но колесо пошло своей дорогой…»[82]

Любопытно, что тоска и скука фигурируют обычно в концовках литературных произведений. Как это у Н. В. Гоголя в хрестоматийном финале «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (1834): «Скучно на этом свете, господа!» Правда, у Гоголя эта скука не связана напрямую с дорогой.

Тоска, впрочем, могла быть не столь экзистенциальной и не такой ужметафизической. Т. П. Пассек (1810–1889), урождённая Кучина, которая вышла замужза учёного-этнографа В. В. Пассека (1807–1842), приводила в своих воспоминаниях отрывок его текста. В 1830-х гг., когда они жили в Харькове и много ездили, её муж, давая характеристику дорогам, начинал с очевидных неудобств, а заканчивал всё той же дорожной тоской: «Редкое время дорога от Харькова до Москвы бывает удобна, обыкновенно же или испорчена или грязна до того, что лошади местами тянут экипажшаг за шагом. Зимою, пожалуй, и того хуже. Частые метели заносят путь, обозы выбивают такие глубокие, последовательно идущие ухабы, что поездка становится невыносима, медленна и утомительна до крайности. На станциях беспрестанные остановки, помещения неудобны, нередко не достанешь куска порядочного хлеба, необходимо торговаться за каждую чашку чая, за тарелку щей. На приезжего находит тоска, досада – рвётся к цели поездки и благословляет судьбу, достигнув домашнего приюта. Как же при этих условиях путешествовать по России!»[83]

В рассказе И. С. Тургенева «Странная история» (1869) повествователь вспоминал, как пришлось ему осенью ехать по служебным делам: «Погода стояла дождливая и холодная; изнурённые почтовые лошадёнки едва тащили мой лёгонький тарантас по растворившемуся чернозёму большой дороги. Помнится, один день выдался особенно неудачный: раза три пришлось “сидеть” в грязи по ступицу; ямщик мой то и дело бросал одну колею и с гиканьем и завыванием переползал в другую; но и в той не было легче. Словом, к вечеру я так измучился, что, добравшись до станции, решился переночевать на постоялом дворе». На это нужно было именно «решиться»: комнатка оказалась совсем убога, да уж дождь зарядил совсем безнадёжно. Вот ощущения усталого человека в такой ситуации: «Я велел поставить самовар и, присев на диван, предался тем дорожным нерадостным думам, которые так знакомы путешественникам на Руси»[84].

И в повести Н. С. Лескова «Смех и горе» (1871) есть описание долгого пути по осенне-зимнему бездорожью из-за границы в самую глубинку России, о котором вспоминает пожилой рассказчик. Сам он тогда был ещё ребёнком. Опять остановка на какой-то почтовой станции. «И вот опять на столе чай – это единственное универсальное лекарство от почтовой скуки…»[85]

А тут ещё и наша природа, столь часто безрадостная! Одна из глав повести В. А. Соллогуба «Тарантас» (первая половина 1840-х гг.) начинается так: «Погода была пасмурная. Не то дождь, не то туман облекали мёртвую окрестность влажною пеленой. Впереди вилась дорога тёмно-коричневой лентой. На одинокой версте сидела галка. По обеим сторонам тянулись изрытые поля да кое-где мелкий ельник. Казалось, что даже природе было скучно. ‹…› Никогда время не идёт так медленно, как в дороге, особенно на Руси, где, сказать правду, мало для взора развлеченья, зато много беспокойства для боков»[86].

Таких описаний в русской литературе и публицистике множество. Дремота, грёзы. Тоска и скука. Ощущение потерянности. Безысходность. Родина и судьба.

Дорожные наваждения и мороки

Смутные, тревожные ощущения одинокого путника в непривычном, малознакомом, пустынном пространстве, которые возникали во все времена и у всех народов, являются весьма древними человеческими эмоциями и чувствами. Они, быть может, имеются также и у некоторых высших животных. А у людей из архаических сообществ они выражались откровеннее и, так сказать, мифологичнее, чем в позднейшие эпохи. В древнегреческом «Гиппократовом корпусе» медицинских текстов описана некая болезнь – патологическое состояние, в которое может впасть путешественник на безлюдной дороге. Ему видится некий призрак, и его пронзает ужас. Э. Р. Доддс, исследовавший проявления иррационального в культуре древних греков, писал, что психологическое влияние уединения в подобных местах непременно нужно учитывать. И, вслед за выдающимся знатоком античности У. фон Виламовицем-Мёллендорфом, Доддс подчёркивал, что это обстоятельство наложило отпечаток на развитие греческих религиозных идей. Правда, согласно Доддсу, учёные обычно этим пренебрегали[87].

Значит, в неверной и опасной обстановке дальнего пути можно было ожидать чего угодно. На обычной русской дороге, посреди привычных просторов нашим людям, подобно изнемогающим от жажды путникам в пустыне, являлись прямо-таки миражи и разнообразные мороки, несомненно, навлекаемые на добрых христиан нечистой силой.

Украинский философ и богослов Г. С. Сковорода (1724–1794) в августе 1758 г. написал письмо белгородскому архимандриту Гервасию (Якубовичу), посвятив ему «стихотворение, называемое по-гречески апобатерион» (курсив автора. – В. К.). Согласно комментарию Сковороды, в произведениии такого жанра «отъезжающие напутствуются всякими пожеланиями и добрыми предзнаменованиями». В приложенном к письму стихе с названием «Отходная песнь» есть знаменательная строка: «Путние, исчезните страхи…»[88]

Русский литератор Е. Э. Дриянский (ум. в 1872 г.) в своих охотничьих записках повествовал о том, как ему (точнее, герою этой книги, почти неотличимому от автора – текст и написан-то от первого лица) пришлось ехать десять вёрст тёмной осенней ночью на тележке со своим кучером Игнаткой. Они сразу же угодили в яму, а потом долго кружили да блуждали, потеряв в кромешной тьме дорогу. Из «причитываний» Игнатки, писал Дриянский, «я вывел заключение, что мы, “без сумления” обойдены лешим». Наконец, выехали на торный путь, но куда именно он вёл, было непонятно. Седоку стало скучно, и он попросил кучера что-нибудь спеть: «Ты-таки мастер». Тот ответствовал: «Эх, сударь, грех-то какой! И где водится, чтоб в ефтакие разы кто стал песни петь. Ну, неравен случай, как с дядей Никифором… Ну как не приведи… да вот… с нами крестная сила!..» – и стал поспешно креститься. Это он заметил мелькавшие вдали огоньки. Барин велел ехать прямо на них, а Игнатка робел: «Неужто вы занапрасно хотите душу губить?» Потом выяснилось, что огоньки были кострами походного лагеря большой помещичьей охоты, куда герой и направлялся. На подъезжавших накинулась свора собак, лошади понесли, впотьмах тележка скатилась в какую-то болотину и, наткнувшись на пень, перевернулась. «Поместясь междвух мягких кочек, Игнатка лежал вверх носом и смотрел исступлёнными глазами. Только мой голос был способен вызвать его из этой немой созерцательности. Сложа все доказательства воедино, мы наконец привели его в чувство, но убеждение в том, что мы обойдены лешим, он дал себе клятвенное обещание сохранить “по конец гроба жизни” и отправился вытаскивать лошадей из тины»[89]. Несколько ироническая манера повествования характерна для тогдашней публицистики: и автор, и читатели толстых журналов, где это публиковалось, должны быть выше пустых суеверий. А вот мужицкая убеждённость, будто леший (либо некий «бес», «чёрт») способен заморочить путников, запутать им дорогу, очень характерна. Нечистая сила может это сделать, например, «обойдя» людей, попавших в её пространство (и, значит, подпавших под её власть).

Учитель, священник, знаток народной жизни удмуртов и русских Г. Е. Верещагин (1851–1930) в очерках о традиционной культуре Вятского края приводил свой диалог с полицейским урядником Софроновым – бывалым человеком, из солдат, да ещё любителем покалякать. Рассказывал Софронов о дорожных «привидениях». «Дело было зимой, только не помню в какое время, – начал он свой рассказ. – Я ехал по своим делам в Ижевский завод. Сани мои были легки, лошадь бойкая, сильная, бежала она, как и всегда, проворно. Ехал я заводским волоком (лесом), который тянется от с. Бодьи до завода 40 вёрст. Тут не встретишь никакого жилья, только на половине стоят два-три дома и содержатель станции. Ехал я ночью, один, не думая совсем о привидениях, знал только погонять коня, чтобы поспеть в завод заблаговременно. Вдруг впереди себя увидел едущих, как видно, в завод мужиков, которые везли лес. Плестись шагом за мужиками не хотелось, и обратился к ним с просьбой пропустить меня, а дорога, к моему счастью, случилась шире, и объехать обоз было легко. Мужики остановились, и я стал объезжать их. Как только объехал и стал один на дороге, оглянулся назад, и мужиков как не бывало: они исчезли. Тут я малость струхнул и стал погонять коня быстрее обыкновенного. Еду далее и вижу: по обеим сторонам дороги – базар многолюдный, лавки с дорогими товарами. Люди ходят взад и вперёд, торгуют, но весь торг идет чинно, тихо, без всяких криков и призываний, как это бывает на базаре; здесь ничего подобного нет, как будто базар в каком-то волшебном краю. Проехал я этот базар, призывая на помощь святых, каких знал, и опять представилось мне новое видение. У дороги, под елью, танцует девица необыкновенной красоты в самом дорогом наряде. Я, как бы не обращая на неё внимания, бросил на неё взгляд и проехал, призывая на помощь святых и не оглядываясь назад»[90].

Верещагин, будучи священником, также допускал существование привидений, видя в них действие дьявольских козней. Он тогда, дескать, и сам, в ответ Софронову, рассказал несколько историй. Например, такую, в которой, как говорится, «кажинный раз на этом месте»[91] случалось с ним бесовское наваждение:

«На этом же месте года, как помнится, через два опять представилось нам привидение. Нас ехало в телеге с ямщиком пятеро: я, жена, ямщик и [двое] мальчиков – моих сыновей. Как только проехали речку, за нами представились пешеходы. Ямщику я велел погонять коня, чтобы отъехать от пешеходов дальше. “Может быть, – думал я, – это недобрые люди, идущие куда-нибудь для недобрых целей”. Ямщик мой погонял коня, оглядываясь назад. Мы проехали гору, и лошадь пошла скорее. Я оглянулся назад и вместо пешеходов я, ямщик и другие увидели целый обоз едущих. Тут малость мы струхнули и, проехав гору, поехали скорее. Лишь только проехали гору, обоза как не бывало, и вместо него очутился огромнейший великан вышиной с телеграфный столб. Тут мы, перепуганные страшно, только знали погонять коня, а великан всё идёт за нами в одном расстоянии. Что делать? До деревни ещё версты две, а ночь, хотя и короткая, как и все летние ночи. Я осмелился выйти из телеги и дорогу перекрестил. И что же? Великан направился в сторону, к логу, где росли деревья, и куда он делся – больше мы не видали.

Признаться, привидение это, одно из страшных, нас напугало порядком, и долго это место поселяло в нас особенный страх. После этого как не верить в привидения. Добро бы, если увидел я один, но, как выше сказано, нас было пятеро – три больших и двое маленьких, и все они увидели то же, что увидел я.

Привидение это нельзя причислить к оптическим обманам. Оно может быть объяснено только действиями духов, иначе нельзя заключить»[92].

Итоговая сентенция пытливого священника особенно примечательна. Коли это не обман воображения, а реальный случай, то, выходит, что без злых духов тут не обошлось.

В рассказе историка и литератора Н. И. Костомарова (1817–1885) «Ольховняк» речь шла о придорожном глухом овраге, заросшем ольхой. И с проезжавшими мимо вечно приключалось что-нибудь: то там повешенного видели, то мертвец оттуда выскакивал и гнался за путниками, а ужо стонах и прочих странных звуках и говорить нечего. Как в конце концов выяснилось, на том месте некогда брат убил брата. И вот когда герой-повествователь уже был заинтригован загадкой «ольховняка», но ещё не знал, в чём там дело, он беседовал об этом с «духовными», съехавшимися на именины. Священник того самого прихода сказал ему: «Вы, люди учёные, мало верите. У вас всё суеверие. Оно, правда, в народе нашем суеверия немало, но бывает и такое, что вы считаете суеверием, не имея на то достаточного основания, а оно пока только непостижимое, такое, чего невозможно объяснить путём разума». И добавил: мол, ему стало известно, что на том месте совершилось страшное, вот оттого проклятие там и легло. «Кто его знает? Опровергнуть, что оно было не так… я не берусь»[93].

В общем, сама священническая должность, воспитание и образование сельского пастыря укрепляли уверенность, что бывают таинственные случаи – и благодатные чудеса, и злые козни. Это роднило сельское духовенство с пасомыми – простыми людьми. Поэтому когда священник поддавался на уговоры и участвовал в таких народных обрядах, которые иными образованными людьми даже из того же духовенства могли быть расценены как обряды языческие либо как вредные суеверия, то он мог это делать и потому, что сам чувствовал за такими действами некую труднопостижимую, однако значимую реальность.

Ведь «истинное происшествие», случившееся с Верещагиным, – на деле довольно устойчивый, повторяющийся сюжет народных рассказов. Этот сюжет сходен со столь же «истинными» историями – быличками о встречах с лешим, русалкой, домовым, банником. В них также присутствует внутренняя установка рассказчика на достоверность (в отличие от мифа и от сказки), они тоже стандартны в наборе мотивов и характеристик «нечистой силы». Кроме того, оценивая рассказ Верещагина, следует учитывать, что, согласно исследованиям английских психологов, у каждого человека примерно десять раз в жизни бывают галлюцинации, не вызванные физическим или психическим заболеванием[94].

Истории, подобные встрече Верещагина с великаном, судя по всему, были широко распространены в Вятском крае. Вот как пишет о возможной ситуации их рассказывания современный писатель В. А. Ситников в художественно-документальном романе из деревенской жизни на Вятке. Герой повествования, мальчишка, едет вместе с другими ребятишкамипо зимнему путина санях, которыми правит его старший брат Василий. Впереди мрачной стеной встаёт дремучий лес.

«Перед темнеющим ельником братенник принимался нас стращать. Поворачивался, в больших глазах страх.

– Ой, робята, ей-бо, видал однова в грозу, как над Казной поднялся огромадной, до неба, кудлатой мужичищо в красной рубахе и захохотал-загрохотал. Я чуть со страху не помер. Видать, сам!

Кто “сам”, всем ясно – леший!

А потом таинственно добавил Василий Михайлович, как мелькнула здесь в Казне перед ним кикимора. Вся нечёсаная, раскосмаченная, у-у. Мы жались друг к дружке. Наташка крестилась. Я шептал молитву. И братья Князевы, и Митя Филин повторяли бледными губами: “Господи, помоги-пронеси!” – и все, боясь нечистой силы, поджимали под себя лапти»[95].

Ещё один случай с привидениями-лешаками на вятской земле вспоминал В. Г. Короленко. В конце 1879 г. его, ссыльного, отправили на жительство в самую отдалённую часть Глазовского уезда Вятской губернии – в Берёзовские Починки. И вот, на одном из участков долгого пути по Бисеровской волости, ему пришлось ехать на санях, которыми правила крестьянская девчонка Апроська, а больше с ними никого не было. Апроська поначалу побаивалась «чуженина», которого она везла по безлюдным зимним местам. «Кроме того, как оказалось из последующих разговоров, она была убеждена, что там, где виднелись над лесом белые столбы, в глубокой чаще на нас шли три “лешака”. Когда снежный тифон рассыпался и исчез, она глубоко вздохнула и успокоилась, а я стоял, точно зачарованный этой картиной, полной сурового молчаливого величия и глубокой таинственной жизни…» Короленко припоминал, что в тот час и он «переживал странную иллюзию». Ему грезилось такое: «…Встаёт и складывается в моём воображении какой-то до осязательности ощутимый в душе образ – олицетворение северной природы и северного народа… Он был загадочен, немного иконописен, немного архаичен, на старинный славянский лад». В образ Севера вписывались «даже эти три “лешака”, таинственно бредущие в глубине леса и играющие с снежными вихрями, – всё это вместе складывалось в этот образ, всё влекло и манило»[96]. Это же происшествие Короленко отразил и в не опубликованном при жизни рассказе «Полоса», написанном в 1880-х гг. и, очевидно, не вполне отделанном. Героя рассказа, Торлецкого, везут по тем же, вятско-камским глухим местам. Возница показывает на «лешака» вдали. «…Когда он взглянул с вершины холма, на которой они находились, на один из этих снежных столбов, который прыгал по склонам над лесами, точно прыгая с одного холма на другой, – ему удалось тогда схватить то представление, какое должно было возникать в уме мужика»[97].

В общем, образованный, не склонный к суевериям и даже не слишком религиозный человек, каким был уже преодолевший свою наивную детскую веру Короленко, тоже подпал под суровое очарование зимнего Севера. И, конечно же, в отличие от крестьянской девочки и священника Верещагина, Короленко не мог бы принять снежные вихревые столбы за великанов-леших. Кстати, именно там, в Вятском крае, леших именовали «долгими»[98]. И во многих иных местностях тоже уверяли, будто леший выглядит как человеческая фигура огромного роста – вровень с деревьями[99].

В стихотворении Александра Блока «Русь» (1906) есть такие строки: «…И ведьмы тешатся с чертями // В дорожных снеговых столбах». В примечании к стихотворению Блок указывал, что «ведьмы и черти в снеговых столбах на дороге… это подлинные образы наших поверий…», приводя ссылку на свою научно-популярную статью «О заговорах и заклинаниях», написанную в том же 1906 г.[100]

В стихотворении П. А. Вяземского «Метель» (1828) обрисована внезапная буря на зимней дороге, когда вдруг становится темно, ничего не видно – «тьма и страх!». Вот тогда и мерещится разное: «Тут выскочит проказник леший, // Ему раздолье в кутерьме: // То огонёк блеснёт во тьме, // То перейдёт дорогу пеший…» Или даже так, если это зимнее приключение затягивается: «Тут к лошадям косматый враг // Кувыркнется с поклоном в ноги, // И в полночь самую с дороги // Кибитка набок – и в овраг»[101].

В газете Приморского района Архангельской области (центром этого сельского района являлся сам г. Архангельск) в 1968 г. был опубликован очерк журналиста и историка Я. П. Кошелева о колхознице д. Красная Гора Домне Николаевне Ипатовой. Она говорила журналисту, что видела лешего: «Еду я из Уны с попутчиками лесом. Зима, холодище – зуб от зуба не доходит. Мы все на одних санях собрались, греем друг друга сказками про нечистую силу. Поудивлялись и разошлись к своим саням. Моя лошадь – последняя. Стала я в угорышек подыматься, а сани как бы кто придерживает. Оглянулась – сзади большой мужик в широченном красном кушаке. У меня и вожжи из рук выпали. А он наклоняется, хочет поднять, да я изловчилась и раньше успела и погнала лошадку во весь-то дух. Мужик-от громко, страшно как заорёт: “Вот поехала, дак поехала…” Легко отделалась. Вот если бы он вожжи у меня перехватил, то завёз бы, откуда и не выбраться. У нас случалось такое…»[102]

У вятского священника Г. Е. Верещагина в другой его работе, опубликованной впервые в 1914 г. в г. Сарапуле, приведён «рассказ школьника Сергея» под названием «Ямщик и людомор и скотомор». Речь в этом тексте идёт о прежних временах, «когда земских ямщиков ещё не было и подводную (от слова «подвода». – В. К.) повинность отправляли натурой». На одной казённой почтовой станции служил ямщиком «холостой парень, который был уже в летах» и – трогательно-реалистическая подробность! – «любил выпивать». Однажды, отвезя какого-то барина до следующей ямской станции, возвращался он обратно лесом. А в ту пору на людях и на скотине свирепствовал мор. И встретил он на дороге старика-странника, «в руке у старика была трость какая-то особенная». Попросил старик у ямщика, чтобы тот его подвёз. Разговорился в дороге старик и откровенно признался, что он послан губить скот и людей ядами. А были те яды у него в трости: «Старик, по просьбе ямщика, показал в трости три винта и сказал, что под одним (винтом) чума для людей, под другим – болезни для скота, а под третьим – губительная зараза для всех животных». Людомор-скотомор пытался агитировать ямщика, чтоб тот помог ему в злодействе. Но храбрец задумал избавить крещёный люд от старика. При ямщике, как обычно, находились ножи топор. Он сказал: «В этом лесу иногда нападают разбойники. Чтобы обороняться от них, я всегда беру с собой ножи топор. Но ножи топор у меня очень тупы. И вот, когда еду один, эти орудия потачиваю, чтобы они были поострее». И он начал их точить, не вызвав подозрений у попутчика. А наточив, «с одного размаха отрубил ему голову». В другой раз этот же парень снова возвращался той же дорогой. И опять он подвёз какого-то старика. «Ехали они много ли, мало ли – увидали бегущую им навстречу собаку». Старик потребовал остановиться, вылез из экипажа, сам обернулся в огромную собаку и в таком обличии загрыз её. После чего, приняв прежний облик, старик объявил оторопевшему ямщику: «Собака эта была коровья болезнь. Если бы я не загрыз её, на коровах была бы страшная болезнь чума». Проговорив, он исчез. «Ямщик, напуганный такими видениями и приключениями, от своей службы отказался»[103].

В этом рассказе слышны отголоски распространенных в XIX в. слухов об «отравителях» – докторах, поляках и прочих подозрительных субъектах, сходных с традиционными колдунами. Например, во время холерных эпидемий в XIX в. ходили истории о том, как мужик, отправляясь на базар, подсадил на дороге двух сестёр, оказавшихся воплощением холеры. Или как один подвёз бабу, и её инфернальная природа обнаружилась, когда он заметил, что у неё коровьи ноги[104]. Это вполне расхожий фольклорный сюжет. Такой же рассказ, как у Верещагина, записан В. К. Магницким у чувашей. Только там собака прямо названа киреметом – то есть опасным мифологическим персонажем, который известен многим народам Поволжья и Урала[105].

Примечательно, что в приведённой Верещагиным быличке этакие случаи с парнем приключались, один за другим, когда он бывал в пути, да ещё и на одной и той же дороге. Видно, такая уж это была дорога – опасная не одними лишь разбойниками…

В одном заговорном тексте из Полесья говорится о едущем по дороге на клюке «лихе», которое встречается там с барином на коне: «Ехаў барын на кони, // А лихочышче на ковени»[106].

В повести польской писательницы Элизы Ожешко «Дзюрдзи» (1885) рассказывалось о жизни белорусской деревни. Сюжет строится вокруг преступления. Заплутавшие на зимней дороге подвыпившие мужики забили палками жену кузнеца, которую они давно уже считали ведьмой. Там, на вьюжной зимней дороге, им показалось, что это она, ведьма, «водит» их[107].

И вообще всякие приходящие извне на крестьянский мир напасти пробирались как раз по путям-дорогам, где с ними поневоле встречались добрые люди – хотя бы ямщики. Профессиональные путешественники – ямщики – оказывались, так сказать, в группе риска. С ними вечно какие-нибудь приключения случались. Если ужне привидение на дороге являлось, то всегда была совершенно реальная опасность, сбившись с пути, замёрзнуть посреди степи, как о том поётся в популярной народной песне.

В д. Благово (неподалёку от районного центра Кировской области г. Яранска) в первой половине XX в. рассказывали историю о такой вот зловещей встрече на дороге: «Ехал на телеге, запряжённой лошадью, мужик. Смотрит, идёт по дороге женщина по направлению в деревню. У женщины был белый платок, и вся она была в белом. Мужик спросил её: “Куда идёшь?” Она назвала деревню, он предложил её довезти, ведь ехал именно туда. Она села на телегу с краешку. Мужик начал лошадь понукать, а та не трогалась с места. Он начал её стегать, и она пошла еле-еле. Лошадь тихонько идёт, а мужик спрашивает женщину: “Куда идёшь-то?” Она назвала ему фамилию одной семьи, знакомой ему. Сказала, что едет к ним в гости. А в этой семье давно болел хозяин, лежал в доме и не вставал. Мужик с женщиной въехали в деревню, стали подъезжать к дому. Мужик остановил лошадь и хотел сказать женщине, что приехали, вот этот дом. Обернулся, а бабы нигде нет. Нет и нет, он стегнул лошадь, и она резво побежала, а то всё не могла идти. Только отъехал от дома, как из него раздались крики и плач. Мужчина в том доме умер. Мужик потом и спрашивал ту семью: “А кто это к вам приезжал, что за женщина-то?” Хозяйка сказала, что никто к ним в гости не приходил, никого она не видела. Так и решили, что это была смерть»[108].

Таинственная женщина в белом и лошадь, что еле-еле тащится из-за навалившейся на неё небывалой тяжести, – всё это обычные мотивы подобных фольклорных рассказов. Разве что здесь говорится о появлении, так сказать, индивидуальной смерти, а не эпидемии (вроде морового поветрия) или эпизоотии (вроде коровьей чумы). Но и такие особенности сюжета тоже хорошо известны.

По наблюдениям Л. Н. Виноградовой, в славянских народных поверьях о ходячих покойниках (и близких к ним мифологических персонажах: смерти, олицетворённой болезни, ведьмы) можно выделить такой мотив: передвигаться им нелегко, оттого они просят путника подвезти до деревни или даже бросаются человеку на спину, используя его тем самым в качестве средства передвижения[109]. К этому можно добавить, что для насылания на людей и скот порчи, болезни, гибели такие персонажи, по всеобщему убеждению, передвигались по обычным, использовавшимся народом, дорогам. Там и происходили с ними встречи, о которых рассказывалось в быличках. В европейском фольклоре широко распространён такой сюжет: крестьянин подвозит в село холеру или чуму; догадавшись, кого везёт, начинает снимать колесо телеги, и тогда она убегает[110].

Упоминавшийся в записях В. К. Магницкого керемет (киремет), который, дескать, обернулся собакой и нёс с собой мор, представлялся весьма злым мифологическим персонажем. Нижегородский собиратель марийского фольклора Н. В. Морохин записал народный рассказ, в котором место обитания керемета вроде бы послужило защитой от нечисти. Мол, просёлочная дорога «на Тоншаево» проходила мимо священной рощи – кереметища. Ехали по ней поздно ночью. И вот случилось такое: «…Нечистая сила дорогу перешла – мужчина такой высокий, здоровенный. Лошади встали и не идут дальше». Путников спасло тогда то, что они в кереметище наломали крест-накрест рябиновых веток и бросили на дорогу под ноги лошадям. Тогда только смогли поехать дальше[111].

Рябиновые ветви из священной рощи защитили людей. Именно вблизи кереметища люди готовы были углядеть и повстречать «нечистую» силу. Так что кереметище – это место опасное. Характерен и способ зловредного воздействия «нечистой силы» – некто перешёл путь едущим. Такое иногда проделывали колдуны, стараясь остановить мчавшийся свадебный поезд и тем самым навредить поезжанам. И вообще переход дороги перед тем, кто идёт или едет по ней (тем более – для важного дела), как правило, воспринимался как действие угрожающее.

Вообще же нижегородский фольклорист и этнограф Морохин специально занимался изучением священных марийских рощ (кереметищ). И он всерьёз писал о том, что места, которые у марийцев считались несчастными, в действительности таковы. «Характерно, что видения и слуховые галлюцинации возникают в совершенно определённых местах и в определённое время – с послезакатных часов до середины ночи». В одном из таких мест – в ложбине с ручьём – «люди часто видят большое существо, именуемое Млитом или Диким, слышат звуки невидимо передвигающихся лесных духов». Этот самый Млит запутывает человека, лишает его пространственной ориентации. Морохин добавлял: «Кстати, в месте пересечения ложбины с автодорогой наблюдаются частые аварии». В другой подобной местности – на административной границе двух районов Нижегородской области – некая злая сила по имени Екшук (Екшука) «лишает разума лошадей, переворачивает повозку, сбивает ориентиры»[112].

Словом, обитающие при кереметищах марийские злые духи ведут себя подобно русским лешим, которые тоже любят заморочить путника и сбить его с дороги. Примечательно, что эти мифологические персонажи действуют обычно по ночам, когда опасливому путнику много чего может померещиться. Тем более вблизи кереметища – таинственной рощи, про которую в народе знают, что там «нечисто» и что возле неё надо быть настороже. Эти рощи располагались вне селений, так что они были во внешнем, придорожном мире – там, где и вообще находиться было опаснее, чем в обжитом, домашнем пространстве.

От жительницы д. Мокруши Советского района Кировской области А. Т. Смирновой (1928–2011) записан краткий, но выразительный рассказ: «Какой-то чёрт мне помлил по дороге, дак как бежела, ног не чуяла. Штаны в пригоршнях принесла»[113].

В прежнее время по Вятской губернии на протяжении 330 вёрст тянулся Сибирский тракт. В XIX в. он был обсажен берёзами. Однако местные жители считали, что это было сделано раньше – по указу Екатерины II. Императрицу Екатерину вспоминали в связи с этим трактом постоянно[114]. О с. Рождественском (иначе: Чахловка) в Шабалинском районе Кировской области в наши дни рассказывают: «Через село Рождественское проходил Екатерининский тракт. Как таковой он не сохранился, но говорят, что вдоль тракта были посажены тополя. Они до настоящего времени растут»[115]. Е. В. Попова в 2002 г. и позже записывала рассказы жителей северных районов нынешней Удмуртии (там, где проходил Сибирский тракт) о Екатерине II. Это преимущественно топонимические предания: мол, проезжала как-то раз по этим местам императрица Екатерина, и поломалось у неё колесо (с. Полом); уронила она в реку чепец (р. Чепца) и т. п. Интересно, что императрица фигурирует и в сюжетах о видениях и призраках, причём в тех самых местах по тракту, где вообще известны рассказы о ней. Там упоминают о как-то раз встреченной «тучной женщине», о «полной женщине в кружевном платье и чепце»; говорят, что «прошла через дорогу женщина тучная в непривычной одежде, царской». И связывают эти случаи с Екатериной[116].

А фольклорно-этнографическая экспедиция Российского государственного гуманитарного университета в Вытегорском районе Вологодской области в недавнее время записала быличку о том, как накануне Великой Отечественной войны две девочки узрели в безлюдном месте Сталина и его жену. Это видение, дескать, и было предвестием начала войны[117]. В сценарии В. М. Шукшина к фильму «Живёт такой парень» (1964), написанном по впечатлениям от родных для автора мест – Алтая, где знаменитый Чуйский тракт, – парню-шофёру пожилая женщина говорила, что «перед войной-то всякие явления были». Она рассказала: «А вот едет шофёр сверху откуда-то, с гор, и подъезжает к одному месту… ‹…› Выезжает из лесочка-то, глянь: впереди баба стоит. Голая. Подняла руку». Баба эта дала шофёру денег, чтоб тот купил ей платье и привёз, когда поедет обратно. А он деньги пропил, но потом всё же купил «белую материю»[118]. Появление бабы на дороге стало, дескать, предвестием войны. Вообще-то былички о подобных случаях встречаются часто, и обычно они предвещают всякие несчастья[119]. Но Шукшин затем переиначивал смысл предсказания: парню-шофёру приснилось, что «это не смерть была, это любовь по земле ходит»[120].

В эпилоге романа Д. Н. Мамина-Сибиряка «Хлеб» (1895) двое пожилых старообрядцев («скитские старцы») проезжали зимним путём по Зауралью. «Сани были устроены для езды в лес, некованые, без отводов, узкие и на высоких копыльях. Когда выехали на настоящую твёрдую дорогу, по которой заводские углепоставщики возили из куреней на заводы уголь, эти лесные сани начали катиться, как по маслу, и несколько раз перевёртывались. Сконфуженная лошадь останавливалась и точно с укором смотрела на валявшихся по дороге седоков. ‹…› Сани раскатывались, и крушение повторялось. Скитские старцы даже повздорили из-за этого обстоятельства и напрасно менялись местами, показывая своё искусство». После одного особенно чувствительного падения старики начали лаяться прямо у перевернувшихся вверх полозьями саней. В это время с горки спускались «пустые угольные коробья, из которых выглядывали чёрные от угольной пыли лица углевозов» – «настоящий чёртов поезд». Возчики стали подзадоривать стариков. Один старец испугался, «сердито отплюнулся, а потом перекрестился». Он счёл углевозов каким-то наваждением и затем растолковал своему спутнику: «А ты не заметил ничего, родимый мой? Мы-то тут споримся, да перекоряемся, да худые слова выговариваем, а он нас толкает да толкает… Я-то это давно примечаю, а как он швырнул тебя в снег… А тут и сам объявился в прескверном образе… Ты думаешь, это углевозы ехали? Это он ехал с своим сонмом, да ещё посмеялся над нами… Любо ему, как скитники вздорят». Рассудили они, и всё стало ясно: «Покуда лесом ехали, по снегу, так он не смел коснуться, а как выехали на дорогу, и начал приставать… Он теперь везде по дорогам шляется, – самое любезное для него дело». И разные мелочи, что после на пути случались, тоже сразу стали понятны. «В одном месте Анфим больно зашиб руку и только улыбнулся. Ох, не любит антихрист, когда обличают его лестные кознования. Вон как ударил, и прямо по руке, которая творит крестное знамение. На, чувствуй, старец Анфим!» Остановившись в Кукарском заводе, путники обратили внимание, что их лошадь сильно устала. Понятно, что это тоже проделки дьявольские – «вон как упарил, точно с возом, милая, шла». Переночевав, они оставили свои лесные сани и «взяли обыкновенные пошевни, с отводами и подкованными полозьями». «Теперь ужна раскатах экипажне валился набок, и старики переглядывались. Надо полагать, он отстал. Побился-побился и бросил» (курсив автора. – В. К.)[121]. В общем, «скитские старцы», люди с обострённым эсхатологическим мировосприятием, приметили действие «вражьей силы», и дорожная обстановка тому способствовала: «как выехали на дорогу, и начал приставать». Ну, а дальше на их пути потянулись местности, пострадавшие от сильного голода.

В рассказе А. П. Чехова «Воры» (1890) бывалый и «учёный» фельдшер Осип Васильич на вопрос, есть ли черти, ответствовал так: «Если рассуждать по науке, то, конечно, чертей нету, потому что это предрассудок; а ежели рассуждать попросту, как вот мы сейчас с тобой, то черти есть, короче говоря…» И приводил пример из собственного опыта: «Нечего далеко ходить, летошний год, не к ночи он будь помянут, встретил я его вот тут, почитай, у самого двора. Ехал я, это самое, помню, в Голышино, ехал оспу прививать. Известно, как всегда, беговые дрожки, ну, лошадь и необходимые причиндалы, да, кроме того, часы при мне и всё прочее, так что еду и остерегаюсь, как бы, неровен час, не того… Мало ли всяких бродяг. Подъезжаю я к Змеиной балочке, будь она проклята, начинаю спускаться и вдруг, это самое, идёт кто-то такой. Волосы чёрные, глаза чёрные, и всё лицо словно от дыму закоптело… Подходит к лошади и прямо берёт за левую вожжу: стой! Оглядел лошадь, потом, значит, меня, потом бросил вожжу и, не говоря худого слова: “Ты куда едешь?” А у самого зубы оскалены, глаза злобные… Ах ты, думаю, шут этакий! “Еду, говорю, оспу прививать. А тебе какое дело?” Он и говорит: “Коли так, говорит, то привей и мне оспу”. Оголил руку и сует мне её под нос. Конечно, не стал я с ним разговаривать, взял и привил оспу, чтоб отвязаться. После того, гляжу на свой ланцет, а он весь заржавел».

Очень показательный случай. И дорога, и опасения относительно разбойников, да и борьба с заразной болезнью опять же. Правда, у Чехова всё заканчивается курьёзом:

«Мужик, спавший около печки, вдруг заворочался и сбросил с себя полушубок, и фельдшер, к великому своему удивлению, увидел того самого незнакомца, которого встретил когда-то на Змеиной балочке. Волосы, борода и глаза у этого мужика были чёрные, как сажа, лицо смуглое, и вдобавок ещё на правой щеке сидело чёрное пятнышко величиной с чечевицу. Он насмешливо поглядел на фельдшера и сказал:

– За левую вожжу брал – это было, а насчет оспы сбрехал, сударь. И разговору даже насчет оспы у нас с тобой не было»[122].

Этот рассказ поначалу так и назывался – «Черти». Он был опубликован в первоапрельском номере газеты.

В повести М. Н. Загоскина «Вечер на Хопре» (1834, 1837) один из героев уверял своих собеседников в том, что чудесные явления объясняются самым естественным образом. И, что характерно, он приводил в пример дорожные ситуации: «Разве не случается видеть наяву предметы, которые существуют только в одном расстроенном воображении нашем? Испытайте не поспать несколько ночей сряду, и вы увидите наяву такие диковинки, какие не пригрезятся вам никогда и во сне. Поговорите об этом с курьерами, которые скачут день и ночь, не имея времени соснуть ни на минуту. Я сам однажды видел на большой дороге, обсаженной одними липками, целые улицы огромных палат и дворцов, а, кажется, не спал, и даже, чтоб не задремать и не свалиться с тележки, пел песни и разговаривал беспрестанно с ямщиком»[123].

Придорожные кресты

Тверской краевед В. Лебедев, путешествовавший в начале XX в. по Яренскому и Устьсысольскому уездам тогдашней Вологодской губернии, писал: «…Здесь часто встречаются деревянные кресты, поставленные без всякого повода»[124]. Выходит, что изобилие крестов на Русском Севере бросалось в глаза путешественнику, хотя утверждение, будто они ставились «без всякого повода», не вполне точно. Вернее было бы сказать, что поводов было много, и, на взгляд стороннего человека, эти поводы могли показаться не слишком значительными.

Шведский дипломат П. Петрей (1570–1622), живший в России в начале XVII в., в своей книге о Московии писал: «У крестьян, у которых в иных областях нет церквей, есть какие-то большие деревянные кресты в три или четыре аршина вышины, освящённые и благословенные священником, с вырезанными на них некоторыми стихами из Псалмов Давида: поселяне, живущие в деревне и не имеющие церквей, совершают перед ними своё богослужение, также утренние и вечерние молитвы»[125]. Петрей верно заметил, что кресты эти в отдалённых местностях в некоторой степени заменяли собою церковные здания, то есть были часовнями. Однако кресты могли иметь и другое назначение.

Известно, что было множество крестов обетных, то есть воздвигнутых по обету, по обещанию. Например, в благодарность Богу и святым за исцеление, прекращение падежа домашних животных и т. п. Изучавшая народную культуру Русского Севера С. И. Дмитриева отмечала, что многие обетные кресты в районе Мезени ставились местным русским населением по обочинам дорог и на перекрёстках. В тех краях распространены истории о страшных привидениях, которые появлялись на перекрёстках или обочинах дорог. Спасением от этих привидений и служили кресты. В д. Русома Лешуконского района Архангельской области записан такой вот типичный рассказ: «Крест стоял около бора. Там его поставили потому, что на том месте блазило (мерещилось. – В. К.). Там видели всякого: лешего, лешачих» и т. д.[126]

На Севере, в районе Сольвычегодска, обетные кресты тоже можно было встретить прежде всего при дорогах. Фольклористам об этом рассказывают так: «А ставили это, чтобы вот шли путники, дак помолилисе да. Тут оно, ведь знаешь чего, будто это… ну, как это… хранит будто, благословение будто какое-то, чтобы чего-то порча не была, ли чего ли, то вот ставят. ‹…› А просто идут люди да помолятсе да положат там несколько копеек или рубь – у кого сколько». Или так: «У дороги, да. Ак вот люди-те как идут, которы верующие, те и помолятся крестику-ту»[127].

О. В. Голубкова, исследовавшая кресты на Севере, в том числе у коми-зырян, тоже указывала, что кресты бывали при дорогах, при въездах в деревни, на пути, ведущем к местному кладбищу. Они как бы прикрывали подъезды к селениям, не пропуская «лешаков» и прочую нечисть, «ходячих» покойников, болезни людей и скота. Кроме того, придорожные кресты (и тряпочки-подношения с вышитыми на них крестиками, которые развешивались на них), возможно, могли восприниматься и как своего рода памятные намогильные знаки. По словам информанта, «эти тряпочки с крестиками – памятки похороненным здесь от родственников, которые живут далеко и не могут навещать родные могилки. Проходя мимо, посторонние люди увидят крестики, и от этого души умерших чувствуют, что родные о них помнят»[128]. Сходные наблюдения сделаны Н. М. Ведерниковой в ином месте европейского Севера – в архангельском Кенозерье и И. А. Филипповой на берегу озера Пустого в Верхнеуральском районе Челябинской области, где в Девятую Пятницу собираются верующие для поклонения Табынской иконе Богоматери[129].

Наблюдавшие за «культурным ландшафтом» Пинежского района Архангельской области А. А. Иванова и В. Н. Калуцков подсчитали, что наибольшее количество таких местночтимых народных святынь, как часовни и кресты, было расположено именно при дорогах, а находившиеся в деревнях, в полях, лесах, при реках и в иных местах часовни и кресты численно им уступают[130]. И в других изученных ими местах Русского Севера «дорожных» (по их определению) крестов бывало множество. С их помощью «освящалось» пространство[131]. Вообще у восточных славян обычай ставить обетные кресты (как и часовни) на перекрёстках и распутьях хорошо известен[132]. Придорожные часовни, как замечала изучавшая их в Кенозерье Архангельской области Г. Н. Мелехова, «видимо, родственны памятным и обетным крестам…»[133]

А. И. Куприн в рассказе «Лесная глушь» (1898) передавал впечатления от охоты в Полесье. «Нам оставалось до деревни не более полуверсты, и мы подходили уже к большому деревянному кресту, стоявшему на пересечении зуленской и печаловской дорог. Эти кресты, с прибитыми наверху их, сделанными из дерева орудиями страданий Христовых – копьём, лестницей, молотком и тридцатью сребрениками, – всегда можно увидеть на перекрёстках полесских дорог. Снизу на эти кресты молодицы и девки вешают сшитые ими по обету пёстрые фартуки и полотенца, что придаёт кресту своеобразный – дикий и живописный вид»[134].

Сибирский историк В. Н. Курилов, обнаруживший в «Дозорной книге Тюмени и Тюменского уезда» (1700) свидетельство о воздвигнутом в XVII в. в Тюменском уезде на пересечении дорог деревянном кресте, высказал предположение, что этот крест не был ни обетным, ни поклонным. То есть он вообще никак не ассоциировался с сакрально-религиозной сферой. «Всё было проще: это была выразительная веха на развилке дорог». Мотивация установки старинного придорожного креста виделась ему как вполне светская и функциональная – просто «выразительная веха» на распутье. Курилов, однако, признавал, что такого рода кресты становились почитаемыми, хотя это, по его мнению, уже вторичное явление[135].

Да, путеводное, приметное значение придорожных крестов хорошо известно и самим жителям, и исследователям. Например, Н. М. Ведерникова замечала: «Бытовая функция таких крестов очевидна. Это – путевые метки, не позволяющие сбиться с пути». И при этом далее она, подобно иным учёным, указывала, что перекрёсток (росстань) – «место знаковое в народной топографии»[136]. И действительно, даже если первоначально некоторые придорожные кресты ставились в том числе ради указания места – как «выразительная веха», но и место установки (в случае с тюменским крестом это развилка дорог), и сам этот предмет (крест), с его безошибочно определяемой и значимой формой, сразу предусматривали возможность и даже в некотором смысле неизбежность сакрализации. А «ситуация пути», «мифология пути», опасные дорожные реальности тому явно способствовали.

В пинежской д. Немнюга фольклористы записали рассказ о том, что происходило возле местночтимой святыни – немнюжского креста: «И видали девок в красных сарафанах. Пугало всё. У меня у самой был случай. Я мужа поехала провожать. Обратно еду. И всё лошадь идёт-идёт. Бежит лошадь. Ну, ладно. А сумерки. Едет обоз мне навстречу. Едет обоз. Вот качают головами лошади. Скоро больше всё. Надо мне сворачивать: заденут за мою оглоблю. Всё. Я хочу свернуть. Свернула – и лошадь дырк! Вот-вот-вот больше! Кое-как я лошадь стянула, свернула чуть-чуть. Не сворачивает она в сугроб. Мне не выехать. Лошадь-то как стегнула, она как упряднула, и лошадь не может тянуть воз-от. Я одна в санях. Потом, как я отвернула, она как вскочит, как будто что-то спало. И лошадь у меня как понеслась-понеслась! Я обернулась – никого не было, никаких лошадей, ничего. Потом как-то пересилила. А вижу: управляют, стегают, и лошади вот качают, тянут возы и обоз. Несколько лошадей»[137].

Таинственный обоз привиделся как раз у креста – в том месте, где проезжим добрым людям чудилось всякое. Пришлось отворачивать с накатанной дороги, а выезжать из сугробов всегда непросто, особенно когда ты в санях один. Ну, а если конь то еле-еле тянет сани, то вдруг ни с того ни с сего мчится, будто тяжесть какая спала, – это ужверный признак, что дело нечисто: не иначе как невидимый, но ощутимый своим весом лешак или чёрт на санях усоседился.

Удмурты верили, что нюлесмурт (леший, буквально: «лесной человек») иной раз появлялся на дороге возле верстового столба в виде высокого человека. Тогда ни в коем случае нельзя заговаривать с ним – иначе окажешься в его власти, и он тебя унесёт: «Он не любит, если говоришь ему, стоящему у столба»[138].

Вот и почитаемые камни в центральной и северной России, многие из которых в народе назывались «синими», нередко располагались вблизи дорог. С этими камнями связывали легенды о кладах, там являлась нечисть, туда ходили люди с подношениями и т. п.[139]

Крест – у дороги, крест для того, чтоб путники помолились у него. Крест оберегает в пути. Значит, путешествующий, двигаясь по дороге, находится в таком пространстве, где на него могут воздействовать злые силы.

Былички о наваждениях и дорожных происшествиях

Вот несколько вятских быличек о том, как «нечистый» садится к проезжающему мимо опасного места.

Две из них были записаны в Кумёнской волости художником А. В. Фищевым (1875–1965) уже в старости, по воспоминаниям его детства и юности: «Ехал я из села Вожгалы в Кумёны. Знаете, есть такое место, не доезжая до ворот между кумёнскими и мухинскими полями, где небольшой лесок. Самое страшное место! Проехал я ворота-те. До Кумён осталось почти три версты. Лошадь не может идти. Идёт, идёт, да остановится. Ну, думаю, “пассажир” сел. Ехали до Кумён не меньше двух часов. От лошади пар идёт. Приехал домой, соскочил с саней “Иван Иванович” – это “он”». Другой случай рассказывала нищая Алёшиха. Мужу неё – коновал, «дошлой был мужик», «знался с нечистым», кумом его называл. Ехала как-то раз Алёшиха с мужем мимо леса. Муж остановился, пошёл к «куму». Вернулся. Сказал, что кум его угостил. «Да вот он пришёл проводить. Подвиньсь, – говорит, – дай место куму». Она смотрит: вроде никого нет. А лошадь чуть плетётся, еле идёт[140].

Н. А. Рябова (1926 г. р.) из пос. Суна Кировской области упоминала о «рябовской поскотине» – огороженном загоне между д. Копырята и д. Быки. Это место считалось опасным, в нём происходили загадочные события. Её отец ехал там однажды. «А мерин идёт тихо, словно тонну везёт. Лошадь выбивается из сил, вся мокрая». Когда отец приехал домой, «ему послышалось, что кто-то затопал, захохотал, как будто много народу сошло». Жена ему растолковала: «Так это леший у тебя в телеге-то сидел». На поскотине, как говорили, «водилась нечистая сила», там «леший озоровал»[141]. У д. Здерихино того же Сунского района при дороге было «чёртово городище». Т. Ф. Мурина (1931 г. р.) рассказывала, что её брат поехал на лошади свататься, и вот там «лошадь встала, и ни с места». Он и переобувался «на косую ногу», и лошадь перепрягал, и «кольца у дуги сделал в обратную сторону, чтоб в сторону смотрела» – ничего не помогало. Ну, брат перекрестился, прочитал молитвы – тогда услышал чей-то смех, а лошадь с места и тронулась[142].

Вообще на Вятке часто рассказывали о том, как леший подсаживался к ехавшему путнику, чаще всего – невидимкой, и лошадь тогда выбивалась из сил[143].

Лошадь не хотела или не могла толком идти и тогда ещё, когда на повозку подсаживался колдун. Художник В. М. Максимов, автор известной картины «Приход колдуна на крестьянскую свадьбу» (1875), в конце XIX в. посылал в Этнографическое бюро В. Н. Тенишева сведения о жизни русских крестьян Новоладожского уезда Санкт-Петербургской губернии. Сам Максимов был знаком с одним тамошним колдуном и записал его рассказ «о том, как он сделался знающим человеком (попросту колдуном)». Судя по всему, его-то Максимов и запечатлел на своей картине. Первая встреча художника с ним произошла так. Как-то подвёз Максимов случайного попутчика. А потом, когда тот уже слез, ямщик заявил Максимову: «Ведь это Григорий Семёнович Шарабара, он страшный колдун; вы заметили, что кони зачихали, пошли тихо, когда он сел в тарантас?»[144]

Зимние вьюги, когда можно было заплутать в дороге, приписывали опасным святочным бесенятам – шиликунам. Уроженец Котельничского уезда Вятской губернии Г. А. Котельников (1925–1999) в очерке о «крещенских вечерах под Котельничем» писал:

«Шиликуны, закрутив в поле вьюгу, ночью невесть куда водили запоздалого путника, сбивали лошадь с дороги, да чего только не творили. По рассказу нашей покойной соседки Раисы Агеевны, её братан (двоюродный брат. – В. К.), ехавший вечером на Крещенье из Котельнича домой, в деревню Вагины (давно это было, до советской власти), повстречался с шиликунами:

– Лошадь в один миг остановилась, хочет сдвинуть сани, но не хватает силы, рвётся вперёд, пятится, фыркает ноздрями, как на пенёк наехала. А дорога ровная, закатана. Перекрестясь, начал читать молитву: “Да воскреснет Бог и расточаются (так! – В. К.) врази Его…” Рванула лошадь и легко побежала. Шиликуны-то невидимы, в сани, оказывается, прыгнули. Я-то не растерялся, молитвой их выгнал»[145].

В Белозерье, на Русском Севере был записан такой диалог собирателя-фольклориста с информантом: «(Были злые люди, которые порчу наводили?) Да, были. (А сейчас есть?) А теперь, поди знат, есть: и сделают. Вот у нас в Екимове. Поехали туды, в деревню, так колесо дорогой свалилось, и кони не пошли, всё наделали. (А кто сделал?) Кто там знает»[146]. Характерно, что обычное дорожное происшествие – поломку телеги, да ещё, быть может, строптивость коней – охотно припишут колдовству. В пути ведь случилось…

Православные церковнослужители тоже осмысляли дорожные происшествия сходным образом – как козни дьявольские, происки «врага», что хочет добрым христианам «путь преградить». Настоятельница женского Борисоглебского Аносина монастыря (в д. Аносино нынешнего Истринского района Московской области) игуменья Евгения (Озерова; 1815–1890) вспоминала о случае, произошедшем в её монастыре, по-видимому, в 1860-х гг. Одна из сестёр сделалась бесноватой. По совету митрополита Московского и Коломенского Филарета (1782/1783–1867) ей давали пить воду с иконы преподобного Сергия, а затем настоятельница повезла её в Троице-Сергиеву лавру для исцеления. «Остановились кормить лошадей; сами отдохнули, пообедали, – приказываю закладывать, кучер говорит: “С лошадью что-то сделалось, вся в пене, трясётся и корму не ест”. В раздумьи велела нанять лошадь, и вдруг пришла мне мысль, не враг ли нам хочет преградить путь, – и, призвав помощь Угодника Божия и молитвы Владыки (Сергия Радонежского и митрополита Филарета. – В. К.), скатила водой образ, им мне благословлённый, облила лошадь и отдала остальное ей выпить. Лошадь успокоилась, съела корм, и мы доехали благополучно; после чего она служила нам несколько лет»[147].

Бывало и так, что наваждение принимало вполне явный вид, чуть ли не сталкиваясь с проезжим на узкой дороге. На Русском Севере в недавнем прошлом был записан рассказ об исходе иконы Михаила Архангела из церкви, которая потом сгорела. То есть задним числом, уже после пожара, происшествие на дороге было истолковано именно как случай с переездом иконы из обречённой на погибель церкви. В таком виде оно и запомнилось.

«Мужчина из Лопатина ехал с дровам. Едет он, едет, наверно, часов в 12 так едет. Господи! Что это такое! Несут! Весь он так и сияет, так и сияет, как весь в огнях или в золоте! А второго несут, тёмный такой, как в гробу. Тёмный, тёмный такой. А впереди этого идёт мужчина. А этому мужчине, который с дровам, говорит: “Возьми в сторонку! Станьте в сторонку!” Я, говорит, встал в сторонку. Так и несут. Так какая ужасть-то! А это Михайла Архангел выходил оттуда в Оселок, на Лопатино в Оселок. И такой страсти-то! И говорит, сильно много народу, много народу-то. ‹…› Светлый – это Михаил Архангел, а это тёмный царь, тёмный царь»[148].

Дорожные встречи и наваждения бывают столь опасны, что вот уже и встреченный на пути Михаил Архангел (который почему-то шествует вместе с неким «тёмным царём») – это прямо «ужасть»! И даже встреченная на дороге Богородица оборачивается грозной и вещей полуязыческой богиней, которая пророчит смерть. Летом 2002 г. экспедиция Центра социальной антропологии Российского государственного гуманитарного университета в Козельском районе Калужской области записала такую легенду. Молодые – жена с мужем – ехали по дороге и «на росстанях» встретили женщину, одетую во всё чёрное. Та спросила их, почему они ей поесть ничего не привезли. Заодно попросила дать ей какую-нибудь одежду переодеться – «я же вся лохматая». Пришлось им для этого домой возвращаться. Взяли они дома для неё не старое платье, а новое, хорошее. Взяли и блинов. Вернулись к ней. Она поела, переоделась и говорит: «Вот зря вы мне новое привезли, будут гибнуть молодые люди, а старые останутся». Это была Богородица. Она поднялась в воздух тучечкой и ушла. С тех пор всё так и идёт, как она предсказала: старые живут и живут, а молодёжь-то погибает[149].

Такие вот, верили люди, случаются на дороге предсказательные, пророческие встречи. Иной раз это встречи не просто с потусторонним, а с самой смертью. Подобно тому, как гадание – это всегда общение с «иномирными» вещими силами. В дорожной ситуации почитавшиеся простыми людьми православные святые, да и сама Богородица выявляют людям свою грозную, опасную сущность.

В народе были широко распространены представления о зачарованных кладах. Знали, что чаще всего клады находились под охраной «нечистой силы». А брать их можно было, имея при себе цветок папоротника. В конце XIX в. собиратель фольклора М. А. Синозерский записал от Пимена Назарова, крестьянина Витебской губернии, быличку, в которой стерегущая клад «нечисть» привиделась мужику тройкой на дороге. Дескать, как-то раз один мужик потерял лошадей и пошёл их искать. Уже стемнело, а лошадей всё нет. Повернул мужик обратно. Слышит, что сзади по дороге кто-то едет на тройке, кричит ему: «Посторонись!» Мужик свернул и шапку снял, думая, что это господа едут. Вот тройка уже рядом. Оттуда кричат ему: «Снимай лапти, а то худо будет!» Мужик снял – а тройка-то и пропала, будто провалилась. Тогда только догадался он, что, верно, бродя по лесу, зацепил цветок папоротника, ненароком сорвал его и заронил в лапоть. А седоки-то были сами «нечистые». Когда лапти снял – цветок выпал оттуда, а они его и подхватили[150].

В г. Тульчине Винницкой области Украины в 2005 г. были записаны рассказы о живших там некогда еврейских извозчиках – балагулах. В еврейских местечках они бывали людьми бедными, невысокого статуса. Однако в рассказах-воспоминаниях они наделялись особенными чертами: по словам собиравшей и изучавшей эти истории М. В. Хаккарайнен, балагулы в них «приобрели наибольшую славу»; «балагулы в некотором смысле наделены сакральными чертами»; парадоксально, но в рассказах «их наделяют чрезвычайно высокой властью». Хаккарайнен писала: «Профессия извозчиков, связующего звена между местечком и окружающим миром, заставляла их выезжать далеко за территорию города. Можно думать, именно поэтому с этой профессией связаны таинственные истории. ‹…› Иногда в рассказах об извозчиках присутствуют чудесные события, связанные с дальними поездками, – встреча с потусторонними силами, получение таинственно появившихся драгоценностей»[151].

И в наши дни нередко можно услышать рассказы о необычных дорожных случаях. Вот, к примеру, такая, связанная с дорогой, история: «Эжва – это считается район Сыктывкара. На самом деле туда надо ехать по старой дороге. Езды минут 40–50 от центра. Старая дорога проходит через кладбище, там кладбище раньше было, по нему дорогу проложили. И ночами, когда едут, там всякое видят… Похоронные процессии и всякое такое. И одиночные люди тоже встречаются. Там много из-за этого аварий случается. Сейчас там проложена и ещё одна, новая дорога – так на ней ничего такого не случается»[152].

В Сунском районе Кировской области, со слов местной жительницы Н. В. Мальцевой, недавно было записано: «По дороге от Курчума до Мурино есть участок дороги у “рощи” (там есть лес), там очень часто случаются аварии на одном и том же месте, в основном автомобильные катастрофы»[153].

Несколько подобных легенд зафиксировано С. С. Михайловым, который изучал Гуслицы – местность на востоке Подмосковья. Это истории о двух «проклятых местах» на дороге, где постоянно случаются автомобильные аварии, причём со смертельным исходом. В народных рассказах фигурирует «белая невеста», появление которой накануне аварии всегда означает, что прямо сейчас произойдёт нечто страшное. Про неё говорят, будто это и вправду была невеста. Как водится на свадьбах, повозка с нею быстро мчалась. И когда повозка перевернулась, невеста погибла. С тех пор её призрак показывался людям в соседнем лесу, и часто такие встречи оканчивались смертью людей. Потом там проложили асфальтовую дорогу, и «белая невеста» стала являться автомобилистам. В авариях погибали только юноши и молодые мужчины. (О «белой невесте» или «белой даме» ходят легенды и в других местах Подмосковья.) Ещё в Гуслицах рассказывают про закопанных в насыпи шоссе убитых солдатах того стройбата, что в 1970-х гг. прокладывал эту дорогу. Вот неприкаянные мёртвые стройбатовцы, дескать, и мстят проезжающим. А ещё там есть «кладбища удавленников» и прочие «нехорошие» места. Людей, проходящих поблизости от них, может часами «водить»[154].

Дорога представала перед путником пространством странноватым, таинственным, изобилующим мороками и опасностями. Обстоятельства передвижений решительно поменялись, однако многое из традиционного восприятия дороги и поныне остаётся с нами и в нас.

Глава 2. Напутствия, дорожные приветствия, молитвы и обереги

Путники поравнялись. Линдин гость глянул встречному в глаза и сказал:

– Здорово, дедок!

Котомочный старик старых своих с влажными веками глаз не отвёл, брякнул было «Здорово, корова…», но опомнился и, понимая, чт о говорит, ответил:

– Бог тебе, чуженин, навстречу – здравствуй и ты тоже.

Асар Эппель. «Чужой тогда в пейзаже»

Напутствие и дорожное приветствие

И в доавтомобильную эпоху езда по бесконечным российским дорогам бывала нелегка, а то и смертельно опасна. В народе говорили: «Попостись, помолись, да и в путь соберись!»; «Не помолившись Богу, не езди в дорогу»[155]. Отправление в дальний путь было серьёзным событием, которое нужно было хорошенько подготовить, причём требовалось заручиться помощью сверхъестественных сил.

Русские этикетные формулы – напутствия и дорожные приветствия – могут быть интересны как неотъемлемая часть словесного (лексико-фразеологического) отражения дорожной традиции. Их суть и смысл определяла тогдашняя дорожная повседневность.

Известный писатель и этнограф С. В. Максимов (1831–1901) отмечал, что по всей России отъезжающего напутствовали: «Счастливый путь!», а на Севере: «Никола в путь, Христос подорожник!» А вот что Максимову говорили в Западной Сибири – в Тобольской губернии, когда он выезжал с крестьянского двора, куда завернул по дороге:

«Угостивши “на доброе здоровье”, меня проводили обычным для святой Руси и вековечным напутствием:

– Счастливого пути!

– Добрых встреч! – подговорил кто-то сбоку.

Неровен час – на грунтовых дорогах всякая беда может случиться: настукает бёдра и спину на глубоких ухабах, которые в Сибири называются нырками; в ином месте выбросит из саней; в лесу нахлещет лицо сосновыми ветками. Летом колесо сломается, а починить негде; лошади пристанут посреди дороги, а сменить их нечем; мост провалится, они все такие непрочные, и т. п. Я сел в кошеву. Ямщик оглянулся: всё ли-де готово, ладно ли уселся, не забыл ли чего?

– С богом! – отвечаю я ему.

– С богом – со Христом! – проговорил он и ударил по лошадям.

– Скатертью дорога! – подговорил кто-то со стороны.

– Буераком путь! – подшутила разбитная девушка из гостивших и угощавшихся прях»[156].

Выражение «скатертью дорога!» появляется здесь в контексте вполне уважительных напутствий, однако звучит оно уже несколько иронично и тем самым переключает речевую ситуацию, переводя её в насмешку. Между тем изначально это выражение явно было обычным добрым напутствием, указывающим на желательность того, чтобы дорога была ровной и гладкой, как скатерть[157]. Уподобление пути-дороги: скатерти, половику, ткани, отрезу материи, верёвке, нити – древнее и хорошо засвидетельствованное у русских и у многих других народов, как древних, так и современных[158]. В славянских загадках скатерть символически обозначала дорогу или поле[159].

В поэме И. С. Аксакова «Бродяга» (1846–1850) есть это традиционное сравнение:

Прямая дорога, большая дорога!

Простору не мало взяла ты у Бога:

Ты вдаль протянулась, пряма, как стрела,

Широкою гладью, как скатерть, легла[160].

Подарком умершей бабке-повитухе в Полесье был рушник или фартук. Его клали к ней в гроб или же отправляли для неё на «тот свет» с другим покойником. По заключению Г. И. Кабаковой, такой подарок преподносился, во-первых, оттого, что «ткань и есть “женские деньги”». А во-вторых, потому, что отрез ткани «более всего соответствует миссии повитухи», поскольку про неё говорят, что она «дарогу стлала рибёнку в путь»[161].

Следы вполне серьёзного употребления выражения «скатертью дорога!» сохранились, к примеру, у П. И. Мельникова-Печерского в романе «В лесах» (вторая половина 1850 – начало 1870-х гг.): «Путь вам чистый, дорога скатертью!..»; «…Дорога тебе скатертью – Бог в помощь, Никола в путь!»[162] У него же в рассказе «Медвежий Угол» (1857) дважды повторено обычное для XIX в. сравнение гладкой, хорошей дороги со скатертью: «Что за дорога туда! Ровная, гладкая – ни горки, ни косогора, ни изволочка, – скатерть-скатертью»; «Хороша дорога в Чубаров – скатерть-скатертью»[163]. Вот и герой поэмы Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» (1860–1870-е гг.) старик Савелий рассказывал, что прежде крепостные крестьяне из его деревни жили себе поживали за чащобами и болотами, никто к ним добраться не мог – ни помещик, ни власти. Потом провели туда дорогу, и всё стало по-другому: «А ныне – барин под боком, // Дорога скатерть-скатертью… // Тьфу! прах её возьми!..»[164] Один из персонажей романа «Хлеб» (1895) Д. Н. Мамина-Сибиряка так судил о выгодах отправки товаров по железной дороге, а не гужевым транспортом: «Главное, не ест перевозка, – нет месячных распутиц, весенних и осенних, нет летнего ненастья и зимних вьюг, – везде скатертью дорога»[165]. У него же в рассказе «Гроза» (1885, из цикла «Уральские рассказы») в речи неграмотной старушки это выражение использовано для характеристики счастливых возможностей: «Ведь нынче что, жить да жить барышням надо, да господа благодарить, потому везде скатертью дорога: и в телеграф, и в учительши, и в разные конторы…»[166] Подобным образом в «Сократе Иваныче» Мамина-Сибиряка (1899, из цикла «Сибирские рассказы») оно приведено в авторской речи: «С университетским дипломом в кармане ему, конечно, везде была скатертью дорога, но он вернулся на родной Урал…»[167] И в его очерке «Отрава» (1887, из «Уральских рассказов»), напутствие «Скатертью дорога…», произнесённое кланявшимся и лебезившим перед начальством мужиком Вахрушкой при отъезде экипажа «вашего высокоблагородия», судя по контексту описанной ситуации, тоже прозвучало уважительно[168].

Такое напутствие могло быть частью пословицы. В рассказе Н. С. Лескова «Леди Макбет Мценского уезда» (1864) о житейских неприятностях сказано: «Но не всё дорога идёт скатертью, бывают и перебоинки»[169].

Это напутственное выражение сходно по первоначальному своему смыслу с иным, ныне менее известным – с пожеланием чистого пути (то есть ровного, гладкого, безопасного). У Мельникова-Печерского в романе «В лесах»: «Женщина, поровнявшись (так! – В. К.) с Таней, говорит: “Путь тебе чистый, красавица!”»[170] Чтобы дорога была гладкой, украинцы и в самом деле гладили утюгом рушник (вышитое полотенце)[171]. Белорусы желали доброго пути словами: «Рушнiчком дарожка!»[172] Да и сейчас дети или иностранцы, услыхав выражение «Скатертью дорога!», нередко воспринимают его как вполне приемлемое благопожелание (и даже весьма красивое в своей образности)[173].

В общем, выражение «скатертью дорога!» было вполне уважительным напутствием и лишь со временем всё чаще начинало звучать иронически.

В рассказе Д. Н. Мамина-Сибиряка «Лес» (1887, из цикла «Уральские рассказы») можно заметить, как совершался этот переход:

«– Придётся идти к Фомичу, – говорил я, когда до заката оставалось всего часа два, значит, нужно было торопиться.

– Я не пойду, – упрямился Павлин, растянувшись на земле пластом.

– А я пойду.

– Скатертью дорога.

Произошла небольшая размолвка, закончившаяся тем, что Павлин, наконец, поплёлся за мной…»[174]

Ленивый Павлин, пробурчав своё «скатертью дорога», там самым выразил пожелание, чтоб попутчик покинул его, ушёл бы по гладкой, как скатерть, дорожке. А поскольку Павлин этого тогда и хотел, то реплика становилась неодобрительной и пожелание – негативным.

Подобным же образом происходило изменение стилистической окраски другого напутного выражения: «Бог с вами!» Сейчас эти слова обычно воспринимаются как попытка закончить неприятный разговор – например, с неохотой соглашаясь или же стараясь побыстрее отвязаться от докучливого собеседника. Однако в прошлом они имели самый очевидный, прямой смысл – ими напутствовали, призывая Божью помощь.

Во время Крымской войны А. А. Фет служил в лейб-гвардии уланском полку. Весной 1854 г. полк выступил на охрану прибалтийского побережья от курсировавшего по Балтике английского флота. И вот великий князь, шеф полка, уже в походе произвёл смотр людей и лошадей, а после обратился к офицерам с такой речью: «Поздравляю вас, господа, с походом. Государь император поручил мне приветствовать вас. Вам, быть может, первым предстоит честь встретить врага. Все вы здесь дворяне, и я уверен, что вы исполните свой долг. Прощайте, бог с вами!»[175]

С. В. Максимов, путешествуя по Русскому Северу, выезжал зимой 1856/57 г. из г. Пустозерска на р. Печоре в с. Куя, что находилось ещё дальше к северу по реке. Местный житель напутствовал его так: «С богом, счастливый тебе путь-дорога!»[176]

Дорожное приветствие было обязательным при встрече – вне поселения на дороге, а также если кто-то догонял кого-либо на своём пути. Часто при этом произносили пожелание «доброй встречи». А в Костромском крае говорили: «Ковыль по дороге!»[177] Ковыль, который клонится под ноги идущему, как бы устилая, разглаживая путь, – это что-то вроде «дороги-скатерти» для путешествующего.

По-видимому, иногда вместо: «Скатертью дорога!» – высказывали пожелание «гладкой дороги». В рассказе Д. С. Мамина-Сибиряка «Клад» (1889, из цикла «Сибирские рассказы») один персонажвспоминал, как разыграли пьяного, которому нужно было срочно уезжать: «Когда его нагрузили вполне, сейчас вывели под руки, усадили в экипажи пожелали гладкой дороги. Лошади-то и не заложены, а Карп Лукич на козлы и по-ямщичьи ухает, а Недошивин дугу с колокольцами трясёт… Потеха чистая!» (курсив мой. – В. К.)[178].

В Вятском крае в начале XX в. при встрече (и ещё при входе в чужой дом) говорили: «Здорово живитё»[179].

Интересовавшийся народным творчеством писатель В. А. Слепцов в путевых очерках «Владимирка и Клязьма», которые он писал прямо во время своего странствия осенью 1860 г. из Москвы во Владимирскую губернию, приводил такой эпизод. Мужик в повозке, подвозивший Слепцова, хотел закурить, но огонька при нём не было.

«Он стал погонять лошадей, крича прохожему:

– Эй, ты, милый, постой!

Прохожий мужик в холстинном зипуне, с лаптями и пилою на плечах, остановился и снял шапку.

– Мир-дорога!

– Добро жалуйте!»[180]

Слова «мир-дорога!» были в те годы обычным дорожным приветствием у простых русских людей. Вот, например, мимолётная зарисовка из романа Мельникова-Печерского «В лесах»:

«…Повстречал он на пути Патапа Максимыча.

– Мир-дорога! – приветливо крикнул ему Чапурин»[181].

Да и забывшийся ныне вежливый ответ: «Добро жалуйте!» – тоже нередко звучал в подобных ситуациях.

Слепцов вспоминал, что вскоре после того мужик-возчик, едучи дальше, принялся рассуждать и сравнивать:

«– Вот диковина-то!

– Какая такая диковина!

– Что мне один купец сказывал!

– Что же он?

– Из Сибири купец, богатеющий; я его возил; и что он мне сказывал! Вот хошь бы, к примеру, у нас какая заведение? У нас коли ежели нагоняет меня кто на дороге, то я ему сейчас поклон: мир-дорога! а он мне беспременно говорит: добро жалуйте! А у них, в этой самой в Сибири, ежели я, к примеру, вас нагоняю, то я сейчас: мир-дорога! а вы мне: подковыривай небось! Ей-богу! Вот диковина-то! “Подковыривай небось!” Ха-ха-ха!»[182]

По суждению С. В. Максимова, «путник в дороге, догнавший другого пешехода, добрым приветом “мир дорогой” зачуровывает, заговаривает его в свою пользу…»[183]. На Среднем Урале при встрече двух человек на дороге в ответ на приветствие: «Мир дорогой» – надо было отвечать: «Милости просим»[184]. Д. Н. Мамин-Сибиряк хорошо знал жизнь старателей на горно-рудных приисках Урала. В его очерках «Золотуха» (1883, из цикла «Уральские рассказы») старик, глава работавшего на золотом прииске семейства, приветствовал такими словами подошедшего к их выработке «барина»[185]. Очевидно, это потому, что тот мимо проходил. А в повести Мамина-Сибиряка «Охонины брови» (1892), о пугачёвщине в зауральских краях, есть эпизод, когда во время долгого пути ехавший верхом герой нагнал другого «вершника»: «Мир дорогой, добрый человек, – поздоровался Арефа, рысцой подъезжая к вершнику. – Куда бог несёт?»[186]

Само же это пожелание «мира» выдаёт подспудное ощущение странника, что в пути слишком часто бывает «не мирно».

Родившийся в 1879 г. П. П. Бажов в автобиографической повести «Дальнее – близкое», которую он писал во второй половине 1940-х гг., вспоминал, как герой, десятилетний мальчик, вместе с родителями ехал по летнему пути из родных мест, из Сысертского горного округа, на учёбу в Екатеринбург. Мальчик сам взялся править лошадьми, как большой. И вот они уже подъезжали к Екатеринбургу – «встречный поток принял вид беспрерывной вереницы». Очевидно, обыватели выезжали за город – на гулянье в Мещанский бор. Бажов, припоминая прошлое, писал: «У нас на заводе большинство знает друг друга. С детства нас приучали кланяться старшим при встречах. Этот обычай соблюдался и при встречах в лесу, в поле, на дороге. Были разные формы приветствия. Когда, например, встречаешь или обгоняешь за пределами селения, должен сказать: “Мир в дороге”. Если люди расположились на отдых или сидят за едой, тоже за пределами завода, надо говорить: “Мир на стану”, а если просто разговаривают: “Мир в беседе”, и так далее. Весь этот ритуал я знал хорошо и дорогой не забывал снимать свою шапку-катанку и говорить нужные слова. Мне отвечали по-честному, без усмешки. При встрече с непрерывной вереницей горожан снимание шапки стало затруднительным, но я всё-таки старался с этим справиться. Однако мне не отвечали, улыбались, а один какой-то, ехавший в блестящей развалюшке, как у нашего заводского барина, с кучером в удивительной форме, закричал:

– Здравствуй, молодец! Поклонись от меня берёзовому пню да сосновому помелу, а дальше, как придумаешь! – и захохотал.

Обескураженный насмешкой, я обернулся к отцу, а он посмеивался:

– Научил тебя городской, кому кланяться? То-то и есть. Тут, брат, всякому кланяться – шапку скоро сносишь. Да и не стоит, потому – половина жулья. Этот вот, может, на гулянье едет, чтоб кого облапошить. А тоже вырядился! Извозчика легкового нанял. Знай наших!»[187]

Это весьма показательное описание. В условиях большого города традиционные этикетно-обрядовые нормы действовать переставали. Зарисовка Бажова позволяет также понять, как могло происходить ироническое переосмысление традиционных уважительных этикетных формул: вместо «мир-дорога!» с предполагавшимся непременным ответом «добро жалуйте!» – отклик «подковыривай небось!», а вместо «мир в дороге» с приподыманием шапки – то улыбочки, а то и насмешливые реплики встречных горожан. И смысл старинного вежливого напутствия «скатертью дорога» искажался насмешливыми продолжениями, вроде «буераком путь!». Да в конце концов и само такое прощальное упоминание о «скатерти» стало обозначать выпроваживание нежеланных гостей.

В начале очерка В. А. Слепцова «Питомка» (1863) – такая сцена:

«Вдруг позади загремела телега. В телеге сидел мужик. Баба свернула с дороги в сторону и, не оглядываясь, пошла скорей. Мужик, поравнявшись с бабою, приостановил лошадь и сказал:

– Путь-дорога! Куда бог несёт?

Баба поклонилась и, не глядя на мужика, молча шла стороной»[188].

Приветствие «путь-дорога!» было тогда расхожим. В XIX в. поморы, жители Архангельской губернии, встречаясь в море, говорили:

«Путём-дорогой здравствуйте!», на что обычно следовал ответ: «Здорово ваше здоровье на все четыре ветра»[189]. А вот эпизод в романе А. Ф. Писемского «Люди сороковых годов» (1869):

«Кучер поехал прямо по площади. Встретившийся им мужик проворно снял шапку и спросил кучера:

– Путь да дорога – кого везёшь?»[190]

У старообрядцев расположенного на р. Печоре с. Усть-Цильма при отправлении в дорогу и в иных важных случаях (в начале и конце богослужения, в предчувствии скорой смерти) было принято обмениваться формулами, так сказать, «простительными». В 2007 г. от А. Н. Рочевой (1925 г. р.) в с. Трусове записано: «Ак вот у меня сын когда поезжат: “Мама, прости меня, грешного!” – “Господи простит пусть тебя, да Бог хранит да. Меня-то, грешну, прости ради Христа!” – прощаться-то ужнадо как на дорогу-то обязательно»[191].

Несколько необычным бывало напутствие сузунских сибиряков-старожилов: «Святой Дух и Святая Природа, спаси и помилуй меня», – говорили они, крестясь[192].

Иногда приговор на дорогу мог быть совсем коротким. В Каргопольском районе Архангельской области, отправляя кого-либо в путь, говорили: «Подьте с Богом»[193]. Пожилая женщина из Тотемского района Вологодской области рассказывала: «И как внучки в дорогу уходят, я им говорю: “Идите с Богом”. Это как бы благословила»[194]. У русских жителей Советского района Кировской области записано устойчивое выражение «чтоб тебе завороту не было». Оно «говорится в ситуации, когда желают кому-либо удачи в каком-либо деле». Например, говорят так: «Давай, с Богом иди, чтоб тебе завороту не было»[195]. «Заворот» мог означать, что намеченное дело не исполнится, а это плохо. Прямой же путь вообще считается удачным, верным. Да и возвращаться – плохая примета.

В Новгородской области в конце XX в. местными жителями супругами Тимофеевыми записаны «самодеятельные» молитвы и приговоры-обереги, которые ими самими воспринимались как канонические и православные, хотя на деле это контаминация отдельных кратких заговорных формул и народных переделок церковных текстов. Так, когда отправлялись в путь, то, дескать, говорили: «Христос по пути, никто не мути!» Когда выходили из дома в лес, приговаривали: «Покров, Дух Святой! // Иди по пути со мной!»[196]

Напутствие «С Богом!», по наблюдению М. М. Красикова, считается самым действенным у украинцев[197]. У коми-пермяков – народа, находящегося под давним и очень заметным русско-православным влиянием, от женщины 1924 г. р. в недавнем прошлом записано, что мама учила её: «…Всё время, когда будешь куда идти, надо читать молитву: “Господи, благослови, Христос. Господи, береги, сохрани”»[198].

Разумеется, напутствия и дорожные приветствия могли быть весьма разнообразными, здесь шла речь о самых распространённых. Важно то, что они возникали и укоренялись в народной речи при ситуациях, когда пути-дороги бывали долгими, трудными, изобиловавшими опасностями.

Молебен и благословение

Люди религиозные и сколько-нибудь состоятельные, поддерживавшие связь с приходским священником и своим духовником, перед отправлением в дальнюю дорогу непременно старались получить благословение.

И. Т. Посошков в книге «Завещание отеческое» (законченной в 1719 г.) советовал сыну, когда тот войдёт в возраст, во всём слушаться «отца духовного», то есть священника-духовника. Он писал: «И ты, сыне мой, ничесого (ничего. – В. К.) не моги без благословения отца своего духовнаго творити. И аще поедеши в путь, то, не приняв от него благословения, отнюд не езди»[199]. Получается, что нужно так поступать при всяком сколько-нибудь значимом житейском деле. Однако же в качестве примера Посошков приводил именно отправление в дорогу. Видимо, он подразумевал, что предстоящий дальний путь – это как раз тот самый случай, когда благословение совершенно необходимо.

У дворян и горожан было принято заказывать молебны перед отъездом.

Марта Вильмот из Великобритании, пожившая некоторое время в России начала XIX в., в письме из Москвы на родину от 18 декабря 1803 г. (по новому стилю) сообщала: «Перед дорогой княгиня с истинным благочестием приложилась к иконам всех святых и распорядилась, чтобы священник отслужил молебен за наше благополучное путешествие (русские всегда соблюдают и чтут этот обычай, который, мне кажется, заслуживает уважения)»[200].

В первой части повести М. П. Погодина «Невеста на ярмарке», опубликованной в 1827–1828 гг., дано описание отъезда барыни Анны Михайловны с тремя дочерьми в дальний путь – на Нижегородскую ярмарку, чтобы там как-нибудь пристроить замужхоть одну из них. Пригласили к себе в дом священника с причтом. «Священник отпел путевой молебен, благословил дорожных, наделил их вынутыми просфирами и по получении двугривенного отправился домой, рассуждая с причетом дорогой о причинах путешествия, о скупости и прочих нравственных качествах Анны Михайловны». После этого «челядинцы мужеского и женского пола подошли с подобострастием к барыне и барышням, поцеловали у них руки и, получив наставление… вышли на крыльцо, кроме Емельяновны.

– Присядемте ж, друзья мои, – сказала Анна Михайловна, – по нашему православному обычаю, – а ты, Емельяновна, хоть на полу! – Все уселись, посидели несколько минут, встали, помолились богу… вышли к колымаге»[201].

В повести В. А. Вонлярлярского «Ночь на 28-е сентября» (1852) дворянское семейство на зиму отправляется из своего поместья в Москву: «Выпал снег; уложили сундуки, обложили ими возок, кибитку, сани; отслужили напутный молебен, пообедали в десять часов утра, надели тёплые капоты, шапочки, присели на минуту, простились со мною, с дворней – и уехали!»[202] Главный герой повести Н. Г. Помяловского «Молотов» (1860) выпускник университета Егор Молотов, прижившийся было в усадьбе помещика Аркадия Обросимова, уезжал оттуда: «Вот уже в зале накрыт стол белой салфеткой, раскинут огромный дорогой ковёр, из спальной комнаты принесена большая икона, свечи зажжены. Аркадий Иваныч настоял, чтобы отслужили напутственный молебен. Пришли священник и дьячок. Во время обряда, от которого Молотов хотел было уклониться, его посетили кротость и смирение. Ему представилось, что он, быть может, никогда не встретится с этими людьми, а после этого ему казалось дико и нелогично сердиться на них»[203].

Вообще в дворянских семьях, что жили в усадьбах, при собственных крестьянах, приезд и отъезд превращался в целый ритуал, в котором обычно принимали участие и «люди» тоже[204].

Про Н. В. Гоголя рассказывали такой анекдот. Как-то раз его, дескать, спросили, отчего это он «сочинения свои испещряет грязью самой подлой и гнусной действительности». И он отвечал: ничего не поделаешь, я как нарочно натыкаюсь «на картины, которые ещё хуже моих». Вот, мол, вчера отправился он в церковь. Шёл по проулку, в котором располагался бордель. «В нижнем этаже большого дома все окна настежь; летний ветер играет с красными занавесками. Бордель будто стеклянный; всё видно. Женщин много; все одеты будто в дорогу собираются: бегают, хлопочут; посреди залы столик покрыт чистой белой салфеткой; на нём икона и свечи горят… Что бы это могло значить?» Встреченный пономарь, уже завернувший было в этот дом, отвечал, что там – молебен: «Едут в Нижний на ярмонку; так надо же отслужить молебен, чтобы господь благословил и делу успех послал». Такая запись находится среди бумаг известного литератора Н. В. Кукольника (1809–1868)[205]. В XIX в. известна была и другая, краткая версия этого же анекдота[206].

Писатель и публицист Н. Н. Златовратский (1845–1911) в рассказе о своём детстве «Мой “маленький дедушка” и Фимушка» вспоминал, как однажды его дед, сельский дьячок, провожал в путь свою родню:

«Но дедушка сделался ещё серьёзнее. Вдруг он как-то весь выпрямился и голосом, каким он обыкновенно говорил только в церкви, и то во время особенно торжественной службы, сказал строго бабушке:

– Анна, подай-ка мне образ!.. Ну, присядемте все, как по порядку, – прибавил он, когда бабушка подала ему образ.

Бабушка теперь совсем изменилась и стала такая смирная, послушная деду.

Мы все сели. Посидев несколько минут молча, все поднялись. Дедушка стал молиться, потом благословил образом батюшку и матушку (родителей рассказчика. – В. К.), потом меня с сестрой»[207].

В допетровской России множество священников, монахов и прочих «духовных» собиралось по большим дорогам и по берегам рек, чтобы, завидя прохожего-проезжего, благословить его крестом в надежде за это получить от него награду[208]. Такое полученное от «духовного лица» благословение оберегало на трудном пути.

И. С. Аксаков летом 1865 г. совершал путешествие по югу России. В двух подряд письмах к будущей своей жене А. Ф. Тютчевой, от 29 и 30 июня, он размышлял о напутственных молитвах. «Перед отъездом моим Маменька служила молебен о путешествующих в (московском. – В. К.) Благовещенском соборе (тут есть на стене особенный образ Спаса). Меня поразило Евангелие этого молебна: “Аз есмь путь и живот, и никто не придет к Отцу, разве Мною”». Аксаков обращался к Тютчевой: «Недаром Вы молились о путешествующих – я чувствовал, что несётся за мной по волнам чья-то молитва, я как-то смело и бодро опирался на чью-то молитву. О если б Вы испытывали то же ощущение! Как хорош молебен о путешествующих! Люди молят о хорошем шоссе – “Аз есмь путь”, – говорит Христос». По мысли Аксакова, хороший путь как раз в том и состоит, чтобы соответствовать воле Божией и покоряться ей: «Если б меня постигла беда в пути, и я умер хорошею кончиною, может быть, это и был бы настоящий путь, может быть, молитва достигла бы только тогда настоящей цели, а не той, которая видится сквозь призму человеческой конечности и ограниченности» (курсив автора. – В. К.)[209].

А в простом народе было принято перед отправлением в путь прощаться, низко, «в ноги», кланяясь, – то есть просить прощения за вольные или невольные грехи, чтоб оставшиеся дома близкие «не поминали лихом». Распространённое обязательное выражение «не поминайте лихом» укоренилось настолько, что повсеместно бытует и ныне. Сходным образом прощения просила у близких и женщина, чувствовавшая приближение родов. Если роды были трудными и затягивались, то и она сама, и её мужобращались к пришедшим односельчанам: «Простите меня!»[210] В общем, дальняя дорога, подобно трудным родам, воспринималась как тяжёлое и опасное для жизни испытание (да и сами роды представлялись чем-то вроде тяжкого и опасного пути – и для младенца, и для роженицы).

У русских Вятского края в XX в. получение напутствия, благословения на дорогу или на какое-либо иное предприятие выражалось словами «бласловить(ся)», «басловить(ся)», «бласловенье», «басловленье», «бласловление». Говорили: «Басловился ли ты у матери в дорогу? – Дала крестик на басловление»; «Этот крестик тебе даю на бласловенье от матери»; «Без родительского басловенья не будёт тебе пути»; «Ну, давайтё, бласловесь, поехали потихонькю»[211].

А нищая братия, благодаря за полученную милостыню, непременно призывала Божье благословение доброму человеку на случай путешествия «по путям по дорожкам / и по чужим дальним сторонам…»[212]. Или так:

Сохрани и помилуй

При пути, при дороге,

При тёмной при ночи!

От бегучего от зверя,

От ползучего от змея.

Закрой его, Господь Бог,

Своею пеленою!

От летучего от змея,

При пути его, при дороге,

Сохрани его, Господь Бог![213]

Примечательно, кстати, что в перечень опасностей попадал и «летучий змей» – явный образ мифологически понимаемого зла[214].

Вообще же в исполнявшихся нищими странниками и каликами перехожими духовных стихах тема дороги, осмыслявшаяся с точки зрения человеческой судьбы и суда Божьего, весьма выразительна. «Вы», то есть грешные души, обрекаемые на вечные муки, – это, в частности, те, которые при земной своей жизни ходили неверными путями:

И вы в Божию церковь не хаживали,

Заблудящим дороги не показывали

И вы мёртвых в гробах не проваживали[215].

Нетрудное, но зачастую спасительное побуждение – показать дорогу «заблудящему» – осмысляется здесь в переносном, в религиозном смысле как возможность «направить на путь истинный», «открыть глаза», привести к свету истины. Такая метафора, очевидно, подкреплялась и распространёнными легендами о том, как Бог (Христос, Богородица, святой Николай и т. п.) в виде простого человека, нищего, странника ходил по земле и как по-разному на него реагировали встречные. Например, в Полесье, в д. Присно Ветковского района Гомельской обл. в 1982 г. была записана легенда о том, как женщина не показала дорогу странствующему Господу: «И шоў гасподь па дарозе, а жэншчына жыта жала. А ён спрасиў: “Пакажы мне дарогу”. А ана яму рукой махнула: “Мяне врэмэни нема”. И ён казаў: “Дак нехай тебе век не буде врэмэни!”»[216]

Указать путь страннику – действие обыденное, но при этом и символическое, религиозно значимое, ставшее частью народно-православного этикета.

Знаток удмуртских обычаев Г. Е. Верещагин подробно описал, как в ночь на Великий четверг – на 6 апреля 1889 г. – в удмуртской д. Ляльшур Шарканского прихода Сарапульского уезда Вятской губернии он, будучи священником, в качестве наблюдателя принимал участие в «слушании» (то есть гадании по доносящимся звукам о том, что может случиться в течение года). Одним из мужиков среди собравшейся идти за околицу «слушать» компании был С. И. – человек зажиточный и опытный.

«…С. И. начал давать нам “наставления” относительно того, что мы ничуть не должны нарушать правил гадания, т. е. чтобы ни идя, ни выслушивая, не издавали бы никаких звуков, а в случае надобности объяснялись бы мимикой. Наконец, когда он кончил свои наставления и предупреждения, взял кочергу, а Е. отдал косу, чтобы провести ей вокруг себя черту на месте выслушивания. Потом он сел на лавку, давая тем пример нам, чтобы сели и мы. Я не хотел сесть, думая, что это по отношению ко мне, как стороннему, не имеет важного значения. Но когда он сказал, что без этого нельзя идти выслушивать, я поневоле должен был покориться.

– Ну, ребята, идём, – сказал он. – Да смотрите, ничуть не издавайте никаких звуков, – повторил он свои наставления. – Говорить можно после, а теперь нельзя, – добавил ещё он.

С этими словами он встал и, сказав: “Остэ, Инмарэ” (благослови, Господи), пошёл к дверям.

– Зачем говоришь “Остэ”? Ведь выйти надо не благословясь, – заметил кто-то.

– Нельзя, брат, без этого! – сказал он. Пускай кто как хочет, так и делает. Но я теперь без этого на улицу не выйду. Как знать? Неровен час – встретишься с колдуном или с самим шайтаном; а благословясь безопасно. Хотя прежде старики и выходили не благословясь, но те времена прошли»[217].

Для уважаемого, знающего местные традиции крестьянина благословение при выходе из дома – всё равно как словесный оберег от колдуна или шайтана. Хотя, действительно, выходить на гадание, по народным представлениям, лучше бы без призыва к высшим силам. В заговорных текстах путь за желаемым так и изображается: «Выйду не благословясь…» Быть может, он принимал в расчёт, что с ними в компании священник (пусть даже интересующийся всякими нехристианскими обрядами). Отметим в этом рассказе и указание на обычай присесть перед выходом на серьёзное дело, который касался всех присутствующих.

А у менее христианизированных по сравнению с удмуртами марийцев имелись специальные, оберегающие путников «божества дороги» – Корнымбал Юмо, Корно Юмо. К ним и им подобным мифологическим персонажам обращались при выходе из дома с просьбами о благополучном и безопасном пути[218].

Святые защитники

Т. С. Ильина, изучавшая нынешнюю народную культуру Русского Севера, писала: «В современной деревне чрезвычайно распространены молитвы “в путь”. Исследователи называют их по-разному. В научной литературе нам встретились два основных названия для этих текстов – заговоры… и молитвы… Отсутствие единого мнения на счёт того, к какому жанру можно отнести эти тексты, говорит о том, что они имеют нечто общее и с заговорами, и с молитвами». Сама Ильина добавляла, что они называются также «молитовками»[219]. Если люди, использующие формульно организованные словесные (вербальные) напутствия, на практике предпочитают именовать их «молитвами» и «молитовками», то это, по-видимому, означает, что, с их точки зрения, это такие тексты, которые находятся в русле субъективно понимаемой православной традиции. Уменьшительное «молитовка» может указывать, что люди осознают их отличие от канонических молитв, подкреплённых постоянным церковным обиходом, понимают менее официальный статус и вообще их краткость и полуимпровизационность (особенно теперь).

Обычный мотив формульных вербальных напутствий – упоминание о святых, об ангелах, о Господе Боге, о Богородице и Христе, которые присутствуют на той дороге, по которой нужно идти человеку. Они прикрывают его со всех сторон, охраняют и оберегают, отвращают от него всяческое зло. Таким злом представлялись и разбойники, и чародеи, и лютые звери, и «напрасная смерть», и болезнь[220].

Можно заметить, что оберегали в пути преимущественно те святые, которые ассоциировались с военной защитой и вообще считались воителями-защитниками – Михаил Архангел, Егорий Храбрый. Даже Николай Чудотворец – и тот понимался как заступник воинствующий.

Конечно, у Николы бывало много различных забот, но покровительство воинам, казакам, землепроходцам – важнейшая из них.

Русские женщины Водлозерья перед поездкой в лодке призывали «святую Марию» или же говорили: «Ангел во встречу, Господь по пути»[221]. В другом районе Русского Севера – в Северном Белозерье – до самого недавнего времени знали, что, прежде чем отправиться в путь, следует произнести специальную охранительную формулу. Например, такую: «Матерь Божья, Пресвятая Богородица, я в пути, а ты впереди, ангелы сбоку, Христос позади. Во веки веков. Аминь»[222].

Подобные тексты были очень распространены. В Череповецком районе Вологодской области в 1987 г. записан такой рассказ: «Всегда надеюсь на Бога и его угодников. Ужкак из дома выхожу, обязательно скажу: “Спаситель впереди, Николай Чудотворец позади, попутчики мне во всех путях-дороженьках. Верни меня, Господи, на родную землю, в родной дом живую и здоровую”. Три раза надо сказать, а “аминь” говорить не надо»[223].

Специальная «молитва» в таком случае могла быть и вроде этой, записанной в Новгородской области:

Солнце на восходе, сам Исус Христос выходит,

[это я выхожу из дома и молюсь на небо]

Крест-евангелье выносит,

Весь мир православный благословляет.

– Благослови меня, Господи, на сей день господень,

Великую грешницу и рабу Анну,

Господи, я в путь иду, Господи, Тебя с собой беру,

Ангелы, вперёд забегайте, мне путь расчищайте,

От злых людей, от супостатов меня сопасайте,

Господь в путь [я вот так руку кладу; крестится. – Прим. публикатора],

Никола на помочь, и Пресвятая Богородица[224].

Ангелы-хранители, которые должны были, как в этой новгородской «молитве», «забегать вперёд» и «путь расчищать», в иных напутственных текстах призываются для того, чтоб указать определённо, чем им надлежит заниматься и как именно оберегать человека в странствии и вообще в жизненном пути. Вот как об этом говорилось в напутственном слове, привезённом в Западную Сибирь переселенцами-курянами:

Первый ангел – путь прочищае,

Второй ангел – душу спасае,

Третий ангел – делами управляе.

Господи! Направь нас в добрый путь[225].

В Полесье заговоры, произносившиеся перед отправлением в дорогу, были в недавнем прошлом весьма распространёнными. Обычно это тексты, в которых говорится о том, как святые оберегают человека в пути, сопровождая его, идя перед ним и возле него, а то и двигаясь ему навстречу. Иной раз в качестве обережных текстов и заговоров выступают широко известный в народе апокриф «Сон Богородицы», молитвы из круга «На сон грядущий», канонические молитвы «Живый в помощи» (90-й псалом), «Да воскреснет Бог…»[226].

Насколько популярными были эти тексты-обереги письменного происхождения, можно понять по такому примеру. Как известно, в XVIII в. государство особенно рьяно и жестоко насаждало религиозное единомыслие. Сурово преследовалось то, что, в согласии с рационалистической и просветительской парадигмой того времени, определялось как «суеверие» и «волшебство». В конце 1730-х гг. было заведено дело на Евдокима Карамшина, дворового человека полковника Ивана Казакова. У обвиняемого обнаружили несколько «писем» и «таблиц», то есть заговоров и астрологических предсказаний. Он не отпирался и на вопросы судей прямо отвечал, зачем ему понадобилось это переписывать: «…Он Евдоким ездит часто по дорогам… а боится разбойников и лихих людей…» Кроме того, по его словам, в деревнях, куда ему приходилось заезжать, случается немало порчи. Вот он, дескать, и попросил у казака Василия Иванова «какой молитвы». Тот «вышеозначенное письмо дал ему списать… и при том говорил и кто сие де сию молитву читает и того человека бог помилует молитвами архангела михаила от воров и разбойников и от лихих людей и от порчи…». Столь же просто Евдоким говорил и об имевшихся у него астрологических предсказаниях: он списал «Сказание о злых днях преподобному Ефрему» и получил «таблицу о несчастливых днях» «ни для чего иного только для знания по которой он Карамшин и исполнял и в те месяцы и числа как выше сего показано в дорогу и никуда не ездил признавая за истинну». Судя по всему, обвиняемый не воспринимал свои действия как что-то предосудительное[227]. А с другой стороны, в те годы ездить по дорогам и впрямь было небезопасно, так что и определение по «таблицам» подходящих для поездок дней, и текст оберегающей «молитвы» – всё это даже для грамотного человека, каким был Евдоким Карамшин, становилось насущной потребностью.

Все такого рода заговорные тексты строятся по модели огораживания пространства. Выделенное, ограждённое пространство должно оберегаться сверхъестественными помощниками и святынями. Тогда оно станет безопасным для находящегося в нём человека. По модели выгораживания безопасного пространства вообще многое обустраивалось в народно-православной жизни. Иконы, часовни, пригородные монастыри оберегали границы поселения: образы Спаса, Богородицы, Николая Чудотворца, Михаила Архангела (иногда также – других святых) размещались на городовых башнях и воротах, часовни ставились при въезде в деревню, а монастыри обычно бывали крепостями[228].

«Некоторые мотивы, характерные для народных молитв, произносимых в дорогу, семантически близки молитвам, содержащимся в молитвах “на сон”», – писала Т. С. Ильина[229]. Это понятно: заговоры и молитвы «на сон грядущий» тоже строятся по модели выгораживания безопасного пространства, по периметру которого должны располагаться святые-охранители. В них призываются ангелы, святые, Богородица, Господь, чтобы охранять спящего. Иногда указывается, что человек оберегается крестом.

По мнению Т. Б. Щепанской, расположение фигур сверхъестественных помощников по отношению к идущему человеку в текстах народных напутственных молитв крестообразно: святые ограждают человека собою со всех сторон, как крестом. Щепанская даже называла их молитвами-«крестами»[230]. Правда, уже в одном из самых ранних известных учёным текстов с мотивом «человек в окружении святых» – в «Молитве ко власти приход» (из найденной в Карелии рукописи конца XVII – начала XVIII в.), кроме обычного ограждения святыми по сторонам от идущего человека, прежде всего говорится: «Стоит надо мною Спас с Пречистою Богородицею и святый Иван Предтеча…»[231] Так что явно было стремление оградить себя не только по сторонам (впереди-сзади и слева-справа), но прежде всего и сверху. Тогда создавалось охраняемое, безопасное пространство со всех доступных сторон. Тем более что быть наверху – обычное для святых дело. Похоже, что суть формульного вербального ограждения – не в крестообразном расположении фигур охранителей, а просто в максимальной защищённости человека со всех сторон и даже сверху. А крест – он действительно защищал и оберегал, но с этим мотивом всё проще: нередко в таких текстах прямо говорилось: крестом крещусь, крестом защищаюсь, крест – моя оборона и т. п.

Кстати, прозвание Иоанна Предтечи буквально значит «идущий впереди, предшественник» – ведь он предшествовал Иисусу, приуготовлял его приход, он-то и распознал в Иисусе мессию. А согласно «Молитве ко власти приход», впереди человека движется «великий святитель Николае со триста аггелы», в то время как «святый Иван Предтеча» находится наверху, вместе со Спасом и Богородицей. И вообще Иоанн Предтеча – не слишком популярный святой в формульных вербальных напутствиях, и нечасто он идёт впереди, расчищая дорогу и защищая человека. Такое впечатление, что простой народ не слишком понимал смысл его старославянского прозвания. Иначе, как во многих других примерах, связанных с именами святых, Иоанн Предтеча (который ещё и «с крестом» – он Креститель) мог бы стать весьма частым предводителем путника в этих текстах.

Важнее всего было пустить впереди себя по дороге самого могущественного защитника. В речи вятских крестьян XX в. отмечено устойчивое выражение «и то Бог вперёд». Согласно толкованию лингвистов, помогавших составить «Словарь бабы Нюры», оно означает: «и то слава Богу, и то хорошо». Вот примеры его употребления: «Я кулижку присмотрела в ложбетине, дак на косево подсобирываюся. – Да я тамока в прошлом годе косила и три навильника накосила. – Ну и то Бог вперёд»; «Изба-то совсем оседаёт. Нонеча токо два бревна подвёл – всё недосуг. – И то Бог вперёд»[232]. По происхождению это, конечно, напутственная формула – призыв-пожелание, чтоб сам Бог находился впереди, охраняя человека от всяческой напасти в любой ситуации. Просто у напутствия расширилась сфера употребления.

Близкие аналогии славянским формульным вербальным напутствиям имеются в Библии, в православной традиции и даже в древневосточной ритуальной словесности – в аккадских заклинаниях и египетской «Книге мёртвых». Во всяком случае, по словам Т. С. Ильиной, «можно предположить, что народные молитвы с мотивом “человек в окружении святых” испытали влияние христианской книжности»[233].

Богородица и Николай Чудотворец

В напутственных «молитвах» и приговорах, наряду с Богом, Господом, Иисусом, столь же часто поминалась и Богородица. На Руси был популярен восходящий к византийским образцам иконный тип Богородицы Одигитрии, то есть Путеводительницы. Иконы Богородицы нередко размещали над воротами, при входе в город или монастырь. К этому типу относится икона Иверской Богоматери, которая находилась в Иверской часовне Воскресенских ворот на Красной площади в Москве[234].

Интересно, что поминать Богородицу на бездорожье казалось уместным также в советскую эпоху, в том числе в шутку, и даже неверующим людям. Литератор М. И. Вайнер (род. в 1927 г.) вспоминал, как в позднесоветские времена в Пензенской области его подвозил молодой агроном на мотоцикле. Дорога была ужасна: «…В колеях вода, в низинах не лужи, а озёра целые. Агроном притормаживал перед ними и, прежде чем выехать, смешно, как молитву, произносил: “Эх, матерь божья, спаси от бездорожья!”»[235]

Известно также, что Богородица на Руси обычно уподоблялась святой Параскеве Пятнице – иной раз вплоть до полного их неразличения. Видимо, и этим тоже можно объяснить то обстоятельство, что Параскева Пятница (она, согласно народным представлениям, была «вечной странницей») считалась покровительницей путников, а «пятницами» назывались часовенки, которые ставились на перепутьях и перекрёстках[236]. Хотя надо иметь в виду, что Параскева Пятница была также связана с опасностями, болезнями и смертью, а всё это само по себе ассоциировалось с дорогой и дорожными перемещениями.

В полесской д. Присно (Ветковского района Гомельской обл.) был записан заговор на отправление в дорогу, обращённый к Матери сырой земле:

Мать – сырая земля,

Спасай меня,

На тебя надёжа,

Спасай нас.

Есьли ты нас не спасёш,

Кто ж нас спасе?

Я ж па табе иду,

А ты мяне спасай,

Укажы мне путь харошый.

Очевидно, этот текст создан под воздействием богородичных акафистов[237]. Так что призывание помогающей в пути заступницы и спасительницы Богородицы понятным образом переходит в обращение к Матери – сырой земле.

Самым популярным покровителем путников в дальней дороге был по всей Руси Николай Чудотворец. В церковных песнопениях он именуется спутником путешествующих[238]. Он и по сей день остаётся главным защитником тех, кто в пути. Именно к нему обращаются с молитвами[239], хотя бы самыми краткими. Как писала Т. А. Бернштам, в качестве покровителя «всех странствующих и путешествующих» святитель Николай «превратился в символ измерения пространства как такового…» (разрядка автора. – В. К.). Это, по её словам, «в максимальной степени отразилось в христианской топографии Русского Севера» – там было множество часовен, храмов, монастырей, крестов в его честь, мест явления чудотворных икон. Так оказались отмечены пути освоения Русского Севера, куда в разное время переселялись люди разного социального положения и из различных местностей[240].

В середине XIX в. во Владимирской губернии был записан духовный стих о «Николе Мокруше» (то есть Николе Мокром), который начинался так:

Пошёл Никола по зимней дороге,

По летней тропинке.

Ровно полтора века спустя во Владимирской области записали вариант этого стиха с таким вот началом:

Ходила Никола,

Ходила святая,

По летняй дорожки,

По зимняй тропинке.

Никола – путник, странствующий святой. А то, что он ходит и по летней дороге, и по тропинке зимней – это, как верно подметила опубликовавшая владимирский духовный стих Т. В. Хлыбова, «связано со своеобразным обыгрыванием двух дней празднования святому (весенний/летний и зимний Никола)». По её мнению, стих близок к обрядовым песням (обходным колядным и волочёбным), для которых также характерен «мотив дороги, представленный глаголами движения…»[241].

По наблюдению Т. В. Цивьян, занимавшейся темой странствия и движения в поверьях о Николае Чудотворце, чудеса, которыми сопровождались явления этого святого и его чудотворных икон, «нередко связаны с подчеркиванием движения, дальнего пути» (курсив автора – В. К.)[242]. Так что недаром перед дальней дорогой обращались обычно к нему, да ещё к самому Богу. Например, как в рассказе П. И. Мельникова-Печерского «Красильниковы» (1852): «Призвав бога в помощь, Николу на путь, снарядил я Митьку…»[243] Или в его романе «В лесах»: «Храни тебя Господь!.. Бог на дорогу, Никола в путь!»[244] В написанной по воспоминаниям детства книге И. С. Шмелева (1871–1950) «Богомолье» (1931) старик Горкин, отправившийся из Москвы в Троицко-Сергиеву лавру вместе с мальчиком, от лица которого ведётся повествование, проходя через Никольские ворота Московского Кремля, говорил ему: «Крестись, Никола – дорожным помочь»[245].

Известно замечательное присловье, указывающее на это свойство Николы, который был и странником, и небесным покровителем странников: «Всем богам по сапогам, а Николе боле, что ходит боле»[246].

У казаков Верхнего Прикубанья до XXI в. сохраняется обыкновение ставить ему свечу при некоторых случаях – в том числе и перед дальней дорогой[247].

Вот такой рассказ, вполне типичный, был записан в Муромском районе: «А Никола-чудотворец помогает в путях. Никола Милостливый. Его в пути просят. У нас одна ходила за клюквой в лес и допозна. И дорогами спуталась, заплуталась. И вот она стала молиться: “Никола Милостливый, помоги!” И вот, говорит, не то её догоняет, не то навстречу идёт – старичок идёт в лапотках». Вот этот-то старичок и подсказал, где она находится и куда ей надо двигаться. Да и пропал. «Это сам Никола и был»[248].

В начале XX в. в Ильинской церкви с. Яндебы Лодейнопольского уезда Олонецкой губернии находилась явленная икона Николая Чудотворца. Говорили, что обретена она была на окраине перелеска, возле дороги, ведущей из Яндебы в Тененицы. На месте обретения когда-то давно построили часовню, в которой икона сперва и хранилась. К XX в. часовни там уже не было, а стоял придорожный крест, икону же перенесли в Ильинскую церковь Яндебы. В этой церкви к дню жён-мироносиц, что на третьей неделе после Пасхи, проводились специальные молебны, и на них собирались богомольцы из соседних приходов. По словам Н. С. Шайжина, «праздник этот имеет оригинальное название “дорожного Николы”, в отличие от Николина дня 9-го мая – “летнего Николы”» (курсив автора. – В. К.)[249].

В Тюменском уезде Тобольской губернии в начале XX в. при проводах Масленицы в день Прощёного воскресенья (или, как там обычно говорили, в «целовник») прямо-таки спектакль разыгрывался. «Честную масленицу» изображал толковый, хорошо знающий обряд крестьянин, а сопровождали её «казаки» во главе с «воеводой». Этот-то «воевода» декламировал шутейный «паспорт» Масленицы. Там, в частности, шла речь о том, как неумеха-торговец «Яковский блин, Маркитан-господин» выезжал с рынка «в Екатерин-городе», не распродав своего товара, и направлялся «до Шадринова двора»:

Запрегал он свово доброго коня,

Садился на колеса,

Поднимал руки под небеса:

«Батюшко, Никола бурлацкой бог,

Донеси меня до двора.

Да до Шадринова двора

Ста полтора.

Шадрин перевоз дорог,

Отдать копеек сорок,

А у меня денежки нет»[250].

Николай Чудотворец обозначался тут по-простецки – Николой, батюшкой, даже «богом» (так в народе нередко именовали святых), причем богом «бурлацким», то есть мужицким. И он-то как раз должен был, минуя недешёвый перевоз на р. Исети, благополучно доставить путника по назначению.

В конце 1990-х гг. у русских старообрядцев Забайкалья было записано несколько напутных присловий, в которых люди обращаются к Николаю Чудотворцу. Например, в с. Тарбагатай отмечен такой текст: «Святитель Христов Никола, спаси и сохрани нас от беды, от напасти, от напрасной смерти». А в другом тексте просят Николая сохранить рабу Агафью «в пути, в дороге»; прийти к ней, помочь ей вместе со всеми святыми[251].

Согласно народным представлениям, Николай Чудотворец заботился о том, чтобы обезопасить дороги от разбойников. По Белому морю рассказывали предания о живших на островах трёх братьях – богатырях, колдунах и разбойниках. Звали их Калга (или же Колга), Жогжа (либо Жожга, Жижга) и Кончак. Они бесчинствовали на путях и даже повадились грабить соловецких паломников. В изложении С. В. Максимова об этом говорится так: «Живут-то они этак год, другой, третий, да живут недобрым делом: что сорвут с кого, тем и сыты. Ни стиглому, ни сбеглому проходу нет, ни удалому молодцу проезду нет, как в старинах-то поётся. Шалят ребята кажинной день, словно по сту голов в плечи-то каждому ввинчено. Стало проходящее христианство поопасываться. В Соловецкой которые богомольцы идут, так и тех ужстали грабить…»[252] Сюжет об избавлении от злодеев, мешавших проходу-проезду, похожна древние мифы и легенды о том, как герой – Тезей, Эдип, Илья Муромец – «очищает» пути, спасает люд честной от кровавого разбоя. А в беломорском предании спасителем выступил «неизвестный старичок, с палочкой в руках», «старичок с клюкой: седенький экой, дрябленький». В одном варианте он прямо назван «Миколаем-святителем», который де служил «поваром на морском судне». Действовал святитель так: «Старичок тихонько подошел к нему и быстро ударил его своим посохом»; «Старичок-то клюкой и ударь его – и убил, наповал убил»; «Миколай его ключкой хлопнул по головы – и пар вышел…» В этом, сравнительно позднем, предании, бытовавшем вблизи одного из центров русского православия, седой старичок – Николай Угодник, которому приписывается обладание заветным атрибутом – дорожным посохом, внешне ведёт себя совсем не так, как подобало бы воинственному герою-богатырю (Илье Муромцу, Тезею). Но результат тот же – чудесной силою пути избавлены от колдунов-разбойников. В народных преданиях Русского Севера именно святым приписывалась забота о дорогах и тропах: они их прокладывали. И это, как правило, не обычные пути, а те, что пролегали по труднопроходимым местам, ведя к местным святыням[253].

Интересно и такое вот превращение Николая Чудотворца. У кашубов он представлялся чем-то вроде лесного духа-хозяина, который загадывал заблудившимся загадки. Обычно это было требование угадать его имя (вот оно: «Nikolaj»). Тех, кто отгадывал, он отпускал и даже выводил на дорогу. А те, кто отгадать не мог, продавали душу чёрту[254].

На древнерусских каменных иконках-оберегах нередко изображался святой архидиакон Стефан. По словам изучавшего сюжеты иконок Н. Г. Порфиридова, изображений Стефана встретилось ему «неожиданно много», причём «большей частью в соединении с Николой». Порфиридов высказывал такое предположение: «Кажется, объяснение даёт один живописный памятник XIV в., на котором Стефан изображён также с Николой и подписан “попутник”. Этот эпитет позволяет считать, что Стефан, как и Никола, в мире представлений древнерусского человека жил как покровитель путников, людей, отправляющихся и находящихся в опасной дороге»[255].

Собирательница фольклора В. В. Запорожец записала от уроженки г. Сызрани С. Е. Лавриненко короткую «молитву на добрый путь»; её тип вполне обычен, а призывается в ней только один заступник – Николай Чудотворец:

Николай Чудотворец,

Стань передо мной!

Я в дорогу –

И Ты со мной![256]

Николай – это, так сказать, основной и главный покровитель путников. Но вот в Сарове – святом месте, где прославился Серафим Саровский, – там именно Серафим и стал помощником паломников, которые брели со всех краёв к нему на поклонение[257]. А ещё оберегал странников Георгий Победоносец. Именно в осенний Юрьев день (26 ноября по старому стилю) ему старались служить молебны при отправлении в дальний путь. В духовных стихах он предстаёт кем-то вроде демиурга, устроителя Русской земли, который на ретивом коне объехал её всю из конца в конец, проложил пути-дороги и установил правильный миропорядок. В восточнославянской заговорной традиции за магической защитой при выходе в путь (а также при подходе к судьям и начальству) часто обращались к Георгию Победоносцу[258]. Мореходам в Древней Руси покровительствовал святой Фока, хотя впоследствии более популярным у моряков стал опять же Николай Чудотворец[259].

По наблюдениям В. Л. Кляуса, который специально изучал заговорные напутственные формулы, чаще всего они встречаются именно в русской народной традиции – даже в украинской и белорусской они менее заметны. Формирование и активное бытование таких заговоров связано, по его мнению, с интенсивной миграцией населения, начавшейся в XVII в. и продолжающейся до наших дней. «Характерно, – писал он, – что большая часть имеющихся в нашем распоряжении записей относится к Русскому Северу и Сибири, где проживают наиболее энергичные, предприимчивые и не боящиеся путешествовать на далёкие расстояния группы русского народа»[260]. Это же замечали и другие исследователи русской народной традиции Сибири. Е. Ф. Фурсова указывала на значительную распространённость и хорошую сохранность заговоров «в путь-дорогу» на юге Западной Сибири. По её суждению, «подобное наследство можно рассматривать как свидетельство мифологического сознания российских переселенцев, которые ехали с выученными от бабушек “молитвами” в далёкую Сибирь»[261].

Современные народные напутственные и охранительные тексты

Формульные вербальные напутствия, имеющие такую важную для простого человека прагматику, столь древние аналогии и такие соответствия в библейской и православной традиции, оказались весьма устойчивыми. Они приспосабливаются к иным житейским ситуациям, по их шаблону и в наши дни конструируются разнообразные охранительные тексты. Так что и сейчас можно встретить переиначенные, приспособленные к современным ситуациям, но всё же выстроенные по старым образцам напутственные и охранительные народные молитвы.

Например, подобные тексты могут использоваться спортсменами. Харьковчанка М. А. Еленевич (1985 г. р.), мастер спорта, обладательница чёрного пояса (1-го дана) по таэквон-до, в интервью собирателю в 2005 г. признавалась: «Вообще-то я не очень верующий человек, но перед выходом на спарринг я читаю про себя одну молитву, которой меня ещё давно научила бабушка». Молитва это такая:

Іду я к правой череді,

Сам Господь впереді,

Матір Божа позаді,

А я, грішник, посереді.

Що Матері Божій –

То й мені.

Амінь. Амінь. Амінь.

Опубликовавший это свидетельство М. М. Красиков так прокомментировал его: «Выход на ринг осмысляется современной спортсменкой как вступление в чужое пространство, поэтому “дорожная” молитва абсолютно точно подошла к данной ситуации». И добавил: «Известно, что подобные молитвы читают иногда (“про себя”) студентки перед входом в экзаменационную аудиторию»[262].

В ноябре – декабре 2007 г. в палате № 13 отделения хирургической неврологии Кировской областной клинической больницы одна из пациенток, пожилая женщина, переписывала и давала соседкам такой текст (орфография и пунктуация сохранены):

Ангел мой иди со мной

Ты впереди, я за тобой

Ты божья мать сними меня со стола

Как Иисуса сняли с креста

Ты сам Господь дай врачам

умения, а мне терпения.

Аминь.

Листок с молитвой держали под подушкой. Зачин этого текста явно восходит к распространённым в народе напутственным заговорам[263].

Похожий текст (народная молитва для успешного лечения) опубликован В. В. Запорожец:

Ангел мой, пойдём со мной,

А ты, Николай Угодник, иди впереди и дорогу свети,

А ты, Богородица, стой около меня, охраняй меня.

Господи, дай врачам твёрдости, а мне – лёгкости,

Подыми меня со стола, как Тебя сняли с креста.

Аминь, аминь, аминь[264].

Летом 2012 г. в центре г. Кирова (Вятки), во дворах, был найден напечатанный в типографии ежедневник (по странице на каждый день года) в зелёном картонном переплёте. Ежедневник использовался для текущих записей – не вполне упорядоченных заметок, выполненных более или менее грамотно. Многие из них датированы. Книжка заполнялась с 2006 до осени 2011-го г. Заметки можно свести к таким темам: во-первых (и более всего) – здоровье; во-вторых, садоводство (так на Вятке называют работы на личных загородных участках) и заготовки овощей; в-третьих, рецепты кушаний; в-четвёртых, адреса и номера телефонов. Понятно, что делавшая записи пожилая женщина страдала разными недугами. У неё болели глаза и скакало давление. Её иногда навещали дежурные врачи и медсёстры из районной поликлиники. Она лежала в офтальмологической и гериатрической больницах, где познакомилась с несколькими другими женщинами. А на многих листах книжки – результаты постоянных, утренних и вечерних, измерений кровяного давления.

На двух страницах под заголовком «Волжские частушки» переписано семь пронумерованных четверостиший на злободневные общественные темы, явно созданных некими мастерами поп-культуры.

И вот в таком контексте – несколько «молитв».

Видимо, к 2006 г. относится запись:

«Молитва.

Ангел мой, пойдём со мной, ты первый, я за тобой. А ты, Пресвятая Мать» (текст обрывается).

Через несколько десятков листов – запись, сделанная более твёрдым почерком другого человека:

«Ангел мой, пойдём со мной, ты первый – я за тобой. А ты, Пресвятая Мать, пойдём у стола постоять. Дай силу крепости. Иисус Христос, сними меня со стола, как тебя снимали с креста. А ты, Святой Отец, дай хороший конец. Амин, амин, амин».

На этой же странице, ниже:

«Молитва.

Не на стол ложусь, на ладонь Божию,

Божья Мать, у стола стой, храни меня,

дай мне бодрости, врачу скорости,

а ты Иисус Христос, со стола сними.

Амин».

И на отдельном листке в клеточку, вложенном в ежедневник:

«Ограждающая.

Шёл Иисус Христос с небес, нёс ограждающий крест, оградил он крестом своим всё небо и землю. Господи! (3 раза крестятся). Огради рабу Божию Раису в поле, в доме, в дороге. Господи! (3 раза крестятся). Огради рабу Божию Раису от зверя, от змея, от лихого человека. Господи! (3 раза крестятся). Огради рабу Божию Раису от воды, от огня, от потопа, от Божия пламени. Господи! (3 раза крестятся). Иисус Христос и Пресвятая Дева Мария, спаси, сохрани от всех болезней и невзгод».

Текст, начиная с первого возгласа «Господи!» и до конца – подчёркнут. Сбоку – приписка: «Повт[орять] 3 раза, лучше утром»[265].

Н. А. Козина (1956 г. р.), работавшая в гардеробе женской консультации Магнитогорска, стала делать номерки (по-местному, «бирки») разных форм из линолеума и украшать их надписями-благопожеланиями, обращёнными к посетительницам. Многие надписи – о здоровье, о детях. Среди прочих – такая: «Ангел мой / Пойдём / со мной / ты в / перёд / я / за тобой / Божья роса / выжги дьяволу глаза»[266]. Такое впечатление, что посещение женской консультации в ответственный момент жизни воспринимается как начало трудного и опасного пути.

Формульные вербальные напутствия применяются в наши дни ещё и перед путешествием на самолёте, перед всяким сложным делом – и медицинской операцией, и экзаменом[267].

В книге вятского журналиста Е. А. Пятунина приведена (без указания источника) «Молитва для водителей о сохранении и помощи в пути». В ней, кроме обычных, традиционных обережных формул, есть такие слова: «Избави мене от злаго духа лихачества, нечистой силы пианства, вызывающих несчастия и внезапную смерть без покаяния. Спаси и помози мне, Господи, с чистой совестию дожить до глубокой старости без бремени убитых и искалеченных по моему нерадению людей…»[268]

Вообще-то такого рода тексты в последнее время становятся всё более заметны. В Краснодарском крае, кажется, в 2008 г. была проявлена инициатива с внедрением новых, православных правил дорожного движения – количеством десять. На это примечательное событие откликнулся автор злободневных стихотворных фельетонов Дмитрий Быков. В его изложении это выглядит так: «Когда машина закипает, молитву кротко сотвори. Когда дорогу уступают – сигналом поблагодари. А пешим всем необходимо простое правило блюсти: увидя, что спешит водила, его смиренно пропусти. Захочешь перейти дорогу – перекрестись, и в добрый путь!» и т. п.[269] В таком простецко-клерикальном контексте и самодельная вятская «молитва для водителей» выглядит вполне органично.

Обереги в пути

Примечательна старинная марийская народная пословица, которая в переводе звучит так: «При выезде на дорогу имей при себе оружие (защиту; букв.: нож с топором)»[270]. А таджики говорили: жизнь человека в пути – что слеза на краю ресницы[271].

В дорогу брали с собой разные обереги и амулеты – предметные и растительные, суеверно-языческие и христианские.

И. П. Сахаров писал: «С незапамятных времен ведётся поверие, что если кто хочет быть цел в дороге, тот запасайся для этого вощанками, в которых сварен был чертополох. В великорусских губерниях промышляют вощанками старушки-переходницы, исходившие все пути и дорожки от Москвы реки до Иордана. Для совершения обряда чертополох предварительно кладётся на семь дней и ночей под подушку. Его не должен никто ни видеть, ни трогать. На восьмую ночь, последнюю на святках, приносят чертополох к старушке-переходнице. Она варит его, с особенными обрядами, с воском и ладонном (так! – В. К.). Вываренная вощанка зашивается в ладонку». Старушками-переходницами Сахаров именовал странниц[272]. Он сообщал, что они приносили чертополох на север «с киевских полей», имея в виду, очевидно, только лишь колючие и липучие плоды этого растения[273]. Если вообще можно доверять этому рассказу Сахарова (он известен своими, скажем так, неточностями), то чертополох, пристающий к одежде «странных людей», стал, таким образом, ассоциироваться с дальней дорогой. Примечательно, что и варили чертополох также сами эти странницы. А колючки приобрели значение отпугивающее и охраняющее, как это обычно случается в народной культуре со всем тем, что остро и колко.

В старинной тетради-травнике, которую в конце XIX в. переписал знаток удмуртских и русских народных традиций Г. Е. Верещагин, говорилось о волшебной траве, именуемой «царь». Она росла «на болотах, где клюква родится» и помогала от многих бед и напастей. Вот её-то рекомендовалось брать с собою «которому человеку ездить»[274].

Разумеется, были и другие чародейные травы, помогавшие путнику, оберегавшие в дороге, спасавшие от разбойников, колдунов, прочих злых людей и демонов, на которых можно было набрести в дороге[275].

У русских крестьян Среднего Урала предохранительным средством от «уроков» (то есть от недомогания, обычно вызываемого магическими средствами) служила поваренная соль. Например, перед тем, как детям выйти на улицу, мать могла посыпать им головы поваренной солью. И отправлявшийся в путь ямщик посыпал солью спины лошадей. В качестве дорожного оберега иногда брали с собой «громовую стрелу»[276] или же щепки дерева, разбитого молнией, – эти особенные предметы старались заполучить и хранили в доме[277]. Отправляясь в дальнюю дорогу, русские жители Архангельского края сыпали немного соли на голову или за ухо. И вообще в народной культуре соль считалась мощным охранительным средством. Её, как и хлеб, освящали в церкви. Она применялась от сглаза[278].

С XIV в. на Руси, как ранее в Византии, изготавливали литые медные панагии – специальные изделия из двух круглых створ, соединённых шарниром. В монастырях совершались возношения части просфоры в честь Богородицы (собственно, именно Богоматерь греки и называли «Панагиею», то есть Всесвятой). А затем освящённый во имя Богородицы хлеб брали в дорогу, считая его спасительным средством. Если в пути человек заболевал, то вынутая из панагии частица освящённого хлеба заменяла причастие. Обряд возношения богородичного хлеба – «чин панагии» – был заимствован из Византии. Он совершался не только при монастырях, но также и при великокняжеском, а позднее – при царском дворе. Медные панагии получили особое распространение в XV–XVI вв. Панагии могли быть не только медными, но также и каменными, костяными, деревянными. Всё же чаще они бывали металлическими, даже золотыми и серебряными. Эти особые двустворчатые священные ёмкости для хлеба в церковных описях тех времён именовались «воротными, «походными», «складными». На медных панагиях обычно бывали изображения Богородицы, распятия, Троицы[279].

Как уже было отмечено, Богородица сама по себе считалась заступницей и помощницей в пути. Кроме того, охранителем в пути был домашний хлеб. Значение хлеба в традиционной духовной культуре славян весьма разнообразно, оно включало также свойства оберега, отгонявшего всякое зло. Отправлявшемуся в дальний путь давали с собой хлеб не только как пищу, но и в качестве талисмана[280].

Так бывало у русских, равно как и у других земледельческих народов, например украинцев. У тех кусочки хлеба вместе с бумажкой, на которой была записана молитва (псалом «Живый в помощи»), давали уходящему на войну. А испечённый перед отправлением в путь хлеб, оставаясь дома на столе, хранил путешественника[281]. В Вятском крае отмечены слова «попутник» (употреблялось только во множественном числе), «подорожник» (чаще – во множественном числе). Это «хлебное изделие, испечённое в дорогу». И вот пример из народной речи: «Подорожники забывать нельзя: плохая примета»[282]. Наверное, потому и сложилась такая примета, что эта обрядовая выпечка во время пути охраняла путника. В д. Старое Закружье Ветковского района Гомельской области Белоруссии в 2008 г. записан рассказ о том, что в церковный праздник Фомино воскресенье «даюць же ўсiм хлеб на здароўя i для храненiя ўсяго года… цi ты ў машынi едзиш, цi ты пешкi ходзiш, штоб крошычка хлеба етага ляжала ў карманi»[283]. Оберегающее значение хлеба характерно и для удмуртов. «Утром удмурт не выходил из дома, не отведав хлеба, который, по его представлению, обладал магической силой оберега. Отправляясь в дорогу, брал с собой кусок хлеба, ибо неизвестно, как сложится день вдали от дома, и домашний хлеб не только утолит голод, но и убережёт от порчи, сглаза и злых духов. Неспроста удмурты говорят: “Нянь ке вань, кыз улын но умой (С хлебом и под елью хорошо)”»[284]. В дороге удмурты хлеб ломали и бросали кусочками на обочину – для умерших. При этом их просили: «Дайте нам лёгкой дороги, пусть наша дорога будет как по маслу»[285]. Кроме того, у них отмечено такое поверье: будешь есть обгоревший хлеб – не станешь плутать по лесу[286]. Или – чуть иначе: если будешь есть хлеб, не отломив предварительно кусочек, то заблудишься в лесу[287]. Близкородственные удмуртам коми-пермяки также использовали в своих обрядах защитные функции хлеба. Исследовательница коми-пермяцкой народной традиции Т. Г. Голева писала, что «хлеб в обрядах коми-пермяков часто выступает аналогом иконы…»[288]. В 1850 г. где-то в «Средней России» был отмечен такой русский обычай: «Когда выезжают в дорогу со двора, то с хлебом солью отпускают лошадей, т. е. помолясь Богу, хлеб посоля дают лошадям»[289]. Так что иной раз и лошадей в дорогу провожали хлебом.

Не только готовый хлеб, но и тесто тоже иногда использовалось в качестве оберега[290].

Хлеб как окультуренное, обработанное зерно, очевидно, ассоциировался с домом, с мифологически безопасным пространством. Судя по всему, символика «путных» панагий как обережных амулетов возникла на пересечении двух народно-христианских обрядово-мифологических рядов, в которых и Богородица, и освящённый хлеб имели отношение к безопасности в дороге.

И конечно же, кроме специальных «путных» панагий, оберегами на дороге могли стать и иные священные предметы православного культа – крестики, складни, змеевики, медные или каменные иконки[291]. Знаток каменных древнерусских иконок Н. Г. Порфиридов отмечал, что они служили личными амулетами-оберегами. Их назначением было хранить владельца от разнообразных опасностей – от болезней, смерти, от демонских наваждений. Причём преимущественно в пути, в походе, в бою. Дорога, военный поход – это именно те ситуации, когда более всего требовалась сверхъестественная помощь и поддержка. В связи с этим показательно, что чаще всего на каменных иконках изображался Николай Чудотворец[292]. Ведь он был и дорожным помощником-охранителем, и военным защитником.

А сейчас чуть ли не в каждом втором автомобиле встретишь небольшие, дешёвого изготовления, яркие иконки. Дорога и в старину, и в наше время – пространство неопределённости и опасности. И люди, как умеют, стараются защититься.

Глава 3. Дорожные обряды и обычаи

Первое, что видит человек, войдя в автобус, который следует по маршруту «Жизнь», так это табличку «Оплата при выходе». Цена зависит от того, где ты сойдёшь.

Слишком много транспортных метафор.

Анна Яблонская. «О Прометее и Бухенвальде»

– Слышь, писатель, – сказал Рудаков. – А знаешь ли ты, что такое Русский путь?

– Ясен перец, – отвечал я. – Знаю. Русский путь имеет ширину и длину. Длина его бесконечна…

Владимир Березин. «Кролик, или Вечер накануне Ивана Купалы»

Дорожное движение представлялось и значимым, и опасным. В народе следили, чтобы начало дальнего пути приходилось на благоприятное время. Крестьяне Харьковской губернии в начале XX в. знали, что в «тяжёлый» день понедельник «не следует выезжать в дальнюю дорогу – случится несчастье»[293]. Так же поступал император Николай I[294]. Это поверье известно в различных местностях до нашего времени. Были и определённые календарные даты, связанные с запретом отправляться в дорогу (а обычно ещё и с иными важными делами). Например, в одном древнерусском «Лечебнике» говорилось: «На Стретеньев день Господа нашего Иисуса Христа на дорогу никуда не выходить, ни дому, ни каких хоромов не ставить»[295]. Очевидно, праздник Сретенья мог восприниматься как момент нежелательных встреч в пути просто потому, что слово «сретение» и означало встречу. У коми-пермяков, народная культура которых почти во всём представляет собою архаический вариант русской (и шире – восточноевропейской) народно-православной культуры, отмечено поверье о том, что в полдень нельзя начинать какое-либо дело и, в частности, отправляться в путь. Один из информантов говорил собирателю: «В полдень если выйдешь из дому – неудачная охота. Нельзя в дорогу выходить в полдень»[296]. Это соответствует широко распространённым представлениям о полдне и полуночи как «опасном» времени суток.

Считается, что если ужвышел из дому, то возвращаться – плохая примета. Т. С. Садова поместила это поверье в составленный ею перечень современных активно бытующих примет[297]. Украинцы даже говорят: «Вертача – невдача», то есть «возвращение – неудача»[298]. Иосиф Бродский, записывая впечатления своего детства, прошедшего в Ленинграде в послевоенные годы, вспоминал об «увещеваниях и наставлениях», которые давали ему отец и мать. «Если ты уже вышел из дому и должен вернуться, потому что что-то забыл, посмотри в зеркало, прежде чем снова выйти. Иначе тебя ждёт неудача»[299]. А иногда к необходимости посмотреть в зеркало добавляются ещё некоторые другие действия. Например, так: надо заглянуть в зеркало, плюнуть в угол и перекреститься[300]. Во многих случаях и распространённый обрядовый запрет оглядываться также аналогичен по смыслу запрету возвращаться за чем-либо забытым[301].

Поверье о нежелательности возвращения А. К. Байбурин изучал в контексте других предписанных традицией запретов пытаться что-либо делать во второй раз. По его мнению, дело здесь в нежелательности именно вторичного действия, если с первой попытки цель не была достигнута. «В предписании заглянуть в зеркало можно предположить имитацию повторной попытки. В таком случае её можно считать уже совершённой, и человек отправляется в путь не во второй, а в третий раз с надеждой на удачу, сопутствующую третьей попытке» (курсив автора. – В. К.)[302]. Само это живучее представление о том, что нужно таким вот образом имитировать вторую попытку пускаться в путь (которая, следовательно, была бы явно опасной и неудачной), – оно, несомненно, связано с представлением о мифологически понимаемых трудностях и опасностях выхода из дома и пути во внешний мир.

Заметно, что благоприятных дорожных примет и поверий было немного. А вот тех, что «не к добру», – множество, причём самых разнообразных.

Как встречные-поперечные дорогу переходили

«Перейти дорогу» кому-либо – такое действие в народной культуре понималось чаще всего как вредоносное. В. К. Магницкий, собиравший во второй половине 1870-х гг. поверья русских жителей Уржумского уезда Вятской губернии, лаконично отметил: «Переходить путнику дорогу не должно»[303]. Во Владимирской губернии в конце XIX в. считали, что женщина не должна переходить дорогу идущему или едущему мужчине[304].

Перейти дорогу, по которой движется человек или домашнее животное, – это значило отнять здоровье, счастье, плодовитость. Так делали ведьмы и колдуны. В Полесье, в с. Боровое Рокитновского района Ровенской области в 1984 г. записали поверье о способе, каким ведьма может «отнять молоко» у чужой коровы. Для этого она «переходиць дорогу с пустым ведром», да ещё может в это ведро луковицу положить[305]. И вообще полесские ведьмы, стремясь наслать на кого-либо беды и неудачи, «портили» такому человеку путь, то есть переходили ему дорогу, переливали дорогу водой, пересыпали пеплом или сажей и т. п.[306] Считалось, что если пройти наперерез тому, кто шёл сеять, то от этого семена могли не взойти[307]. Когда чуваши ехали с плугом на пахоту, то никому не давали перейти дорогу[308]. Или же у русских – если беременная переходила кому-либо дорогу, то у этого человека появлялись чирьи[309]. Но и вокруг беременной женщины русские жители Водлозерья запрещали бегать детям. Полагали, что от этого у неё в утробе пуповина захлестнётся вокруг шеи младенца. Ей не рекомендовалось также проходить перед старшими, чтобы те не пожелали зла ей и её будущему ребёнку[310]. В этом случае, очевидно, предполагалось, что поскольку переход пути всеми воспринимается негативно, то пожелание ей зла становится более возможным, чем в иной ситуации. Особенно от «старших»: известно, что среди старых людей бывало больше «опасных», со «злым глазом», больше ведьм и колдунов.

С другой стороны, в Полесье, в с. Ветлы Любешовского района Волынской области, отмечено поверье, что если перейдёшь дорогу ведьме, то тем самым можешь ей повредить. Ведьмы, по тамошним верованиям, становятся особенно опасны «на Юрия» (весенний день Георгия Победоносца), когда они по ночам или рано поутру «собирают росу». Если тогда перейти ведьме дорогу, она не доживёт до следующего «Юрия». Увидев, как её обходят по кругу или как переходят ей путь, она станет молить, чтоб дорогу ей «перешли обратно» – тогда магическое действие отменяется[311]. Очевидно, переход пути перед человеком, обладающим сверхъестественными способностями (ведьмой или колдуном), всё же представлялся смелым поступком, ведь месть могла быть ужасна. Судя по фольклорным материалам, у русских Сибири существовал запрет на такое действие[312]. А в Полесье среди способов распознавания ведьмы было немало тех, что связаны с символическим перегораживанием дороги ей самой или её корове. Перетягивали поперёк пути нитку, посыпали кладбищенскую землю, пепел от купальского костра, взятый из муравьиной кучи «мурашник», льняную кострику, мотки конопли и т. д.[313] В общем, ведьма могла пострадать оттого, что ей перешли (или символически перегородили) дорогу.

Так что недаром выражение «перейти дорогу» означает недоброжелательное поведение: если влюбленной в парня девушке какая-нибудь другая «красивая и смелая дорогу перешла» (как это в песне поётся), – значит, отбила жениха… Скажем, когда младшая дочь выходила замужпрежде старшей, то в Октябрьском районе Костромской области эту неприятную для семьи ситуацию описывали выражением «дорогу пересечь»[314]. И действительно, нередко именно так описывали ситуацию любовного соперничества.

В рассказе М. И. [М. Л.] Михайлова[315] «Напраслина» (1856) мещанка, от лица которой ведётся повествование, говорила о немолодой вдове, в доме которой жила юная племянница Лиза. Вдова, дескать, всё молодилась и явно завидовала девушке: «…Вся её власть была над Лизой; а кабы добрых людей не совестно, она бы её на три замка заперла и посмотреть не дала никому. Не видывала я завистливее глаз. Пуще всего боялась, что ей-то дорогу перейдёт. Просто, и горе и смех! Это вот как я бы на старости лет вздумала голову кружить молодым людям»[316].

С этим же суеверием обычно связывают ещё и другие образные выражения народной речи: «становиться поперёк дороги», «перебегать дорогу (дорожку)» кому-либо[317]. Выразительна реплика персонажа пьесы Н. С. Лескова «Расточитель» (1867): «А, брат Иван Максимыч, ты что-то частенько стал мне впоперёк дороги шнырить»[318].

Для того чтоб обозначить такое действие, в народной речи могло использоваться выражение «перерубить дорогу». Так, жительница пос. Бетлица Куйбышевского района Калужской области М. Н. Волкова (1925 г. р.) рассказывала в 2008 г. о своей встрече с гигантской «русалкой», которая пересекла перед ней дорогу: «Как же она могла меня не видеть, если дорогу перерубила мне?»; «Только я шла на перекрёсток на переезд, она – по линии, мне перерубила дорогу»[319].

Само слово «поперёк» (быть поперёк чего-либо, стать поперёк чему-либо и т. п.) часто использовалось для обозначения препятствия, помехи. В повести М. П. Погодина «Сокольницкий сад» (датирована 1825-м, напечатана в 1829 г.) есть фраза: «Ты знаешь уже, что нынешний год был для меня високосный, везде поперёк»[320]. Н. Н. Златовратский в своём очерке «Город рабочих» (1885) приводил пример расхожего народного выражения, связанного с этим действием: «Господь с ним, – сказала старушка, – я ему никогда не перечила, никогда поперёк дороги не стояла…»[321] «Перечить» – это ведь тоже буквально означает: идти поперёк, идти против кого-либо или же становиться напротив кого-либо.

Соответственными были и правила народного этикета. Один из корреспондентов Этнографического бюро князя В. Н. Тенишева на рубеже XIX–XX вв. свидетельствовал, что во Владимирской губернии крестьяне-мужчины считали себя выше женщин. Женщина должна была оказывать мужчине знаки почтения: встречаясь – кланяться и не переходить ему дороги[322]. В. Ф. Шевченко в 1997 г. записал от «бабушки Наташи» (Н. Ф. Краснёвой, 1916 г. р.) в с. Троицком Сызранского района Самарской области такой совет: «Вот када идёшь черис дарогу… кристову эдак [показывает перекрёсток. – Прим. В. Ф. Шевченко], дарогу вот эдак вот. Да. Пускай, хто идёт, хто ли едит, ты постой. Не пирхади дарогу. Сам сибе не мёшай, и ёму – пускай он праедит. Эт сама запаветь ишо…»[323]

Особенно нетерпимым было бы пересекать дорогу тому, кто шёл по важному делу – на охоту или рыбалку, по грибы, на какой-либо промысел, либо же отправляясь в дальнюю дорогу.

Вот как начинался рассказ И. Ф. Горбунова (1831–1895) «На рыбной ловле»:

«– Эх, ты!.. Образование! Кто вас, дур, на свет-то родит! Разве возможно бабе через дорогу переходить, когда на охоту едут? – ворчал спутник мой и товарищ по рыбной ловле Силантий Сергеевич.

– Что такое? – спросил я.

– Да вон, бабёнка через дорогу перешла. Ты стоять должна, пока не проедут, – окончил он внушительно, – не учили тебя этому, что ли?

Баба конфузливо поклонилась и прошла.

– Невозможный народ! Хошь кол им на голове теши – всё своё!.. Это ужпервое несчастье, когда баба дорогу перейдёт! – продолжал он ворчать, похлёстывая лошадей.

Крестьянин Силантий Сергеевич – страстный охотник и ужасный суевер. У него на всё приметы»[324].

В рассказе Горбунова приятели-собеседники ехали не на охоту, а на рыбалку. Но какая разница?

Родившийся в 1852 г. на Урале Д. Н. Мамин-Сибиряк вспоминал, как, будучи подростком, он ходил там на охоту и рыбалку вместе с дьячком Николаем Матвеичем:

«Как все охотники, Николай Матвеич отличался суеверием. На охоту или рыбную ловлю он обыкновенно выходил самым ранним утром, на брезгу, то есть когда только начинал брезжить утренний свет. Делалось это с той целью, чтобы, – боже сохрани, – какая-нибудь баба не перешла дороги. В последнем случае ничего не оставалось, как вернуться домой, потому что всё равно удачи не будет. “Баба”, по мнению Николая Матвеича, была самое вредное существо.

– Ужона всё дело испортит, – подтверждал Емелька (приятель Николая Матвеича. – В. К.) в качестве опытного человека. – Со мной сколько разов так-то бывало: перейдёт дорогу – и шабаш. Идёшь с ружьём, а она, как овца, и перебежит дорогу»[325].

По-видимому, распространённое выражение «перейти дорогу» могло в некоторых случаях описывать также ситуацию, когда, строго говоря, пересечения пути как такового не было, а просто человек шёл по тому же пути, по которому незадолго перед тем и в том же направлении прошёл кто-то другой. В рассказе Мамина-Сибиряка «Озорник» (1896, из цикла «Уральские рассказы») есть такой эпизод:

«…Спирька побрёл пешком. Ему пришлось идти по той же дороге, по которой только что прошла Дунька, и это казалось Спирьке обидным. Чего ужхорошего, когда баба дорогу перешла.

– Ах, ты… – ругался Спирька. – Не стало ей время»[326].

Литератор и заядлый охотник С. Т. Аксаков в статье «Несколько слов о суевериях и приметах охотников» (из его сборника «Рассказы и воспоминания охотника о разных охотах», 1855) описывал эти суеверные представления так. Плохими приметами считается встреча с теми, кто имеет «дурной глаз», с насмешниками и с женщинами, особенно со старухами, – «замечательно, что эта примета до девиц не касается». «Если какая бы то ни была женщина, непримеченная охотником, неожиданно перейдёт ему поперёк дорогу, охотник теряет надежду на успешную охоту, нередко возвращается домой и через несколько времени отправляется уже совсем в другую сторону, по другой дороге. Женщины знают эту охотничью примету, и потому благонамеренные из них, завидя идущего охотника, ни за что не перейдут ему дорогу, а дождутся, пока он пройдёт или проедет». Аксаков писал далее, что, оказывается, дурное влияние в этих случаях можно смыть водой: «Для противодействия дурным встречам и предзнаменованиям считается довольно верным средством: охотнику искупаться, собаку выкупать, а ястреба вспрыснуть водою»[327]. В его же стихотворении «Рыбачье горе» (1824) рыбак жаловался приятелю, что у него с крючка сорвался «головлина ужасный». И добавлял: «Не в добрый, знать, час я пошёл, иль от встречи зловещей // Нашло на меня небывалое прежде затменье»[328].

В начале 1980-х гг. в белорусском Полесье на фольклорной практике в экспедиции Н. И. Толстого красивая студентка-филологиня услышала в свой адрес непочтительное «брысь!». Она шла куда-то, а местные мужики, чей маршрут должен был пересечься с её направлением, вдруг замахали руками, стали на неё шипеть и покрикивать. Она и выглядела своеобразно: в чёрных джинсах, в чёрной водолазке, с распущенными пышными чёрными волосами. А те были с рыболовными снастями: они явно отправились на речку. И тут – девка, вся в чёрном, да ещё и поперёк пути! Она фыркнула и, несмотря ни на что, гордо прошла перед ними[329]. Чего, в общем-то, даже и начинающему фольклористу делать не следовало бы… Кстати, вырвавшееся у них в той ситуации «брысь!» как бы уподобляло пересекавшую им путь черноволосую красавицу чёрной кошке. Хотя достаточно было и того, что полесским рыбакам перешла дорогу женщина: скажем, в Польше охотники и рыбаки стараются в таком случае не разговаривать с ней и даже возвращаются домой[330].

В с. Малая Кудара Кяхтинского района Бурятии, где обитают русские старожилы, в 2004 и 2005 гг. был записан рассказ, как одна тамошняя бабушка, перейдя дорогу деду-охотнику, «испортила» ему ружьё[331].

Итак, особенно боялись того, чтоб дорогу мужчине не перешла женщина. Это свойственно многим народам. Например, в конце XIX в. у казахов (которых тогда называли киргизами) бывало так: «Когда кто-либо едет (верхом на лошади. – В. К.) и видит на близком или на более дальнем расстоянии женщину, то он (обыкновенно) тревожится, как бы она не перешла ему дорогу. Но женщина эта и сама даёт возможность проехать едущему мужчине и пересекает дорогу лишь тогда, когда уже путник проедет. Если бы эта женщина торопилась перейти ему дорогу, то едущий окликнул бы её словами: “О, женщина, подожди, дай нам проехать”». В общем, «киргизская женщина никогда не позволит себе перейти дорогу мужчине, как бы она далеко ни была от него». Делалось так вот почему: «Если женщина перейдёт дорогу едущему, то добра в его пути не будет и, в особенности, если перешедшая дорогу женщина в это время находилась в периоде менструации»[332].

Изучавшая ситуацию «встречи» в традиционной культуре славян А. А. Плотникова заметила: «Если встречи с различными демоническими существами “происходят” главным образом в местах их обитания или в так называемых “нечистых” местах (таких, как перекрёсток, пустошь, кладбище и т. п.), то судьбоносные встречи, влияющие на дальнейшую жизнь человека и, в частности, на успех предстоящего в ближайшем будущем дела, совершаются, как правило, в начале пути (например, на пороге дома) и особенно часто – на дороге»[333]. Это указывает на чрезвычайную значимость «начала», когда ситуация как бы загадывается, задаётся на будущее, определяя исход всего дела.

А вообще запрет пересекать путь, особенно когда кто-то идёт по важному делу, – давний. Известно, что при венчании на царство в 1645 г. Алексея Михайловича, трое придворных специально следили, чтобы никто ему дороги не пересекал – «берегли путь»[334].

Трагикомический случай произошёл в марте 1914 г. в московском трамвае, где ехали отставной генерал Болычевцев и поручик гвардейской артиллерии Шифнер. Трамвай притормозил, пропуская проходивший поперёк пути отряд солдат, и тогда генерал ехидно заметил соседу: мол, в армии существует взгляд, что войска никому не должны уступать дорогу, даже трамваю. При этом отставной генерал был в гражданской одежде. Поручика задело, что военных вышучивает какой-то штатский старикан. Он резко возразил, что в армии не существует такого взгляда. Генерал настаивал: дескать, вы, молодой человек, поживёте подольше и узнаете, что существует. Поручик был взбешён и вызвал упрямца на дуэль. Поединок состоялся во Всехсвятской роще. Оба противника целились, но, когда была дана команда, стрелять не стали. Таким образом, дуэль закончилась бескровно[335].

Существует и так называемое правило трёх «Д»: «Дай Дорогу Дураку». Или, как сформулировано в стихотворном фельетоне Дмитрия Быкова, «поскольку Русь – замечу снова – отторгла нравственный прогресс, смиренно пропускай любого, кто мчит тебе наперерез»[336].

В 1982 г. в Климковском районе Брянской области (это Полесье) была записана быличка о встрече с летучим огненным змеем. Люди ехали ночью в лес. «…И нам нада было переехать дорогу. Дак ён нам перелятел – и ескры сыплюцця. Дак мы вярнулись: як встретицця такое нехарошее, нада вернуть»[337]. Зловещая встреча произошла на опасном месте – перекрёстке, да ещё и в опасное время – ночью. Людям запомнилось, что огненный змей не просто возник, а дорогу им пересёк, причём перед тем, как они сами должны были выехать на перекрёсток. В общем, если «встретицця» что-либо зловещее, движущееся поперёк пути, то это дурной признак – лучше вернуться. И не так важно, что именно будет пересекать путь. Почти любое существо в такой ситуации – не к добру.

Крестьянки Тюменского уезда Тобольской губернии в начале XX в. непременно старались в ночь на Великий четверг запастись «молчаной водой» на целый год вперёд. Эта вода, после всех необходимых манипуляций, становилась целебной – помогающей и при обычных болезнях, и при сглазе. Заготавливать её надо было в полном молчании. Только когда это требовалось обычаем, надо было (если не про себя, так еле слышным шёпотом) произнести заговорные слова. И вот, как стемнеет, идёт женщина к реке за водой. Согласно описанию П. А. Городцова, «при этом она старается выбирать такой путь, где бы её никто не встретил и не увидел…». Вода потому ведь и называется «молчаной»: «В том случае, если бы крестьянке встретился на пути какой-нибудь человек, то она ни в каком случае не должна с ним разговаривать и отвечать на его вопросы и приветствия». Городцов уточнял: «Крестьянке, отправившейся за “молчаной водой”, могут встретиться в большинстве случаев только свои же крестьяне-односельцы, которые отлично знают и понимают смысл такого хождения и заготовления “молчаной воды”, и обычно сами даже стараются избежать встречи с такой крестьянкой и обойти её стороной. Но если встречи избежать нельзя, тогда встречные люди делают вид, что они не замечают женщины с водой и молча проходят мимо неё, чтобы своими разговорами не вводить её в соблазн. Но в жизни бывают возможны случаи грубого нарушения этого народного этикета, и встречные не только вступают в разговор с такой крестьянкой, но даже бранят и “зевают” на неё за её молчание и за то, что она не отвечает на поклон и приветствие. В таких случаях некоторые крестьянки не признают за водой силы “молчаной воды”, ибо она подверглась “озевищу” со стороны “встречного и поперечного”, и идут вторично за “молчаной водой”. В крестьянском общежитии такие грубияны всегда встречают решительный отпор и осуждение, ибо ходить одинокой женщине за водой в ночную пору в отдалённое место – подвиг нелёгкий»[338]. Такое поведение при совершении важного дела связано с хорошо известным запретом расспрашивать отправляющегося в путь о месте и цели его путешествия.

Упомянутое в сообщении Городцова народное выражение «встречный и поперечный» (или так: «встречные-поперечные») уравнивает встречных – тех, которых встречаешь на своем пути, – с «поперечными», то есть теми, кто идет поперёк твоего пути. А идти поперёк – значит желать другому худого, открыто действовать ему вопреки. Впрочем, и слова со значением «встречного» в народной речи тоже иногда могли звучать негативно[339].

Учёные-фразеологи склонны считать основным, первичным устойчивое выражение «первый встречный» – то есть случайный человек, первый попавшийся прохожий. Такое выражение известно с XVIII или даже только с XIX в. Оно является неточной калькой с французского «le premier venu». А вторичным его вариантом – рифмованным и весьма распространённым – считают собственно русское выражение «первый встречный и поперечный»[340].

Действительно, «первый встречный и поперечный» – выражение собственно русское, которое, по всей видимости, является соединением исходно французского оборота с другим собственно русским оборотом – «встречный и поперечный». Кстати, этот последний оборот звучал в русской речи, пожалуй, чаще. Происхождение устойчивого, формульного словосочетания про встречного-поперечного совершенно ясно: оно часто использовалось в ритмизованной заговорной речи и вообще в ситуациях, связанных с выходом человека на важное дело. Так, один из заговоров «при отправлении в путь» завершается словами: «…Так бы и встрешный меня злодей испугался, как грому боялся, ни в пиру, ни в беседе со мной не проклажался; аминь»[341]. Вообще-то в заговорах обычно подробно перечисляются те злые и опасные люди, от которых спасает заветное слово. Среди них, кроме всяких и разных колдунов и колдуний, баб-простоволосок и девок-черноголовок, поминаются также встречные да поперечные. В заговорах от разных болезней Богородица, Христос и святые «отговаривают» больного «от стрешника, от поперешника». Там может быть такая концовка: «…От девки-черноголовки, от стрешнаго и поперешняго! Во имя Отца и Сына и Св. Духа. Аминь». Там говорится: «От стрешнаго, поперешнаго, от лихого человека помилуй, Господи, рабу Божию…»[342] В записанной в XIX в. народной драме «О храбром воине Анике и Смерти» главный герой, победив «дерзкого Морица», возгордился: «Вот я, Аника, храбрец и бодер, // Нет мне ни стрешников, ни поперешников // И ни спорников, непокорников…»[343] Такое словоупотребление показывает, как выражение «стрешники-поперешники» становится метафорическим: это уже не те, кто действительно становится на пути героя, а те, кто мог бы ему противоречить.

У русских был мифологический персонажс приметным обозначением – «встречник». Во Владимирской губернии его представляли так: это «нечистый злой дух, который в виде как бы воздушной полосы мчится стрелой по проезжим дорогам за душой умирающего человека, особенно самоубийцы»[344]. Такой смертоносный дух передвигался именно «по проезжим дорогам», встречая на своем пути прохожих-проезжих и мерещась им в воздушных вихрях. Небезопасно было, значит, находиться даже на наезженных путях, можно было повстречать там этакое воплощение скорой смерти.

А ещё в различных местах славянского мира рассказывали о «стрешнике», который наносил травмы, и о «встрешном», который избивал пьяных и злых. В Поволжье говорили, что отправление в путь в день праздника Сретенья сулит гибель – человек тогда может встретиться со Смертью[345]. Из демонических персонажей, которые своим наименованием указывали на пути-дороги как излюбленные места обитания, это ещё «путник» у западных украинцев. На Терском берегу Белого моря лешего могли называть «прохожим»[346]. А в русских заговорных текстах упоминаются также «царь дорожный» и «царица дорожная»[347]. В Гомельской и Могилёвской областях Белоруссии и в Брянской области России на перекрёстках дорог являлись «доброхожие» (иначе: богатыри, невидимые богатыри, невидимые люди, невидящие, невидимцы). Главная опасность при встрече с ними была в том, что люди могли им, невидимым, нечаянно осквернить дорогу, перейти путь. Свадьба же этих «доброхожих» размётывала всё на своём пути. Впрочем, эти персонажи могли явиться где угодно, да и мифологические мотивы быличек о них тоже весьма разнообразны[348]. В современном фольклоре археологических экспедиций отмечены рассказы о «дорожницах» – женщинах в белом, которые бродят по дорогам и мерещатся тем, кто напился и в одиночку убрёл из лагеря[349].

И всё же специализированные демонические персонажи, связанные с дорогами самими своими наименованиями, у славян были довольно редки. И это при том, что именно на дороге, как известно, в изобилии встречалась всевозможная нечисть, пугая прохожих да проезжих, обманывая их и на них нападая. Может быть, это потому, что дорога и распутье вообще бывали самыми обычными, привычными, заурядными местами обитания различных мифологических персонажей. Вот столь очевидная особенность и не акцентировалась.

В одном из полесских заговоров, который произносился перед дорогой, говорилось: «Исус Христос дарогу перэйшоў» – и это явно воспринималось как благопожелание[350]. Но такое действие в качестве благого определяется, безусловно, только лишь чрезвычайно высоким статусом Иисуса Христа для произносящего этот текст, а само действие не могло считаться добрым. Да и вообще этот мотив редок. Хотя, конечно, существуют и такие приметы: некоторые люди или звери, встречавшиеся человеку на пути или пересекавшие путь, означают удачу. У славян это, например, волк, собака, лисица. Ещё в некоторых случаях благоприятна встреча с похоронной процессией, с беременной женщиной, с молодым красивым человеком (это может быть как женщина, так и мужчина), с тем, кто несёт или везёт что-либо наполненное (баба с полными вёдрами и т. п.)[351]. В 2002 г. фольклорная экспедиция РГГУ в с. Тихманьга Каргопольского района Архангельской области записала от А. И. Русановой (1921 г. р.): местные рыбаки решили как-то, что если она, Русанова, им на пути встретится, то будет удача в ловле. Один, дескать, рассуждал: «Вот как Шура бы кажный день попадала (навстречу. – В. К.), ак я бы и рыбу ловил». И ещё: «А вот стрету попадёт – дак я всегда наловлю. А другие попадут дак – никогда ницево»[352].

Г. Е. Верещагин писал о том, как удмурты Глазовского уезда Вятской губернии в начале XX в. приносили жертвы «богу лесов и ветров» Бытцым-Нюня (собственно, это удмуртский леший, вариант нюлесмурта). По его наблюдениям, когда хозяин выходит из дому и направляется к месту жертвоприношения, ему надо идти быстрым шагом, чтобы ни с кем не встретиться: он «особенно избегает при этом так называемых “поперечных” (пересекающих дорогу)». Если попадётся встречный, нужно сделать вид, что не замечаешь его, и пройти мимо молча. «Правила эти, считающиеся тоже важными, соблюдаются иными строго», – писал Верещагин[353]. Г. К. Шкляев, комментируя это свидетельство, замечал: «Однако данный обычай, на наш взгляд, не относится к числу древних, а возник после того, как стало преследоваться исполнение языческих обрядов»[354]. Но ведь нет никаких данных о том, что этот обычай поздний. Напротив, это вполне типичный, распространённый у разных народов и в разные времена обычай, связанный со значимостью, сакральностью предстоящего дела, когда путь к месту совершается втайне и обставлен запретами на общение.

Нежелательность прохождения перед кем-либо была в народной культуре общеизвестна и глубоко укоренена. Русские Уржумского уезда Вятской губернии во второй половине XIX в. не советовали даже проскальзывать перед молящимся: «Впереди молящегося перед иконами не должно проходить – чтобы не изломать креста»[355].

Интересно, что среди поверий и примет современных балетных артистов видное место занимают такие, что связаны с реальным или метафорическим пересечением пути. Нельзя пройти перед балетным танцором, который готовится выйти на сцену («…Как чёрная кошка: нельзя, чтобы кто-нибудь прошёл»). Никому не позволено даже встать между танцором и сценой или зрительным залом. Артисты балета следят за тем, чтобы путь был удачным, причём путь понимается и как образ действия, уже приведший к успеху в прошлый раз. Возможно, эта выраженная символика пути имеет отношение к тому, что они очень следят за состоянием своих ног («Ноги – это наш хлеб!»). Например, если во время репетиции, при растяжке на полу, кто-нибудь перешагнёт кому-либо через ногу, это считается серьёзным нарушением неписаных правил поведения[356].

Магические способы перекрытия пути

Среди прочих обрядов, обычаев, повседневных практик, которые в совокупности составляют дорожную традицию, можно выявить обряд «перерубания дороги».

Вот как бывало в Малмыжском уезде Вятской губернии: «Когда какой-либо из молодых парней думает жениться и едет в другую деревню “искать” невесту, то родные девушки, к которой едет жених, желая выдать за него свою родственницу, после въезда жениха в деревню, “перерубают” дорогу для того, чтобы парень не уехал, не засватав девушки»[357]. А в соседней с Вятским краем Нижегородчине «рубили дорогу» топором, чтобы, напротив, «испортить» свадьбу. Жители д. Конево Городецкого района именно с этим обычаем связывали такую частушку:

Возьму топор, пойду топну

Поперёк дороженьки,

Пойдёт миленький венчаться –

Конь подломит ноженьки[358].

Впрочем, в Павинском районе Костромской области «разрубали дорогу» для сватов – совершали символические действия на Великий четверг, сопровождая это заговором: «Не снег рублю, не землю рублю, // Огороды рублю, сватам дорогу расчищаю. // Ехали бы сваты, женихи богаты» и т. д.[359]

В Костромской губернии, по свидетельству В. И. Смирнова, ещё в начале XX в. старинный обряд опахивания, проводившийся в случае эпидемии, дополнялся ритуальным способом изгнания болезни, который назывался «холеру рубить и выметать». Когда несли на кладбище покойника, умершего во время эпидемии, впереди похоронной процессии шла девушка и рубила топором дорогу, а бывшая позади всех вдова заметала метлой следы топора[360].

Этнограф А. Кережи в 1992 г. стал свидетелем удмуртского поминального обряда «йыр-пыр сётон» в д. Карамас-Пельга Киясовского района Удмуртии. После жертвоприношения жеребёнка участники поминального действа пошли из деревни в специальное место за кладбищем. Там зажгли костёр. В огонь, а также рядом с ним на снег, бросали те внутренности животного, которые не были съедены на поминальном пиру. Женщины при этом пели свадебную песню (покойный погиб молодым). О дальнейшем Кережи писал так: «Когда все пошли обратно с поляны, руководитель обряда шёл впереди, взяв в руки топор, и когда люди начали выходить на дорогу, он у каждого спрашивал имя и, повторяя имя человека, перед каждым проводил черту топором, как бы огораживая живых от мёртвых. Возвращаясь домой, нельзя было поворачиваться назад, иначе, как мне сказал, сам умрёшь. По возвращении домой, прежде чем войти в избу, старшие женщины, которые остались дома, под ноги каждого человека высыпали золу для очищения, чтобы мёртвые не вошли в избу вместе с живыми»[361].

У закамских удмуртов было принято на похоронах при выносе покойника со двора очерчивать линию ворот железной лопатой или топором. Когда же удмурты справляли свадьбы, то, выехав за полевые ворота, стоявшие в конце деревенской улицы, они проводили металлическим предметом черту между столбами ворот, приговаривая, чтобы нечисть не следовала за свадебным поездом[362]. Б. Г. Гаврилов, характеризуя старинную удмуртскую свадьбу, описывал это так: «Отъехавши немного по выезде из двора, старший дружка проводит черту ножичком поперёк дороги между свадебным поездом и провожающими»[363].

Обрядовое перегораживание пути покойному с кладбища в мир живых проделывалось разными народами. У селькупов, когда близкие умершего возвращались после похорон, отъехав на некоторое расстояние от могилы, они рисовали головнёй поперечные полосы по своему следу или же перегораживали след прутиками. У энцев после похорон шли к своему стойбищу другой дорогой. А через каждые несколько шагов останавливались и проводили перед собой черту по снегу. Иногда же, отойдя на значительное расстояние, клали поперёк пути палку, около концов которой втыкали по нескольку вешек. При этом, обращаясь к покойному, кричали: «Не приходи по нашей дороге, вон там твой путь!» На этом месте разводили костёр, и шаман совершал обряд очищения. У кетов уходили от захоронения не оглядываясь. Последний должен был положить поперёк тропинки палку, как бы преграждающую умершему путь к живым[364].

Получается, что на пути с кладбища надо было проделать значимые обрядовые действия, чтобы преградить дорогу в безопасную жилую сферу загробным обитателям. При этом использовали топор, которым зачерчивали или рубили дорогу, блокируя путь из пространства мёртвых.

Итак, обрядовое перекрытие пути проделывалось у разных народов при свадьбах и погребениях. Но, судя по всему, сходным образом могли действовать и в иных случаях.

На Русском Севере, например в Заонежье (сейчас это Медвежьегорский район Карелии), известны магические действия, которые обычно именуются у учёных «бросанием крестов». Они производились людьми «знающими» и считались «тяжёлой вещью». Это были особенные колдовские манипуляции с палками, прутьями, клиньями, которые описывались глаголами «забивать, кидать, бросать, рыть». Клинья могли быть берёзовыми, а прутья – ольховыми и рябиновыми, то есть из тех деревьев, ветви которых применялись на Русском Севере как обереги. Если использовались клинья, то их действительно забивали в землю, прутья же бросали крест-накрест. При этом надо было произносить заговорные слова. «Знающие» делали это обычно для того, чтобы проведать о судьбе пропавшей скотины или заблудившегося человека, причём ответ просителям давали на следующий день[365]. В общем, выражение «бросание крестов» характеризует лишь один из вариантов этих ритуализированных действий – когда, действительно, путь прутьями как бы закрещивали. При таком варианте могла иметь значение и хорошо представленная во всех сферах народной обрядности магия креста, постоянно поддерживаемая православной обрядовой практикой[366]. А другими разновидностями таких магических действий были забивание и, судя по обрядовой терминологии, закапывание деревянных клиньев, что должно было возвести преграду, перегородить путь. И главное: как пишут собиратели и исследователи, «устойчиво представление о том, что, бросив кресты, знаток “закрещивает” лишние пути, и пропавший, который ступил на худой след (след лешего), выйдет на правильную, “святую” дорогу»[367].

Таким образом, эти действия по смыслу сходны с перегораживанием, перерубанием дороги. А ещё они отражают представления о «своём» и «не своём» пути, о «своём» и «чужом» пространстве (у зверя или лешего – свои пути в «их» пространстве, а человеку в том же, «чужом» для него, внешнем, небезопасном пространстве желательно ходить путями иными, не пересекаясь, к примеру, с лешачьими тропами).

Нечто подобное перегораживанию, перерубанию, «закрещиванию» дороги практиковалось в русском свадебном обряде – «старинном», как определил записавший его в 1926 г. в Малмыжском уезде Вятской губернии художник и этнограф-любитель А. В. Фищев. При отъезде к венцу жениха и невесты «идут к воротам и хлещут кнутом по дороге, чтобы не испортить оставшуюся в доме родню»[368]. Здесь «испортить» – это, конечно же, навести порчу. Удары кнутом по дороге (может быть, и крест-накрест) должны были загородить подход к дому для злого человека, колдуна, «еретника». Известно, что у славян и для распознавания ведьмы применялось «преграждение пути»: именно ведьма, как считалось, не могла пересечь преграждённый тем или иным способом путь[369].

Вообще же символическое перегораживание дороги практиковалось во многих обрядах и при разных ситуациях. Оно бывало чрезвычайно разнообразным[370].

Примечательно во всех подобных обрядовых практиках вот что: они весьма архаичны, они были распространены у разных народов России и сохранялись до сравнительно позднего времени, в том числе среди русских.

«Присесть на дорожку»

Обычай «присесть на дорожку», то есть перед отправлением в путь, бытует до сих пор. Он укоренён издавна и распространён широко. Присаживались перед дорогой не только русские, так делалось и у некоторых иных народов.

Вот как это происходит сейчас, у современных русских горожан. В августе 2012 г. Ольга Т. (1956 г. р.), уроженка и жительница г. Вятки (Кирова), собиралась уехать на пару недель в гости к брату на Украину. Сосед вызвался помочь ей – проводить и донести вещи до вокзала. Вроде всё было готово, и он уже вынес было чемодан ибольшую сумку из её квартиры на лестничную клетку. Тут она воскликнула: «Как же! А посидеть!» – и указала соседу на ящик для обуви: «Вот хоть сюда присядьте». В тесной прихожей места больше не было, и она прошла в комнату, подвинула стул ближе к центру, села на него. Полминуты прошло в молчании. Затем она, не вставая, на мгновение опустила голову – кивнула, как бы сделав полупоклон, и быстро произнесла что-то вроде: «Стены родимые, домашние, благословите». Поднялась, засуетилась, оглядывая напоследок помещение и выходя наружу[371]. Ольга Т. не слишком религиозна (к примеру, иконы в её квартире не заметны). Но её полупоклон, который получился направленным в угол, противоположный входу в комнату, и произнесённые ею слова – всё это похоже на рудимент народно-религиозной традиции, с поклонами перед иконами и молитвами.

Во второй половине XX в. в Пинежском районе Архангельской области говорили: «Перед дорогой присесть нать и богу помолиться, чтобы несчастья не было. Пол не мыть и не подметать в этот день»[372]. Мыть пол, по народному толкованию, значило «замывать след» уехавших. Неподалёку от тех мест, в Водлозерье, в старину вся семья молилась на образа и присаживалась на скамью, чтобы посидеть в молчании две-три секунды. После этого глава семьи произносил: «С Богом», и все выходили на крыльцо. Провожающие смотрели в глаза тем, кто собрался в дорогу, и говорили: «В святой час. Господи, благослови, подобру доехать и приехать». Там же был запрет в течение трёх суток подметать полы, «чтобы навсегда человека из дому не вымести». И наоборот: свекровь, не желавшая больше видеть свою невестку, мела пол к порогу и приговаривала: «Век бы мои глаза тебя не видывали»[373]. А в связи с запретами мыть и подметать жилище вослед уехавшему – интересны укоренившиеся в языке просторечные выражения: «смыться» («смываться»), «выметаться», как раз и означающие скорое и решительное исчезновение того, кто тем самым уподоблялся мусору, грязи.

Исследователь России, этнограф и литератор П. И. Небольсин (1817–1893), живя в 1840-х гг. в Сибири, ездил там по горным приискам. Однажды ему надо было отправляться зимой в дальний путь. С ним поехало несколько человек из местных жителей. Вот как это описано в его книге:

«Следом за мной вошли мои подначальные и, доложив, что, дескать, “всё готово”, расселись вдоль стены на скамейках. Один из них припёр поплотнее дверь и опять занял своё место. Видя, что дело идёт об исполнении обычных приёмов, наблюдаемых при отправлении в дорогу, я тоже уселся. С минуту мы просидели молча. С возгласом: “Господи, благослови, Христос!” все встали, перекрестились, поклонились образам и стали подходить ко мне по одиночке.

– Благословите, хозяин! – говорил каждый из них, приближаясь ко мне и наклонив голову для осенения её крестным знамением.

Я исполнил трогательный обряд, но забрал себе в голову, что верно путь нам предстоит теперь самый тяжкий, сопряжённый с опасностями, которых мне не удавалось ещё испытывать. [Я] с стеснённым сердцем полез в кошеву и улёгся в ней как в люльке»[374].

Любопытно, что Небольсин подметил мимолётное движение одного из сибиряков: уже присев, тот встал на минутку, чтобы закрыть дверь плотнее, и снова сел со всеми. Сам же Небольсин, прекрасно зная такой напутный обычай, явно не придавал ему существенного значения – инициатива исходила не от него, «хозяина», а от «подначальных» ему людей. Он назвал это «трогательным обрядом» – Небольсин и вообще, как видно по его книге, склонен был умиляться Россией, её добрыми мужичками и отеческими традициями. И ещё: он осознавал, что так делается перед трудным и, должно быть, опасным путём.

Д. Н. Мамин-Сибиряк, вспоминая детские годы в написанных в конце XIX в. мемуарных очерках, называл этот обычай «русским»: «По русскому обычаю, когда оделись по-дорожному, все присели на минутку, помолились и начали прощаться»; «…Присаживаясь перед отъездом, по русскому обычаю, отдохнуть»[375].

Обычай этот бывал не только у простолюдинов, его придерживались и во многих дворянских семьях. В 1820 г. десятилетнюю девочку Татьяну Кучину (будущую писательницу-мемуаристку Т. П. Пассек) провожали из родного г. Корчева Тверской губернии в московский пансион. В домашней зале собрались родные и прислуга. «На минуту все присели на стулья и примолкли. “Пора, – сказала матушка, вставая, – помолимся богу”. За нею поднялись все, помолились и стали прощаться»[376]. Герой повести В. А. Соллогуба «Тарантас» (над ней автор работал в первой половине 1840-х гг.), немолодой, простоватый помещик, уезжая из Москвы в своё казанское имение, проделал манипуляции, среди которых и это непременное – «немного посидев»: «Василий Иванович положил книжник в боковой карман вместе с подорожной, кошелёк в шаровары, подвязал ергак (тулуп или халат из шкур, мехом наружу. – В. К.) кушаком и, перекрестившись перед образом, немного посидев и трижды обнявшись и с хозяином и с хозяйкой, вышел на двор для последних путевых приготовлений»[377]. Вот как С. В. Ковалевская (1850–1891) вспоминала эпизод из своего детства, которое она провела в родовом поместье отца Палибине (Невельского уезда Витебской губернии): «Следуя обычному порядку, отец приглашает всех присесть перед дорогой; господа занимают передний угол, а несколько поодаль теснится вся собравшаяся дворня, почтительно присевшая на кончиках стульев. Несколько минут проходят в благоговейном молчании, вовремя которого невольно охватывает душу чувство нервной тоски, неизбежно вызываемое всяким отъездом и расставанием. Но вот отец подаёт знак встать, крестится на образа, остальные следуют его примеру, и затем начинаются слёзы и обниманья»[378]. Уже после краткого присаживания начинались прощальные обнимания и поцелуи. В романе П. Д. Боборыкина «В путь-дорогу!..» (1863-1864) русское дворянское семейство в г. Дерпте расставалось с уезжавшей родственницей Ниной Александровной: «Явилась наконец Нина Александровна в дорожном платье. Вышла и Темира. Все присели. Началось целование»[379].

Судя по всему, «передовые люди» XIX в. считали такой обычай патриархальным и немного стеснялись его. С. В. Пантелеева, жена народовольца Л. Ф. Пантелеева, которого в 1866 г. отправляли в ссылку, следовала в Сибирь вместе с ним. Вот как она описывала момент расставания со своими родителями: «Совсем готовые к отъезду, одетые по-дорожному, мы присели на минутку, как это водилось в нашей патриархальной семье перед разлукой. Посидев, помолчав, разом поднялись, перекрестились и стали прощаться. Мать, плача, крестила меня; поднесли прощаться дочурку…»[380]

А прежде у крестьян присаживались не только перед выходом в путь, но и при всяком серьёзном деле. Причём это должно было происходить в совершенно определённой обстановке. Вот как бывало в Вятском крае полтора века назад, по свидетельству вятского священника, краеведа, собирателя этнографических и лингвистических материалов Н. Г. Кибардина (ок. 1810–1863): «При отправлении в дорогу, на работу, перед начатием какого-нибудь важного дела, как-то: постройки дома, вырубки леса на новый дом, баню, забор и проч., все домашние сперва садятся, наблюдая при этом, чтобы печь была заслонена, подполье закрыто, кошка выгнана из переднего угла от стола; потом, помолившись Богу “с местецька”, как говорят, перекрестясь, отправляются в путь или приступают к делу»[381]. По наблюдениям В. К. Магницкого, русские жители Уржумского уезда Вятской губернии в 1870-х гг. поступали так: «Отправляться в дальний путь нужно с “местечкя”, т. е. сначала “сясть” на лавку, затем встать и перекреститься, и потом ужидти; иначе не будет пути»[382]. В Глазовском уезде Вятской губернии во второй половине XIX в. и русские, и удмурты, отправляясь в далёкий путь для какого-либо важного дела, должны были сначала постоять немного посередине избы, а потом на некоторое время рассаживались по лавкам вдоль стен[383]. Согласно данным П. С. Ефименко, в с. Суре Пинежского уезда Архангельской губернии в XIX в. сват, отправляясь из дома жениха, предлагал всем домашним присесть на лавке и проверял, затворены ли дверь, труба или дымник. При этом кошек и собак, если они были в этот момент в доме, гнали прочь. И затем молились на иконы[384]. В Сибири в конце XIX в., перед выездом для первого сева, по свидетельству Ф. К. Зобнина, проделывали такое: «Когда лошади уже бывают запряжены, вся семья собирается в горницу, затворяются двери и перед иконами затепливаются свечи. Перед началом молитвы все должны присесть, потом уж вставать и молиться». И особо заботились, чтоб никакая женщина не пересекла бы дорогу: «Прежде чем выехать за ворота, высылают посмотреть, нет ли где бабы на улице. Дурной приметой считается, когда при таком важном выезде баба пересечёт дорогу; после такой беды, если ещё не выехали со двора, снова идут в горницу обождать»[385].

В Вятском крае на рубеже XIX–XX вв. при выезде парня и его отца в дом девушки на предсвадебные «смотрины» поступали так: «…Все члены семейства садятся по местам и в продолж ение минуты соблюдают строжайшую тишину. Затем встают пред иконами и делают несколько поясных поклонов. Помолившись, опять соблюдают поверья: чтобы при выходе из избы с женщиной не встретиться и никто бы не перешёл дорогу, иначе-де счастья не будет. Если же при выходе из избы или при отъезде первый раз в дороге встретятся с мужчиной, – это считается хорошим предзнаменованием»[386].

Ещё одно любопытное описание обычая присаживаться перед каким-либо начинанием имеется в повести В. А. Вонлярлярского «Ночь на 28-е сентября» (1852). По форме это собрание писем барышни, которую перевезли на жительство из Петербурга в родительское поместье на берегу Днепра. Судя по всему, речь идёт о хорошо знакомой автору Смоленщине – сам Вонлярлярский был из дворян Смоленского уезда. Вот эпизод, в котором описывается ключевой момент перекрытия реки плотиной (Днепр в тех местах неширок): «…Живая масса людей разделилась на кучи; во главе каждой из них стал заблаговременно избранный старшина; потом, по данному знаку, все крестьяне сели на землю. Просидев молча с минуту, все снова поднялись на ноги, сняли шапки, перекрестились, с криком бросились на кучи соломы, ельнику, древесных сучьев и земли, приготовленные у самого берега»[387].

В общем, так поступали не только перед отъездом, но и перед началом стройки, рубки леса, перед перекрытием реки плотиной. Тогда-то нужно было молча посидеть, и лучше – в закрытом, домашнем, безопасном пространстве.

Между тем, объясняя этот обычай, нередко не берут в расчёт, что присаживались не только при отправлении в путь. Да и сами объяснения выглядят несколько наивно. Расхожим является вот такое. Например, его приводила Н. С. Душакова в статье о старообрядцах, цитируя книгу А. Анфимовой о липованах Добруджи. Она писала: «Сегодня широко распространена (не только среди старообрядцев) практика перед отъездом “посидеть на дорожку”. Однако мало людей знает о том, что “в это время домовой даёт советы на дорогу”»[388].

А. Б. Мороз в статье о символике стола в русской народной культуре обратил внимание: «Отправляющийся в дальнюю дорогу должен предварительно поесть и выйти из дома непосредственно из-за стола…» Он предположил: «…Вероятно, этим объясняется широко распространённый обычай сидеть перед началом пути». То есть, по его наблюдениям, сидели, собственно, за столом – за прощальной семейной трапезой[389]. Т. Б. Щепанская тоже рассматривала этот обычай в контексте небольшой заключительной трапезы – точнее, выпивки. Ссылаясь на материалы экспедиции 1987 г. в Шенкурский район Архангельской области, она писала: «Непосредственно перед выходом из дому устраивается последняя, уже чисто символическая, трапеза: надо выпить на посошок. Накрывают стол скатертью, сверху кладут ковригу хлеба и щепоть соли. Все садятся кругом на лавки (спиною к печи) или на чемоданы (ср.: фразеологизм сидеть на чемоданах) и минуту молча “сидят, друг на друга смотрят”, как будто желая насмотреться впрок»[390]. В другом месте своей книги она отмечала, что «обычай требовал присесть перед дорожкой и досчитать до десяти – сделать остановку: по поверьям, если сорваться в путь сразу, смаху, то пути не будет» (курсив автора. – В. К.)[391].

Однако обычай ведь не таков, чтоб «сидеть перед началом пути». Он в том, чтобы, по всем известному выражению, «присесть на дорожку» (то есть перед дальней дорогой). Присаживаясь на минутку, в этот самый момент уже ничего не едят. И далеко не всегда присаживались, чтобы выпить и закусить «на посошок». Два этих обычая – «посошок» и «присесть на дорожку» – едва ли являются жёстко сцепленными. Счёт до десяти бывал также не всегда – никто, как правило, секунды вообще не считает, просто примерно столько мгновений в наше время и сидят в молчании, перед тем как подняться и выйти из дому. И конечно, при объяснении старинного обычая важнее не современные или недавние свидетельства, а более ранние.

Известный православный литератор А. Н. Муравьёв в книге, впервые опубликованной в 1832 г., писал о том, как, посетив в конце лета святыни Киева, он готовился к отбытию. Провожал его митрополит. «Уже всё было готово к моему отъезду; добрый Владыка удержал меня ещё на трапезу, потом привёл в свою прекрасную молельню». Там митрополит благословил его иконой и, произнеся краткое напутствие, предложил посидеть, взглянув ещё раз «на духовные сокровища ближних и дальних пещер». Муравьёв умилённо вспоминал: «Молча сели мы, друг против друга, я смотрел в окно…» Затем митрополит поднялся, сказал: «Теперь время» – и осенил Муравьёва крестом, произнеся: «Бог да благословит путь твой!»[392]

Стихотворение А. А. Фета «Удавленник» (1840) описывало отправление в дорогу:

Ужин сняли. Слава богу,

Что собрались как-нибудь.

Ну, присядем на дорогу,

Да и с богом в дальний путь.

И под конец так:

Всё ли в путь собрали сыну?

Вот и с богом: поезжай![393]

Получается, что провожавшие отужинали, а уже затем присаживались «на дорожку» и давали последние наставления сыну.

В очерке писателя-этнографа С. В. Максимова «Маляр», опубликованном в 1854 г., а затем ставшим частью книги «Лесная глушь» (1871), говорилось о том, как крестьянская семья, жившая в Костромской губернии, отправляла подросшего сынка по зимнему пути в Петербург учиться ремесленному делу. Женщины ревели, провожая парня «посильными криками», а сам он уже «оболокся» (оделся) и туго подпоясался.

«Большак сел на лавку подле стола и усадил баб, громко прикрикнув:

– Садись-ко вот лучше, да пора прощаться с Петруней!

В избе наступила тишина. Молча отец поднялся с лавки и начал молиться иконам, подавая пример и остальной семье. Окончив поклоны, он обратился к сыну…» Напутствовав парня и даже прослезившись, старик благословил его медной иконой и дал её в дорогу. Петруня прощался с семьёй и зашедшими односельчанами, пробираясь к выходу, где его поджидали сани[394].

В другом очерке Максимова, написанном чуть позже и также вошедшем в книгу «Лесная глушь» – «Питерщик (похождения кулачка)», сходная ситуация обрисована подробнее. Семнадцатилетнего деревенского парня Петрована семья тоже провожала в Питер. Вот его уже совсем собрали. «Отец благословил сына створчатым медным образом и запихнул ему этот образ за пазуху. Старуха передала ему мешок с подорожниками и низко поклонилась; невестка присоединила свои рыданья к причитаньям старухи». И только в самый последний момент, перед тем, как выйти во двор, все на минутку сели. Максимов описывал это так: «Но вот наступила и минута разлуки, которую обставляет русский человек, по старому завету отцов и дедов, везде одинаково: когда дорожный человек оделся потеплее и туго-натуго подпоясался кушаком, все находившиеся в избе присели. Недолго длилось молчание: все, вставши с мест, молились на тябло (полочку для икон. – В. К.), по примеру большака избы, который, кончив молитву, обратился к сыну…» Старик-отец коротко напутствовал Петрована, тут и прочие стали обнимать его, затем домашние и соседи вышли наружу, провожая парня, который усаживался в сани[395].

Мемуаристка А. Мельникова, детство которой пришлось ещё на крепостническое время, вспоминала, как начинался зимний переезд из родительского поместья в Курск, до которого было 75 вёрст. Вставали рано утром. В столовой уже расхаживал отец, прихлёбывая крепкий чай и отдавая распоряжения. «Скоро приходит и мать в дорожном костюме, садится пить кофе…» Затем буфетчик Николай докладывает, что лошади готовы. «Общая суета… все спешат в залу. “Ну, теперь всё доброе да садится!” – серьёзно возглашает отец, садясь; за ним садятся все. Несколько секунд длится глубокое молчание; затем встают, крестясь на образ, и идут вниз, в переднюю, окончательно укутываться и размещаться по экипажам»[396].

В начале романа И. А. Гончарова «Обыкновенная история» (1847) подробно описано отправление молодого героя, Александра Адуева, в Петербург из отдалённого поместья его матери, Анны Павловны. Весь дом (кроме самого героя) пробудился рано, заканчивали сборы. Зашёл кое-кто из соседей, пришёл и священник. И вот всё готово. «Прежде всего отслужили молебен…» И уже потом «сели за стол». Причём уселись завтракать, а не просто перехватить чего-нибудь «на дорожку» либо «на посошок». «Кончился завтрак. Ямщик уже давно заложил повозку. Её подвезли к крыльцу. Люди (разумеется, слуги. – В. К.) выбегали один за другим. Тот нёс чемодан, другой – узел, третий – мешок, и опять уходил за чем-нибудь».

«Наконец настала роковая минута. Помолились ещё.

– Сядьте, сядьте все! – повелевал Антон Иваныч, – извольте сесть, Александр Фёдорыч! и ты, Евсей, сядь. Сядь же, сядь! – И сам боком, на секунду, едва присел на стул. – Ну, теперь с богом!

Вот тут-то Анна Павловна заревела и повисла на шею Александру.

– Прощай, прощай, мой друг! – слышалось среди рыданий, – увижу ли я тебя?..»

Прощание всё затягивалось, и отъезд задержался ещё на полчаса[397].

Итак, сперва – завтрак, а уже потом, когда всё готово и все в сборе, нужно было «присесть на минутку». В автобиографической повести П. П. Бажова «Дальнее – близкое» рассказывалось, как героя, десятилетнего мальчика, в конце 1880-х гг. провожали из родительского дома в Сысертском горном округе на учёбу в Екатеринбург. Сперва вся семья сидела за трапезой. «Но вот эта тоскливая еда кончилась. Выйдя из-за стола, снова сели – перед дорогой, перекрестились и стали “выноситься”»[398].

Значит, «присесть на дорожку» надо было уже после того, как посидели за столом. И наконец, даже те описания, что были приведены выше, свидетельствуют: обычай «присесть» бывал связан не только с отправлением в путь, он совершался «перед начатием какого-нибудь важного дела». Такое дело, действительно, могло начинаться отходом или отъездом из дома, но отнюдь не всегда.

Очевидно, не менее важной частью обычая является непременно сопутствующее моменту краткое общее молчание. Ритуальное молчание – это особенное, знаковое поведение, которое соотносится со сферой потустороннего. Причём оно в народной культуре нередко бывало условием, определявшим начало или конец какого-либо дела. У разных славянских народов хранить молчание должен был тот, кто первый раз в году отправлялся на рыбалку или выезжал в поле сеять; кто вёл корову на случку с быком; кто замешивал тесто для обрядовых хлебов к празднику; кто завершал жатву. Молчание также являлось необходимым условием удачного завершения эзотерического обряда, гадания или лечебной процедуры[399]. Так что обычай «присесть на дорожку» при непременном недолгом молчании стоит в одном ряду с прочими значимыми случаями ритуального молчания, когда ощущалась сакральность ситуации, предопределявшей начало и ход всего предприятия.

Ещё одно объяснение приводил специалист по научному атеизму и борец с суевериями М. И. Шахнович: «Обычай, о котором вспоминает песня: “Присядем, друзья, перед дальней дорогой, пусть лёгким окажется путь!” – возник под влиянием веры в то, что в минуту молчания домовой учит уезжающих, присевших перед отъездом, как вернуться невредимыми домой». И следом он уточнял своё мнение: «Конечно, сейчас нет ничего зазорного в обычае посидеть несколько минут перед дорогой и вспомнить, всё ли взято с собой»[400]. Разумеется, такое объяснение, в стиле учёности XVIII–XIX вв., исходит из недоказуемого и чересчур конкретного предположения. Да и сам этот стиль рационалистического толкования, сопряжённого с вразумлением заблуждающихся простецов, с разделением «верного», «допустимого», «вредного», – напоминает о веке Просвещения.

Судя по имеющимся описаниям, в той ситуации прежде всего затворяли двери, прикрывали печные заслонки, то есть заботились о том, чтобы нигде в этот важный момент не зияло отверстие, которое мифологически осмыслялось как выход в опасный, внешний мир. Этот «иной мир» представлялся находящимся вне жилого помещения или же на границах его: в подполье, на чердаке, за окном, за печью, в печи или по ту сторону печной трубы. Отверстая печная труба была особенно опасна[401]. Знаток вятского крестьянства Г. Е. Верещагин записал сказание, по которому чёрт выдумал пиво и спирт именно в трубе. Верещагин прокомментировал это так: «Здесь, говорят, хранятся и книги чернокнижников и волшебников; через трубу же входят и выходят и колдуны, и разные оборотни – враги добрых людей… Словом, труба, по представлению народа, служит, так сказать, вратами адских слуг. В трубу кричат и желающие приворожить любимых особ. Считая трубу вратами нечистой силы, простолюдин перед грозой прежде всего считает нужным, благословясь, закрыть трубу»[402]. А обычай перед отправлением в дорогу закрывать печное отверстие заслонкой засвидетельствован и в других местностях. Так, по данным конца XX в., поступали, например, жители д. Бартоломеевки Ветковского района Гомельской области Белоруссии[403].

Дорожное перемещение, как видно, приравнивалось к трудному и важному делу, приступая к которому требовалось воззвать к Богу. Проделывали это при благоговейном молчании домочадцев и огородившись от тех пространств, откуда могло вторгнуться в освящённый и обжитой домашний мир внешнее зло. В соответствии с архаическим мировосприятием путешествие и было перемещением по такому, потенциально опасному, пространству.

А. К. Байбурин, изучая славянские ритуалы, связанные с домом, указывал, что всем действиям у входа (выхода) из жилища «приписывается высокая степень семиотичности». По его мнению, самый простой вариант интерпретации таких обрядовых действий – это предположение, что здесь мы имеем дело «с пространственно-временным противопоставлением начало – конец пребывания в жилище». И далее: «Характерным способом маркирования начала (входа) и конца (выхода) является остановка перед порогом дома, часто сопровождаемая краткой молитвой, особенно при входе в чужой дом («без бога – ни до порога»), а с другой стороны, ср. обычай присаживания перед дальней дорогой»[404]. Таким образом, согласно Байбурину, этот обычай означал ритуализованую выделенность, так сказать, инициальной ситуации, связанной с началом пути.

«Omne principium difficile est, – говаривали древние римляне. – Всякое начало трудно». «Лиха беда начало» – толкуют о том же русские. Потому и трудно, что начало очень ужответственно. А «доброе начало полдела откачало». В обычае «присесть на дорожку» выражается древняя, сохраняющаяся поныне, «магия начала».

Кошка чёрная и серая

Уже говорилось, что, по сведениям Н. Г. Кибардина, на Вятке «перед начатием какого-нибудь важного дела» (в том числе – отправляясь в путь) нужно было кошку выгонять из переднего угла, где висели иконы[405]. Её обычно считали животным «нечистым». В с. Усть-Цильма Коми края строго следили, чтобы беременной женщине не перебежала дорогу кошка – это предвещало тяжёлые роды. По словам исследовавшей усть-цилемскую народную традицию Т. И. Дроновой, там «в кризисных ситуациях говорили: “Кошка – помощник смерти”»[406]. Особенно опасной представлялась кошка чёрного цвета. А у чехов считалось, что перебежавшая человеку дорогу чёрная кошка – к смерти этого человека[407].

Согласно русским поверьям, чёрные собака и кошка оберегали дом от молнии, хотя их присутствие в доме во время грозы было нежелательным и опасным. Поляки и македонцы тоже выгоняли их из дома при грозе. А. В. Гура приводил эти примеры, указывая, что собака и кошка чёрного цвета имели отношение к грому. А ещё, по его утверждению, «подобные воззрения обусловлены способностью чёрта обращаться в этих животных, скрываться в них от грома»[408].

В Прикамье, в Соликамском уезде на время моления перед выходом жениха, родителей и крёстных на сговор в дом невесты «кошки изгоняются из избы», а в Чердынском уезде в доме жениха перед молением накануне выхода на девишник к невесте «запираются все двери, как в доме, так и в сенях, запираются даже ворота, изгоняются кошки и собаки, перед иконами зажигаются свечи». Г. Н. Чагин, приведя эти сведения в своей книге о мировоззрении и традиционной обрядности уральских крестьян, писал далее: «Так поступали, очевидно, потому, что кошка в представлениях людей была связана с какой-то враждебной человеку силой. Зная это, можно понять подлинный смысл широко бытующего выражения “между ними кошка пробежала”. Под кошкой подразумевается нечистый дух, вызывающий ссору между людьми»[409]. Это толкование достаточно распространённое. Вот и М. И. Шахнович судил, в общем, так же: «Подлинный смысл выражения: “Между ними кошка пробежала” – состоит в том, что под кошкой подразумевается чёрт-оборотень, который становится между людьми и вызывает ссору»[410]. Даже вятский художник А. В. Фищев (1875–1965), который с молодости увлекался этнографией и фольклористикой, затем организовывал сельские музеи, делал зарисовки на темы повседневной крестьянской жизни, писал, вспоминая прежнюю жизнь в Вятском крае: «Оказывается, эта примета произошла из веры невежественных людей прошлого в оборотней, т. е. людей, превратившихся по своей воле или под влиянием чар колдуна в какое-нибудь животное – кошку, собаку, волка или птицу. ‹…› Увидит человек перебегающую дорогу чёрную кошку и думает: “А кто его знает, может быть, это бежит оборотень или сама ведьма, лучше вернуться, от греха подальше, а то ведь дорогу пересекла!”»[411] И по мнению лингвистов, оба известных фразеологических оборота: «чёрная кошка дорогу перебежала кому» (то есть у кого-либо началась полоса неудач, несчастий) и «[чёрная] кошка пробежала между кем» (то есть произошла ссора, размолвка между кем-либо; испортились чьи-либо отношения) – связаны с представлениями об оборотничестве, способности злых духов либо же ведьм и колдунов превращаться в кошку[412].

Действительно, имеются сведения, что в кошку, по народным представлениям, мог превращаться некий «дух» или «чёрт-оборотень». К примеру, у белорусов, согласно И. А. Швед, «особенно маркируются животные чёрной масти». По её наблюдениям, «из группы животных, в которых превращается чёрт, выделяются чёрные кот, козёл, баран, собака». Да и не только чёрт. «Значительное место в белорусской традиции занимают представления о том, что любое чёрное домашнее животное – ипостась ведьмы, чародея либо их душ. В виде чёрного животного (в частности, собаки, кошки, поросёнка либо курицы) нечистая сила покидает тело умирающего колдуна. Это животное предписывается сразу убить, проткнув осиновым колом… Особенно подчёркивалась опасность контакта с чёрными кошками, в которых якобы живут ведьмы, “вінаватыя” перед чёртом… т. е. его должницы. Чёрным котам отсекали хвосты, полагая, что там находится нечистая сила. Верили, что в каждой шерстинке чёрной кошки сидит по болезни… Чёрные кот или собака часто считаются причиной испуга детей»[413].

Однако под «кошкой» в этих случаях всё же обычно подразумевается именно кошка, а не воплотившиеся в неё «дух» или «нечистая сила». В конце концов, если бы имелся в виду оборотень, то в народной речи можно было бы встретить варианты этого выражения с упоминанием ведьмы-оборотня, чёрта, беса, нечисти и т. п. Просто сама кошка – животное «нечистое». В системе мифологического мировоззрения этот зверёк представлялся скорее негативно. Кошка ассоциировалась с домом и женщиной, а собака – с двором, внешней средой и, соответственно, с мужчиной: «Кошка на печке, пёс на крылечке», «Кошка да баба завсегда в избе, а мужик да собака завсегда на дворе»[414]. Ассоциации кошачьей породы с женским началом, очевидно, повлияли на восприятие кошек как животных потенциально вредоносных (кошка – ведьма). Нижегородские старообрядцы, у которых слово «пёс» характеризовало животное именно как «нечистое», «поганое» (в отличие от более нейтрального слова «собака»), могли сказать: «Кошка – она пёс»[415]. В свадебной обрядности Урала, у верхнекамских старообрядцев, отмечен такой способ уберечься от возможного проявления колдовской порчи: опытный дружка, оберегавший молодых, рекомендовал им держать под столом ноги вместе, чтобы кошка не прошла[416]. Значит, если она там прошмыгнёт, то может жениха с невестой рассорить-разлучить и саму свадьбу расстроить – будут они «как кошка с собакой». Русские жители Уржумского уезда Вятской губернии во второй половине XIX в. следили, чтобы между женихом и невестой не пробегала кошка. Вот как писал об этом В. К. Магницкий: «Во время рукобитья между женихом и невестой пробежит кошка (в буквальном смысле) – всё дело расстроится»[417]. Характерна оговорка: «в буквальном смысле». И это как раз тот случай, который демонстрирует происхождение устойчивого выражения о ссоре – мол, между ними «(чёрная) кошка пробежала». Крестьяне Николаевского прихода Слободского уезда Вятской губернии в те же времена полагали, будто собака – «диавольского рода». Они считали, что если «кошка, собака или другое животное пробежит между ногами человека, это значит – оно отняло всё счастие у него…»[418]. У белорусов добиться того, чтобы жизнь молодых стала плохой, можно было, протянув кота (обычно чёрного) за задние лапы через дорогу, по которой жениху с невестой предстояло ехать на венчание. Объясняли такое действие тем, что «кот – гэта нешта плахое», вот молодые всю жизнь драться и будут. И обычно приписывали это колдовство девушке, брошенной женихом ради другой[419]. Тут заметно отношение к чёрному коту как к символу несчастья, скорби, разлуки, да и своеобразное обрядовое «преграждение пути».

В прежнее время простые люди обычно старались не принимать такие позы, чтобы приходилось широко раздвигать ноги. Например, в конце XIX в. в Балахнинском уезде Нижегородской губернии, стоя на молитве, тесно сдвигали ноги, особенно пятки, «чтобы бес не проскочил между ног и не причинил соблазна в уме и сердце»[420]. В Вятском крае в XX в. советовали не пускать кошку между ног. Говорили, что иначе счастья не будет[421].

Вот и порчу навести на молодых можно было, пройдя между ними. Представление это старинное. Известно, что уже в XVI–XVII вв. на русских свадьбах наблюдали, чтобы никто не переходил пути между женихом и невестой либо между верховым конём жениха и санями невесты[422]. Так было, например, в 1626 г. на свадьбе царя Михаила Фёдоровича с Евдокией Стрешневой. Тогда «царицыны дети» (это такой особый придворный чин) «берегли» дорогу молодых, «чтоб никто межгосударя и государыни пути не переходил»[423]. В Грязовецком уезде Вологодской губернии при благословении молодых перед выездом в церковь на венчание «наречённая сваха» вставала позади них, держа в одной руке их одежду, и зорко следила, чтоб они встали как можно теснее, ближе друг к другу, чтобы никто не мог между ними пройти[424]. В Вятском крае знали: нельзя, чтобы кто-нибудь садился между женихом и невестой. В Лузском районе фольклористы из Московского университета записали такой рассказ: «Одна так свадьбу испортила: села между молодыми-то в машину – дак ладу в семье и не было». А в Уржумском районе жених с невестой непременно от венца ехали вместе, на одних санях (хотя к венчанию они должны были приезжать на разных). И после венчания им рекомендовалось ходить за руку, чтобы между ними не мог проскочить колдун и наслать порчу[425]. У русских жителей северных районов Удмуртии до сих пор на свадьбе руки жениха и невесты перевязывают полотенцем, тем самым прочно присоединяя их друг к другу в важный момент свадебного действа. Учёные по-разному это истолковывают, замечая или «переход» в иной социальный статус, или же коммуникативно-обменную роль ритуала («присоединение двух родов»). А сами информанты говорят, что это способ защиты жениха и невесты от чужого влияния и предохранение их от возможного разъединения в будущем. Объясняют, в частности, так: чтоб не прошёл межних кто, не «испортил» их[426].

Всё это позволяет уточнить: когда при начале столь важного дела, как сватовство, запирались в доме, присаживались и прогоняли находившихся в доме кошек (да и собак тоже), то, действительно, могли опасаться, что в обличии животного окажется ведьма. Но не всякая кошка – ведьма…

Когда представление о нечистой, ведьминской природе кошки (преимущественно чёрной кошки) соединяется с убеждением в том, что нехорошо пересекать чужой путь, то так вот и появляется расхожее, живучее суеверие, будто перебежавшая дорогу чёрная кошка способна навредить, и потому лучше этой дорогой дальше уже не идти. Хотя и возвращаться назад, в дом, откуда ты вышел, тоже не следует: вернёшься – так ужточно «пути не будет».

Поверье о зловещей чёрной кошке известно многим народам. Например, сибирские татары точно так же остерегались пересекающей путь чёрной кошки, как и русские[427]. Однако в Великобритании долгое время считалось, что если чёрная кошка пересекает дорогу или входит в дом, то это к удаче, и специалисты-фелинологи бывают вынуждены как-то объяснять это необычное представление[428].

Впрочем, чёрный цвет кошки при этом был всё же не обязателен – видимо, важнее для этой приметы кошка сама по себе, а не цвет её шерсти. Г. Е. Верещагин в начале XX в. записал такое поверье удмуртов: «Кот пересечёт дорогу – не будет счастья»[429]. И такого рода примеров о зловредности пересекающей дорогу кошки – вне зависимости от её масти – у разных народов немало.

В середине 1770-х гг. княгиня Е. Р. Дашкова, давняя знакомица императрицы Екатерины II, после временной размолвки с государыней, встретилась с нею. Вот как, судя по воспоминаниям Дашковой, это происходило:

«…Я была очень довольна, что императрица не вынудила меня полностью порвать с ней, и, едва переступив порог, протянула ей руку, попросила дать свою для поцелуя и забыть всё происшедшее в последние дни.

– Но в самом деле, княгиня… – начала было она.

Я помешала ей продолжать, приведя тривиальную русскую поговорку: «Если серая кошка пробежала между нами, не надо звать её назад» (курсив автора. – В. К.)[430].

Возможно, эта цитата и на самом деле является отголоском «тривиальной русской поговорки» о пробежавшей между какими-либо людьми серой кошке – с подходящим к случаю добавлением, что «не надо звать её назад». Правда, это добавление, кажется, не соответствует смыслу народного речения: дело ведь не в том, что само по себе присутствие кошки означает недоброжелательство. В народных представлениях значимым является движение кошки, когда она пересекает кому-либо дорогу или же пробегает между людьми. С такой точки зрения звать ли назад или не звать – и то и другое нелепо. А потому и вся описанная Дашковой речевая ситуация может быть слишком далёкой от ситуаций, распространённых в те времена в народе. Тогда и серый цвет кошки – это, возможно, всего лишь случайная импровизация.

Однако же имеются иные примеры с упоминанием «серой кошки». В романе П. И. Мельникова-Печерского «В лесах» (1850-1870-е гг.) в этом контексте тоже упомянута кошка серая: «Жили они после того три десятка лет ладно и совестно; никогда промежих серая кошка не пробегала»[431]. И в рассказе М. Л. Михайлова из деревенской жизни «Шёлковый платок» (1859) есть такая фраза о злой свекрови: «Чуть не с первого дня, как вошла Настя в Иванову избу, стала Семёновна раздумывать, как бы ей серой кошкой промежсына и невестки пройти»[432].

Почему же она если не чёрная, то серая? Видимо, потому же, отчего и фольклорный волк «серый». Именно таков цвет большинства кошек – они дымчатые, серо-полосатые. Чёрных (ну, или белых, рыжих, «трёхшёрстных») меньше.

Так что, похоже, кошка всякой масти – и зловещая чёрная, и обычная серая – бывала опасна, ссорила людей. А в наше время, в современном русском языке, совсем уже, кажется, забылись фразеологические кошки иного цвета, кроме чёрных[433].

Даже близкое присутствие кошки считалось неподходящим для лошадей. Знаток русских обычаев В. И. Даль писал: «Ямщик… ни за что не повезёт барыню с кошкой, уверяя, чтоот кошки лошади худеют; от табаку, напротив, лошади добреют, и потому табак для них кладь желанная. Извозчики, с коими рядились для отвоза из Ромна шерсти и табаку, за провоз последнего делали маленькую уступку»[434]. Т. П. Пассек вспоминала, как она в 1828 г. ехала в кибитке вместе со своей домашней наставницей мадам Брант, направляясь в Москву. «Вблизи Москвы, на одной из станций, мне очень понравилась красивая, игривая кошечка, и я выпросила её себе у хозяев. M-me Брант восстала и руками и ногами: “Кошка, говорит, в дороге беду накличет и лошади станут”»[435]. Интересно, что в этом случае простонародной примете следовала дама иностранного происхождения. Впрочем, такого рода приметы, поверья, запреты и суеверия быстро переходят от одного народа или одной социальной группы к иному народу и другой группе людей, распространяясь весьма споро. Скажем, вот это поверье, что кошку никак нельзя везти лошадьми, известно не только у восточных славян, но и у юж ных[436]. Ну, а девушка тогда всё же довезла кошку до Москвы, припрятав её. И ничего дурного с ними в пути не случилось.

Даль предполагал, что нелюбовь ямщиков к кошкам, очевидно, связана с особенностями кошачьей натуры, но как именно, не знал. Может, оттого и пояснял он свою смутную догадку несколько невнятно: «Если верить другому поверью, что чепрак из барсовой кожи вреден для лошади, то можно допустить однородное влияние кошки; я говорю только, что подобное дело сбыточно, хотя и совсем вероятно. Так, например, известное влияние кошки же на змею весьма замечательно: змея не боится самой злой собаки, напротив, самая злая и смелая собака сильно пугается змей; но лишь только подойдёт к ней кошка, как змея мгновенно свёртывается в клубок и, схоронив голову, лежит не смея дохнуть, не бежит, не защищается, и кошка смело её грызёт»[437]. В общем, по Далю, получается так, будто многие кошачьи – и домашние киски, и свирепые дикие барсы – по таинственной природе своей обладают могущественным воздействием на других животных.

Скорее же всего, в этом случае имеет значение распространённое в традиционной культуре негативное восприятие всего женского (недаром там у Даля упомянута «барыня», которая «с кошкой»)[438]. К женской сфере относилась в том числе и кошка, которая в народе явственно ассоциировалась с женским началом[439]. Такое восприятие актуализировалось при передвижении. Например, известно типичное и широко распространённое поверье, будто женщина на корабле, при движении по морю, – к несчастью. С другой стороны, всё мужское обычно расценивалось как положительное, тем более в таком сугубо маскулинном занятии, как извоз и уход за лошадьми. Например, у болгар гости, пришедшие на празднование «родин», оставляли в семье новорождённого деньги и произносили пожелание, чтобы девочке купили прялку, а мальчику – лошадку, тем самым предопределяя их будущую деятельность[440]. А табак, который, если верить Далю, для лошадей «кладь желанная», – это именно мужской атрибут. Он нравился и тем мифологическим «хозяевам», что представлялись в мужском обличии (например, табаком могли одаривать водяного).

Как-то раз император Николай I плыл на корабле. При нём, кроме прочей свиты, находился его друг, генерал А. Х. Бенкендорф. Впоследствии Николай вспоминал, что там же была и какая-то кошка, а Бенкендорф, дескать, очень боится кошек[441]. Император, конечно, шутил. Курьёз состоял в том, что храбрый боевой генерал, всесильный шеф жандармов робел при виде кошки. Но очень может быть, что дело не в боязни либо отвращении. Женщина на корабле – это дурное предзнаменование, вот и кошка тоже могла восприниматься подобным же образом. А уж вправду ли Бенкендорф тогда испугался кошки – бог весть…

Русские жители Водлозерья до сих пор считают, что если чужая кошка, особенно чёрная, перебежит дорогу перед идущим человеком, то «пути не будет». Собравший их поверья и обычаи К. К. Логинов писал: «В наши дни в таких случаях ждут, пока мимо пройдёт человек, который эту кошку не видел, либо тот, кому это безразлично. Когда времени на ожидание нет, складывают указательный и средний пальцы в косой крест или указательный и большой в фигу и проходят дальше» (курсив автора. – В. К.)[442].

Интересно, что, например, встреча с чёрной собакой могла не иметь таких негативных последствий. У удмуртов, приметы и поверья которых схожи с русскими, «предвестником неудачи воспринимался… чёрный кот, перешедший дорогу (ведь это мог быть колдун-оборотень), тогда как встреча с чёрной собакой вселяла надежду на успех»[443]. А у русских жителей Пинежья во второй половине XX в. отмечено поверье, что если встретить на дороге собаку, путь будет хорошим, если же кошку – плохим[444].

В стихотворении Евгения Карасёва «Новый отрядный» есть такой эпизод: ехидничающий зэк спрашивает нового отрядного – молодого худосочного начальничка, который, дескать, всерьёз пытался «воспитывать» заключенных из своего отряда: «Гражданин начальник, а сами что вы сделали стоящего в жизни?»

…Призадумался, глядя в сизое окошко:

– На шаг впереди незнакомого человека

прошёл по дороге, которую перешла чёрная кошка[445].

Это стихотворение, разумеется, романтизирует описываемую ситуацию, в соответствии с обычным у самодеятельных поэтов поэтическим шаблоном. Но всё-таки оно показательно – как пример, с очевидностью выявляющий убеждённость современных людей (и зэков, и их надзирателей-воспитателей) в реальной опасности идущей через дорогу кошки.

В недавнее время отмечены городские легенды о зловещих кошках. В Замоскворечье рассказывали про кошек, которые свободно проходили сквозь стены. Оказавшийся на их пути мог лишиться рассудка. С. И. Дмитриева сравнивала это новейшее городское поверье с традиционными быличками, в которых злые силы колдуньи могли воплощаться в чёрных кошках[446]. Однако примечательно и то, что в московских городских легендах акцентируется путь кошек, на котором человеку лучше не оказываться. И такая особенность – не менее традиционный фольклорный мотив. Кроме того, на недавние поверья о зловещих кошках могли повлиять легенды середины XX в. о таинственных и неуловимых бандах, которые в городском фольклоре были известны под общим названием «Чёрная кошка».

Поверье, сходное с современной приметой о кошке, бытовало некогда у древних греков. Учёный IV–III вв. до н. э. Феофраст, приведя примеры поведения суеверного человека, отмечал в качестве типичного: «И если ласка перебежит дорогу, то (суеверный. – В. К.) подождёт, пока кто-либо другой не перейдёт или пока сам не перекинет три камня через дорогу»[447]. Ласок держали тогда в домах, как сейчас кошек.

В романе Ф. М. Достоевского «Униженные и оскорблённые» (1861) простодушному молодому князю Алёше Валковскому, в которого была влюблена Наташа Ихменева, не понравилось упоминание о чёрной кошке, прозвучавшее в словах Наташи. Она говорила Алёше, что его отец, интриган Валковский-старший, старался исподволь разладить их любовь:

«– Да, Алёша, – продолжала она с тяжким чувством. – Теперь он прошёл между нами и нарушил весь наш мир, на всю жизнь. Ты всегда в меня верил больше, чем во всех; теперь же он влил в твоё сердце подозрение против меня, недоверие, ты винишь меня, он взял у меня половину твоего сердца. Чёрная кошка пробежала между нами.

– Не говори так, Наташа. Зачем ты говоришь: “чёрная кошка”? – Он огорчился выражением» (курсив автора. – В. К.)[448].

Образ этот в середине XIX в. был в России понятен и простолюдинам, и аристократам. Но вот сравнение родного отца с чёрной кошкой, которая, подобно злой колдунье, может рассорить любящих, сыну казалось обидным…

Заяц на дороге

Опасались перебежавшего дорогу или же встреченного на пути зайца. Такие приметы и поверья известны у славян повсеместно. Это неоднократно отмечалось в специальной литературе, например в работах А. В. Гуры[449]. Скажем, в популярном в XVIII и начале XIX в. справочнике М. Д. Чулкова (1743–1793) сказано: «…Добра не предвещает, когда перебежит через дорогу заяц или другое животное»[450]. Интересно, что заяц тут на первом месте, и уже потом добавлено про какое-либо иное животное. А. В. Гура отмечал: «Эта примета, также связанная с восприятием зайца как существа нечистого и опасного, в недавнем прошлом имела такую же популярность, как сейчас примета о чёрной кошке»[451].

Вятский лесник, охотник и литератор Владимир Морозов образно описал народные представления о зайцах, которые пересекают человеку путь:

«Сравнялся день с ночью, и зайцы на радостях умишком тронулись. Белый день на дворе, а им как будто никакого указа нет. Меж ивовых кустов скачут, играют в пятнашки-догонялки. Лапами друг дружку по спинам лупят, договариваются, кому водить следующему. Туда-сюда шастают, путь-дорогу пересекают.

Известное дело: перебежит заяц человеку дорогу – можно дальше и вовсе не ходить. Не то что, там, удачи или успеха в задуманном деле – совсем пути не будет.

Ну да и ты будь не лыком шит, кричи сразу против них, ушканов ушлых, отворотное слово. Едва мелькнёт впереди через тропинку куцый хвост, тут же ему вослед и гаркни:

– Тебе, косой, пень да колода, а мне путь да дорога!

Заворачивай обратно свою удачу, не дай ей угнаться по свежему пахучему следу. А то ведь заплутает её хитрый зверёк, истреплет о частые гребни еловых сучьев, утопит в глубоких сугробах.

Удача-то, она тебе и самому, надо думать, пригодится»[452].

В повести Д. Н. Мамина-Сибиряка «Доброе старое время» (1889, из цикла «Уральские рассказы»), где речь шла о временах ещё до отмены крепостного права, есть эпизод, когда по зимней дороге мчалось несколько саней. И вот – типичная реакция ехавшей там старушки:

«В одном месте заяц бойко пересёк дорогу, отковылял немного в сторону и присел под ёлкой. Улитушка так и ахнула.

– Ох, неладно дело… – шептала она, творя молитву и отплёвываясь на левую сторону. – Чтобы ему пусто было, треклятому! Обождал бы, а то прямо через дорогу. Ох, не быть добру…»[453]

А в рассказе Мамина-Сибиряка «На перевале: из осенних мотивов» (1887, из цикла «Сибирские рассказы») – концовка такая: «В одном месте нам дорогу перебежал заяц – это уже окончательно взволновало Ивана Василича, и он сердито начал отплёвываться»[454].

У Н. А. Некрасова в поэме «Мороз, Красный нос» (1862–1863) крестьянка Дарья, похоронив мужа, вынуждена одна ехать в лес по дрова в сильный мороз. Ей и без того тяжко, а тут ещё заяц: «Заяц спрыгнул из-под кочи, // Заинька, стой! не посмей // Перебежать мне дорогу!» Вроде бы обошлось: «В лес укатил, слава богу…»[455] Но из зимнего леса, из владений Мороза, вдовица ведь так и не вернулась.

В рассказе Н. С. Лескова «Пугало» (1885), который написан от первого лица, по его детским, «гостомельским» воспоминаниям (от названия реки в Орловской губернии), есть эпизод, когда группа детей и подростков едет по весенней дороге:

«А в это же время из-под талой межи выскочил заяц и, пробежав через дорогу, понёсся по полю.

– Фуй, чтоб тебе пусто было! – закричали вслед ему Аннушки.

Они все знали, что встреча с зайцем к добру никогда не бывает».

Малолетний герой, который правил лошадью, струсил, упустил вожжи – и повозка перевернулась. Поскольку ехали они к тому загадочному лесу, где нелюдимо обитал некий странный человек, которого уже считали прямо-таки колдуном-оборотнем, то решено было, что это не иначе как его козни[456].

А вот как начинается опубликованная в 1886 г. юмореска А. П. Чехова «Ночь перед судом (рассказ подсудимого)»:

«– Быть, барин, беде! – сказал ямщик, оборачиваясь ко мне и указывая кнутом на зайца, перебегавшего нам дорогу.

Я и без зайца знал, что будущее моё отчаянное. Ехал я в с-ий окружной суд, где должен был сесть на скамью подсудимых за двоежёнство»[457]. Интересно в связи с этим и то, что заяц в народных поверьях имеет отношение к свадьбе.

Когда же Чехов в 1890 г., направляясь на Сахалин, проезжал по Томской губернии, то в письме домашним от 14–17 мая он отмечал: «Зайцы, которых здесь не едят и не стреляют, ничтоже сумняся стоят на задних лапках и, вздёрнув уши, любопытным взором провожают едущих. Они так часто перебегают дорогу, что это здесь не считается дурною приметой»[458]. Зайчатиной и вправду кое-где по России пренебрегали. Но действительно ли в тех местах Сибири не знали о такой примете, неведомо. Может быть, Чехов сам этак обобщил да и прописал.

Обрисовавший верования крестьян Орловской губернии А. И. Иванов приводил в своём очерке пару услышанных там в конце XIX в. колоритных быличек о зайце, что пересёк людям дорогу и навлёк на них беду. Первую из них он предварил замечанием: «А вот ещё рассказ про зайца: это был не заяц, а чёрт»[459].

Этнограф и священник Г. Е. Верещагин (1851–1930) записал от вятчанина Василия Звонова такую быличку: «Лежу я однажды у горна на фабрике и вижу. Идет к горну ребёнок 2–3 лет на вид… Я перекрестился и сказал: “Господи благослови”, и ребёнок, сделавшись зайцем, прыгнул в горн и исчез. Это видели и другие»[460].

Горн – промышленная печь, температуры в которой достигают очень больших значений. Вот туда-то, в огонь, и бросилось странное существо в обличии зайца. Характерна всегдашняя готовность углядеть в зайце нечистую силу. Именно так – зверёк казался воплощением нечисти, исчадием злой, «иномирной» силы.

В старой литературе сохранился интересный рассказ о зайце, который стал причиной гибели молодого придворного Екатерины II. Писатель и историк XIX в. М. И. Пыляев в своих очерках о прошлом окрестностей Петербурга упоминал о кладбищенской церкви Казанской Божьей Матери в Царском Селе. В связи с этим он цитировал священника Иоанна Смирницкого, который так писал «об устроении царскосельского кладбища»: «Известный флигель-адъютант императрицы Екатерины II, граф Алек. Дмитриевич Ланской, выехал однажды на охоту, и когда проезжал по здешней местности, то выбежавший из кустарников заяц испугал его лошадь, которая сбила Ланского с себя, и он, страшно ушибленный, вскоре скончался; императрица, видевшая всё это с балкона своего дворца, распорядилась устроить тут церковь и кладбище». Пыляев прокомментировал рассказ священника: «Предание это неверно. А. Д. Ланской (род. 1758 г., умер 25 июня 1784 г.), камергер, генерал-адъютант Екатерины II, пользовавшийся благоволением государыни, сильно опечаленной его раннею смертью, умер от слишком сильного приёма секретного лекарства, известного в медицине под именем Aphrodisiacum»[461]. Действительно, «предание» это выглядит малодостоверным: императрица с балкона дворца видит охотившегося придворного, который погибает от внезапно выскочившего зайца… Если же Пыляев прав, то тем интереснее эта полуфольклорная история о несущем гибель зайце.

Опасение встретить на пути зайца нередко и у других народов.

В середине XIX в. среди украинцев Литинского уезда Ковенской губернии отмечено поверье, что заяц сотворён чёртом и служит ему «передовым». И если заяц перебежит кому-либо дорогу, то с этим человеком будет несчастье. «Увидев зайца, перебегающего дорогу, нужно сейчас же выбросить из повозки клок сена. Утверждают, что в таком случае заяц сейчас же возвратится назад»[462].

У живущих на средней Печоре коми ипостась души, называвшаяся «урöс», могла получать разные зооморфные обличья. Например, вид зайца, бросавшегося в ноги. Тогда это предвещало смерть или несчастье[463].

Среди сибирских татар бытовало поверье, что если дорогу перебежит заяц, значит, в ближайшее время произойдёт что-то нехорошее[464]. У различных групп тюркоязычных алтайцев отправление на охоту считалось важным делом и обставлялось многими обычаями и ритуальными запретами. Дурным знаком было, если дорогу пересечёт кто-либо (особенно женщина) или же переползёт змея; нельзя было пересекать чужой лыжный след, возвращаться назад, шутить, заговаривать с кем-либо по пути. Иногда даже выезжали с заряжённым ружьём, чтобы сразу застрелить зайца, если он станет перебегать дорогу[465]. А у болгар-мусульман, равно как и у родственных им групп населения в Турции, есть обыкновение, встретив зайца, сворачивать с дороги. Повстречав зайца, никогда не говорили: «Я видел зайца». Надо было говорить: «Я видел волка», потому что волк означал спасение и успех[466]. У охотников-белорусов была примета: если волк перебежит дорогу – хороший знак, а если заяц – плохой[467]. В заметках писательницы К. Авдеевой (Е. А. Авдеева, 1789–1865) отмечено: «В дороге, когда едете полем или лесом, и перебежит дорогу волк, почитается к добру, а если лисица или заяц, к неуспеху либо к какой-нибудь помехе в делах»[468]. У Авдеевой используются преимущественно сибирские материалы.

Следовательно, заяц иной раз мог оказаться даже более зловещим, чем сам волк. Вот и другие промысловики, русские старообрядцы на Чудском озере, занимавшиеся там рыбной ловлей, знали, что нельзя поминать зайца – в сетях будет пусто[469].

Действительно, заяц у славян представлялся животным, имевшим демонические свойства, «нечистым» и опасным. Он связан с лешим, чёртом или какой-нибудь «нечистой силой». Потому и встреча с ним бывала более опасной, чем даже с волком; пересекавший путь волк – к добру. Лешие, по распространенным поверьям, имели свою скотину, состоявшую из обитавших в лесу зверей – прежде всего, зайцев. Заяц мог оказаться оборотнем, он становился вихрем, а «нечисть» в заячьем облике стремилась перебежать дорогу охотнику или свадебному поезду[470].

В Прикамье записан такой народный рассказ: «Мужик репу караулил. Заяц прибежал. Он его, значит: “Понеси тя лешак!” К нему скоро лешак и пришел с кузовом: “Давай садись”. ‹…› Это такая легенда ходила, что нельзя, когда заяц бежит, его к лешему посылать, а то он тебя унесёт»[471]. Само это вырвавшееся проклятие вослед зайцу очень показательно: мол, надо бы, чтоб пронесло этого зловредного зверька мимо и без ущерба! Но история, собственно, о том, как мужик не учёл прочной связи зайца и лешего, за что и поплатился.

А иной раз в народе прямо утверждали, что леший оборачивается зайцем. Н. Я. Неклепаев, собравший в 1880–1890-х гг. этнографические материалы о русских жителях Западной Сибири, писал: «Иногда леший принимает вид собаки или зайца, и если в таком виде перескочит через дорогу, то может “скрасть дорогу”», то есть путник или проезжающий потеряют путь и заблудятся»[472]. Русские в Карелии считают, что леший может показываться в виде лесного зверя. Вот как об этом писал К. К. Логинов: «Зайцем же или медведем лешие людям видятся довольно часто. В этих зверей они будто бы оборачиваются запросто, например участвуя в выпасе крестьянского скота согласно договору с пастухом. Заяц, перебежавший дорогу путника, – это верная примета того, что леший затуманит людям разум, заставит кружить по лесным тропинкам и дорожкам»[473].

Почему в виде зайца или иного животного, пересекавшего человеку дорогу и навлекавшего тем самым несчастье, представлялся именно леший? Прежде всего, очевидно, потому, что в наших условиях человечьи пути-дороги слишком часто проходили по лесу или же вблизи него, то есть через владения лешего. И главное: именно лесной «хозяин» (уподобляясь, очевидно, подвластному ему зверью) сам любил проходить по собственным тропам, пугая тех, кто по неопытности или по невнимательности располагался на них для отдыха. Среди прочих мифологических персонажей именно леший более всех был связан с передвижением, с лесными тропами, с путями-дорогами[474].

Согласно широко известной (и, кстати, распространявшейся самим поэтом версии), А. С. Пушкин, собираясь в декабре 1825 г. выехать из с. Михайловского в Петербург, прервал свой путь из-за зайца. А ведь он поспел бы как раз к выступлению декабристов, со многими из которых был дружен. То ли один, то ли даже два зайца перебежали ему дорогу. По некоторым свидетельствам, в дополнение к этому несчастному предзнаменованию, уже тронувшаяся в путь повозка на выезде из ворот встретила шедшего проститься с отъезжающим барином священника – а это тоже дурная примета[475].

Известно, что Пушкин разделял распространённые суеверия и терпеть не мог, когда путь ему пересекал заяц или священник. Это отразилось и в собственных его письмах, и в воспоминаниях о нём. Главный герой его повести «Дубровский» (1833) считал попа несчастливым предзнаменованием. Героиня романа «Евгений Онегин» (писавшегося Пушкиным с 1823 по 1831 г.) Татьяна Ларина, «русская душою», тоже была суеверна:

Когда случалось где-нибудь

Ей встретить чёрного монаха,

Иль быстрый заяц меж полей

Перебегал дорогу ей,

Не зная, что начать со страха,

Предчувствий горестных полна,

Ждала несчастья уж она[476].

14 сентября 1833 г., в письме жене из Симбирска, по дороге в Оренбург для сбора материалов о восстании Пугачёва, Пушкин рассказывал о происшествии, случившемся «третьего дня, ночью», едва он выехал из Симбирска: «Только выехал на большую дорогу, заяц перебежал мне её. Чорт его побери, дорого бы дал я, чтоб его затравить. На третьей станции стали закладывать мне лошадей – гляжу, нет ямщиков – один слеп, другой пьян и спрятался. Пошумев изо всей мочи, решился я возвратиться и ехать другой дорогой…» И он тогда вернулся в Симбирск! Дело, конечно, не только в зайце, но и в неудобствах именно этой дороги. Описав свои злоключения, Пушкин добавил: «Дорого бы дал я, чтоб быть борзой собакой; ужэтого зайца я бы отыскал. Теперь опять еду другим трактом. Авось без приключений»[477]. А на обратном пути из Оренбургского края, добравшись до Болдина, он сообщал жене в первом же письме, от 2 октября: «Въехав в границы Болдинские, встретил я попов, и так же озлился на них, как на симбирского зайца. Недаром все эти встречи»[478].

Вот и тогда, в 1825-м – то ли поп, то ли заяц… Пожалуй, это самые частые и общеизвестные вестники несчастья, которые могли встретиться путнику на дороге. Составители статистического отчёта о русских жителях Котельничского уезда Вятской губернии в 1850 г. указывали на этакое суеверие: идя на охоту и рыбалку, не поминают ни священника, ни зайца. И «ежели охотник на пути встретит священника или заяц перебежит ему дорогу, он ворочается домой и в этот день уже не решается идти на охоту»[479]. А в романе И. С. Тургенева «Дым» (опубликованном в 1867 г.) главный герой Литвинов видел сон, где фантасмагорически слились перебегающий дорогу заяц и рязанский священник, умевший лечить наведённую порчу (о нём повествовал в письме отец Литвинова): «…Уже священник, “мастер против порчи”, два раза в виде очень прыткого зайца с бородой и косичкой перебежал ему дорогу…»[480]

Впрочем, заяц рядом с Пушкиным – это как-то колоритнее. Зверьку, спасшему для России её лучшего поэта, благодарные потомки в декабре 2000 г. поставили памятник (автор – А. А. Великанов). Изваяние, правда, небольшое и съёмное. Зато этот памятник, установленный к 175-летию события и к годовщине восстания декабристов (то есть в самом конце красиво обозначенного года), по мысли создателей, должен был оказаться последним памятником тысячелетия![481]

Близкие по смыслу поверья о зайце на дороге были и у живших в пределах государства Российского финно-угорских и тюркских народов. Вот выразительное свидетельство «о суеверии» черемисов (марийцев) Верхотурского уезда (это на Урале), датированное 1738-м г.: «Ежели кто из них пойдет на какой промысел, а встречю ему попадет мужеск пол или женской с порозжею какою посудою, или птица жолна или заец навстречю или поперег дороги, то он воротится и на промысел того дня не пойдет. И почитают то себе за несчастие, что и в промыслу тому добычи не будет. А в счастии никакого примечания не знают»[482]. Удмурты, отправляясь на сватовство, молились, чтобы дорога была хорошей, чтобы по пути не встретился «человек со злыми глазами», «человек с тяжёлыми ногами», «с пустыми вёдрами идущий за водою». А если путь пересекал заяц, то они и вовсе поворачивали назад, «так как подобное пересечение пути, по их мнению, всегда влечёт за собой не только неудачу, но даже какое-нибудь большое несчастье»[483]. Чуваши боялись и перебегавшей дорогу кошки. Для них это была не просто дурная примета: они знали, что в таком случае человек может заболеть. А перебегающий дорогу заяц, по представлениям северных чувашей, означает неуспех в задуманном человеком деле. В застольной чувашской песне об этом пелось так:

Когда я проезжал через тёмный лес,

Двенадцать зайцев навстречу мне попались.

Покуда двенадцать зайцев не проскакали,

Надо было бы пролежать мне под листьями.

Если бы я знал трудности нашего бытия,

Лежать бы мне лучше в утробе матери[484].

В общем, заяц – животное, которое ассоциировалось с опасным «иным миром» и мифологическими «хозяевами» леса. Всякое же пересечение пути перед идущим человеком считалось нежелательным и даже вредоносным. Два этих представления стали основой распространённых примет и поверий, согласно которым перебежавший дорогу заяц – не к добру.

Примета о зловещем зайце на дороге, как известно, дожила до нашего времени. Вот что писал в 1970-х гг. учёный-историк Н. Н. Улащик в книге о своей родине – белорусской д. Вицковщине, которая до революции входила в Минский повет (примерно соответствует русскому уезду): «Суеверия в конце XIX в. в какой-то мере поддерживал поп. Он утверждал, что чёрт и ведьма – это пустяки, их нет, но вот если жених с невестой едут венчаться, а заяц перебежит дорогу, то необходимо повернуть обратно и свадьбу отложить». И добавлял далее: «Такого случая, чтобы заяц перебежал дорогу свадьбе, не случалось, но думаю, что если бы это и произошло, то свадьбы всё же не отложили бы – слишком уж много для этого было затрачено средств и усилий»[485]. А писатель Викентий Вересаев в заметках «Супруги (пунктирный портрет)» (1940, из цикла «Невыдуманные рассказы о прошлом») приводил рассуждение некой женщины: «Никогда я не могла понять, как это люди верят во всякие предрассудки. Ну, я понимаю: тринадцать человек за столом, три свечи, заяц перебежал дорогу… А всякие там предрассудки… Не понимаю»[486].

Вестники несчастья

Вообще же перечень пересекающих дорогу вестников несчастья весьма обширен. Судя по всему, не столь существенным бывало даже, кто именно перебегает путь – важнее сам факт, что путь кем-то перейдён.

Вот русские жители Уржумского уезда Вятской губернии во второй половине XIX в. знали: «Перебежит дорогу кошка, собака, заяц – не будет пути»[487]. Кошка и заяц – это самые распространённые животные в такой дорожной примете. А собака фигурирует не часто. Более того, обычно она в таком случае сулила удачу. Но и собака помянута тут кстати, вслед за кошкой, – и та и другая нередко пересекают путь идущему. Главное в примете – пересечение пути. И не так уж важно, кем именно.

В 1870-х гг. в Пинском уезде Минской губернии священник Д. Г. Булгаковский записал поверье белорусов-пинчуков: «Если встретится лисица или заяц, то случится на дороге несчастье»[488].

В Пинежском районе Архангельской области во второй половине XX в. говорили, что если дорогу мышь пересечёт, то это к несчастью[489].

В публикации удмуртского фольклора, сделанной в 1954 г. Б. Мункачи, есть такая история: «Один старик был медвежатником. Собрался он однажды на медведя, да встретился у ворот с женщиной, идущей за водой. Пришлось вернуться: встретится охотник с пустыми вёдрами – не будет ему удачи. Вышел он во второй раз – снова встретилась ему та же самая женщина. Пришлось ему снова возвращаться. Вышел он в третий раз. И снова та же женщина на его пути. Разгневался охотник: “Ты что, нарочно меня подкарауливаешь?”» Правда, тогда это было предостережением охотнику, всё обернулось для него удачно. Женщина сказала, что он нынче идёт выслеживать своего сорокового по счёту зверя – главного своего зверя. Действительно, только латунной пуговицей смог убить сорокового медведя этот охотник[490].

М. Д. Чулков писал о подобных приметах на путь так: «Когда покойник, поп или монах, монахиня, женщина, девица, свинья или лысая лошадь на встречу попадутся первые, то в тот день успеха в делах ожидать не должно…»[491]

Ещё в «Повести временных лет» (запись о событиях 1068 г.) было сказано о таком прегрешении, как вера «во встречу»: «Аще бо кто усрящеть черноризца, то възвращается, ли единець, ли свинью» («Если кто встретит черноризца, то возвращается, так же поступает и встретив кабана или свинью»). Писатель Петровской эпохи И. Т. Посошков в книге «Завещание отеческое» (1719), адресуясь к своему сыну, настоятельно просил: «И ни в какие въстречи, Господа ради, не верь. О сем Сам Господь запретил нам еще издревле, еже бы мы ни в какие въстречи не веровали». Посошков советовал сыну: как выйдешь из дому, прежде всего нужно возложить на себя «крестное воображение, с богомыслием», затем приготовить монеты, чтоб отдать их первым же встретившимся нищим[492].

Комментируя свидетельство «Повести временных лет», В. Я. Петрухин писал, что такое отношение к монаху (да и священнику) не было связано с языческими и тем более антиклерикальными обычаями. По его мнению, «речь должна идти о характерной для народной культуры “инверсии”, при которой “встречное” движение наделяет негативными признаками “положительный” персонаж и наоборот: встреча с инородцем (иноверцем) означает удачу»[493]. Однако такой «инверсией», как известно, бывают пронизаны представления об «ином мире». И хотя мир дороги (встречи бывают при движении по дорогам, тропам, улицам) в некотором смысле аналогичен «иному миру», но всё-таки не настолько. Да и системных сведений об «инверсии» дорожных встреч, кажется, всё же нет, и все эти инородцы и иноверцы, мыши и зайцы и прочие, прочие – они, кажется, в эту схему не вписываются.

В общем, и священники с монахами, и женщины, и кошки, и зайцы, и свиньи, и лысые лошади, и мыши – все, попадаясь на пути, означали неуспех.

В 1850 г. в Вятской губернии собирались разнообразные статистические сведения, и среди прочих вопросов рассылавшейся по уездам анкеты был вопрос о суевериях, связанных с охотой и рыбной ловлей. По этим сведениям, в 1-м стане Котельничского уезда отмечено такое: «Из суеверий существует в настоящее время одно между крестьянами, занимающимися звероловством и рыболовством, заключающееся в том, что всякий отправляющийся на охоту и на ловлю не должен ни в каком случае поминать священника и зайца. Ежели охотник на пути встретит священника или заяц перебежит ему дорогу, он ворочается домой и в тот день ужне решается идти на охоту»[494]. В анкетных сведениях 1882 г. об Игумновском приходе Слободского уезда Вятской губернии, при общей характеристике суеверий тамошних крестьян, вера «во встречу» открывает этот краткий перечень: «Крестьяне верят в счастливые и несчастные встречи, верят в колдунов, в порчу»[495]. В этнографическом очерке «воспитанника семинарии» А. Преображенского о крестьянах Моложского уезда Ярославской губернии сказано о таком обычае очень забавно: «Известен старинный предрассудок, при некоторых встречах, сворачивать с дороги или же и вовсе возвращаться домой, почитая такую встречу недоброю. Ныне это суеверие уничтожается»[496]. С кем именно сталкиваясь, ярославские крестьяне выказывали столь прискорбное суеверие, семинарист Преображенский не уточнил. Однако же можно не сомневаться, что тут имелись в виду ситуации, когда мужикам и бабам на их пути попадался поп или монах. Корреспондент Этнографического бюро князя В. Н. Тенишева на рубеже XIX–XX вв. отмечал, что в Вязниковском уезде Владимирской губернии крестьяне относились к причту почтительно, но при этом суеверно боялись встречи с духовенством, особеннос попом («пути не будет»). Если всё же встреча состоялась, то тогда у него просили благословения[497]. Вот и в поэме Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» (которая писалась в 1860–1870-х гг.) священник, чтобы пояснить любопытствующим крестьянам, «каков попу почёт», укоризненно их вопрошает: «С кем встречи вы боитеся, // Идя путём-дорогою? // Чур! Отвечать на спрос!»[498] В другой поэме Некрасова – «Коробейники» (1861) – пожилой богобоязненный коробейник объяснял своему молодому напарнику их торговую неудачу тем, что он, дескать, поддался суеверию: «Встрелось нам лицо духовное – // Хуже не было б греха. // Хоть душа я христианская, // Согрешил – поджал я хвост»[499]. В написанной в начале 1860-х гг. повести Л. Н. Толстого «Поликушка» есть эпизод, в котором робкий мужичонка Поликей рано утром выехал с постоялого двора на телеге, запряжённой мерином по кличке Барабан: «Не то от холода, не то от страха мороз пробегал у него по спине, и он всё потрогивал и потрогивал Барабана. Первый встретившийся ему человек был поп в высокой зимней шапке, скривым работником. Ещё жутче стало Поликею»[500].

В популярной брошюре для народа, одной из целой серии, издававшейся Московской синодальной типографией, подробно говорилось об этом суеверии. «Руководясь таким суеверным помыслом, некоторые из простонародья, к стыду своему, без зазрения совести, не сделав священнику из вежливости учтивого поклона и как бы с сердцем, говорят ему, когда он намеревается перейти им дорогу: “погоди, батюшка, я проеду, а потом ты пройдёшь”. Священнику, знающему суеверие народное, конечно, понятна цель такого предупреждения. Иногда же, завидев издали идущего им навстречу священника, с негодованием возвращаются домой. ‹…›…Они, к оскорблению чести своего духовного отца, стараются совершенно избежать встречи с ним…» Объяснение же сему обычаю анонимные авторы брошюры усматривали в первых временах христианства на Руси, когда ещё не просвещённые язычники старались уклониться даже от встречи с проповедником истины Христовой[501]. Разумеется, это весьма наивное и бездоказательное истолкование.

Т. Б. Щепанская объясняла такое отношение к встреченным на пути священнослужителям в соответствии со своей основной идеей о том, что «дом» в народной традиции резко, вплоть до, так сказать, перемены знака, противопоставлялся «дороге», и потому привычные домашние нормы в дороге не действовали. Она писала, что «на начальном этапе пути табуировались и христианские символы…» – именно как «наиболее яркие символы действовавшего дома Закона…» По её заключению, неприятием «символов Закона» и «божественного», неприятием всех общепринятых, «домашних» норм и правил объясняется избегание встречи со священнослужителями[502].

Едва ли это так. Христианские атрибуты, как известно, бывали самыми обычными оберегами в пути. Видимо, потому Щепанской приходится говорить о «начале пути» – при дальнейшем движении отношение к этим символам-оберегам, очевидно, менялось? И вовсе не факт, что священник представлялся воплощённым христианским символом, наряду с нательным крестом, ладанкой, «путной» иконой, панагией и т. п. Кроме того, нет свидетельств о том, что уже не в начале, а скажем, посреди пути встреча с ним могла расцениваться как-то иначе. Всё же священнослужитель, человек необычного вида и рода занятий, воспринимался как своего рода колдун или знахарь, как носитель «силы», как «знающий», а такие люди, «иные», приобщённые к тайному «ведению», считались скорее опасными, и к ним при необходимости требовался особенный подход. Вероятно, имело значение и то насмешливо-недоверчивое отношение к служителям Церкви, которое столь явно высвечивается хотя бы по фольклорным данным[503].

По мнению К. А. Богданова, обычай избегать некоторых встречных, истолковывая встречи с ними как дурные предзнаменования, – «это, прежде всего, вера в случай». Он уточнял: «…Что касается упоминаемых летописцем встреч с черноризцем, кабаном и свиньёй, встречи эти предполагают случайность, воспринимаемую как дурной знак». Такая вера «инициируется семантикой и прогностической функцией случайности…»[504].

Разумеется, это вера в случай. Но ведь не только. Важна обстановка, в которой можно было, согласно народным представлениям, выявить такую случайность. А именно: обстановка пути, ситуация дорожного передвижения, во время которого резко возрастало значение всякого рода случайностей. Собственно, на это обращал внимание А. К. Байбурин: «И вообще очень любопытно, что при чтении рассказов о различных случаях создаётся впечатление, что они распределены во времени и пространстве в каком-то закономерном порядке. Я имею в виду, что они концентрируются вокруг определённых точек во времени и в пространстве. Вообще говоря, так быть не должно, но когда читаешь народные рассказы о тех или иных случаях (например, те же былички), то нельзя не обратить внимание на то, что случаи концентрируются вокруг праздников (если говорить о времени) и в пути (если речь идёт о пространстве). Например, “Дело было у праздника, об Ильине дне”, или: “Под Рождество”, а дальше “Николай поехал в лес по дрова. Передняя лошадь стала на гору подниматься, а там стоит кто-то”. И так далее. Объяснение такого нередкого приурочения (подчёркиваю, приурочения) случаев к кануну праздников и дороге вполне понятно в связи с представлениями о том, что именно накануне праздников происходит активизация нечисти. Связь дороги с нечистью не менее известна. Но тогда нужно предположить, что речь идёт не о реальном распределении случаев во времени и в пространстве, а о том, в какие точки помещают их рассказчики, т. е. в конечном счёте – о повествовательной стратегии. Получается, что в представлениях рассказчиков случаю “удобно случаться” не везде и всегда, а в более определённых контекстах, к чему их подталкивает, скорее всего, повествовательная традиция текста случайного» (выделено автором. – В. К.)[505]. Это, конечно, так, только надо, по-видимому, учитывать ещё вот что: ситуация праздника и ситуация пути – они обе, противостоя обыденной реальности, размеренному течению повседневных дел, действительно открыты для куда более частых необычных, ярких, странных, внезапных случаев.

Случайность, которая выявляется ситуацией пути, хорошо прослеживается в фольклорном мотиве «первой встречи» – к примеру, в ситуациях с разбойниками и прочими лихими людьми. Злодей обретает силу – физическую и магическую – если он, выйдя на дорогу, убьёт первого встречного, хоть бы встретил и сестру родную[506]. В начале XX в. в Вологодской и Ярославской губерниях у молодёжных ватаг был обычай бить первого встречного – причём бросали жребий, кому из них надо было идти впереди и ударить попавшегося на пути. Да и в более поздние времена тоже бывало, что блатной, проигравшись в карты, должен по условию убить того, кто ему попадётся, то есть заведомо невиновного перед ним человека. Как представляется, этакие случаи происходили чаще не в реальной жизни, а в фольклоре – в «героических» или устрашающих устных рассказах. А «первая встреча», кроме того, значима и в ситуации гадания, выведывания (например, имени суженого или при определении имени новорождённому), и при отправлении на «тот свет» (важно, кто и как там встретит) и т. д.[507]

Впрочем, счастье и удача также понимались как результат «встречи» с ними человека. Недаром удача – она «сопутствует» человеку (от слова «путь»)[508]. А. А. Плотникова предполагала, что непредвиденная встреча первоначально соотносилась с неожиданным приобретением счастья, удачи, счастливой доли[509]. Правда, в последние десятилетия, когда русская фольклорная традиция фиксируется точно и полно, становится заметно, что гораздо большая часть разнообразных «встреч» расценивается в качестве знаков негативных.

И вообще, в славянских языках термин для «судьбы» часто может являться производным от корня, обозначающего «встречу»[510].

Всё же иногда дорожные встречи могли предвещать не злое, а доброе. Всяческие ситуации, возникавшие на пути, бывали очень разнообразны. Разобраться в них помогала одна из старинных «отреченных книг», которая так и называлась – «Путник». Это была «книга, в ней же есть написано о стречах», добрых и злых[511]. У В. И. Даля отмечено присловье «Разбирать встречи – не слезать с печи», которое Т. Б. Щепанская выбрала эпиграфом к соответствующему разделу своей книги о «культуре дороги» у русских[512].

Начало дальнего пути знаменовалось специальными обрядами и обычаями. Во время движения человек попадал в такие обстоятельства и ситуации, которые нечто предвещали – и, как правило, неприятное да опасное. В общем, бывало немало случаев, когда путь мог не заладиться. Таковы ужсвойства неверного и причудливого дорожного пространства.

Глава 4. В странствии

Невзгоды и трудности пути

Тошнота опять подступала к горлу,

головная боль от толчков и от поворотов.

потом кончились ухабы, пошли лужи

столь огромные,

что в них отражался лес и пол-неба,

колёса завязли в грязи, пришлось выталкивать.

Наша земля отчего-то совсем не удобна

и тело – по крупному счёту –

тоже такое же бездорожье,

в котором увязают мысли, чувства,

и всё кончается лужей,

комком грязи,

горсткой пепла.

Мария Рыбакова. «Гнедич»

В рассказе Д. В. Григоровича «В ожидании парома» (1857) есть такая сентенция: «Сколько ни странствуйте по нашим дорогам, сколько ни испытывайте всякого рода дорожных бедствий, при каждой новой поездке вам непременно встретится новый, ещё не изведанный случай»[513]. Григорович имел в виду порвавшийся у парома на реке канат, из-за чего ненастной порой на переправе столпились сотни телег: ночевать было негде, да и денег при себе у многих не было. Спустя полтора века современный художник говорит почти то же самое: «Сколько ни путешествуй, как ни привыкай, а всегда наткнёшься на новые, дотоле неведомые проблемы»[514]. Он-то здесь разумеет пробки на подъездах к аэропорту (из-за которых запросто можно не успеть на свой рейс) да таможни при пересечении российской границы поездом. Случаи разные, но, вне зависимости от века, неприятные.

Здесь будут приведены некоторые свидетельства о российской дорожной повседневности. Они преимущественно негативные. Дело в том, что восторженные отзывы о наших дорогах и их обустройстве крайне редки. Даже если можно таковые выискать, то ситуации, в которых они появлялись, – весьма показательны. Вот один пример.

Актриса П. И. Орлова-Савина (1815–1900) в написанной в конце жизни «Автобиографии» вспоминала: «В 38 году нам снова пришлось ехать в Руссу, почти вслед за имп. Ник. Павл., и шоссе было исправлено, как паркет». По этому-то гладкому шоссе нанятый «вольный ямщик» гнал тройку стрелой, даже не останавливаясь на станциях: «Нам сократил время и за это хорошо получил на водку»[515].

Император Николай I много путешествовал. Подсчитано, что за год он в среднем проезжал по 5500 вёрст. При этом он использовал самые простые экипажи. Поэт А. Н. Майков в стихотворении «Коляска» (1854), не напечатанном при жизни, но ходившем в списках, воспел «откинутую коляску» императора (и кстати, за это стихотворение, которое было сочтено до неприличия верноподданническим, подвергся насмешкам знакомых литераторов и едким эпиграммам другого поэта – Н. Ф. Щербины)[516]. Л. Н. Толстой в рассказе «За что?» (1906), набрасывая малосимпатичный образ императора, заметил, что тот «скакал без надобности по России из Чугуева в Новороссийск, Петербург и Москву, пугая народ и загоняя лошадей…»[517]. Николай всегда предпочитал очень быструю езду. Возможно, такой способ ездить по России определялся тем, что император не переносил долговременной тряски по дурным дорогам: в этих случаях он страдал от мигрени и тошноты. Видимо, не всегда дорогу перед его проездом успевали починить так хорошо, как в тот раз, в 1838 г. И когда Орловой-Савиной пришлось проезжать «почти вслед» за императором, то понятно, отчего шоссе было «как паркет».

Но о российских дорогах гораздо больше воспоминаний, отзывов и суждений совсем иного свойства. В них говорится отнюдь не о «паркетном» полотне…

Летом 1654 г. через Украину, с юга, в Москву добирался патриарх Антиохийский Макарий III. Ехавший с ним его сын архидиакон Павел Алеппский описывал эту дорогу так: «Одному всевышнему Богу известно, до чего трудны и узки здешние дороги: мы, проезжая по разным дорогам от своей страны до сих мест, не встречали таких затруднений и таких непроходимых путей, как здешние, от которых поседели бы и младенцы. Рассказать – не то, что видеть собственными глазами: густота деревьев в лесах такова, что земля не видит солнца. В эти месяцы, в июле и августе, дожди не переставая лили на нас, вследствие чего все дороги были покрыты водой: на них образовались ручьи, реки и непролазная грязь. Поперёк узкой дороги падали деревья, которые были столь велики, что никто не был в силах их разрубить или отнять прочь; когда подъезжали повозки, то колёса их поднимались на эти деревья и потом падали с такою силой, что у нас в животе разрывались внутренности. Мы добирались к вечеру не иначе, как мёртвые от усталости, ибо одинаково терпели и ехавшие в экипаже, и всадники, и пешие». Вот они оказались уже в районе Оки, перед Калугой: «Дорога была чрезвычайно трудна, и мы много страдали от усталости и тягостей свыше всякого описания, ибо весь путь состоял из подъёмов и спусков, был покрыт древесными корнями, водой и глубокою грязью и так узок, что не вмещал (патриаршей) кареты». За Калугой: «Но дорога чрезвычайно трудна…» Она была очень узка и настолько неудобна для проезда, «что внутренности разрывались у нас в животе от толчков экипажа и ломались оси колёс. Мы терпели великие затруднения. Знай, что по этой причине большинство едущих в эту страну отправляются во время Богоявления и заговений (перед великим постом), так как земля и дороги в ту пору бывают ровны: нет ни подъёмов, ни спусков, но они как бы вымощены плитами из льда и глубокого снега; и по той причине в особенности, что экипажи, называемые санями, т. е. бесколёсные, скользят, передвигаясь с быстротой свыше всякой меры»[518]. Об ужасах русской зимы, которые южанам из свиты патриарха пришлось испытать на себе, Павел Алеппский также повествовал, и весьма обстоятельно. А тогдашний летний путь оказался особенно труден оттого, что в те дни постоянно лили дожди. Да и лесные дороги, по которым они добирались, были слишком узки. Раскисшие от воды просеки и тропы; упавшие стволы деревьев; колеи, заполненные грязью; выступающие то тут, то там древесные корни; застревающая в чащобе широкая карета патриарха…

Спустя 200 лет, в 1856 г. литератор С. В. Максимов, командированный Морским министерством для объезда Русского Севера, добирался из Петербурга в столицу северного края, губернский центр Архангельск. Своё самочувствие после долгого пути по зимним дорогам он воспроизводил в опубликованной через три года книге:

«Поздним зимним вечером подъезжал я в первый раз к Архангельску. Неприятности дальнего, с лишком тысячевёрстного пути возымели свою силу: чувствовалась физическая истома, нравственная пустота, болел весь состав тела, ныл, кажется, каждый мускул, воображение наполняли какие-то мрачные, невесёлые образы. Тягостные впечатления принесли за собою прошлые сутки, ничего хорошего не сулили будущие. Так, по крайней мере, казалось на то время, когда привелось осиливать последние вёрсты. Как будто вдвое-втрое ленивее плелись почтовые лошади, как будто сильнее и чаще обстукивала последние ухабы и выбоины неладно кроеная, но крепко сшитая почтовая кибитка. Как будто назло в этот раз и самое небо глядело сумрачнее, затянутое сплошною грядою облаков: ни звёздочки на нём, ни искорки. Сверкнёт своими невесёлыми огнями спопутная деревушка, обдаст она теплом своим, и опять непроглядная лесная чаща впереди и по бокам, и снова ровная поляна, отдающая матовым, мертвенно-синим снежным отливом. Волк бы взвыл, собака бы взлаяла, хоть бы сторож, наконец, где-нибудь стукнул в доску спросоньев – повеселил бы изнывшую от сосредоточенной тоски душу, оживил бы истомлённое до крайних пределов воображение.

Почти пластом, бездыханным трупом лежишь себе в кибитке и думаешь думу: отсоветую я другу и недругу одним разом, без ночёвок, одолевать в дороге большие пространства; скверно: аппетиту лишаешься, сон не бёрёт. Скажу я им: “Хорошо ездить на петербургских тройках вёрст за тридцать, пожалуй, и за сорок; не дурно проехать и сто вёрст; но вёрст за сто уже утомляют; ещё и ещё дальше они едва выносимы, а за пятьсот уже каждая верста себя сказывает, каждая верста ложится на плечи тяжёлым гнётом, давит сердце, тяготит душу, мертвит тело. Да и зачем такой риск, зачем такое самопроизвольное мученичество? Неужели только затем, чтобы разом бросить себя в дальний омут и уметь потом выбираться оттуда? Неужели затем, чтобы разом испить горькую чашу, а не пить её по каплям? Неужели и опять-таки затем, чтобы слышать, как ямщик слезет в последний раз с козел и подвяжет в первый раз на всём пути от Петербурга колокольчик?”

Колокольчик подвязывается затем, что начинается губернский город (уездные города, как известно, не удостоены этой чести), а в нём конец странствиям и мучениям: в губернском городе есть гостиница с тёплым чаем, с кушаньями, есть и другие благодати…»[519]

Это – многодневный путь зимою по Русскому Северу. Утомление физическое сказывалось на состоянии духа: наваливалась тоска…

А вот как описывал литератор Ф. В. Булгарин всего только попытку зимнего выезда. Он жил тогда в Дерпте. В письме к своему знакомому от 28 января 1844 г. Булгарин сообщал об этом происшествии. Выезжали они в 7 часов вечера, то есть уже было темно: «Я лежу в возке, обвёрнутый в шубы – как мумия. – И так en avant (вперёд. – В. К.)! Выехали за город – ни зги не видно – и следу нет! Шажком поплелись мы – и, проехав вёрст пяток, сбились с дороги. Кружили до полуночи по полю, бились об камни и наконец где-то провалились в болото! Работали все с полчаса, подняли возок, оборотили оглобли и возвратились откуда выехали! Вот каково начало вояжа!»[520]

И – летние дорожные невзгоды и трудности.

Корреспондент Императорского географического общества В. Архангельский в своём очерке сообщал о той части Макарьевского уезда Нижегородской губернии, что располагалась вокруг с. Покровского-Фокина: в середине XIX в. «дороги столбовой на всём известном мне пространстве и около него нет». По его наблюдениям, «почти единственная» дорога, соединяющая Ветлужскую сторону с этим краем, очень плоха: «до того дурна, что непривычному не проехать и 5 вёрст по изломанным, полусогнившим и провалившимся мостовым, состоящим большею частию из накиданных кое-как на подкладинки жёрдочек, едва очищенных от сучьев, и в этом виде простирающимся иногда на несколько вёрст». И далее: «Где нет мостовых, там из песчаной почвы, на каждом шагу, торчат неуклюжие древесные коренья, по которым делать скачки так же неприятно, как и по прозрачным (так в тексте. – В. К.) мостовым. Самые деревья, стесняя и заставляя лавировать между собою, подвергают ваш экипаж опасности быть сломанным. И это не на 5 или 10 верстах, а… на 70 вёрст. Эта самая дорога служит единственным сообщением с городом Макарьевым, и тамошнее начальство не может миновать этого тернистого пути всякий раз, как скоро дела службы заставляют отправляться в нижние части уезда»[521]. Страдающих начальников, конечно, особенно жаль…

Вот ещё о начальстве. В опубликованном в 1885 г. очерке «Дохнуть некогда» Г. И. Успенский обрисовал такую красочную картину. Судебный пристав Апельсинский, «сидя на облучке земской телеги и трясясь на ямах и колдобинах плохой земской дороги», ругает дорогу, ругает земство и рассказывает своим спутникам – исправнику и мировому судье – о том, как ему пришлось добираться в прошлый раз. «Я намедни ездил также вот с исполнительным листом в деревню Незамайку… Так что жвы думаете? Один день я всего-то и проездил, а чего-чего не натерпелся!..» Из города он поначалу покатил по железной дороге, потом плыл на пароходике – и это было вполне сносно. Но вот как пристали к берегу, тут и началось! «Сначала повёз меня мужик парой в телеге… грязь по ступицу… драл, драл мужик лошадей. “Нет, говорит; надо перепрячь!” Еле-еле добрались до Осиновки, пересел в “беду”, в двухколёску; поплелись лесом – то есть сущее божеское наказание! Нашвыряны по болоту брёвна на аршин одно от другого, то в яму упадём, то на бревно еле влезем… Бились, бились – три версты пять часов ехали. “Нет, барин, неспособно так-то!” – говорит ямщик. “А как же быть?” – “А уж надыть верхом!” Что тут делать? Бросили “беду”, сели вдвоем на клячу, дули, дули её и в хвост, и в голову, прошла две версты и стала, хоть убей, ни с места! Ни взад, ни вперёд; да и точно: затянулась клячонка… “Как же быть?” – “Уж и не знаю, барин!” Попробовал я пешком, провалился по шею! Как есть в полном смысле слова! Даже портфель с повестками едва не утонул… “Ну вот что, барин, – говорит мужик, – лошадёнку надо бросить, пущай отдохнет, а ты ужсадись на меня верхом, делать нечего; авось я кое-как да кое-как доволочу твоё благородие по пням-то до лесного объездчика, а там, пожалуй, и лошадь добудем…” Ну что вы будете делать? Сел. Взобрался ему на плечи! “Ну-ко, господи, благослови!” У мужика-то палка – прёт! С кочки на кочку, раза два оба чубурахнулись кубарем, ну, однако, не дошли! Захрипел мой мужик, шапку снял; мокрый весь… “Нет, говорит, господин, неспособно! Как бы, пожалуй, жила какая не оборвалась; пожалуй, помрёшь!..” Нечего делать, слез я с мужика; стояли, стояли в грязи и уж совсем не знали, что делать! Хоть пропадай! Говорю: “Как хочешь, а доставай мне лошадь! Иди в деревню пешком, неси повестку старосте, а я буду здесь ждать!..” А заметьте, вечер, седьмой час; я вспотел, а уж крепко морозит… того и гляди тиф. Ну, пошёл мужик. Остался я один в лесу. Жутко! Волки в эту пору стадами шляются. Думал, думал, вскарабкался на дерево, сижу! Да до глухой полночи проторчал на суке-то с портфелью, покуда ужк свету мой мужик приехал на подводе и ужкое-как доплелись до пароходишка…»[522]

Надо иметь в виду, что Успенский писал этот очерк не без сарказма: трудности пути в отдалённую деревню должны контрастировать с теми малоосмысленными и прямо вредными делами, которыми придётся заниматься всей этой чиновничьей компании, когда она, наконец, доберётся до места назначения. И ужвовсе щедринской сатирой отдает эпизод с чиновником, ехавшим на мужицком загривке и затем восседавшим ночью на дереве посреди лесной чащобы.

Впрочем, и на самом деле бывало не намного лучше. Например, в первой половине XIX в. в Олонецкой губернии, по свидетельству В. А. Дашкова, нередко употреблялось такое приспособление для перевозки тяжестей, как «керешка», которая волоклась одним или двумя людьми. Тяжестями могли быть и полицейские чиновники. «Керешка есть узкая доска, с загнутым концом, как у полоза, аршина полтора длиною; на заднем конце её утверждается дуга в поларшина, и от загнутого конца доски к дуге проводятся и прикрепляются тонкие дранички. В таком экипаже таскают иногда и полицейских чиновников чрез леса, для необходимых судебных исследований» (курсив автора. – В. К.)[523].

Тот же автор поэтически писал о трудностях летних передвижений в северном краю – Олонецкой губернии: «Летние пути, особенно в Повенецком уезде, до сих пор ещё представляют большое затруднение в переездах. Узкие, и то кое-где, тропинки ведут по дебрям и протоптанным на скалах стезям, по которым лишь рыщет хищный зверь: всё уныло, всё пусто кругом; повсюду слышен шум водопадов. Небо, вода, камни, лес и мох – вот предметы, окружающие вас при длинных переходах, которые бывают до 56-ти вёрст и которые должно делать то верхом, то пешком, то водою. Утомлённый однообразием взор путешественника отдыхает наконец на вспаханной поляне; но и та, окружённая вековыми деревьями и мелким кустарником, загромождённая кучами камней, напоминает скорее кельтов, их священные леса и друидов с их капищами. Иногда путешественник, спускаясь с болота, должен перебираться по гнилым брёвнам, положенным по два в ряд, на значительное расстояние. Верховая лошадь беспрестанно спотыкается и вязнет в топкой грязи; без помощи провожатого нет возможности выбраться из этой всасывающей в себя всё трясины»[524].

Инженер В. А. Панаев (1824–1899) вспоминал, как в 1842 г. они с братом ехали из Петербурга через Москву в Казанскую губернию в имение родителей. Ехали шесть суток, безостановочно, днём и ночью. «Помню, что после такой через меру напряжённой езды, от бессонницы, от усталости, от тряски и от бесконечного бряцания колокольчиков я в течение трёх дней был почти глух, и мне казалось, что все и я сам говорили шёпотом, и это очень встревожило мою матушку. Я упоминаю об этом факте потому, что подобного странного состояния не случалось уже мне испытывать другой раз в жизни»[525].

Трудности постоянных переездов хорошо иллюстрирует и такое выразительное свидетельство. Мемуаристка А. Е. Лабзина (1758-1828), родившаяся на Южном Урале в небогатой дворянской семье, писала в своих воспоминаниях о том, сколь сурово обращалась с нею, девочкой, мать. И кормили-то её скудно, и особым образом закаляли: ребёнок должен был гулять пешком даже в самые сильные морозы, а шубы не было. И если от снега промокнут ноги, то мокрые чулки она сушила дома прямо на ногах, не снимая. Когда же родительницу спрашивали, отчего она воспитывает дочь свою так грубо, то, дескать, она отвечала: «Я не знаю, в каком она положении будет; может быть, и в бедном, или выйдет замужза такого, с которым должна будет по дорогам ездить: то не наскучит мужу и не будет знать, что такое прихоть, а всем будет довольна и всё вытерпит. А ежели будет богата, то легко привыкнет к хорошему». Лабзина добавляла: «Она как будто предвидела мою участь, что мне надо будет всё это испытать! Важивала меня вёрст по двадцати в крестьянской телеге и заставляла и верхом ездить, и на поле пешком ходить – тоже вёрст десять»[526]. Вот и в повести А. В. Дружинина «Полинька Сакс» (1847) серьёзный мужчина – бывший офицер, ставший чиновником – говорил своей молоденькой жене, ещё почти ребёнку, когда она просилась вместе с ним ехать за четыреста вёрст: «Только ты ведь балованное дитя, выдержишь ли ты скачку по теперешним дорогам?» (курсив мой. – В. К.)[527].

«Ездить по дорогам», «скакать по теперешним дорогам» – такое приравнивалось к серьёзным жизненным невзгодам, вроде бедности.

Знаменитый политик эпохи Александра I М. М. Сперанский, будучи отстранён от двора, в 1816–1819 гг. служил пензенским губернатором. Его молодая дочь Елизавета (Е. М. Фролова-Багреева, 1799-1857, ставшая впоследствии писательницей) собиралась приехать к нему из Петербурга. В письме, посланном из Пензы 17 апреля 1817 г., Сперанский наставлял её: «Кстати об экипажах, существенное дело есть сохранить их от Петербурга до Новагорода по жёсткой дороге; далее же всё будет очень мягко». Главный тракт Российской империи – от Петербурга до Москвы – пролегал через Новгород и находился тогда в дурном состоянии. Затем, когда Елизавета, наконец, выехала и добралась до Москвы, где и остановилась, он получил её письмо и сразу же, 8 октября 1818 г., ответил. Его послание начиналось так: «Сейчас письмо от любезной моей Елизаветы из Москвы. Теперь я покойнее. Как ни худа дорога между столиц, всё она менее представляет опасностей. Более всего я боялся, чтоб экипажи ваши вам не изменили». И далее – важное для нас обобщение видного вельможи, умного и много повидавшего человека: «Вообще путешествие по России есть сущая пытка, и много пройдёт ещё времени прежде, нежели сделается оно сносным. Урок тем, кои меряют образование народов по блеску их столиц»[528].

В марте 1819 г. Сперанский получил назначение стать генерал-губернатором Сибири и отправился туда. Он жил в Иркутске и Тобольске, много ездил по обширным сибирским землям и постоянно переписывался с дочерью. В его письмах, в том числе и тех, что он посылал прямо с дороги, почти вовсе нет упоминаний об обстоятельствах, трудностях и невзгодах сибирских путей-дорог. Видимо, хорошо образованный и религиозно настроенный человек стоически переносил всё это и не хотел тревожить любимую дочь. Напротив, он охотно отмечал плодородие и благоденствие Юго-Западной Сибири, а в остальном (имея в виду тех, кто готов был видеть в Сибири романтическую страну вроде полусказочной Индии) расценивал её как обычную, пусть отдалённую и протяжённую, часть империи.

Неприятны, тягостны, а то и опасны бывали поломки на дорогах. Митрополит Московский и Коломенский Филарет (1782/1783-1867), добираясь из Москвы в Петербург летом 1835 г., писал настоятельнице Борисоглебского Аносина монастыря в Подмосковье Евгении (Мещерской): «Моё путешествие затруднилось было в первый день тем, что у колеса переломилась чека, винтовая гайка слетела, и колесо, ничем не придерживаемое, катясь около трёх вёрст, наконец внезапно слетело же. Однако гайка нашлась, около трёх вёрст назади, а чеку заменили карманным платком, пущенным в винт гайки, дабы закрепить её. Затем путь был благопоспешен»[529].

Многие путешественники того времени отмечали, что отдохнуть толком в пути не получается – ни прямо в повозке на дороге (там сильно трясёт либо же до тошноты укачивает), ни на постоялых дворах, на которых, как сказано у А. С. Пушкина, «клопы да блохи», а то и угар. У Н. А. Некрасова в поэме «Русские женщины» (1872), там, где он описывал путь героини в Сибирь во второй половине 1820-х гг., есть двустишие: «Обычные сцены: на станциях ад – // Ругаются, спорят, дерутся»[530].

В «Неоконченных повестях» (1843) В. А. Соллогуба один персонаж, которому надо было ехать из Петербурга через Харьков в Одессу, упоминал о дорожном утомлении лаконически, как о хорошо известном обстотельстве. Вот он добрался, наконец, до Харькова. «Насилу дотащился я до гостиницы – так я был утомлён и разбит дорогой. Вы знаете, что такое русская езда на перекладной телеге. Я бросился на трактирный диван и заснул, как спят после шести бессонных суток»[531].

В зачине другой повести Соллогуба – «Воспитанница» (1846, из цикла «Теменевская ярмарка») – сказано: «В нынешнем году привелось мне снова поездить по православным дорогам и, признаюсь чистосердечно, не без душевного трепета принёс я бока свои на жертву мостовым, гатям, косогорам, отслужившим мостам и прочим препровождениям времени, насмешливо ожидающим свою измученную добычу»[532].

Архиепископу Никанору (Бровковичу, 1826–1890) на протяжении всей жизни приходилось много разъезжать. Он недолюбливал эти передвижения. В 1858 г. его, архимандрита, перевели из Риги в Саратов. Ехать нужно было через Петербург и Москву. Исследователь его жизни и творчества А. П. Соловьёв, пересказывая записи самого Никанора, отметил: «Негативным моментом дороги была, как это обычно бывает, сама дорога: отсутствие провианта по пути, невозможность заснуть, необходимость выходить из кареты в тех случаях, когда она застревала в грязи (ранняя весна была тёплой в Прибалтике, а карета оказалась санной)». О пути уже за Москвой Никанор писал: «Тут я очутился лицом к лицу с русскою природою: с низкопоклонною дерзостью ямщиков, с прескверными станциями, с крайне разбитою дорогою так, что меня беспрерывно перебрасывало с боку на бок; с пустынными, за Рязанью – даже с степными видами… с сильными холодами так, что я, закутанный в несколько шуб, промерзал до внутренностей, и в добавок, с великим постом». Да, его путешествие проходило во время Великого поста, хотя, возможно, в последней фразе – намёк и на скудное питание. Никанор сетовал, что на изрытых колдобинами дорогах укачивало так, что он не мог ни спать, ни есть: «…Если бы судьбе угодно было бросить меня примерно в Иркутск, я не доехал бы, – умер бы на дороге от голода и бессонницы»[533].

Молодой офицер П. А. Кропоткин в 1860-х гг. во время летней поездки по Западной Сибири выразительно описал в своём путевом дневнике ещё и некоторые иные неудобства. Ему тогда три дня кряду пришлось ехать в крытом тарантасе под мелким, «петербургским» дождём. И вот, наконец, дождик прекратился. «Это дало мне возможность опустить верх тарантаса, а то при тряской дороге голова и… (именно так в тексте. – В. К.) страдают невыносимо; впрочем, они никогда не страдают вместе зараз, – их выгоды прямо противоположны: устроишь сиденье помягче – голова при всяком толчке бьётся об верх; вынешь из-под себя лишнее, что бывает большею частью, – … страдает невыносимо, она у меня и теперь сильно болит»[534]. И это в тарантасе, который (как известно хотя бы из повести В. А. Соллогуба «Тарантас») был, пожалуй, самым удобным и спокойным русским экипажем!..

П. А. Вяземский, прекрасно изучивший на собственных боках российские пути сообщения – и большие тракты, и еле заметные дорожки между деревеньками, – в стихотворении «Кибитка» (1828) живописал езду по зимней дороге как «зимний ад», а саму кибитку именовал «подвижным казематом», «подвижной пыткой». Там те же постоянные толчки и удары, что и в крытом тарантасе у Кропоткина: «…То подтолкнёт тебя в бока, // То головой стучишь, как молот»[535]. В другом своём стихотворении – «Дорогою», написанном спустя тридцать лет, Вяземский именовал мальпост (почтовую карету) «душной тюрьмой» и повторял определение дороги как ада. Мол, он бы мог назвать дорогу чистилищем, «когда б гостиницы немного были чище, // А не ручных зверьков любимое жилище». И провидел вскорости иную дорогу, «которою меня отправят на погост: // А там и этого ещё тесней мальпост»[536].

В другом стихотворении, «Русские просёлки» (1841), Вяземский упоминал о том, что ему приходилось быть свидетелем различных опасностей и катастроф. Он и на Бородинском поле под неприятельскими ядрами бывал – там под ним убило двух коней, и как-то раз «на море горел», счастливо избежав двух смертей – огненной и морской («И оставалось мне на выбор произвольный // Быть гусем жареным иль рыбой малосольной»), и видывал ужасное столкновение «двух паровозов, двух волканов». Ну, а вот ещё один ад – дороги с их повседневными опасностями:

Но это случаи, несчастье, приключенье,

А здесь – так быть должно, такое заведенье,

Порядок искони, нормальный, коренной,

Чтоб быть, как на часах, бессменно под бедой.

И если выйдешь сух нечаянно от Сциллы,

То у Харибды ждать увечья иль могилы.

В общем, писал Вяземский, «просёлки – ад земной…». Впрочем, тут же, как бы положась на всесильный русский авось, поэт восклицал: «…Но русский бог велик! // Велик – ужнечего сказать – и наш ямщик»[537].

И это только малая часть невзгод и трудностей старинных российских дорог. Ужасны бывали полуразрушенные мосты. На узеньких зимних дорожках сложно было разминуться встречным – сплошь и рядом до драк доходило. Когда поднималась метель, путники сбивались с колеи и вязли в сугробах, рискуя замёрзнуть насмерть. По большим дорогам вплоть до второй половины XIX в. пошаливали разбойнички. Да и волков следовало опасаться. И вообще гибель подстерегала повсюду: то лошади, испугавшись, понесут, то на ухабе вывалишься, то при спуске ямщик лошадей не удержит.

В старину дальняя дорога бывала столь непростой, она порой оборачивалась такими непредвиденными ситуациями, что люди, подмечая это, говорили: там и проверяется настоящая дружба. В рассказе Д. Н. Мамина-Сибиряка «Старый шайтан» (1903, из цикла «Сибирские рассказы») один из героев, пробираясь в компании невзлюбивших его товарищей по трудному таёжному пути, припоминал поговорку, «что истинные друзья познаются только в игре и в дороге»[538]. Более известна поговорка о том, что друзья познаются в беде. Ну, так и в дороге тоже. Тем более что «бедой» кое-где на Руси называли простую двухколёсную повозку[539].

Когда кто-то из близких в пути

В старой России существовало много обычаев, обрядов, поверий, этикетных норм, которые должны были обеспечить благополучное возвращение человеку, уходившему или уезжавшему из безопасного домашнего пространства.

Повсеместно был распространён запрет спрашивать, куда именно другой направляется. Особенно если это был охотник или рыбак, уходивший на промысел. Если кто приставал, то в ответ часто звучали, так сказать, «неинформативные отговорки»[540]: «Куда-куда!.. На кудыкину гору!!» Д. К. Зеленин обращал внимание, что в русских говорах запретными в таких ситуациях являлись слова «куда», «далече ли», «где» и т. п. Иногда нежелательны бывали также иные вопросы, например: «Что делаете?» И вообще старались не выспрашивать о предполагаемом или планируемом действии. Зеленин полагал, что это проявление табу, только табу не на слова (слова-то и выражения использовались различные), а на действия – именно на вопрошание. Такое табу могло возникнуть в промысловой среде – у охотников, рыбаков. Чаще всего запрещалось спрашивать «куда?», и в этом случае на строгость запрета могло влиять созвучие с корнем «куд», которым обозначалось колдовство (ср. «кудеса», «кудесник»), а ещё, быть может, сходствос куриным кудахтаньем, что тоже оценивалось негативно[541].

Г. И. Попов, обобщивший множество собранных на рубеже XIX–XX вв. этнографических материалов, передавал в своей книге о народной медицине слова знающей деревенской женщины: «Когда идёшь на ключ за водой, – советует одна старуха-крестьянка, – не надо ни с кем говорить. Кто навстречу попадёт, ничего не надо спрашивать и не сказывать»[542].

В 2002 г. фольклорная экспедиция РГГУ в с. Тихманьга Каргопольского района Архангельской области записала от А. И. Русановой (1921 г. р.) сведения об этом запрете: «У нас старик бывало был да как пойдёт (Кузьмой звали): “Кузьма, ты куда?” Ён (матюкливый тожо был), хе, не одну матушку сказал, а то так: “На кудыкину гору! Никогда не спрашывай, пошла… подальше!” <смеётся> Вот. Не скажет никогда. “Далёко ли”, наоть сказать, “далёко ли пошол?”, а не “куда?”. “Далёко ли пошол?”»[543] В Няндомском районе Карелии о вопросе, заданном не к месту (со словом «куда»), было сказано: «Укудыкал, дак ничиво и ни набирёш»[544]. В конце XIX в. в Калужской губернии на такое грубовато отвечали: «Куды, куды! В лягушачьи пруды – лягушек ловить да тебя, дурака, кормить!» А в 1960-х гг. в Амурской области – так: «На Кудыкину Гору, мышей ловить, тебя кормить!»[545]

По материалам из Владимирской области, изученным В. Е. Добровольской, никогда нельзя говорить, куда идёшь, если пошёл по воду. Считалось, что вода может наслать немоту или глухоту на того, кто прямо об этом скажет[546]. Кроме того, во Владимирской области нельзя было говорить, что отправляешься «за водой» – нужно было только так: «по воду». По утверждению Добровольской, такое выражение отмечено ещё на Терском берегу Белого моря и у старообрядцев Литвы. «Подобный материал в других источниках нам не встречался»[547]. На самом же деле то, что реплика «за водой» нежелательна, – это широко распространённое и в наши дни в России, Белоруссии, Украине предписание. Обычно на такое указывает старший младшему или менее сведущему, поправляя его речь. Например, городской школьник в 1960-х гг., выезжая иногда на лето из областного центра в д. Ежово Зуевского района Кировской области, обратил внимание, что все там говорили: пошёл «по воду», «по ягоды», «по хлеб» и т. д.[548]

Запрет разузнавать, куда путник направился, был отмечен в конце XIX в. у казахов (их тогда именовали киргизами): «…Если встречный человек спросит: “Куда вы едете?”, то едущий в гневе с раздражением произносит: “А тебе какое дело?”»[549]

В Пудожском районе Карелии до сих пор, кроме обычного предубеждения против «кудыканья», существует стойкий запрет говорить, что человек уходит «недалеко» или «ненадолго». Если скажешь, что уходишь ненадолго и отправляешься куда-нибудь недалече, то в лучшем случае тебя постигнет неудача, а то можно и вообще не вернуться[550].

Когда же близкий человек был в дальнем пути, то остававшиеся дома, отгуляв при провожании, старались вести себя чинно и богоугодно, понимая всю сложность путешествия. Особенно если этот путь был на богомолье.

В Вятском крае издавна так повелось, что многие мещане, да и те из крестьян, кто мог такое себе позволить, отправляли своих подросших, вступавших в самостоятельную жизнь сыновей в паломническое путешествие на Соловки. Об этом упоминал, например, служивший в 1835–1838 гг. в Вятке ректором семинарии и настоятелем Успенского Трифонова монастыря Никодим (Казанцев или Казанский). Он даже именовал Соловецкий монастырь «вятским Иерусалимом»[551]. Вообще Соловецкий монастырь как место паломничества был на Вятке очень популярен[552]. В отчёте церковнослужителей находившегося на западе Вятской губернии с. Шаранги (ныне – посёлок, районный центр в Нижегородской области), составленном, очевидно, в самом конце 1860-х гг., говорилось о местных крестьянах: «В значительном числе совершаются путешествия каждогодно в Соловецкий монастырь и на Великую реку»[553] (под «Великой рекой» подразумевалось с. Великорецкое, где произошло явление почитаемой на Вятке иконы Николая Чудотворца). Студент Н. М. Щапов, побывавший на Соловках в 1901 г., записал в дневнике, что там на две примерно сотни монахов приходилось около 900 так называемых «годовиков», то есть людей, что пришли в монастырь потрудиться, по своему или родительскому обету. И все они были родом из северных губерний[554].

Священник и краевед Н. Г. Кибардин писал о вятских обычаях середины XIX в.: «Отпуская сына или внука к Соловецким, созывают всех родственников, варят непременно пиво и бражничают дня два, потом, отслуживши в приходской церкви молебен, благословляют в дорогу небольшим хлебом, разрезывают его на две половины, из коих одну дают путешественнику, а другую оставляют дома. В отсутствие богомольца все его домашние воздерживаются сколько возможно от пьянства и вообще всех пороков, ходят часто в церковь, исправляют молебны и особенно в то время, когда, по их расчету, богомолец должен быть на воде. Вышедши из дому, богомолец не должен оглядываться назад, чтобы не тосковать в дороге» (курсив автора. – В. К.)[555].

А. С. Пушкин, вспоминая в начале своего очерка «Путешествие из Москвы в Петербург» (1834)о давней, лет за пятнадцать до того, поездке со слугой Иваном в Петербург ещё по старой, неудобной дороге, шутливо заметил: «Не знаю, кто из нас, Иван или я, согрешил перед выездом, но путешествие наше было неблагополучно»[556]. Не только близким, оставшимся дома, нужно было вести себя прилично, но и сам отъезжающий не должен был грешить – недаром поездка начиналась с напутного молебна.

Запрещалось мести сор в избе (либо же выносить мусор, мыть пол), покуда кто-то из близких, выехав из этого дома, находится в дороге – а то ему «пути не будет». Русские и украинцы старались не устраивать уборки в доме и даже ничего из вещей не перекладывать[557]. Видимо, это некогда делалось для того, чтобы вернувшийся из мифологически опасного (в некотором смысле потустороннего) мира дороги человек мог бы легче «опознать» своё обжитое пространство. Ирина В. (1970 г. р.), уроженка и жительница г. Вятки (Кирова), поясняла своё нежелание делать уборку в квартире тем, что её дочь в сопровождении бабушки в этот самый день летела на самолёте отдыхать на море: «Вот когда они доберутся, когда позвонят мне, – тогда…»[558] Писательница Маша Трауб в рассказе, маскирующемся под зарисовку из обыденной жизни, приводила такой эпизод:

«Вот буквально вчера он улетел в командировку. Я его собрала, проводила и надумала помыть полы. Но сначала позвонила маме, узнать, как у неё дела.

– Андрей улетел, я собираюсь полы мыть, у нас всё в порядке, – отчиталась я.

– Не мой полы! – проорала мама.

– Почему?

– Пусть долетит сначала.

Моя мама не верит ни в какие приметы, а ужтем более в мытьё полов на дорогу. Верит в хороший коньяк, сигареты, новый детектив и в то, что она лучше всех знает, как воспитывать внуков. Ну, и что все их таланты – от неё. И вдруг она начала рассказывать мне, что если я помою полы, то обязательно что-нибудь случится»[559].

Современный запрет мыть полы в случае, когда кто-то из близких в пути, развился, надо думать, из старинного запрета в такой ситуации выметать из избы сор.

В Вилегодском районе Архангельской области, судя по записи писателя и краеведа Л. А. Полушина, о подобных запретах судили так: «Не провожай гостя с сором, не выметай сор, когда человек идёт из избы, – накличешь ссору»[560]. Это поверье, помимо прочего, связано с созвучием слов «сор» и «ссора» (можно даже предположить, что эти слова однокоренные). Похоже, что и нынешнее обыкновение по возможности не трогать домашние вещи умершего человека («оставить всё, как было при нём») может корениться как в побуждении особо выделить вещи покойного (и, если можно, избавиться от них), так и в подспудном ощущении, что эти вещи – нечто вроде знаков его присутствия, при сохранении которых остаётся и надежда на общение с ним. С другой стороны, например, во Владимирской губернии в конце XIX в. в первый же день после похорон было принято мыть пол, чтобы «не пахло покойником»[561]. Г. И. Кабакова, изучавшая славянские народные представления об обонятельных впечатлениях и образах умирания и смерти, писала: «Запаху смерти приписывается разрушительная сила, которая опасна не только для ближайшего окружения покойника, но и для всего сообщества. Запах смерти заразителен». Она так комментировала свидетельство о скором мытье пола после похорон: «По возвращении с кладбища семья занимается очищением дома от следов пребывания покойника. Если запах первым оповестил о приближении смерти, то он же последним покидает дом»[562]. Однако, кроме такого, очистительного, аспекта, мытьё пола может рассматриваться и в контексте «выпроваживания». Когда кто-то из семьи был в пути, то, чтобы его путешествие совершилось благополучно и он мог вернуться в свой дом, нельзя было «заметать» или «замывать» ему дорогу. А чтобы покойник, которого перевезли на кладбище, упокоился там и больше не приходил, требовалось поскорее сделать уборку. Тем более что для такой уборки во Владимирской губернии не просто мели пол, а мыли его, тоесть использовали воду. Вода же играла важнейшую роль в погребальном обряде. М. Менцей, которая специально изучала этот вопрос, не соглашалась с распространённым убеждением учёных, будто вода в таких обрядах являлась лишь средством магического разграничения иотгораживания мира мёртвых от мира живых. По её мнению, всё сложнее: вода могла быть и местопребыванием души покойника, и связующим звеном между двумя мирами. Но и она не отрицала, что, кроме этих двух уровней восприятия водной стихии, был и третий: а именно такой, когда вода являлась разделителем мира живых и мира мёртвых, знаком размежевания двух этих состояний[563].

По словам Т. Б. Щепанской, изучавшей домашние запреты при провожании, «после отъезда кого-либо из обитателей весь его дом оказывался в символической зоне отчуждения: из него в день отъезда ничего никому не давали и не одалживали, старались ничего не выносить и даже не выметать сор. Соприкоснувшись с дорогой, дом временно утрачивал некоторые свои качества: обычные домашние действия – уборка, стирка и проч. – оказывались под запретом»[564]. Она ставила эти запреты в контекст, так сказать, «соприкосновения с дорогой», а «дорога», в противоположность «дому», была, согласно её концепции, сферой внешней, опасной, смертоносной.

А. А. Потебня отмечал, что «в Малороссии есть обычай, выпроводивши кого-нибудь из близких, пить за его счастье в дороге, что называется “гладить дорогу”». Он объяснял это так: «У всех славян распространено сближение пути со смертью. ‹…› Связь между умершими и отправившимися в путь, с одной стороны, и живыми, оставшимися дома, с другой, не прерывается, и чувства последних отзываются в тех. Отсюда “гладить дорогу” может значить веселить себя и тем облегчать разлуку тому, кто уехал»[565].

Этот обычай известен не только при отправлении в далёкий путь. Например, в центральной Украине в середине XIX в. при начале июньских сенокосных работ хозяйка, отправив косарей на луг с большим количеством угощения и выпивки, тут же вместе с соседками начинала варить им обед, чтобы затем, как было принято, самой прийти с едой к работникам. При этом женщины не только готовили работникам обед, они собирались ещё и для того, чтобы «погладить косарям дорогу». Интересно, что украинский этнограф М. А. Максимович (1804–1873), рассказывая об этом, даже не пояснял это выражение, хотя он писал по-русски и имел в виду, прежде всего, русского читателя[566]. Понятно, что путь косарям был недалёк. И привычка «гладить дорогу» отправлявшимся на покос означает, что этот обычай приурочивался также к выходу из дома для какого-либо важного, ритуально значимого дела.

Но и с ситуацией смерти это также бывало связано. Так, в разных местах Русского Севера при похоронах впереди процессии шла женщина, которая не являлась родственницей умершему. Первому попавшемуся навстречу человеку она передавала отрез ткани или деньги, говоря: «Помяни новопреставленного раба Божия (имярек)». Считалось, что эта милостыня «чистит, гладит покойнику путь-дорожку»[567].

Отмеченная Потебнёй ассоциативная связь пути с мифологизированными представлениями о дорожных опасностях и даже о смерти, разумеется, заслуживает внимания. Однако в остальном же дело, скорее всего, не в том, что, веселя себя, домашние радуют уехавшего и облегчают ему путь. Во-первых, само выражение «гладить дорогу» напоминает распространённое пожелание «скатертью дорога!» (слова, которые прежде могли быть уважительно-серьезным благопожеланием). Дорога должна стать ровной и гладкой, движение – быстрым и лёгким. Во-вторых, выпивка «за тех, кто в пути» соотносится с обычаем «варить пиво» и «бражничать» (например, как было отмечено выше, у вятчан при отправлении сына в паломничество на Соловки). Пережиточно-смягчённый вариант такого напутственного бражничанья – устойчиво сохраняющееся и поныне обыкновение выпивать «на посошок», «на дугу». Знаток местных обычаев из Череповецкого уезда Новгородской губернии в конце XIX в. пояснял: «…Посошком называют у нас последнюю рюмку вина перед уходом; её выпивают обыкновенно, когда гости уже прощаются, уходя из дому…»[568] А иной раз, например, в Вятском крае говорят и так: «на бичик» (имеется в виду бич, котором погоняли коней в дороге[569]). Кроме того, у многих других народов при отправлении близкого человека в дальний путь было принято выплёскивать ему под ноги воду. Это действие учёные понимали и как обряд очищения, и как способ избавления от возможной или от бывшей в прошлом порчи. А. ван Геннеп объяснял его как «обряд отделения» при ритуальном «переходе»[570]. У славян лили воду под ноги отъезжающему – отправлявшемуся из дома в дорогу. Плескали её также вслед покойнику, которого провожали на кладбище. На Русском Севере это называлось «заливать след»[571]. Возможно, обычай выпивки, чтобы «гладить дорогу», равно как и обычай выпивать «на посошок» перед отправлением в путь, следует поставить в один ряд с таким же использованием воды во время отдаления близкого человека, при «переходном» его состоянии. Если так, то любопытно, что вода как стихия (как преграда и граница, как рубеж, означающий удаление) заменилась иной «водицей» – водкой. Основа водки, спирт – это ведь, в соответствии с принятой терминологией, вода, только особенная, «aqua vitae». Кстати, и в отношении выпивки у нас во время застолья принято рассуждать в категориях движения-прохождения: мол, «хорошо пошла», «будто Христос стопами прошёлся». Или, как говорят на Вятке, «будто Христос по сердцу (по душе) босичком прошёлся».

Вполне возможно, что обычаи и народные речения, вроде отмеченного Потебнёй и Максимовичем, были не только у украинцев. Сама заложенная в них идея налаживать путь перед серьёзным делом при помощи обрядового угощенья, выпивки соответствует глубинным народным представлениям.

Интересно подмечать, как эти укоренённые представления порождали образные выражения и метафоры. Вот, например, А. А. Фет вспоминал, как его, четырнадцатилетнего, в начале 1835 г. привезли из родительского поместья на Орловщине в Петербург, чтобы определить в какое-либо подходящее учебное заведение. Он писал: «Пока отец сглаживал перед нами дальнейшие пути жизни, я проводил время…» и т. д.[572] Не обязательно думать, что в этих словах содержится намёк на то, что отец, встречаясь со своими высокопоставленными знакомыми, непременно выпивал с ними. Просто общеизвестная метафора «жизненного пути» сама по себе способна воздействовать на стиль и слог писателя: если жизнь есть путь, то вот отцу и приходится, определяя судьбу своему сыну, подбирать заведение получше, чтобы тем самым устроить жизненный путь ровнее, спокойнее, глаже. Тем более что они сейчас только проделали долгий путь по зимним дорогам из Мценска в Петербург (с остановкой в Москве).

Эта поездка запомнилась Фету. Его дядя, провожая родственников, говорил, что надо обещать по целковому ямщикам, «если они птицей пролетят первую станцию». Фет писал: «К сожалению, мы попали в такие ухабы и развалы, при которых о птичьем полёте нечего было и думать. Вероятно, избегая ещё худшей дороги, мы поехали не на Тулу, а в Калугу…»[573] Может, оттого-то Фет и не любил путешествий. Он признавался: «Самое ненавистное для меня в жизни – это передвижение моего тела с места на место, и поэтому наиболее уныние наводящими словами для меня всегда были: гулять, кататься, ехать. Самый резвый рысак в городе и самый быстрый поезд железной дороги для меня, превращённого при передвижении в поклажу, всё-таки убийственно медленны»[574]. Когда в 1856 г. он отправился в длительное путешествие по Западной Европе, то он был впечатлён увиденным за границей уровнем благоустройства. Судя по всему, одним из сильных впечатлений были обустроенные европейские дороги. Себя он называл засидевшимся «в совершенно бездорожной тогда ещё России»[575]. Очевидно, имелись в виду не только обычные трудности конного пути по обширному отечеству, но и конкретно – недостаток железных дорог. Вспоминая о возвращении на родину, когда нужно было из Варшавы ехать в Орловскую губернию, Фет заметил, что «внутри империи железных дорог в то время не существовало» и потому «пришлось заводиться для брестского шоссе колёсным экипажем…»[576]. Только не нужно понимать это утверждение буквально: тогда уже действовали и Царскосельская (от Петербурга до Царского Села), и Николаевская (от Петербурга до Москвы) железные дороги. Но это были, так сказать, межстоличные дороги, а вот «внутри империи», действительно, ездить можно было только на лошадях. Будучи же в Эстонии, которая тогда входила в состав Российской империи, однако управлялась преимущественно немцами, Фет обращал внимание на то, что там, в отличие от «нашей Руси», «всюду проложили неширокие, но прекрасно содержанные шоссе…». Он подметил: «Таким образом, камни сослужили две службы: сошли с полей и построили усадьбы и шоссе»[577].

Странники-паломники

М. Е. Салтыков-Щедрин, который в 1848–1855 гг. был вынужден жить в г. Вятке, в своих «Губернских очерках» (1856–1857) в сказовом, фольклорном стиле описал трудный путь на поклонение: «Собралася Федосьюшка свет-Пахомовна в путь во дороженьку, угодникам божиим помолиться, святым преславным местам поклониться. Оболокалася Пахомовна в ризы смиренные страннические, препоясывалась она нуждой да терпеньицем, обувалася она в чоботы строгие. “Уж вы, чоботы мои, чоботы строгие, сослужите мне службу верную, доведите меня до святых угодников, до святых угодников, их райских обителей! Ты прости, государь-батюшка, ты прости, государыня матушка! Помолитесь вы за мою душеньку грешную, чтобы та душа грешная кресту потрудилася, потрудившись в светлые обители вселилася!”»[578] Это начало очерка «Пахомовна», помещённого в главе «Богомольцы, странники и проезжие».

Вятский этнограф И. Ю. Трушкова приводила этот отрывок из книги Салтыкова-Щедрина, указывая на характерный для Вятского края нищенский промысел: она почему-то полагала, будто здесь обрисован яркий образ вятских нищих: «Специфичным для Вятской губернии духовным явлением было нищенство как религиозное явление, а позднее – и как промысел. Яркие образы вятских нищих рисуются М. Е. Салтыковым-Щедриным в “Губернских очерках”. Православная сущность в них почти сливается с фольклором…» И далее, приведя эту цитату из «Губернских очерков», она продолжала: «Трудничество через дорогу, элементы жизни как христианского подвига, стремления к “высокому и чистому” на фоне супераскетичного, минимального потребления жизненных благ характеризовало нищих. У них отмечалась особая радость любования природой, добродетельность по отношению к людям. Всё это связывалось с образами странников и богомольцев» (курсив, а также стилистические и прочие особенности текста сохраняю. – В. К.)[579].

Значит, Пахомовна – нищая? Но вот сразу за приведённым отрывком у Салтыкова-Щедрина следует такая фраза: «Идёт Пахомовна путём-дороженькой первый день, идёт она и другой день; на третий день нет у Пахомовны ни хлебца, ни грошика; что взяла с собой, всё поистративала на бедныих, на нищиих, на убогиих»[580]. Получается, что она не то что бы бедная, нищая, убогая. Просто она добрая христианка. Да и в самом этом очерке Салтыков-Щедрин перелагал ритмической прозой, наподобие духовного стиха, легенду именно о праведнице. (Кстати, поэтическое обращение к «чоботам» взято Салтыковым-Щедриным как раз из духовного стиха.) Эта паломница в пути своём избежала искушений и козней дьявольских, испытала чудеса и сподобилась узреть обители райские. Вот финал очерка: «И видит Пахомовна: перед нею святая обитель стоит, обитель стоит тихая, мужьми праведными возвеличенная, посреде её златые главы на храмах светятся, и в тех храмах идёт служба вечная, неустанная. Поют тамо гласами архангельскиими песни херувимские, честное и великолепое имя христово прославляючи со отцем и святым духом и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь»[581].

В «Губернских очерках» Салтыков-Щедрин использовал преимущественно вятские свои впечатления. Недаром очерки открываются художественным описанием Крутогорска – так он именовал Вятку. Это была первая его большая книга, да и писать он её начал непосредственно после возвращения из вятской ссылки[582].

По словам литературоведа В. С. Вахрушева, в очерках «Аринушка» и «Пахомовна» «рассказчик переносит нас на время в мир древних легенд, в пространство вымысла, не забывая, однако, о том, что речь идёт всё-таки о реальных людях, о вятских крестьянках середины XIX века». Характерно, что в этих очерках «высокий метафорический строй» повествования «соединяется органично с диалектными вятскими словами»[583].

…А Пахомовна – православная паломница, странница.

Священник Сергий Сидоров (1895–1937) в 1930-х гг. набрасывал очерки под названием «О странниках Русской земли». Это не было научным текстом. О. Сергий писал свои очерки, припоминая виденное, узнанное, обобщая всё это. Он называл странничество подвигом, причём исключительно русским, «в котором Русь выявила свой лик»[584]. Разумеется, он имел в виду преимущественно странничество религиозное – паломнические путешествия, поклонение святыням, странничество-юродство и т. п. В соответствии с таким пониманием о. Сергий выделял три вида странничества: во-первых, уход от господствующей Церкви – «путь самости, желания создать свою собственную религию, желания выявить во что бы то ни стало новое»; во-вторых, странничество мятежных душ, особенно интеллигентных – «путь богоискателей, людей жаждущих, но не могущих найти Христа»; и в-третьих – «путь светлый странничества, когда, порвав с уютом и семьёй, становятся странники во имя Христа на дорогу для того, чтобы с неё уйти в могилу». Вот эти третьи – «странники ради странничества», а не ради «ухода» и ради «исканий» – особенно были дороги автору[585]. По суждению о. Сергия, есть одна общая черта, соединяющая «три вида странничества Руси – это скитания по дорогам». Он пояснял: «Все странники связаны с дорогами, знают завораживающую силу путей Руси. Дороги, перелески, тихие предрассветные зори, суровые бури одинаково встречали их, одинаково пели им свои песни… И они возлюбили эти голоса Руси, они предались дороге до конца, предались, исчезнув в её нескончаемых далях. Дорога встречает вступивших на путь страннический, манит к себе душу, вкусившую тревоги исканий»[586].

В научной же литературе типы странников охарактеризованы Т. Б. Щепанской. Она описала убогих (нищих), странников-богомольцев, странствующих святых, самозванцев, вестников, а также действия и ситуации, задаваемые появлением того или иного странника. Правда, именно о паломниках к святым местам у неё немного – чуть больше страницы[587].

А. Б. Мороз, обсуждая народные предания о святом Александре Ошевенском, заметил: «Собственно, нищета всегда связана в традиционной культуре со странническим образом жизни: нищие ходят из места в место, собирая милостыню, нищие – всегда странники»[588].

Нищие странствуют, но не все странствующие нищи[589]. Пахомовна же у Салтыкова-Щедрина паломничала, она брела как раз к «угодникам божиим» – вероятно, к соловецким. Вятчане, как уже сказано, именно на Соловки обычно и хаживали.

Писатель-этнограф С. В. Максимов, в 1856–1857 гг. путешествовавший по Русскому Северу, описывая в своей документальной книге «Год на Севере» направлявшихся на Соловки паломников, тоже, как и Салтыков-Щедрин, сразу переходил на фольклорную стилистику:

«Видится мне дряблая, разбитая ногами и голосом старушонка в крашенинном сарафане, с остроносой сорокой (старинный головной убор замужних женщин. – В. К.) на голове, баба плаксивая, богомольная: вывела она сыновей, дождалась и баловливых внуков. В товариществе попова Гаранюшки баженника-дурачка да Матвеюшки, что позапрошлый год медведь ломал, да не изломал совсем, сама с клюкой, Христовым именем пробирается она в неведомый ей край.

Дребезжит её разбитый голос под волоковыми окнами спопутных городов, сёл и деревушек. В деревушках видят у старухи котомку за плечами, старенькие лаптишки под котомкой – в избу зовут:

– Богомолушка, кормилица?

– Нешто, родимые.

– Куда Бог несёт?

– К Соловецким, родители, за грехи свои Богу помолиться.

– Далеко, кормилушка, далеко. Возьми-ка, сердобольная, гривенку: поставь и за нас свечку там – не погнушайся, богоданная! А вот тебе пятак за проход, пирог на дорогу. Да присядь-ко, касатушка, пообедай.

Бредёт эта старушоночка и цокает: рассказывает про свою родину за густыми сосновыми лесами ветлужскими и кедровыми лесами вологодскими. Молит она милостыньки и у вагана-шенкурца и у холмогора-заугольника. Приходит, наконец, и в длинный Архангельск, но уже не с пустыми руками, хотя и с разбитыми, сильно отяжелевшими ногами. Поскупится она заплатить, из бережливости и скопидомства, лишний грош, её заставят щипать паклю или прясть канатное прядево – и без денег свезут…»[590]

Словом, по Максимову, обычная паломница – вовсе не нищая. Другое дело, что в пути «богомольной старушке» добросердечные крестьяне подают, да к тому же она сама «из бережливости и скопидомства» старается поберечь свой грошик где только можно.

А ужна монастырской ладье, что везла паломников на Соловки, – там-то всякий народ собирался. Максимов продолжал: «Вот она… посреди густой толпы богомольного люда. Едет тут и бородатый раздобревший купец, которому удалось хватить горячую копейку на выгодном казённом подряде. Едет тут и оставленный за штатом недальний чиновник, из духовного звания, распевающий в досужее время церковные стихиры и не пропустивший на своём веку ни одной заутрени и обедни в воскресный день. Едет тут и сухой монах дальнего монастыря из-под Киева, отправленный со сборною памятью и игуменским благословением… Все тут вместе: и светская архангельская дама – вдова с томными глазами, со вкрадчивым разговором и в костюме, имеющем претензию на заметное качество, и бойкая щебетунья баба-солдатка из Соломбалы, и длинный семинарист богословского класса, и дальний сельский поп, низкопоклонный, угодливый, приниженный»[591].

В книге «Сибирь и каторга» (1871) Максимов писал о бродячих артелях лукавых паломников, гораздых обманывать простодушных крестьян, ведь те охотно подавали странникам-паломникам: «Видя в самом процессе трудного пешего путешествия богоугодный подвиг, задавшись мыслью и твёрдо стоя на положении, что только та молитва скорее идёт к небу, которая у самых нетленных тел препоручена заступникам и угодникам Божиим, народ видит затем во всех странниках подобного рода счастливцев, божьих людей. Препоручая себя молитвам этих людей, народ везде, на всех пунктах (даже и на больших торных дорогах), даёт этим странникам бесплатный приют, даровой прокорм и деньги в натуре на дальнюю путь-дорогу и на заздравную и заупокойную просфоры. Главнее всего, с этих странников берут обещание, приправляемое усердною просьбою, не оставлять их святыми подарками на обратном пути и не обходить их избы окольною дорогою, не принеся им тех освящённых памяток, какими с избытком запасаются монахи святых мест и какими в обилии снабжают они богомольцев»[592]. Судя по наблюдениям Максимова, крестьяне, движимые религиозным чувством, сами предлагали «богомольцам» услуги и подаяния. Хотя зачастую те вряд ли бывали достойны такого обращения: «Не знают того и не хотят знать простые и доверчивые деревенские люди, что часто мимо них проходят в Соловки такие артели, которые в прошлом году бродили около Москвы, года через два очутятся в Киеве, ещё через несколько лет попадут на Афон и в Иерусалим. Не знают они, что вся жизнь артелей этих проходит в постоянном, неугомонном бродяжничестве, что бродяжничество успело опутать их соблазнами и тенётами лёгкого промысла так, что многие странники сами не видят во мнимом спасении своём необлыжного греха против личной совести и против общества. Нет простому человеку дела до того, что это – тунеядцы, что артели их сбиваются греховно и большею частью на самых корыстных расчётах и служат одному из семи неумолимых и смертных грехов. Нет нужды решать такие дела, где замешалось дело совести – самые тёмные дела, судить которые народ наш, по многовековой привычке, не умеет и не любит»[593].

В ещё одной книге Максимова, «Бродячая Русь Христа-ради» (1877), большая глава «Богомолы и богомольцы» была посвящена описанию странников-паломников. Вот группа богомольцев на дальнем пути по лесной дороге – к монастырю, где «святые угодники». В недалёкой уже от монастыря деревне с бабы-паломницы местные попросили грош за воду для питья. Другой паломник ей растолковывает: «Тако дело, бабынька, тако празднично дело. За питьё деньги стали просить – значит, угодники близко. Подмонастырщина живёт. Тем здесь торгуют. Всякий норовит около богомольца поживиться, и того дела он ждёт круглый год»[594]. А ведь действительно, у хорошего паломника денежки непременно водятся. Вот в ином месте книги Максимов уже от себя уточнял: «Несмотря на то, что всякий богомолец, в глазах остальных, делается благочестивым человеком, возбуждающим уважение и обязывающим на посильную помощь, дальнее богомолье требует более или менее крупных денежных запасов. Без того никто не пускается в путь, помня от веков неизменное правило-пословицу: “Монастырь докуку любит”, т. е. и молитвы, и приношения». Он пояснял: «В приискивании денег для дальнего монастыря заключаются для богомольного православного люда первые тяжёлые испытания, когда, с одной стороны, голос совести понуждает поспешить с исполнением обета, а обидная нужда и безысходная бедность безжалостно заставляют медлить и откладывать не только на месяцы, но и на целые годы». Вот и собирали денежки: «бережливостью в заработках», займом, а чаще всего – «доброхотными вкладами соседей»[595]. Максимов рисовал сцену, схожую с той, что была в его книге «Год на Севере»: как «страдалец-странник», бредущий «к Соловецким», добирается, наконец, до чьего-то жилья. Там его кормят-поят, оставляют переночевать, а денег за приём не берут и даже сами дают ему копеечки, чтоб свечку угодникам поставить и просвирку вынуть. «Охотливо даются и берутся эти копеечки и, как милостыня, подспоряющая благочестивому подвигу и пособляющая на тот случай, когда невозможен расчёт и нелегка предусмотрительность». Согласно Максимову, «мирским даянием удаётся многим бережливым достигать самых дальних целей богомолья, именно потому, что богомольцы в пути сливаются в народном представлении с нищей братией»[596].

Так что в дорогу паломники отправлялись-то с деньгами, но в пути им волей-неволей приходилось пользоваться «мирским даянием». Это бывало и подспорьем для небогатых странников, и взаимным религиозным долгом. Такие странники уподоблялись «нищей братии», хотя по сути ею не были. Богомольным странникам-паломникам подавали охотно. Идущие на Соловки вятчане возглашали особую, «соловецкую молитву»: «Поусердствуйте, православные, к соловецким на молебен» (имелись в виду чудотворцы)[597].

У актёра и писателя И. Ф. Горбунова в написанных, очевидно, в 1850-х или в самом начале 1860-х гг. «сценах из народного быта» с названием «Постоялый двор» есть эпизод, когда на придорожный постоялый двор зашла «странная», то есть странница – паломница, бредущая в дальнюю пустынь.

«Странница (отворяя дверь). Пущают, матушка, странных?

Кухарка. Отчего жне пущать, у нас всех пущают: постоялый двор на то.

Странница. Бедная я, матушка, неимущая. Христовым именем иду.

Кухарка. Войди, раба божья, милости просим. В пустынь?

Странница. В пустынь, голубушка.

Кухарка. К угоднику?

Странница. К угоднику, матушка.

Кухарка. Много к нему, батюшке, народу идёт. Как же ты, матушка, по обещанью?

Странница. По обещанью, сестрица. Слышала, голубушка, я во сне звук трубный.

Кухарка. Ай, матушка!.. Чего сподобилась! Расскажи, голубка… Ты, может, потребляешь этого-то? (Показывает на водку.) Поднесу…

Странница (стыдливо). Не брезгую мирским даянием. Коли ваша милость будет.

Кухарка. Стыда тут нет, матушка. Вам без этого нельзя – ходите.

Странница. Много мы ходим, матушка, круглый год, почитай, ходим. (Пьёт.) Благодарю покорно, матушка, пошли вам господи на вашу долю».

Эта не брезговавшая «мирским даянием» странница, которая, по собственным её словам, «бедная», «неимущая», – она, как выяснилось из дальнейшего разговора, не совсем нищая. Когда её «хозяина», то есть мужа, «в некруты сдали», приспособилась она быть наёмной служанкой: «Сперва-наперво у аптекаря два года жила, у армянина невступно год жила, а там и пошла всё по купцам». На реплику кухарки, что мол, «у купцов житьё хорошее», поддакнула: «На что лучше: первый сорт житьё! Мне, по моему характеру, только и жить у купцов: женщина я набалованная, кусок люблю хороший, чай мне чтобы беспременно, ну, а по купечеству насчёт этого слободно». Чай в середине XIX в. ещё был напитком дорогим и потому весьма ценился простолюдинами. Так что, оказывается, она вполне неплохо жила по купеческим семьям, да и сама себя называла «женщиной набалованной». А в реплике кухарки, которая припомнила какого-то знакомого ей купца Павла Матвеича, между делом, проведено явственное различие: «У нас, бывало, у Павла Матвеича, от вашей сестры да от нищей братии отбою нет»[598]. То есть «странные» – это одно, а нищие – другое. Похоже, что этой страннице хозяева-купцы позволяли отлучаться к святым местам надолго.

Вот такая женщина, жившая в сравнительном достатке, под старость и могла отправиться в странствие. А это решение требовало выполнения неписаных, но строго соблюдавшихся правил. Передвигаться желательно было пешком, не следовало пренебрегать угощеньем и прочим «мирским даянием», надо было вести себя скромно, вступать в беседы о «божественном» – рассказывать о чудесах, вещих снах, о виденном и слышанном. И даже если человек у себя дома жил не бедно, в пути к святыне он должен был, скажем так, прибедняться.

В написанном от первого лица рассказе П. И. Мельникова-Печерского «Поярков» (1857) повествовалось о встрече на большой дороге. Ехавшие с ямщиком и приостановившиеся ненадолго двое путников услышали «дрожащий старческий голос», напевавший: «Блажен муж, аллилуия» и т. д. То был «старичок в изношенном сюртуке, с котомкой за плечами». «Путевой товарищ» героя-рассказчика решил, что это богомолец, каких «много по большим дорогам». Он, верно, прежде был дворовым человеком богатого барина – псарём либо музыкантом, а как стал стар и не нужен, то отпросился странствовать по святым местам. Оказалось, однако, что это «титулярный советник Поярков», служивший на различных полицейских должностях, да за проступки отрешённый от должности. Поскольку он не мог уже работать, то и пустился «по святым обителям». Сам он говорил о себе так: «…Нашему брату, убогому страннику, в дворянские да в чиновничьи дома ходу мало: у мужичков больше привитаем, от их трапезы кормимся». И тут же признавался, что он, долгое время будучи полицейским чиновником, не знал толком русский народ, только теперь и понял простых людей по-настоящему. Рассказчик тогда прикинул: «Десять лет становым – и на большой дороге нищим! Чудеса!..»[599] Ну, не то чтобы Поярков и в самом деле был совсем нищ, но этот старик, ходивший по Руси, и вправду уподоблялся нищему страннику (хотя его сюртук всё же был не совсем обычен для простого богомольца). Раз ужсподобился пожилой человек бродить «по святым обителям», то должен принять образ страннический и поведение подобающее.

В повести Н. С. Лескова «Житие одной бабы» (1863), написанной на материалах из родной ему Орловщины, есть персонаж-старик Сила Иваныч Крылушкин. Он жил честно, обихаживал стекавшихся к нему из разных мест больных, пользовался всеобщим уважением. Но знали про него такое: «В молодости он тут вёл свою торговлю, а потом, схоронив на тридцатом году своей жизни жену, которую, по людским рассказам, он сам замучил, Крылушкин прекратил все торговые дела, запер дом и лет пять странничал. Он был в Палестине, в Турции, в Соловках, потом жил с каким-то старцем в Грузии и, научившись от него лечению, вернулся в своё запустелое жилище»[600]. Совсем не беден был Сила Иваныч, а странствовать отправился из-за тёмной этой истории с женой. Винил он себя, должно быть, в её преждевременой кончине…

М. Е. Салтыков-Щедрин в одном из «Пошехонских рассказов» (1883) писал о 1840-х гг.: «“Богомолы” в старые годы составляли особую касту, которой жилось сравнительно хорошо. Это были люди, посвящавшие себя странствованиям и молитвенным подвигам. Были между ними искренние, подвижничавшие ради подвижничества, но были и такие, которые смотрели на свои скитания как на выгодное ремесло. Последняя категория выделялась чаще и была очень многочисленна. Ходили они обыкновенно в полумонашеской одежде, состоявшей из длинного чёрного полукафтанья, подпоясанного широким расшитым поясом, застёгнутым на крючки. Волосы подстригали редко, на голове носили высокие шапочки на манер камилавок и ходили, опираясь правой рукой на высокую трость, вроде поповской. Старозаветные помещики (а преимущественно их жены и вообще женский пол), редко выезжавшие из своих гнёзд, охотно их принимали и сажали за господский стол, успокаивали на гостиных перинах и любили с ними беседовать. Предметом бесед обыкновенно служили разные апокрифические сказания: о хождении души по мытарствам; о том, как некто, быв по ошибке отозван от мира сего и потом вновь возвращён к жизни, передавал сокровенные подробности загробного существования, коих был очевидцем; о том, что будет на страшном суде и какая кого и за что ожидает кара. Но в область непосредственных обличений не пускались, и кары, по-видимому, сулили не весьма строгие, потому что домашний помещичий обиход от этих собеседований не изменялся. Помещицы вздыхали, плакали, но вслед за тем слёзы высыхали и жизнь продолжала течь своей обычной колеёй. Вели себя “богомолы” по большей части скромно: сплетен не переносили, вещей плохо лежащих не утаивали и только изредка запутывались в девичьих, как бы во свидетельство, что и у них, как у прочих смертных, плоть немощна. Но это им извиняли, потому что как же с этим быть? Но главное, что в них восхищало и умиляло, – это то, что большинство их круглый год не вкушало скоромной пищи. Иные даже в светлый праздник ограничивались тем, что поцелуют яичко, да и опять за рыбку да за грибки. От этого постоянного воздержания некоторые из них входили в экстаз и прорицали. Предвещали вещи простые, всем близкие и понятные: неурожай или изобилие плодов земных, ненастье или вёдро, войну или мирное житьё, угадывали пол ребенка в утробе матери и проч. Такие прорицатели особенно чествовались»[601].

За ироничной манерой изложения видна привычная для «старых годов» ситуация, когда существовала особая, легко узнаваемая группа людей – странники по святым местам (или же те, кто охотнее странствовал по гостеприимным для них усадьбам и сёлам). И характеристика «богомолов» открывается у Салтыкова-Щедрина заявлением, что им «жилось сравнительно хорошо».

В России «старых годов» обреталось немало таких богомольцев-странников, которые сделали хождение по святым местам способом своего существования. В книге С. В. Максимова «Бродячая Русь Христа-ради» подробно описан этот тип, точнее, два взаимосвязанных типа: «Итак, перед нами два вековечных типа: благодетеля и молельщика». Богатый и занятой благодетель просит, скажем так, профессионального молельщика походить по святым местам, помолиться за него и его близких. «Труд поощряется и оплачивается, – стало быть, и охотников на него сколько угодно»[602].

Историк И. Г. Прыжов, исследователь русского нищенства – человек, настроенный критически, социалист, революционер-нечаевец, выискивавший социальные, а не чисто религиозные причины этого явления, – в своей книге «Нищие на святой Руси» (1862) спорил с И. М. Снегирёвым, который смотрел на нищенство умилённо – как на глубинное проявление русского духа. Согласно же Прыжову, нищенство – это не исконное, а сложившееся исторически явление, и сам русский народ нищих недолюбливал. В таком вот полемическом контексте Прыжов писал: «Невиданное дело, чтобы крестьянин дельный, заботливый, домовитый пустился в нищенство или в далёкое странничество на богомолье»[603]. Нищенство и странничество по святым местам – не совсем одно и то же, и сам Прыжов, как показывает его книга, прекрасно это понимал. Просто в данном случае, в этой вот реплике, ему важно было указать, что справный мужик, дескать, дорожил своим хозяйством и не отправился бы из дому никуда – ни по миру куски собирать (как нищий), ни в паломничество на богомолье (как странник). И действительно, это так: работящий, зажиточный мужик едва ли мог позволить себе роскошь долго бродить по святым местам. Однако члены его семьи: юноша-сын, старик-отец, пожилая тётушка-вдова, старая дева – двоюродная сестрица – они-то как раз и отправлялись в богоугодное странствие, чтобы и его грехи замолить тоже. И тут вот что важно: уходивший в странствие небедный, в общем, человек внутренне готов был принять на себя неписаные правила поведения паломника, войти в образ «божьего человека». Эти правила делали его кое в чём похожим на нищего – именно потому, что нищая братия богоугодна. Собственно, и знаток этой тематики Прыжов, много читавший, немало выискавший в старинных текстах, а также многое видевший и испытавший сам, упоминал, что среди пёстрой вереницы современных ему московских нищих встречались странники и странницы, собиравшие на дорогу ко Гробу Господню, к Соловецким угодникам, к Тихону Преподобному и т. п. Или, живописуя некоего бывшего московского дьякона, которого расстригли «за чрезмерное осушение стеклянной посуды» и который теперь просил «для обогрения плоти и подкрепления духа», Прыжов добавлял, что при нём находился служка и что сам он «четыре года ужвсё сбирается, чтобы идти на Афон»[604].

В рассказе уроженца г. Елабуги Вятской губернии Д. И. Стахеева (1840–1918) «Извоз» в несколько сатирическом ключе обрисована лукавая странница, которая пришла в дом к богатому купцу и, смиренно говоря, что она намерена «с помощью Божией совершить новое путешествие», предлагает «послать какое приношение», то есть попросту просит денег. Вот как она вещала: «Меня Господь взыскал всеми благами жизни, я жила в роскоши и удовольствии тленного мира сего…», а потом перед нею, дескать, предстал некий сияющий дух, и она стала странствовать. Этот сюжет в её изложении слишком уж напоминает что-нибудь житийное. И от простонародья она себя явно отделяла:

«…Она сложила зонт и, тыкая им в мужиков, сердито ворчала:

– Ну вы, мужичьё, посторонитесь»[605].

В рассказе М. Горького «Страсти-мордасти» (1917, из цикла «По Руси») мальчик-инвалид показывал герою свою «зверильницу» – коробочки с пойманными насекомыми. Каждый такой «зверь» был поименован по соответствию с кем-либо из соседей. «Здесь – жук, дядя Никодим, я его на дворе сцапал, он – странник, из жуликов которые; будто на церковь собирает…»[606]

В общем, и настоящие, богомольные странники прибеднялись, и пройдошливые нищие нередко притворялись, будто они собирают денежки на дорогу к святым местам.

А. Дюма-отец, путешествовавший по России, летом 1858 г. совершил поездку по Ладожскому озеру на о. Валаам. На пароходе, которым он туда добирался, находилась сотня паломников. Они «отправлялись к святыням Валаамским». Вот как Дюма описал их: «Странники эти и странницы весьма неприглядны с виду; все они из плебеев, если слово это уместно в применении к русским. С первого взгляда не сразу отличишь мужчин от женщин, единственный зримый признак последних – отсутствие бороды. Одежды, вернее сказать, лохмотья, у тех и других одинаковы. У мужчин и женщин посох в руке, а за плечами изорванная сума»[607]. Значит, русских паломников, действительно, можно было, на взгляд стороннего человека, принять за нищих. Однако едва ли среди сотниверующих, направлявшихсякмощам чудотворцев Сергия и Германа в Валаамском Преображенском монастыре, сплошь были нищие. Просто от паломников ожидалось утрированно богомольное, приниженное поведение, демонстрация своей «нищеты» да «убогости», даже если они не были уж настолько жалки и неимущи.

Русский учёный-биолог А. К. Энгельмейер, который летом 1899 г. путешествовал по европейскому Северу и пожил некоторое время на Соловках, был человеком просвещённым и, судя по всему, не слишком религиозным. Он упоминал о паломниках как о людях несчастных, серых, убогих, фанатичных, всегда каких-то грязных. В его описании они выглядят нищими, да и передвигаются они на судах в каютах третьего, низшего класса. У него даже вырвалось: «Среди богомольцев почти не видно ни весёлых, ни красивых людей. Те, конечно, и без того счастливы. Им сюда не зачем ездить, разве только из любопытства. Сюда стекаются, как и вообще к святыне, несчастные, калеки и уроды»[608]. Складывается впечатление, что соловецкие паломники если и были интересны Энгельмейеру, то ужво всяком случае не настолько, как любимые им птицы. И оттого они сливались в его глазах в общую серую массу нищебродов и фанатиков.

Известно, что подавляющее большинство паломников были люди простые и небогатые. Среди пилигримов, которые добирались из Российской империи в Святую Землю во второй половине 1890-х гг., было 90 % «простонародья». Две трети отправлявшихся в Палестину – женщины, которые (как, впрочем, и мужчины), по словам современника, выглядели изломанными «жизнью и условиями её». Один из путешественников писал: «Нельзя не поражаться, что нет не только паломников, но даже туристов среди наших интеллигентов»[609]. А, скажем, путь из Петербурга к Соловецким угодникам – частично посуху, частично по воде – вплоть до конца XIX в. бывал и долгим, и очень трудным. Т. Г. Фруменкова, изучавшая эту тему (но не упоминавшая в своей работе о наблюдениях Энгельмейера), писала: «Такие поездки ежегодно совершали сотни богомольцев, и они за долгие годы стали своего рода ритуалом. Устаревшие, опасные средства передвижения и неустроенный быт считались необходимой составной частью паломничества. Это и повергало в ужас туристов из “чистой публики”»[610]. Ещё бы при таких условиях не выглядеть паломникам уставшими, озабоченными, да и неухоженными!

О паломниках, отправлявшихся до революции в Палестину из Рязанской губернии, Х. В. Поплавская писала: «…Подавляющее большинство паломников составляли вдовцы и вдовы в возрасте старше 50 лет». Она объясняла это так: «…Наличие семьи и хозяйства не давало возможности располагать собой, отлучаясь надолго. Помимо этого, для совершения такого далёкого пути необходимо было накопить некоторое количество денег, что возможно было лишь к более зрелому возрасту и при меньшем количестве иждивенцев в семье»[611].

В том-то и состоял феномен дальнего паломничества, что в него отправлялись самые разные люди, и вовсе не обязательно нищие (даже если кто-то из них, пробираясь пешком, не отказывался от подаваемой милостыни). Покормить, обиходить странника-паломника и дать ему денежку – такое воспринималось как религиозный долг, тем более что денежка могла быть «за проход», а могла быть на свечку угодникам соловецким от подающего.

В дневнике крестьянского парнишки А. М. Лалетина, жившего в д. Катаевщине Шепелевской волости Слободского уезда Вятской губернии, есть сделанная в 1895 г. запись: «У бабушки денег много было, и с деньгами ей было хорошо. Она при деньгах занималась странствованием, ходила в Соловецкий монастырь, Киев, Верхотурье, Иерусалим старый и новый. Я думаю, что бабушка израсходовала на это денег немало. Она чуть не каждый год уходила из дома на долгое время»[612].

А вот священник Сергий Сидоров, в соответствии со своим несколько идеализированным пониманием религиозного странничества, воспринимал странников-паломников как людей, добровольно и охотно принявших почти монашеский обет нищенства: «Подвиг страннический учил о полной нищете, он восхвалял свободу от предметов или, говоря словами одного странника, “всего человека обнажал, дабы не думал о богатстве своём”. Подвиг добровольной нищеты знает святая Церковь, почти все её подвиги презирают внешние богатства. ‹…› Странники знают только лишь посох, мешок, иногда Евангелие или Библию, а больше никаких богатств не имеют. “Берегись, странник, лишней копейки! Она обожжёт тебя в день судилища”, – говорила одна странница»[613].

Летом 1850 г. мещанин из г. Слободского Вятской губернии Андрей Юхнёв умер, возвращаясь из Соловецкого монастыря. Его спутник, рясофорный послушник Вятского Успенского Свято-Трифонова монастыря Алексей Якимов привёз в г. Вятку его паспорт и пожитки. Согласно подготовленному тогда документу, после Юхнёва остались только «азан (очевидно, азям, то есть старинная верхняя одежда простолюдинов. – В. К.), полушубок, сапоги, сума, две костяные ложички и очки»[614]. Юхнёв был жителем значительного в то время города, тесно связанного торговыми путями с Архангельском и Белым морем, ходил он не в мужицких лаптях, а в сапогах. В дальнем странствии вещей при нём было немного, но едва ли он нищенствовал. Вероятно, конкретной причиной его паломничества к Соловецким угодникам была тяжкая болезнь, которая его и погубила.

Похоже, что если не брать в расчёт действительно нищих людей из, так сказать, прицерковного круга – вроде описанной Салтыковым-Щедриным Пахомовны, то обычно в паломничество к святым местам отправлялись те, кто был достаточно состоятельным (и ещё, желательно, имел необходимый для длительной отлучки из дома досуг). По крайней мере, для молодого крестьянина Лалетина связь между богатством бабушки и её странствованиями вполне очевидна.

Нищенство же чаще всего бывало в те времена особым, специфическим промыслом. На Вятке особенно заметны были назойливые и вездесущие сунские нищие – из Сунской волости Нолинского уезда. Вот характерный пример. Священник, заполнявший в 1882 г. анкету со сведениями об Иванцовском приходе Слободского уезда, писал: «…Нищенство в приходе почти не существует, так как весь приход составляют одни бедняки»[615]. Бедняки и нищие – это разные категории людей. Первые – просто малоимущие, недостаточные крестьяне, живущие от трудов рук своих. И вообще в анкетных сведениях о церковных приходах обычно более или менее точно указывалось число нищих, именно потому, что это было что-то вроде профессии, которой постоянно занимались некоторые семейства.

В 1998 г. были записаны воспоминания московского старожила С. П. Раевского о его детстве, проведённом в д. Бегичевке на границе Рязанской и Тульской губерний. Он рассказывал, что его, пятилетнего ребёнка, очень интересовали нищие. Они все откуда-то приходили, в самой Бегичевке «побирушек» не было: «Я знал, что в деревне живут люди бедные, но не нищие»[616]. Раевский оставил описание некоторых запомнившихся нищих, вот подзаголовки его очерка: «Старик шорник», «Ванюшка», «Чегодай и Баба-Яга», «Семён Курочкин». И в самом конце – «Мануливна». Эта – наособицу. «Её более всего почитала моя мать, даже няня моя относилась к ней терпимо. Она, по сути, была не просто нищей, а богомолкой, собирающей милостыню на хождение ко Святым местам. С палкой и мешком за спиной она с наступлением весны уходила на богомолье. Трижды, по её словам, ходила в Святую Землю, бывала в Киево-Печерской лавре и во всех ближайших монастырях. Мама любила с ней беседовать, угощать чаем и говорила, что при этом вспоминает княжну Марью из “Войны и мира” с её Божьими людьми. Как я помню, Мануливна была не старой, вполне ещё бодрой и крепкой женщиной с приятным кротким лицом. Одета бедно, но не в лохмотья, как обычные нищие. Приходила она обычно поздней осенью и зимой. Летом она была на богомолье» (курсив мой. – В. К.)[617].

На первый взгляд Раевский и Мануливну числит в нищих. Но при этом оговаривается, что она – не обычная нищая, а богомолка. Вправду ли она при этом собирала милостыню (для хождения по святым местам) или просто не отказывалась принять подарок зажиточных и боголюбивых людей, вроде его матушки, не очень понятно: пятилетний ребёнок вряд ли различал такое.

Ну, а профессиональные нищие охотно выдавали себя за паломников, странствующих к святым местам. Тем более что таковых в народе привечали. Характеризуя государственных крестьян Сарапульского уезда Вятской губернии, местные власти в 1850 г. сообщали: «…Все они имеют обычай принимать странных, делают различные между собою в нуждах вспомоществования и в полной мере соблюдают почтительность к странным…»[618] Но это, конечно же, не означает, что паломники были из нищих.

Интересно заметить, что в традиционных народных рассказах, быличках, легендах образы нищего и странника и в самом деле могут смешиваться. Нищий в таких текстах приходит в дом хозяев издалека, то есть он является странником, хотя его определяют как «нищего». Такие сюжеты записаны, к примеру, в Полесье. В них нищий странник, придя в дом, умеет вызнать, разведать, разглядеть необычное. Он видит, как ведьма собирается на шабаш, как змеи и жабы приносят ведьме украденное у чужих коров молоко, он слышит, как ангелы предрекают судьбу новорожденному. Он и сам способен предугадывать, например, погоду и урожай[619]. В общем, нищий странник обладает сверхъестественными способностями. В этом такой персонаж народной несказочной прозы схожс иными «чужаками».

Если в традиционных народных рассказах фигуры «нищего» и «странника» почти сливаются, то по более реалистичным ситуациям, выявленным этнографами и бытописателями, заметно, что в народном восприятии XIX – начала XX в. уже бывало разделение таких людей.

Исследователи отмечают, что само по себе преодоление тягот пути к святыне, испытание трудной дорогой, которая к тому же непременно воспринималась как опасная, было необходимой частью паломничества. Поэтому так часто ходили пешком, а по морю плыли на вёслах[620]. В присланной в Этнографическое бюро из Новгородской губернии корреспонденции говорилось: «Путь на лошадях в летнее время считается предосудительным, так как крестьяне, отправляясь на богомолье, имеют в виду, кроме поклонения святыне, ещё потрудиться и постранствовать в дороге»[621]. В этом же ряду – благоговейное обхождение святыни паломниками (например, древнего монастыря, святого озера и т. п.), причём нередко на коленях. Согласно данным В. В. Виноградова, в Невельском районе Псковской области есть несколько почитаемых источников, расположенных в болоте. Эти источники, вода которых считается целебной, святой, находятся поодаль от селений, в труднодоступных местах, к которым надо пробираться по специальным тропам. При этом вблизи жилья, разумеется, есть вполне доступные источники воды, но они не считаются чем-либо примечательными. В них берут воду запросто и повседневно, а к тем, что на болоте, ходят по важным случаям – для исцеления, для вызывания дождя, при болезнях скота, на крещенье[622].

А многие обитатели далёкого Приуралья добирались даже в Грецию, на Афон. Во второй половине XIX в. бывало так, что на Афоне жило до семидесяти вятчан. Влияние афонского монашества на православную жизнь России, да и Вятки в частности, было весьма заметно[623]. Студент Киевской духовной академии А. Г. Стадницкий (будущий митрополит Арсений; 1862–1936) во время паломнического путешествия на Афон летом 1883 г. встретил на пароходе вятчан. Он записал в своём дневнике: «Между богомольцами на Афон есть два крестьянина Вятской губернии, два Пермской, два Тверской, один Астраханской, три отставных солдата и несколько других». Стадницкий отметил: «Боже мой, какие жалкие на вид вятичи и пермяки: оборванные, измученные, голодные… просто жаль смотреть. Как оказалось – они месяца полтора из дому… пешком пришли в Киев, оттуда в Одессу и, по их словам, если бы возможно было, то “пешочком” бы и на Афон. Вот самоотвержение! Нужно именно удивляться такой сильной вере наших русских крестьян! Все они, кажется, думают остаться на Афоне, “если Господь и Царица Небесная соблаговолят”»[624].

Пути в старину бывали протяжёнными и трудными. Когда человек мучительно и долго преодолевал вязкое пространство, особенно в паломническом странствии, его близкие искали способы помочь ему. Да и сам он зачастую начинал вести себя на особый лад. Эти обстоятельства и ситуации порождали множество запретов, обычаев, обрядовых предписаний.

Глава 5. Последний путь

Вот, сиротинки божии, вот ваши родители: собрались они в дальнюю, вековечную путь-дороженьку… Вот смотрите, наглядывайтесь на них; а их душеньки около вас вьются… невидимо вьются около вас…

Алексей Потехин. «Крестьянские дети»

Обряды жизненного цикла в традиционной народной культуре обрамляли бытие человека и обозначали важнейшие переломные моменты этого бытия. Это обряды родильные, свадебные, погребальные. К ним обычно причисляют также инициацию, определявшую переход из детско-юношеского возраста и статуса во взрослое состояние. Впрочем, если инициация и была некогда цельным обрядовым комплексом, распространённым повсеместно, то в историческое время (когда в нашем распоряжении появляется достаточно разнообразных источников) она у большинства народов не сохранилась.

Считается, что в основе обрядов жизненного цикла лежит единая или, по крайней мере, сходная парадигма, которую упрощённо можно представить так: удаление от сообщества – радикальное изменение – возвращение уже в ином статусе. Тема движения, пути – как реального, так и осмыслявшегося мифологически – оказывается при этом важнейшей.

При рождении и принятии младенца в «наш мир» тема пути бывает заметна[625]. Только, возможно, она не так акцентирована и не столь явственна. Этот аспект родильных обрядов следовало бы разрабатывать особо. Передвижения же на свадьбе настолько значимы, что они заслуживают отдельного обстоятельного разговора. Учёные, конечно, занимаются ими. Здесь этого касаться не будем[626]. А вот о теме движения и о символике пути при погребении речь сейчас и пойдёт.

«Я отправляюсь…»

В повести В. Т. Нарежного «Мария», опубликованной в 1824 г., главная героиня, находясь при смерти, обратилась к отцу: «Батюшка! – сказала она с улыбкой ангела, – благословите меня: я отправляюсь в путь дальний»[627]. В напечатанной в 1871 г. повести Н. С. Лескова «Смех и горе» к врачу обращалось крестьянское семейство, говоря о своём старике, которого тот лечить пытался: «…Да ужон совсем в путь-то собрался… и причастился, теперь ему ужбольно охота помереть»[628]. В романе А. Ф. Писемского «Масоны» (1880) пожилая хозяйка сообщала заехавшему в дом гостю о случившейся незадолго до того смерти одной из своих дочерей: «А Людмила у нас уехала… – рассказывала старушка, желавшая, конечно, сказать, что Людмила умерла». И вот какова реакция гостя: «Лябьев и на это выразил молчаливой миной сожаление»[629]. То есть такой речевой оборот гостю вполне ясен – он входит в принятый у русских набор эвфемистических обозначений смерти как пространственного удаления. В повести Н. Г. Гарина-Михайловского «Детство Тёмы» (1892), где речь шла о начале 1870-х гг., мальчик, подойдя к тяжело больному отцу, услышал от него: «Живи, Тёма». Мальчик растерянно отвечал: «Вместе, папа, будем жить». Но отец на это сказал: «Нет уж… пора мне собираться… – И, помолчав, прибавил: – в дальнюю дорогу…»[630]

А вот – эпизод из рассказа современного автора:

«Жену проводил…

– Да ты чё! Она же здоровая была…

– Да нет, не в этом смысле. В Москву проводил.

– Слава Богу, долго жить будет»[631].

Газетная статья о московском хосписе начинается так:

«Одной новенькой медсестре сказали: “У тебя пациент ушёл”, так она побежала его искать. А потом поняла, – рассказывает Таня Семчишева.

Таня работает в Первом московском хосписе с добровольцами»[632].

«Хождение» человека, то есть способность самостоятельно передвигаться, в славянской традиционной культуре воспринималось как сущностное свойство самой жизни. Терминами, обозначавшими «хождение», «переход», называли также отдельные фазы индивидуального бытия, в том числе и такую важнейшую, как умирание[633].

По словам О. А. Седаковой, исследовавшей славянские народные представления о смерти, «важнейшая для погребального обряда семантическая тема – это тема пути» (курсив автора. – В. К.). В приметах и поверьях, в обрядовых действиях во время похорон постоянно прослеживается идея ухода, движения, дальней дороги[634]. По мнению Л. Г. Невской, «“дорога” становится ключевым концептом, т. к. с её помощью разрешается основная коллизия обряда – разъединение сфер жизни и смерти»[635]. В совместной работе Л. Г. Невской, Т. М. Николаевой, И. А. Седаковой, Т. В. Цивьян тоже утверждалось, что «путь (дорога) и связанные с ним представления образуют сердцевину погребального фольклора, так как именно посредством этого концепта разрешается его основная коллизия – важное для живых разъединение сфер жизни и смерти и шире – своего и чужого, снятие хаоса, возникшего в результате самого факта смерти, восстановление безопасного для социума порядка» (курсив авторов. – В. К.)[636]. С. М. Толстая отмечала многообразие и укоренённость мотива долгого, трудного, опасного пути в традиционном погребальном обряде: «Мотив пути и преодоления преград на пути в иной мир находит многообразные воплощения в ритуальных и вербальных формах: ср. обычай “мостить мосты” и “класть кладки” по умершим, чтобы они могли перебраться через воду; обычай, вынув хлеб из печи, положить туда полено, чтобы оно послужило мостом через реку на “том свете” (полес.); обычай, требующий, чтобы повитуха подарила своему восприемнику поясок, по которому он, как по кладке, переведёт её на “том свете” через реку (з. – укр.); обычай печь на сороковины (или на Вознесение) “лестницы”, по которым душа поднимется на небо; верования о стеклянной горе на пути на “тот свет” и т. п.»[637]. Обсуждая эту тему, она сочла нужным заметить: «То, что это не исследовательское понятие, привнесённое трактовкой погребального ритуала как rite de passage («обряд перехода»; курсив автора. – В. К.), а категория, присущая самой народной культуре, подтверждается лексикой и фразеологией, связанной с идеей движения и дороги, широко представленной во всех славянских языках»[638].

И действительно, в народной речи для обозначения смерти, умирания, предсмертного состояния часто использовались термины движения: «ушёл», «отошёл», «покинул», «выходит в путь», «переселяется», «выход», «отход», «отпасть», «откатиться». Про агонию и кончину говорили, что у человека одна нога в могиле, а другая тут; что человек «на смертной дороге», «собирается в дорогу»; что ему «дорога открыта». В Полесье во время агонии никто не должен был разговаривать с умирающим, окликать его по имени, громко плакать или причитать, «щоб не збити його з путi», а сербы желали умирающему «счастливого пути»[639]. Как в финале стихотворения Е. А. Баратынского «Больной» (1821):

Нам судьба велит разлуку…

Как же быть, друзья? – вздохнуть,

На распутье сжать мне руку

И сказать: счастливый путь![640]

В белорусских похоронных плачах-голошениях погребальное шествие характеризовалось как дорога недолгая, но тяжкая и уже последняя. Путь на кладбище во время похорон бывал у покойника последним путём, после которого для него навсегда «закрывались» все земные стёжки-дорожки. А с другой стороны, ему только предстояла «великая дорога» – так осмыслялся путь в «иной мир». В белорусской традиции этот мир мог именоваться старинным словом «вырай», «вырей». Туда, согласно народным поверьям, улетали на зиму птицы. В белорусском фольклоре умерший нередко «летел» на «тот свет», его представляли в птичьем облике – голубем, соколом, кукушкой, соловьём, лебедем[641]. В загадках о смерти встречается мотив «бега» и «погони» – например: «Кто бежит и кто гонится, два борца борются?» И это несмотря на то, что другой признак смерти и мертвеца – отсутствие движения, неподвижность[642]. Гроб представлял собою своего рода транспортное средство, в старину нередко он и впрямь изготавливался наподобие лодки, челна[643]. Написанную на бумажке молитву, которую клали в гроб с покойным, в прошлом называли «подорожной»[644], то есть так же, как документ, дающий возможность дальнего проезда. В дневнике писателя Ф. М. Решетникова есть запись от 29 ноября 1866 г., когда он хоронил своего знакомого. Там одна женщина сказала: «У нас в деревне поп, хотя и много покойников, прочитывает подорожную и сунет сам ему в руки…» Решетников добавлял: «А здесь она сама вложила ему» (курсив автора. – В. К.)[645].

В традиционной культуре славянских народов для поминок по умершему было принято выпекать особый поминальный хлеб. Даже сами названия этих обрядовых изделий «отражают мотивы пути на “тот свет”, восхождения на небо…»: у болгар – «пътнина» (путевой), у жителей Южной России – «лесенка»[646].

В разных местах Полесья – в XIX в. в Волынской губернии и в XX в. в Брестской области – была записана поговорка о покойниках, что они живым «дорогу трут», то есть торят, прокладывают. Например, когда мимо хаты жительницы с. Олтуш Малоритского района Брестской области О. Д. Авдиюк провозили покойника, она сказала: «А нэхай мруть – дорогу труть, // А ми сухари насушимо // И соби туда рушимо (двинемся. – В. К.)»[647]. Сокращённый русский вариант («Люди мрут, нам дорогу трут») имеется в статье «Тереть» «Толкового словаря» В. И. Даля[648]. Прилагательное «торный», которым определяется проложенный, утоптанный путь, как и само название такого пути – «тор», происходит от того же корня, что и глагол «тереть»[649].

«Дорожная» символика умирания и смерти была не только у славян. В общем-то у всех народов путешествие в «иной мир» обставлялось обрядами, связанными с идеей «перехода» («обрядами перехода»), а погребальный инвентарь бывал, по сути, снаряжением отправляющегося в далёкую дорогу путника[650]. В надгробных причитаниях путь покойного подразумевался протяжённым, хотя бы селение от кладбища находилось недалеко. И наоборот: идея пути вообще была связана с представлением об отдалённости и о сфере смерти[651].

Д. Н. Мамин-Сибиряк в заметках «От Урала до Москвы» (1881) приводил слова уральского сплавщика – перегонщика гружёных барок по р. Чусовой. Тот говорил, что заболевших бурлаков (например, простудившихся в холодной воде) просто-напросто выгружают в ближайшей приречной деревне и оставляют там: «Ежели ему жить – так выправится, а если не жилец – одна дорога»[652]. Фраза самая обыкновенная, однако за ней встаёт устойчивая мировоззренческая реальность: умирающему предстоит дорога, причём одна-единственная – на «тот свет». И если перехожий работник – бурлак, покуда жив, может идти в разные края и по любым путям-дорогам, то умершему человеку – путь один, без всякого выбора.

В автобиографической книге И. С. Шмелева (1873–1950) «Лето Господне» описаны впечатления мальчика, у которого умирал отец, расшибшийся при падении с норовистой лошади. Курсивом сам Шмелёв обозначил особенные, грозные слова. Знакомая пожилая женщина, побывав в комнате у больного, говорила: «Ох, не жилец он… по глазкам видать – не жилец, уходит». Затем у Шмелёва – такая фраза: «Все знают, что нет никакой надежды, отходит». Непосредственно перед кончиной отец не мог ни говорить, ни слышать, ни глаз открыть, только пальцы чуть шевелились – «такое всегда, когда отходят». Сразу после смерти: «И теперь папашеньку провожают в дальнюю дорогу, будут читать отходную»[653].

В народной речи до сих пор используется деликатное слово «уйти» вместо «умереть». Жительница пос. Кардымова в Смоленской области, народная певица О. В. Трушина (1919 г. р.) в 1993 г. так обращалась к своему городскому адресату: «Ты не сообщил мне как твой отец: поправился или ушёл. Если жив – доброго здоровья ему, а если ушёл – царство небесное!»[654] Такой способ обозначения смерти прижился и в речах более высокого стиля: слова «он ушёл от нас» звучат в соответствующих ситуациях повсеместно.

К. Г. Паустовский, оценивая в книге «Золотая роза» (1955) выразительность малоизвестных и диалектных слов русского языка, писал: «…Рязанское слово “уходился” вместо “утонул” невыразительно, малопонятно и потому не имеет никакого права на жизнь в общенародном языке»[655]. Рязанский край был Паустовскому хорошо известен, и он мог сам слышать от тамошних крестьян это словечко. Такое же значение у глагола «уходиться» отмечено и в тамбовских говорах: «У нас уходилась одна молоденькая, так её схоронили». А «ухожиками» там называли утопленников[656]. Это – один из разнообразных эвфемизмов, которые нередко использовались в славянских языках для называния самих утопленников и смерти на воде[657].

Вообще же такое слово хорошо засвидетельствовано, причём в разных краях России. В литературе и публицистике XIX в. можно встретить переходный глагол «уходить» (кого-либо), то есть убить; возвратный глагол «уходиться» – как в значении «погибнуть», так и в значении «сильно мучиться, быть доведённым до изнеможения, до полусмерти». Очевидно, «уходиться» (измучаться) – антоним к «расходиться» (разбушеваться). Тогда получается, что первоначальный смысл глагола «уходить(ся)» был связан с представлением об успокоении, умиротворении (например, от усталости). И это слово подошло для эвфемистического обозначения смерти как покоя (ср. «покойник»). Оно оказалось в одном ряду со многими иными, которые относились к умиранию и смерти, а по происхождению были терминами движения.

Показать дорогу умершему

Погребальный обряд можно рассматривать в категориях пространства и передвижения в нём. На этнографических и фольклорных материалах, относящихся к народам России, выявляется погребальная практика, связанная с обрядовым указанием «дороги» покойному. Это и реальная дорога на кладбище, и символически понимаемый, мифологически осмысляемый путь в «иной мир».

У славян к умирающему приходили односельчане и несли гостинцы. С ним прощались как с отправлявшимся в долгий опасный путь[658]. А затем следовало поэтапное удаление покойника из мира живых в мир мёртвых. Часть пути проделывали и живые, провожая покойного. И на каждом этапе было важно огородить пространство живых от соприкосновения с потусторонним миром, различными способами утвердить и подтвердить границу между мирами, сделать так, чтобы уходящий «туда» покойник не возвращался без приглашения. (В народной культуре существовали способы обрядового приглашения, угощения, задабривания покойных предков по определённым календарным датам, после чего непременно следовало их выпроводить из «этого мира»[659].) В украинской и белорусской погребальной традиции известен обряд символического «замыкания» могилы, чтобы покойник там и оставался, не «выходя» оттуда. Это называлось «печатать покойника» (или «запечатать покойника») и делалось по-разному. Как правило, при этом по четырём краям могилы крестообразно ударяли в землю заступом[660].

Умершему нужно было «показать дорогу». Это дорога на кладбище, по которой шла погребальная процессия и которую таким вот образом «проходил» и сам он, причём в последний раз (ср. выражение «в последний путь»). Мёртвый человек должен был сделаться «покойным», успокоившимся, недвижимым, как бы уснувшим («усопшим»). А путь его до могилы должен обязательно стать «последним» – ведь если бы он превратился в «ходячего» мертвеца и начал «приходить» из могилы, то это было бы несчастьем для живущих. По замечанию О. А. Седаковой, путь, который моделировался погребальным обрядом, – это путь прямой, невозвратный, достигающий цели. Он явно противопоставлялся блужданию «нечистых» покойников. С другой стороны, такого рода блуждание, плутание могло стать следствием нарушения обрядовых предписаний[661]. Скажем, если человек заблудился в лесу и стал накручивать круги по чащобе, то это было признаком того, что он подпал под власть нечистой силы, которая его и «водит».

В некоторых местностях центральной России дорогой на «тот свет» представлялись Млечный Путь и радуга[662].

Народное представление о «последнем пути» отражается в причитаниях по покойнику. Это путь дальний и трудный[663]. Например, в карело-финских причитаниях дорога на «тот свет» обозначалась словом, которое можно передать по-русски выражением: «которую нельзя пройти повторно»[664]. Примечательно, что у карелов и финнов последняя дорога иногда описывалась как имеющая знаки, не позволявшие заблудиться – уставленная дорожными вехами (с несрезанными сучьями)[665].

Обозначить дорогу умершему нужно было для того, чтобы быстро и верно проводить его на «тот свет», чтобы этот «последний путь» и вправду стал финальным – прямым, последовательным, завершённым, окончательным. О. А. Седакова писала, что «погребальный обряд можно представить как ступенчатое удаление смерти из области живых, водворение её на “законном” пространстве кладбища и замыкание там, “проводы” покойного до “переправы”…»[666]. По словам Е. Е. Левкиевской, «иногда представление о дороге на “тот свет” оказывается даже более важным и детально разработанным, чем собственно устройство самого загробного мира…»[667].

Поскольку очень распространённым и древним был мотив перехода души на «тот свет» по мосту, то при похоронах и поминках у славян, как и других народов, могли настилать мостки. Например, через ручьи и топкие места устраивали гати и мостики, клали брёвна для переправы. А в старинных церковных поучениях осуждались действия тех, которые «мосты чинять по мртвых»[668]. Устройство «мостов» – это оборудование дороги, должного «последнего пути».

У многих народов мёртвых выносили из дома не тем путём, которым обычно ходили живые, а иначе – через окно, через пролом в стене или в крыше. Уже Д. Н. Анучин объяснял это тем, что мёртвый не должен был никогда больше по своей воле посещать живых. Так что его старались обмануть, не показывать ему верного пути обратно в дом[669]. «Посещение» же покойником своих домашних допускалось только по определённым поминальным и праздничным дням, обставлялось многими условиями, обрядами, оберегами и непременно завершалось проводами обратно – на кладбище, в могилу, в «иной мир». Словом, как писал А. К. Байбурин, «дорога в мир мёртвых не должна совпадать с путями живых»[670].

И в наши дни фольклористы и этнографы записывают народные рассказы, в которых отмечено представление о пути от дома на кладбище, который надо «навести», «указать» покойному. Часто его оформляли еловыми вешками и еловыми лапами (либо же иными хвойными ветвями)[671]. Так, у белорусов Гомельщины вслед покойнику кидали еловые ветки, чтобы он мог в течение сорока дней «ходить» домой[672].

В крупных русских городах в первой половине XIX в. украшение дороги хвойными ветками, кажется, было частью заведённого ритуала при всяких сколько-нибудь приличных похоронах. В очерке А. П. Башуцкого «Гробовой мастер» (из альманаха «Наши, списанные с натуры русскими», который публиковался в Петербурге в 1841–1842 гг.) приводился предъявленный к оплате счёт за похороны некоего генерала. Конечно, это вполне условный список, но всё же перечень расходов «Печального счёта», высчитанный «мастером Иваном Терентьевым Тихоморовым» «в Санктпетербурге» должен отражать те погребальные реалии, что были тогда в обыкновении. Среди прочего там упомянута этакая статья расходов: «Усыпание скорбного пути зелёным ельником, от дому до самого кладбища», стоимостью в 41 р. 40 к. (А общий счёт немилосердного гробовщика – 3552 р. 40 к. ассигнациями[673].) В написанной в 1833 г. повести А. С. Пушкина «Пиковая дама» о посещении героем церкви для прощания со старухой-аристократкой сказано так: «…Германн решился подойти ко гробу. Он поклонился в землю и несколько минут лежал на холодном полу, усыпанном ельником»[674].

В книге И. С. Шмелёва «Лето Господне», написанной по воспоминаниям его московского детства 1870–1880-х гг., рассказывалось о том, как умирал отец. Старик Горкин, друживший с мальчиком, сразу после кончины отца говорил: «А Михал Иванов-то наш, уголь да венички-то нам возит… цельный воз можжевельнику привёз, от себя… и денег не возьмёт. Всю улицу застелим, и у Казанской, как на Пасху будет. Можжевелка, она круглый год зелёная, не отмирает…» Мальчик отозвался на это: «Она… бессмертная, да?» И Горкин подтвердил: «Будто так. И на Пасху можжевелка, и под гробик, как выносить. Как премудро-то положено… ишь подгадал ты как – бессмертная!» Мальчик ответил: «Это не я, ты сказывал… как плотника Мартына несли… ты под Мартынушку всё кидал… две тачки…» На другой день одна из бывших в доме женщин говорила мальчику: «А погляди-ка на улицу, сколько можжевельничку насыпано, камушков не видать, мягко, тихо… А-а, вон ка-ак… не отмирает, бессмертный… во-он что-о. Всё-то ты знаешь, умница моя… и душенька бессмертная! Верно, бессмертная»[675]. Судя по путевым заметкам 1881 г. хорошо знавшего Екатеринбург писателя Д. Н. Мамина-Сибиряка, в этом городе при похоронах богатого человека непременно разбрасывали хвою от дома до церкви, где проходило отпевание. И доверенные люди изготовителей мраморных памятников сразу же по следу хвои бежали в дом покойного… Соперничавшие между собой представители различных фабрик и мастерских обманывали друг друга: «…Возьмёт соберёт хвою-то от дома, где, значит, поминки, да к другому дому и подбросит, а сам на другой день заказ получит»[676]. В Берёзовском заводе, который находился в Екатеринбургском уезде Пермской губернии, в XIX в. по пути на кладбище перед траурной процессией разбрасывали летом цветы, а зимой – еловые ветви[677]. И. А. Шмелёва, которая родилась в 1917 г. в семье священника, служившего в с. Успенском Слободского уезда Вятской губернии, вспоминала: «Папа под репрессии попасть не успел, умер в 1921 г. Помню похороны отца. Лошади, запряжённые в сани. Гроб закрытый со стёклышком. И много-много пихтовых веток. Ехали от больницы до кладбища, кучер и говорит мне: “Бросай эти веточки”. И я всю дорогу бросала. Похоронили папу в городе Слободском на старом кладбище»[678].

В Максатинском районе Тверской области летом 2011 г. молодые участницы летней школы по журналистике записали: «Я гробы делаю, кстати, исключительно из хвойных пород, чтобы отгонять нечисть, – говорит Лев Николаевич, директор похоронного бюро “Вечность”. – Часто приходится выполнять обычаи конкретных людей: например, провожая в последний путь, закидывать дорогу еловыми ветвями, чтобы усопшая душа не нашла дорогу назад»[679]. Вообще-то в XX в. такое иногда проделывали, если покойник считался заведомо весьма опасным для живых, например, когда он был колдун. Тогда ему хвойными ветвями «загораживали», «преграждали» путь с кладбища. Тут становится значимой колкость хвои – именно острое, колючее бывает преградой для «нечисти» и «ходячих» мертвецов. Значит, можно было с помощью хвойных растений и «показывать дорогу» покойнику, и «преграждать» её.

Пермское диалектное выражение «ельник не сватат» (то есть «не сватает») относилось к старикам, которые слишком зажились на свете[680].

У живущих на юге Прикамья русских было принято на Пасху украшать божницы и дома хвойными (обычно пихтовыми) ветками. В Чернушинском районе такие украшения объясняли тем, что «Иисус Христос, когда воскрес, тоже шёл в рай по еловым веткам»[681]. Конечно, вечнозелёные деревья являются в некотором смысле также и символами жизни, но, судя по всему, именно привычная для народа погребальная символика хвойных ветвей могла сказаться на таком обыкновении.

Хвойные растения у многих народов – и древних, и современных – имели отношение к погребально-поминальной символике[682]. Впрочем, надо иметь в виду, что срубленные деревца ели либо же еловые ветки могли использоваться для обозначения пути в самых разных ситуациях, не обязательно погребально-поминальных. Например, в России в XVIII–XIX вв. ими было принято украшать масленичные горки[683].

Идея указания покойному его дороги повлияла на самые разные погребальные обычаи. Кое-где у русского населения горнозаводских посёлков Урала в XIX в. на поминках перед выходом из-за стола подавали так называемый «белый кисель» из муки и мёда, который, как говорили, должен был «торить дорогу» покойному[684].

У чувашей-язычников Альметьевского района Татарстана было принято сразу после кончины кидать яйцо в сторону кладбища, чтобы душа покойного знала туда дорогу. А когда покойника подносили к кладбищу, то бросали в специально отведённом месте в овраг взятый из печки-каменки в бане горячий камень, чтобы покойнику «была добрая дорога». Заботились и о том, чтобы умерший знал верный путь – и, конечно же, не в дом, не к живым, а к воде: как только могила была закопана, один из родственников спускался к ручью и пускал по воде нитку. Это означало, что он указывал ему путь к воде[685].

У некоторых групп хантов при похоронах убивали собаку на могиле, объясняя, что она человеку дорогу показывает[686]. Вообще у обских угров специфическое отношение к собакам. Они явно воспринимались как существа особые, мифологически значимые. Их часто приносили в жертву. (При этом в повседневной жизни о собаках зачастую заботились не слишком.) У иранцев, мифология которых оказала значительное влияние на традиционную культуру угорских народов, собаки тоже являлись важными ритуально-мифологическими существами. Известен, например, иранский крылатый пёс Сэнмурв (к которому, по всей видимости, восходит такое языческое божество Руси из пантеона князя Владимира, как Симаргл[687]). Так что путь покойному в «иной мир» у хантов именно собака и прокладывала, ведь она хорошо знала дорогу туда.

В русской народной традиции «наводили дорогу» не только мёртвому для его «последнего пути». На Русском Севере была, к примеру, такая молодёжная шалость: «простилали» (или «протрясали») дорожку между домами девушки и ухаживавшего за нею парня, насыпая сажу, золу, солому, выставляя в ряд поленья, чтобы было заметно, «кто ково любит»[688]. Так что «наведение дороги» могло быть игровым, и в этом случае она должна была стать явственно видимой.

Итак, погребальная обрядовая практика «показывания дороги» покойному широко распространена у народов Евразии и, судя по всему, очень архаична. Она восходит к древнейшим представлениям о долгом и трудном пути, который предстоит умершему человеку. «Показывали дорогу» покойному для того, чтоб она стала последней, завершённой и чтобы заодно заградить ему, принадлежащему отныне к «иному миру», путь назад, в мир живых. Эта обрядовая практика моделировала пространство в соответствии с традицией, в которой миры живых и мёртвых взаимопроницаемы, они контактируют меж собой и вообще расположены в пространственном отношении поблизости, но в сущностном смысле – весьма далеки и чужды друг другу.

Предосторожности на последнем пути

Движение похоронной процессии сопровождалось особыми мерами ритуальной предосторожности. Слишком важен был «последний путь». Нужно было сделать всё, как полагается, чтобы мёртвый человек благополучно перешёл в «иной мир», а живые при этом никак не пострадали.

У сибирских казаков, вынося гроб вперёд ногами, объясняли это так: «Чтоб назад дороги не видел / не знал». Траурная процессия двигалась медленно, останавливаясь на перекрёстках дорог, и при этом непременно запрещалось переходить дорогу похоронному шествию или смотреть на него из окна[689].

В Полесье переходить дорогу похоронной процессии нельзя было ни в коем случае. И встреча с такой процессией, как правило, означала, что вскорости будет ещё один покойник[690].

У украинцев переходить дорогу, когда несут или везут гроб с покойником, небезопасно: у такого человека могут появиться наросты и шишки на теле – «гугли». Кое-где в Харьковской, Сумской и Полтавской областях считается, что к похоронной процессии нужно поворачиваться боком – её можно только провожать взглядом, а встречаться с ней или смотреть прямо на неё нельзя[691].

В с. Чамзинка Инзенского района Ульяновской области во время движения похоронной процессии случилось вроде бы незначительное происшествие: «Метрах в пятидесяти от процессии дорогу переходит женщина. Певчие настораживаются. Васса Михайловна (читалка) говорит, что нельзя переходить дорогу похоронной процессии: это плохая примета»[692].

На Балканах, в Карпатах, а также в Полесье хорошо известно поверье, согласно которому умерший человек мог сделаться «ходячим» покойником, если дорогу похоронной процессии перейдёт или перелетит животное. Также стереглись, чтоб через лежащего в гробу покойника не перескочило домашнее животное – последствия были бы столь же плачевными[693].

Традиционный запрет пересекать дорогу покойному (то есть погребальной процессии), от чего с человеком могли случиться всякие болезни и неприятности, в наше время иной раз переосмысляется. Например, это может казаться невежливым по отношению к покойнику. В Астраханской области записан такой рассказ: «Переходить дорогу покойнику нельзя. Это неуважение. Говорят: ему и так тяжело будет по ступенькам подниматься, а ему ещё и дорогу переходить. Если живой человек хочет куда-то ехать и ему перешла дорогу кошка, то, говорят, пути не будет. Так и здесь: перейти дорогу покойнику – значит пожелать ему худшего»[694]. Когда информант разъяснял этот обычай, ему сразу приходило на ум сопоставление с кошкой. Похоже, что устойчиво сохраняющийся, укоренившийся в народном мировосприятии образ зловещей, пересекающей человеку путь кошки подкрепляет и оживляет представление о вредоносности и невежливости всякого пересечения пути кому бы то ни было – хоть бы и покойнику.

У карел на похоронах делали так. Во время движения погребальной процессии справа на конскую дугу навешивали платок или полотенце, чтобы все встречные, видя это, сворачивали в сторону. Ведь путь для покойника должен быть свободным. А после этот платок оставляли на кладбище, вешая на крест[695]. Кроме того, что платок или полотенце служили в этом случае опознавательными знаками похорон, эти предметы вообще ассоциировались с дорогой у многих народов: уподобление дороги и ткани (даже отдельной нити) было обычным. Причём такие ассоциации известны в том числе и при погребальных и поминальных обрядах: например, при вывешивании за окно избы обрядового полотенца для покойника[696]. Писатель И. С. Соколов-Микитов (1892–1975) в автобиографической повести «Детство» вспоминал, как они ехали однажды с отцом летом по Смоленщине: «В деревнях пахнет навозом, дымком. В некоторых избах под окнами белеют холщовые полотенца. Это значит, что здесь был покойник, закончивший своё земное бытие человек. Странным, страшным кажется мне старинный языческий обычай. “Сорок дён душенька по родному дому тоскует, – вспоминаю разговоры баб, – прилетит, хлебца откушает, водички напьётся, ручником утрётся!” Но и волнуют, разжигая воображение, эти народные поверья»[697]. У русских жителей Прикамья было принято на Радоницу приглашать покойных предков («родителей») в гости. В старинном описании этого обычая говорилось: «В окошко вывешивается полотенце, по которому должны подниматься в избу и обратно родители»[698]. В Полесье, в с. Присно Ветковского района Гомельской области в 1982 г. собирателями было записано пояснение, что полотенца надо класть покойнику в гроб, чтобы он утирался, а под бок – полотно: «это яго дарога будэ…»[699] Кое-где в центральной России при опускании гроба в могилу бросали туда же длинный отрез материи, чтобы он стал на том свете ровной дорогой, по которой отправится покойный. В подобной ситуации использовали также выражения «сшить дорогу», «дорогу зашивать»[700]. Нижегородские крестьяне сразу после смерти человека на наружную стену его дома вывешивали на сорок дней кусок холста, объясняя это тем, что душа покойного, которая всё это время блуждает возле своего жилища, сможет вытереть слёзы. Там же, при выносе тела из ворот дома в церковь для отпевания, человек, который нёс перед гробом икону или крест, непременно должен был подать первому встречному «исконку» – лоскут холста. Считалось, что такая милостыня дойдёт к престолу Божию наперёд души умершего и, умилостив Бога, проложит душе путь, сделавшись чем-то вроде моста «чрез неминуемую реку огненную»[701]. Когда втайне (например, ночью) оставляют такую милостыню возле колодца либо у «скита», где живут «старенькие бабушки», то это можно расценивать как архаичную практику дарообмена с «иным миром» и «высшими силами». А. А. Плотникова, изучившая эту практику русских старообрядцев Румынии, писала: «Полагали, что нитка служит символом дороги, пути, следуя которому подающий тайную милостыню спасётся и избавится от своего горя. По другим сведениям, нитка “вытягивает” человека из тюрьмы, если он попал туда незаслуженно, на том свете – из ада…»[702] Бесермяне во время прощания с умершим раздавали присутствующим нити через гроб, по одной или по три. И говорили: «По ним умерший на тот свет переходит»; «Пусть дорогой ему будут. Умершие на том свете его примут»; «Пусть дорога будет прямой, как нитки»[703].

А у русских, живущих в Архангельской области по берегам Кенозера, было обыкновение хоронить покойных на островах. Летом тела перевозили на вёсельной лодке, а зимой – на лошадях. При этом примечали, как идёт лодка – спокойно ли, не приостанавливается, не начинает ли тонуть. Следили и за ходом лошади. Вот как рассказывала об этом местная старожилка Н. П. Спицына: «Покойнику, что не ладно, так лодка или лошадь вдруг и станут. Одна лодка шла, остановилась, так сказали: “Вышибем тебя!” – так лодка пошла. Когда станет лодка, надо сказать: “Дай нам покою, чтоб не ходить с тобой”»[704].

В Вятском крае фольклористы из Московского университета отмечали такие обычаи: «К кладбищу похоронная процессия движется медленно, стараясь не останавливаться по пути (в противном случае в доме, у которого произошла остановка, вскоре кто-то умрёт). Исключение делается только для прежнего места жительства умершего. Категорически запрещается обгонять скорбное шествие, переходить ему дорогу или возвращаться с полпути»[705].

И в наши дни сохраняются некоторые древние представления об особенностях похоронного пути. Прощаясь с покойным, близкие люди желают ему доброго пути (предполагается, что он ещё может всё слышать). С кладбища, как и в прежние времена, нужно идти другой дорогой – не той, по которой туда пришли. Поскольку современные городские кладбища обычно находятся далеко, за городской чертой, и добираются туда на транспорте, то и возвращаться оттуда можно только той же самой автомобильной дорогой. Тогда говорят, что идти другой дорогой – означает идти от могилы по другим аллеям и тропам кладбища до того места, где стоит автобус[706].

Вот и в похоронных причитаниях путь покойника в «иной мир» рисуется длинным. А в поминальных причитаниях говорится об обратном, коротком пути – с кладбища домой[707].

По заключению Г. А. Левинтона, путешествие на «тот свет» или в иные разновидности нечеловеческого пространства представлялось так: долгий и трудный путь туда – краткий лёгкий путь обратно (хотя встречается и обратное соотношение). К примеру, в европейской волшебной сказке бывает подчеркнут быстрый, но опасный путь туда и при этом никогда не описывается возвращение оттуда. Эта особенность сказочного пространства отразилась в позднейшей европейской литературе путешествий, прежде всего в жанре утопии, где очень часто путь в небывалую страну и путь обратно осуществлялись разными способами[708].

Впрочем, не только на пути с кладбища домой, но и при регулярном посещении живыми кладбища, при «гостевании» там, люди должны были двигаться наоборот – иначе, чем в обычной обстановке, среди живых. На Русском Севере, в Пинежье, «кадили» на кладбище и «угощали» покойников «против солнца обязательно»[709].

Иногда умершему высказывали пожелание, чтобы дорога была «скатертью»[710]. Ведь путь предстоял долгий, трудный. А само это выражение некогда являлось вполне приемлемым напутственным благопожеланием.

Получается, что путь туда, в «иной мир», и путь обратно различны и в погребальных обрядах, и в фольклоре. Это давние, устойчивые представления различных народов. А вообще при движении похоронной процессии – на «последнем пути» умершего – всё было строго регламентировано. Особенно опасались задержки, непредвиденной остановки. Такое воспринималось как проявление чужой, опасной силы. Это могло нарушить ритуальный сценарий и грозило опасностью – прежде всего, для живых. Сходным образом и при свадебных разъездах старались мчаться как можно быстрее, а всякое торможение расценивалось весьма негативно.

Запрягать на «том свете»

Согласно материалам, собранным В. Е. Добровольской, в Гороховецком районе Владимирской области ещё совсем недавно было такое обыкновение. На сороковой день после смерти человека его близкие выглядывали за занавеску в окно. Если видели тройку лошадей и покойного, который ими правит, то это был знак, что его душа попала в рай. А когда могли разглядеть, что его самого, как коня, погоняют, – это дурной знак: он отправился в ад. Говорили: «И значит – если его погоняют, то значит в ад, а если он погоняет, то значит в рай»[711].

Если это редкостное гадание было в действительности сколько-нибудь распространённым, то его можно сопоставить с известным народным убеждением, что на утопленниках да удавленниках черти «воду возят». Выходит, те мертвецы, смерть которых осознавалась как «неправильная», греховная, «не своя», – они в аду, и там их используют как тягловых животных.

Не так давно Г. Ю. Смирнова обратилась к интересной теме – она постаралась объяснить происхождение расхожих выражений вроде «воду возить (на ком-либо)» и т. п. Обычно указывали, что, согласно старинным славянским народным представлениям, именно таким бывало наказание грешников (например, самоубийц) на «том свете» – на них, дескать, черти воду возят, как на лошадях. Ссылаясь же на один из популярных мифологических словарей, Смирнова утверждала, будто в картинах славянского ада этакого загробного наказания грешников нет. И если так, то тогда, по её мнению, образные выражения могут восходить к речи охотников: о плохо «работающих по дичи», медлительных псах говорили, что они «будто воду возят»[712].

Выявленные Смирновой сравнения дурных охотничьих собак с водовозными животными понятны: та лошадь, что тянет тяжёлые бочки с водой – она не резвый скакун, а скорее старый мерин, вот и тащится еле-еле со своим грузом. Однако из этого ещё не следует, будто бы и сами такие выражения происходят из речи охотников. В конце концов, на собаках (тем более на охотничьих – гончих да легавых) у нас не только не возили воду, но и вообще ничего никогда не перевозили. Так что причины для столь странного сближения нерадивого охотничьего пса с сердитым и недовольным жизнью человеком непонятны: мотив «воду возить» к собаке вовсе не применим, попросту нет оснований для уподобления. Охотники, может, и бранили так своих собак, но уже тогда, когда такие образные выражения вошли в повседневный речевой обиход и стали неотъемлемой частью русской фразеологии. Поскольку эти выражения уже издавна были широко распространены и явно не ограничивались узкими профессионально-сословными рамками, то, если поискать как следует, наверняка обнаружится, что они бытовали не только в речи охотников, но и в разговорах военных, священнослужителей, бурлаков, разбойников…

Всё же славянские поверья о таком наказании самоубийц на «том свете» хорошо известны. Надо только обратиться хотя бы к обширному справочному изданию, которое суммирует многочисленные и основательные работы исследователей народной традиции: «С[амоубийцы] пополняют ряды “заложных” покойников и поступают в услужение к нечистой силе: черти используют С[амоубийц] как лошадей, возят на них воду, ездят верхом, запрягают в повозки и часто заезжают к кузнецу, чтобы их подковать. Ср. популярный сюжет восточнославянских быличек: кузнеца ночью будит путник, прося подковать коня; выполняя работу, кузнец узнаёт в лошади человека, недавно повесившегося в соседнем селе» (курсив мой. – В. К.)[713]. Кроме этнолингвистического словаря «Славянские древности», подобных свидетельств и в других изданиях немало.

При этом очевидно, что мотив «черти на самоубийцах воду возят» – это лишь вариант более общей мифологической темы наказания самоубийц. Главное в этом наказании – использование человека (после смерти, разумеется) в качестве вьючного животного или скакуна, то есть уподобление человека животному и эксплуатация его в таком качестве. Известно, что у славян были широко распространены представления о переселении душ умерших людей в животных. Домашний скот являлся посредником между живыми людьми и их предками[714]. А ярмо (хомут) в традиционной народной культуре славян воспринималось как своего рода канал связи с «тем светом»[715].

На Урале рассказывали, что на «том свете» все самоубийцы ходят в хомутах[716] – как бы запряжёнными. И про удавленника говорили, что он «чёрту баран» (добавляя иногда: «уже ободран»). И значит, тоже уподобляли такого мертвеца покорному домашнему животному. Ранний по времени пример использования такого выражения – в книге И. Т. Посошкова «Завещание отеческое», законченной в 1719 г. Посошков, обращаясь к сыну, который в будущем мог бы стать солдатом, предостерегал его от того, чтоб «какие заговоры у себя имети». Он писал: «Аще заговоры иметь будеши, то з Богом вражду возъимееши, понеже въместо Бога будеши у себя имети заговоры. И аще с теми заговоры убьют тебя, то будеши ты чорту баран, и кровь твоя и з душею твоею ни за что погибнет» (курсив мой. – В. К.)[717]. Здесь речь, правда, не о самоубийстве, а о нечестивой кончине вообще. Но результат такой же – попадёшь в ад.

Итак, образные выражения о том, что на ком-либо «воду возят», действительно, могут восходить к идеям о посмертном наказании, когда мертвец приравнивался к домашнему животному.

Во многих местах, а особенно на Украине, были распространены былички о том, как ведьмы по ночам ездят на людях, оборачивая их лошадьми (этот сюжет известен по повести Н. В. Гоголя «Вий») или же просто используя как своеобразное средство передвижения[718]. А в Вятской губернии такое рассказывали про вещиц – баб-колдуний, которые могли принимать сорочий облик. Вещицы умели накидывать на спящего уздечку и разъезжать на человеке, как на лошади[719]. Известен, так сказать, и оборотный сюжет: ловкий и хитрый фольклорный герой (например, солдат) превращал ведьму в лошадь и ездил на ней. Или же он заставлял лешего перевозить себя в Петербург (тоже гоголевская тема)[720].

Это отражает представление о престижности езды на конях – в противоположность униженному положению того, кто везёт. И вообще лошадь в восточнославянской народной традиции воспринималась как животное трудной судьбы: она много и тяжко работает, на ней «пашут», её «заездили»… Такие ассоциации определялись прежде всего тем, что лошади у народов лесной и лесостепной зоны Евразии были основными пахотными животными. Скажем, на Украине тягловыми и пахотными животными, наряду с лошадьми, были волы, и те ассоциации, мотивы, образы тяжкой работы, что у нас связаны с лошадью, там переходили и на быков с волами. А вот древние греки пахали на быках и волах, лошади же им служили для передвижения, войны, спорта, охоты. Лошади у греков стоили дорого, обладать ими было престижным уделом аристократов и богачей. Они казались изящными и благородными. Множество имён, образованных от греческого слова «(х)иппос» (конь), – всё имена аристократические и, как правило, мужские: Гиппий, Гиппарх, Гиппократ, Гиппоник и т. д.

Если лошадь у славян воспринималась как животное обыкновенное, непрестижное, хозяйственное, трудящееся, то тем более возмутительным и унижающим представлялся хомут на человеке. Взнуздать человека, запрячь его в повозку означало лишить его человеческого облика, символически уравнять с бессловесной тварью. Так поступали летописные обры со дулебскими «женами»: злодеи запрягали женщин завоёванного племени вместо лошадей и волов. («Обры» – это воинственные авары, жившие во времена раннего Средневековья в Восточной и Центральной Европе. Согласно русской летописи, за гордыню Бог истребил их всех до единого. В память о наказании нечестивцев оставалась на Руси поговорка: «погибоша аки обре».)

И о разных прочих врагах, во всякие позднейшие эпохи, проносились слухи, будто они издевательски запрягали покорённых ими людей. В рукописном дневнике тверского купца Михаила Тюльпина, который был назван им «Летописью о событиях в Твери 1762–1823», включены известия о войске Наполеона в Москве. Тюльпин писал: «…А для доставления в кремль съестныхъ припасовъ всякого рода и чтобы рускихъ обоего пола не разбирая ни состояния ни летъ, употреблять вместо лошадей»[721].

Вот и создатели российского фильма «Царь» (2009 г., реж. П. С. Лунгин) зачем-то решили продемонстрировать на экране Ивана Грозного, выезжающего на повозке, в которую запряжены боярские дочери – девушки из лучших столичных семей. Православный царь – а ведёт себя (точнее, везут его), как обрин поганый, Богом истреблённый. Что и говорить, такой киношный образ запоминается…

В древней Италии, где в I тыс. до н. э. ж или индоевропейские народы, отдалённо родственные славянам, был такой воинский ритуал: побеждённых врагов, сложивших оружие и сдавшихся, заставляли проходить «под игом». Прямо на месте битвы втыкали два копья, а сверху, поперёк, прикрепляли третье, делая тем самым что-то вроде ворот. Это и было позорное «иго» (лат. «jugum»), под которым одного за другим прогоняли сдавшихся воинов. Слово «jugum» означало ярмо, хомут, парную запряжку волов, а в переносном смысле – рабство. То есть прошедшие «под игом» разгромленные враги, став пленниками, уподоблялись рабочей скотине, да ещё «говорящему скоту» – рабам. Кстати, показательно, что однокоренным существительным «conjunx» римляне называли супруга или супругу. Древнеримские супруги – буквально: «сопряжённые», «соединённые», «одноупряжники». Так же обстояло дело и с соответствующими древнегреческими терминами. Да и славянское существительное «супруг» строится по той же модели, оно родственно глаголу «запрягать». Интересно, что символика прочного супружеского скрепления и соединения возродилась в недавние годы в обычае навешивать в день свадьбы замок на мосту, а ключ от него выбрасывать. У некоторых людей этот новый обычай вызывает неприятные ощущения: мол, это как-то слишком уж навсегда, да чуть ли не насильно…[722]

Для тех, кто говорит «словами», то есть для славян, уподобление бессловесному домашнему скоту было особенно оскорбительным. В русском народном праве надевание хомута и запрягание в повозку применялось, например, в случаях воровства и прелюбодейства. Это означало символическое исключение виновного из человеческого коллектива путём соотнесения его с миром животных[723].

Фольклорно-мифологические аспекты, связанные с мотивом, так сказать, загробного оскотинивания, то есть уподобления мертвеца домашнему животному, указывают также на значение темы движения в погребальной практике и в мифологии «иного мира».

Заключение

Дорога развёртывает всё новые виды и картины. Для человека, который умеет читать эту книгу, она говорит много.

Владимир Короленко. «В голодный год»

Быстротекущее время меняет сознание человека. Нам уже не близки заботы путешественника той эпохи, когда обычным было передвижение на лошадях. Мы по-иному мерим пространство и время, иначе структурируем мир.

Перечитываем классиков, не очень вникая в знакомые строки.

«Зима!.. Крестьянин, торжествуя, // На дровнях обновляет путь…» С чего это он торжествует? Мы, став почти всепогодными, не умеем разделить его радость, когда мороз сковал, наконец, непроезжую грязь, а выпавший снег позволил сменить неуклюжую телегу на лёгкие сани.

«…Многое вспомнишь родное далёкое, // Слушая рокот колёс непрестанный, // Глядя задумчиво в небо широкое». Грёзы одинокого путешественника. Что всплывает в душе человека при таком монотонном движении? А что испытывают при многодневной тряске его спина и бока?

Путь бывал долог и непрост. Чего следовало опасаться? Какие возникали препоны?

Опасностями порождались страхи, страхами – потребность в самозащите. Существовала сложная система поведения, со своими обычаями и ритуалами.

Фольклорные тексты и обрядовые действия соотносятся с путём не только как с пространственной протяжённостью. Он оборачивается метафорой вроде «последнего пути». И в этом качестве полотно дороги вплетено в языковую ткань.

Многое прояснится, если представить вживе ту давнюю дорожную действительность. Это почти невозможно – мы неизбежно видим прошедшее из современности. И всё-таки…

Список сокращений

ГАКО – Государственный архив Кировской области

ЖС – Живая старина

ЛАА – Личный архив автора

РР – Русская речь

СД-1 – Славянские древности: этнолингвистический словарь / под ред. Н. И. Толстого. М.: Международные отношения, 1995. Т. 1: А – Г

СД-2 – Славянские древности: этнолингвистический словарь / под общ. ред. Н. И. Толстого. М.: Международные отношения, 1999. Т. 2: Д – К (Крошки)

СД-3 – Славянские древности: этнолингвистический словарь / под ред. Н. И. Толстого. М.: Международные отношения, 2004. Т. 3: К (Круг) – П (Перепёлка)

СД-4 – Славянские древности: этнолингвистический словарь / под общ. ред. Н. И. Толстого. М.: Международные отношения, 2009. Т. 4: П (Переправа через воду) – С (Сито)

СД-5 – Славянские древности: этнолингвистический словарь / под общ. ред. Н. И. Толстого. М.: Международные отношения, 2012. Т. 5: С (Сказка) – Я (Ящерица)

ТК – Традиционная культура

Сноски

1

Родина. 2001. № 12.

2

Знание – сила. 2014. № 1.

3

Костромская старина: историко-краеведческий журнал. Кострома: Гос. архив Костром. обл., 1997. № 9.

4

Вяземский П. А. Стихотворения. М.: Сов. писатель, 1986. С. 272, 273.

5

Щепанская Т. Б. Культура дороги в русской мифоритуальной традиции XIX–XX вв. М.: Индрик, 2003.

6

Лурье М. Л. Дорога без обочин // Антропологический форум. 2004. № 1. С. 334–335.

7

Головнёв А. В. Антропология движения: (древности Северной Евразии). Екатеринбург: УрО РАН, 2009; Матвеев А. В. Традиционная культура путешествия населения Среднего Прииртышья: (XIX – первая треть XX в.). Омск: Изд-во ОмГПУ; Изд. дом «Наука», 2010; Борисов Н. С. Повседневная жизнь русского путешественника в эпоху бездорожья. М.: Мол. гвардия, 2010.

8

См., например: Randolph J. W. The Singing Coachman or, The Road and Russia's Ethnographic Invention in Early Modern Times // Journal of Early Modern History. 2007. Vol. 11. № 1–2. P. 33–61; Шифрин Б. Ф. «Бездорожье» как русский культурный феномен // Общественные науки и современность. 2010. № 1. С. 172–176 (правда, этот загадочный текст, написанный кандидатом физико-математических наук, – безжалостное к читателю технократическое умничанье, вовсе обходящееся без какой-либо конкретики).

9

Из последних по времени мнений об этом высказывании ср. реплику В. А. Кошелева, который предположил, что оно (если не по форме, то по смыслу) может восходить к А. С. Пушкину, который «воспринимал эти беды “неразъединённо”» (Кошелев В. А. «Авось, дороги нам исправят…»: о семантике «десятой главы» «Евгения Онегина» // Русская литература. 2011. № 2. С. 113–114). Видимо, разгадка сделана К. В. Душенко, согласно наблюдениям которого (несколько неожиданным), слова эти именно в такой форме принадлежат модному писателю М. Н. Задорнову, часто выступавшему со своими монологами на эстраде. В конце 1980-х гг. он с успехом читал монолог «Страна героев» (напечатанный в 1989 г.). Там Задорнов ссылался на Н. В. Гоголя. Однако Гоголь такого не писал, ссылка же была нужна подцензурному советскому сатирику в качестве охранной грамоты, чтобы придать этой мысли авторитетность (Душенко Константин. Дураки и дороги // Читаем вместе: навигатор в мире книг. 2013. № 6. С. 37).

10

Залыгин С. П. Санный путь: рассказ // Залыгин С. П. Собр. соч.: в 6 т. М.: Худож. лит., 1989. Т. 2. С. 595–606.

11

Громов Д. В. «Вы меня не ждите…»: что фиксируется на современных могильных памятниках // ЖС. 2010. № 1. С. 30–33.

12

Топоров В. Н. Пространство и текст // Текст: семантика и структура: сб. ст. / отв. ред. Т. В. Цивьян. М.: Наука, 1983. С. 248–251.

13

Левкиевская Е. Е. Дорога // СД-2. С. 124.

14

Невская Л. Г. Семантика дороги и смежных представлений в погребальном обряде // Структура текста / отв. ред. Т. В. Цивьян. М.: Наука, 1980. С. 230. См. также: Её же. Балто-славянское причитание: реконструкция семантической структуры. М.: Наука, 1993. С. 59.

15

Щепанская Т. Б. Культура дороги в русской мифоритуальной традиции XIX–XX вв. М.: Индрик, 2003. С. 40–43. См. об этом: Громов Д. В. «Вы меня не ждите…»: что фиксируется на современных могильных памятниках // ЖС. 2010. № 1. С. 32–33; Майоров М. В. Некротопоним как новый термин в ономастике // РР. 2010. № 4. С. 91, 92; Адоньева С. Символический порядок. СПб.: Пропповский центр: Амфора; ТИД Амфора, 2011. С. 112–113; Соколова А. Д. Памятные знаки на местах автомобильных аварий: культурная инновация или новая форма для реализации традиционных представлений в современных условиях? // Мифологии «живые» и книжные: программа и материалы [XI Международная школа по фольклористике и культурной антропологии. Москва – Переславль Залесский. 29 окт. – 6 нояб. 2011 г.] / сост. А. С. Архипова, Н. В. Коптев, С. Ю. Неклюдов. М.: Центр типологии и семиотики фольклора РГГУ, 2011. С. 26–30; Соколова А. Д., Юдкина А. Б. Памятные знаки на местах автомобильных аварий // ЭО. 2013. № 2. С. 150–164.

16

См.: Элиаде М. Мифологии смерти: введение // Элиаде М. Оккультизм, колдовство и моды в культуре. Киев: София; М.: ИД «Гелиос», 2002. С. 76.

17

Башляр Г. Вода и грёзы: опыт о воображении материи. М.: Изд-во гуманитарной лит., 1998. С. 112. Это из главы «Комплекс Харона. Комплекс Офелии».

18

Красиков М. М. Мотив дороги в традиционной народной культуре украинцев // Культурное пространство путешествий: материалы науч. форума. 8–10 апр. 2003 г. / ред. – сост. Е. Э. Сурова. СПб.: СПбГУ, 2003. С. 68.

19

Геннеп А. ван. Обряды перехода: систематическое изучение обрядов. М.: Восточная лит., 1999. С. 146.

20

Красиков М. М. Указ. соч. С. 68.

21

Максимов С. В. Крылатые слова. М.: ГИХЛ, 1955. С. 76–78; Русский демонологический словарь / авт. – сост. Т. А. Новичкова. СПб.: Петербургский писатель, 1995. С. 475–476; Амосова С. Н. Народные представления о Мокоши и св. Параскеве-Пятнице как покровительницах «иного мира» // Актуальные проблемы истории: сб. ст. / отв. ред. В. Т. Юнгблюд. Киров: ВятГПУ, 2000. С. 87–90.

22

Коршунков В. А. Почему Масленица в Ростов ездила? // РР. 1998. № 4. С. 97–102.

23

Страхов А. Б. О пространственном аспекте славянской концепции небытия // Этнолингвистика текста. Семиотика малых форм фольклора: тез. и предварит. материалы к симпозиуму / редкол.: Вяч. Вс. Иванов [и др.]. М.: Ин-т славяноведения и балканистики, 1988. Ч. 1. С. 92–94.

24

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1956. Т. 2. С. 155; см. также: 1956. Т. 1. С. 473.

25

Петрухин В. Я. Конь // СД-2. С. 590–594. О дороге и о коне в связи с похоронами см. также: Чистяков В. А. Представления о дороге в загробный мир в русских похоронных причитаниях XIX–XX вв. // Обряды и обрядовый фольклор / отв. ред. В. К. Соколова. М.: Наука, 1982. С. 118–119. Специалист по мордовскому фольклору А. И. Маскаев счёл нужным заметить: П. Г. Богатырёв в беседе с ним высказал мнение, что, по старинным славянским представлениям, лошадь считалась поганым животным (Маскаев А. И. Мордовская народная эпическая песня. Саранск: Морд. кн. изд-во, 1964. С. 258).

26

Мусин А. Е. Milites Christi: воинская культура русского Средневековья в контексте религиозного менталитета. СПб.: Петербургское востоковедение, 2005. С. 187–191.

27

Анучин Д. Н. Сани, ладья и кони как принадлежность похоронного обряда: археолого-этнографическое исследование. М.: Тип. О. О. Гербек, 1890. С. 1–71. См. также: Мусин А. Е. Христианизация Новгородской земли в IX–XIV веках: погребальный обряд и христианские древности. СПб.: Центр «Петербургское Востоковедение», 2002. С. 84–87.

28

Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. М.: Наука, 1991. С. 350.

29

Петрухин В. Я. Сани // СД-4. С. 541.

30

Толстая С. М. Погребальный обряд // Там же. С. 87.

31

Бирих А. К., Мокиенко В. М., Степанова Л. И. Русская фразеология. Историко-этимологический словарь: ок. 6000 фразеологизмов. 3-е изд., испр. и доп. М.: Астрель: АСТ: Люкс, 2005. С. 339–340, 622.

32

Загоскин М. Н. Вечер на Хопре: отрывок из одного русского романа // Загоскин М. Н. Соч.: в 2 т. М.: Худож. лит., 1988. Т. 2: Комедии; проза; стихотворения; письма. С. 325–326.

33

См.: Фрейман Н. Придорожная часовня – пережиток древнего «погребения на столбах на путях» // Советская этнография. 1936. № 3. С. 86–92; Святославский А. В., Трошин А. А. Крест в русской культуре: очерк русской монументальной ставрографии. М.: Древлехранилище, 2000. С. 72–75.

34

Народная демонология Полесья: публикации текстов в записях 80–90-х гг. XX века. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2012. Т. 2: Демонологизация умерших людей / сост. Л. Н. Виноградова, Е. Е. Левкиевская. С. 443–445.

35

Цветаева М. И. Соч.: в 2 т. М.: Худож. лит., 1988. Т. 1: Стихотворения, 1908–1941; Поэмы; Драматические произведения. С. 44.

36

Мандельштам О. Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1973. № 74.

37

Романов М. И. Ребёнок северной деревни в фольклоре и быте / публ. A. Н. Мартыновой // Из истории русской фольклористики. СПб.: Наука, 2006. Вып. 6 / отв. ред. Е. А. Костюхин. С. 99.

38

Короленко В. Г. Собр. соч.: в 5 т. Л.: Худож. лит., 1990. Т. 4: История моего современника. Кн. 1–2. С. 29–30.

39

Краткие очерки уездов Вятской губернии / сост. Н. Романов. Вятка: Печатня А. А. Красовского, 1875. Вып. 1. Уезды: I Слободской, II Глазовский, III Сарапульский и IV Елабужский. С. 219.

40

Топоров В. Н. Указ. соч. С. 259–262.

41

Коршунков В. А. Свадьбы леших и лешачьи тропы: мифологические особенности народной «культуры пути» // Сквозь границы: культурологический альманах / гл. ред. Н. И. Поспелова. Киров: Изд-во ВятГГУ, 2006. Вып. 5. С. 290–295.

42

Косарев М. Ф. О Валерии Николаевиче Чернецове – учёном и человеке // Методика комплексных исследований культур и народов Западной Сибири: тез. докл. X Западносибирского археолого-этнографического совещания памяти B. Н. Чернецова / отв. ред. Л. А. Чиндина. Томск: Томск. гос. ун-т, 1995. С. 14. В более поздней своей статье о В. Н. Чернецове Косарев также привёл этот колоритный рассказ. Реплика Чернецова в позднейшем варианте – более развёрнутая: «Как только встретите людей в тёмном, с закрытыми лицами, идущих в северном направлении, сразу сворачивайте в сторону». Надо заметить, что, судя по свидетельствам Косарева, Чернецов вообще был склонен к шаманско-языческому мировосприятию, свойственному обским уграм (Косарев М. Ф. Валерий Николаевич Чернецов: учёный, человек, учитель (1905–1970) // Миропонимание древних и традиционных обществ Евразии. Памяти Валерия Николаевича Чернецова: сб. ст. / отв. ред. М. Ф. Косарев. М.: Изд-во «Таус», 2006. С. 6–16).

43

Белова О. В., Петрухин В. Я. Фольклор и книжность: миф и исторические реалии. М.: Наука, 2008. С. 57–58.

44

Белова О. В., Петрухин В. Я. Фольклор и книжность: миф и исторические реалии. М.: Наука, 2008. С. 62.

45

Тургенев И. С. Собр. соч.: в 12 т. М.: ГИХЛ, 1954. Т. 1: Записки охотника. С. 426.

46

Пелевин В. Бубен верхнего мира // Проза новой России: в 4 т. / сост. Е. Шубина. М.: Вагриус, 2003. Т. 3. С. 104.

47

Косарев М. Ф. Основы языческого миропонимания: по сибирским археолого-этнографическим материалам. М.: Ладога-100, 2003. С. 98, 101–102.

48

Косарев М. Ф. Основы языческого миропонимания: по сибирским археолого-этнографическим материалам. М.: Ладога-100, 2003. С. 98.

49

Конаков Н. Д. Традиционное мировоззрение народов коми: Окружающий мир. Пространство и время. Сыктывкар: Ин-т языка, литературы и истории Коми науч. центра УрО РАН, 1996. С. 69–70.

50

Голубкова О. В. Снежный человек в легендах и быличках обских коми: новый образ «лесной нечисти» в современных социокультурных условиях // Сибирский сборник–4: грани социального: антропологические перспективы исследования социальных отношений и культуры: памяти российского этнографа-тунгусоведа Надежды Всеволодовны Ермоловой / отв. ред. В. Н. Давыдов, Д. В. Арзютов. СПб.: МАЭ РАН, 2014. C. 322–323.

51

См.: Загребин А. Удмуртская охота: к проблеме трансформации идеи и технологии // Финно-угроведение. 2004. № 1. С. 9.

52

Пришвин М. М. В краю непуганых птиц: очерки Выговского края // Пришвин М. М. Избранное. М.: Правда, 1977. С. 108. Интересно, что когда много лет спустя, в 1935 г. Пришвин побывал в другом месте Русского Севера – на Пинеге, то в его дневнике появились записи о путике медведя и путике человека (Его же. Дневники: 1932–1935. СПб.: ООО «Изд-во “Росток”», 2009. С. 733–735).

53

Левкиевская Е. Е. Дорога // СД-2. С. 128–129.

54

Голева Т. Г. Мифологические персонажи в системе мировоззрения коми-пермяков. СПб.: Изд-во «Маматов», 2011. С. 128–129, 158–159.

55

Крашенинникова Ю. А. Межжанровые связи в мифопоэтическом содержании фольклорных текстов (свадебные приговоры-заговоры) // ТК. 2009. № 1. С. 33–34.

56

Жуйкова М. Происхождение выражения туда и дорога! и славянские народные представления о двух видах смерти // Антропологический форум. 2004. № 1. С. 267–276. См. ещё: Её же. Заколдованный круг // ЖС. 2003. № 2. С. 16–19; Её же. Динамiчнi процесi у фразеологiчнiй системi схiднослов'янських мов. Луцьк: Волинський державний унiверситет iм. Лесi Українки, 2007. С. 245–304. См. также уточнения С. М. Толстой: Толстая С. М. «На кривой не объедешь»: фразеологизмы в контексте культуры // ЖС. 2008. № 2. С. 54–55; Её же. Кривой // Толстая С. М. Пространство слова: лексическая семантика в общеславянской перспективе. М.: Индрик, 2008. С. 288–289. О выражении «туда и дорога!» см. также: Невская Л. Г., Николаева Т. М., Седакова И. А., Цивьян Т. В. Концепт пути в фольклорной картине мира (от Балтии до Балкан) // Славянское языкознание. XII Междунар. съезд славистов. Краков, 1998: докл. рос. делегации / отв. ред. О. В. Трубачёв. М.: Наука, 1998. С. 448.

57

ЛАА. Зап. в 2007 г. от И. А. Василевской (1970 г. р.), уроженки и жительницы г. Кирова (Вятки), с отсылкой к детским воспоминаниям москвички А. Чижовой.

58

Иван Сергеевич Аксаков в его письмах: эпистолярный дневник 1838-1886 гг. с предисл., коммент. и воспоминаниями А. Ф. Аксаковой: в 3 т. / сост., подгот. текста, примеч. Т. Ф. Прокопова. М.: Рус. книга, 2003. Т. 1: Письма 1838-1849 гг. С. 33.

59

Аксаков С. Т. Детские годы Багрова-внука, служащие продолжением Семейной хроники // Аксаков С. Т. Собр. соч.: в 4 т. М.: ГИХЛ, 1955. Т. 1. С. 326.

60

Тургенев И. С. Дворянское гнездо // Тургенев И. С. Собр. соч.: в 12 т. М.: ГИХЛ, 1954. Т. 2: Рудин. Дворянское гнездо. С. 198, 199.

61

Толстой Л. Н. Метель: рассказ (1856) // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Сер. 1: Произведения. М.; Л.: ГИХЛ, 1932. Т. 3: Произведения 1852–1856 гг. С. 128.

62

Короленко В. Г. Записная книжка. 1879. Горький: Краевое изд-во, 1933. С. 93.

63

Мамин-Сибиряк Д. Н. Из далёкого прошлого: воспоминания // Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч.: в 8 т. М.: ГИХЛ, 1955. Т. 8: Рассказы, очерки, легенды. Путевые заметки, статьи, воспоминания. Избранные письма. 1870–1912. С. 521.

64

Наша общественная жизнь // Современник. 1864. Т. 100. Ч. 1–2 (Янв. – февр.). Отд. 2. С. 203–204.

65

Иван Сергеевич Аксаков в его письмах… Т. 1. С. 33.

66

Вяземский П. А. Стихотворения. М.: Сов. писатель, 1986. С. 389.

67

Вяземский П. А. Стихотворения. М.: Сов. писатель, 1986. С. 214–215.

68

Вяземский П. А. Стихотворения. М.: Сов. писатель, 1986. С. 225.

69

Вяземский П. А. Стихотворения. М.: Сов. писатель, 1986. С. 272.

70

Слепцов В. А. Владимирка и Клязьма // Слепцов В. А. Соч.: в 2 т. М.: ГИХЛ, 1957. Т. 1. С. 239.

71

Слепцов В. А. Владимирка и Клязьма // Слепцов В. А. Соч.: в 2 т. М.: ГИХЛ, 1957. Т. 1. С. 240–241.

72

Макарова В. Ю. Поп – мужик или баба? // АБ – 60: сб. ст. к 60-летию А. К. Байбурина / ред.: Н. Б. Вахтин и Г. А. Левинтон при участии В. Б. Колосовой и А. М. Пиир. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в С.-Петербурге, 2007. (Studia Ethnologica: тр. факультета этнологии. Вып. 4). С. 421–434.

73

Короленко В. Г. Собр. соч.: в 5 т. Т. 4. С. 71.

74

Его же. В облачный день: очерк // Короленко В. Г. Собр. соч.: в 5 т. Л.: Худож. лит., 1989. Т. 2: Рассказы, 1889–1903. С. 355, 358.

75

Арсений (Стадницкий), митрополит. Дневник. М.: Изд-во ПСТГУ, 2006. Т. 1: 1880–1901 / подгот. изд. и ред. О. Н. Ефремова. С. 68–69.

76

О русской дорожной тоске (по лингвистическим данным) см.: Шмелёв А. Д. Русский язык и внеязыковая действительность. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 361–362.

77

Огарёв Н. П. Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1948. С. 28, 267.

78

Михайлов М. Л. Сочинения. М.: ГИХЛ, 1958. Т. 1: Стихотворения. С. 52.

79

Соллогуб В. А. Серёжа: лоскуток из вседневной жизни // Соллогуб В. А. Избранная проза. М.: Правда, 1983. С. 23.

80

Эртель А. И. Записки Степняка. М.: Правда, 1989. С. 438.

81

Короленко В. Г. В облачный день. С. 347, 352, 366.

82

Боборыкин П. Д. В путь-дорогу!.. СПб.; М.: Изд. т-ва М. О. Вольф, 1885. Т. 2. (Боборыкин П. Д. Сочинения. Т. 2). С. 349–350.

83

Пассек Т. П. Из дальних лет: воспоминания. М.: ГИХЛ, 1963. Т. 2. С. 233.

84

Тургенев И. С. Странная история: рассказ // Тургенев И. С. Собр. соч.: в 12 т. М.: ГИХЛ, 1955. Т. 7: Повести и рассказы 1863–1870 годов. С. 230.

85

Лесков Н. С. Смех и горе // Лесков Н. С. Собр. соч.: в 11 т. М.: ГИХЛ, 1957. Т. 3. С. 395.

86

Соллогуб В. А. Тарантас: путевые впечатления // Соллогуб В. А. Избранная проза. С. 284.

87

Доддс Э. Р. Греки и иррациональное. СПб.: Алетейя, 2000. С. 175–176, 194. Прим. 90.

88

Сковорода Г. Письма // Сковорода Г. Соч.: в 2 т. М.: Мысль, 1973. Т. 2. С. 298, 299.

89

Дриянский Е. Э. Записки мелкотравчатого. М.: Сов. Россия, 1985. С. 22–26.

90

Верещагин Г. Е. Собр. соч.: в 6 т. Ижевск: УдмИИЯЛ УрО РАН, 1998. Т. 3: Очерки русских Вятско-Прикамского края. Кн. 2. Вып. 2. С. 101–102.

91

Ставшая крылатой фраза из рассказа-зарисовки И. Ф. Горбунова «На почтовой станции» (1874). Её произносил ямщик, опрокинувший на косогоре тарантас с ездоком, хотя перед тем он уверял, что все эти места знает преотлично (Горбунов И. Ф. На почтовой станции // Горбунов И. Ф. Избранное. М.; Л.: Худож. лит., 1965. С. 56–57; Ашукин Н. С., Ашукина М. Г. Крылатые слова. М.: ФАИР-ПРЕСС, 1999. С. 121–122).

92

Верещагин Г. Е. Указ. соч. С. 107.

93

Костомаров Н. И. Ольховняк: (рассказ из воспоминаний воротившегося на родину из Сибири) // Костомаров Н. И. Русские нравы. М.: Чарли, 1995. С. 416–417.

94

Доддс Э. Р. Указ. соч. С. 193. Прим. 82.

95

Ситников В. А. Эх, кабы на цветы да не морозы: хроника падения крестьянского двора // Ситников В. А. Из огня да в полымя. Киров: КОГУП Киров. обл. тип., 1998. С. 132.

96

Короленко В. Г. Собр. соч.: в 5 т. Т. 4. С. 595–596.

97

Его же. Полоса: история одного молодого человека // Короленко В. Г. Собр. соч.: в 5 т. 1991. Т. 5: История моего современника. Кн. 3–4; Приложения. С. 456–457.

98

Васнецов Н. М. Материалы для объяснительного областного словаря вятского говора. Вятка: Губ. тип., 1907. С. 59; Словарь русских народных говоров / гл. ред. Ф. П. Филин. Л.: Наука, 1972. Вып. 8: Дер – Ерепениться. С. 106.

99

Айвазян С., Якимова О. Указатель сюжетов русских быличек и бывальщин о мифологических персонажах // http://ruthenia.ru/folklore/ayvazan1.htm#3 (Леший. I. д); Зиновьев В. П. Указатель сюжетов сибирских быличек и бывальщин / публ. Н. Л. Новиковой, Г. Н. Зиновьевой // http://ruthenia.ru/folklore/zinoviev1.htm (А. I. 1. д); Его же. Указатель сюжетов-мотивов быличек и бывальщин // http://ruthenia.ru/folklore/zinoviev2.htm (А. I. 1. д: Леший показывается людям в образе человека огромного роста: встречается в лесу (в поле), тащит (разбивает в щепки) брёвна; плюет под ноги – на этом месте образуется огромная яма).

100

Блок А. Собр. соч.: в 6 т. Л.: Худож. лит., 1980. Т. 1: Стихотворения и поэмы. 1898–1906. С. 398, 487.

101

Вяземский П. А. Указ. соч. С. 216.

102

Кошелев Я. Старина да новизна рядком живут // Ленинский завет. Архангельск, 1968. 24 окт. С. 2.

103

Верещагин Г. Е. Сказки и легенды вотяков // Верещагин Г. Е. Собр. соч.: в 6 т. Ижевск: УдмИИЯЛ УрО РАН, 2001. Т. 4 в 2 кн.: Фольклор. Кн. 1: Удмуртский фольклор. С. 154–156.

104

Богданов К. А. Врачи, пациенты и читатели: патографические тексты русской культуры XVIII–XIX веков. М.: ОГИ, 2005. С. 386–387.

105

Магницкий В. К. Материалы к объяснению старой чувашской веры: собраны в некоторых местностях Казанской губернии. Казань: Тип. Имп. ун-та, 1881. С. 134.

106

Полесские заговоры (в записях 1970–1990-х гг.) / сост., подгот. текстов и коммент. Т. А. Агапкиной, Е. Е. Левкиевской, А. Л. Топоркова. М.: Индрик, 2003. № 652.

107

Ожешко Э. Дзюрдзи // Ожешко Э. Соч.: в 5 т. М.: ГИХЛ, 1954. Т. 2: Низины. Дзюрдзи. Хам. С. 147–312.

108

ЛАА. Зап. в 2007 г. Е. Н. Дувакин от Л. Е. Дувакиной (1961 г. р.), уроженки г. Яранска Кировской области, которая слышала эту историю от своей бабушки М. Г. Лебедевой (1904 г. р.), уроженки д. Благово Яранского уезда Вятской губернии.

109

Виноградова Л. Н. Об одном демонологическом мотиве: «ведьма ездит верхом на человеке» // ЖС. 2008. № 4. С. 16–19.

110

Белова О. В. Холера // СД-5. С. 452; Её же. Чума // Там же. С. 564.

111

Нижегородские марийцы: сб. материалов для изучения этнической культуры марийцев / сост. Н. В. Морохин. Йошкар-Ола, 1994. С. 175.

112

Морохин Н. О растительном культе мари Нижегородской области // Финно-угроведение. 1994. № 2. С. 95–96.

113

Смирнов Г. С. Словарь бабы Нюры: составлен на основе говора жителей деревни Мокруша Советского района Кировской области. Киров: ОАО «Дом печати – ВЯТКА», 2011. С. 284. Толкование местного фразеологизма, который фигурирует в последнем предложении, – там же, на с. 377.

114

Коршунков В. А. Благоустройство российских дорог в эпоху Александра I и народная память об А. А. Аракчееве // Отечественная война 1812 г. в региональной истории и историографии: сб. материалов Всерос. науч. – практ. конф. Киров, 1 нояб. 2012 г. / отв. ред. В. А. Криушина. Киров: ВятГГУ, 2012. С. 69–75; Его же. «Екатерининские берёзки»: придорожное обустройство в Вятской губернии // Герценка: вятские записки / сост. Н. П. Гурьянова; науч. ред. В. А. Коршунков. Киров, 2013. Вып. 22. С. 69–76.

115

Мифы и легенды земли Шабалинской [Рукопись] / материал обобщён Е. С. Епифановой. Пгт. Ленинское [Шабалинского района Кировской обл.]: Межпоселенческая централизованная библиотечная система; Районный краеведческий музей, 2011. (Без пагинации).

116

Попова Е. В. Путешествие Екатерины по Сибирскому тракту в рассказах крестьян северных районов Удмуртии // Материальная и духовная культура народов Урала и Поволжья: история и современность: материалы межрегион. науч. – практич. конф., посвящ. памяти исследователя культуры удмуртского народа Н. Г. Первухина / отв. ред. Л. А. Волкова. Глазов: Глазов. гос. пед. ин-т, 2005. С. 132–134; Её же. Предания о путешествии императрицы Екатерины II в контексте исторической прозы в селениях на Сибирском тракте // ТК. 2013. № 4. С. 70–77. О «екатерининских берёзах» по трактам в народных рассказах Вятского края см. также: Устная историческая проза Вятского края: материалы и исследования / сост., авт. вступ. статей, коммент. и указат. Ю. В. Приказчикова. Ижевск: УдмИИЯЛ УрО РАН, 2009. № 487, 488. Согласно данным В. В. Виноградова и Д. В. Громова, легенды о «екатерининских дорогах» отмечены не только на Вятке, но ещё в Псковской, Орловской, Архангельской, Пермской областях и в Крыму. Это такие дороги, которые, как правило, обсажены деревьями. Про них ещё обычно говорят, что они были специально устроены для проезда царицы (Виноградов В. В., Громов Д. В. Легенды о путешествующей императрице // ЖС. 2007. № 3. С. 5–6). Сама Екатерина II, подобно Петру I, в народных преданиях представляется персонажем странствующим (Белова О. В., Петрухин В. Я. Указ. соч. С. 123–124).

117

Топорков А. Л., Ильина Т. С. Вологодская экспедиция РГГУ // ЖС. 2007. № 2. С. 45.

118

Шукшин В. М. Живёт такой парень // Шукшин В. М. Калина красная: [киносценарии]. СПб.: Амфора. ТИД Амфора, 2010. С. 38–40.

119

Зиновьев В. П. Указатель сюжетов сибирских быличек и бывальщин (Е*. I. 1: Женщина в белом (в красном) предсказывает войну, голод и другие бедствия); Его же. Указатель сюжетов-мотивов быличек и бывальщин (Е. I. 1: Женщина в белом (в красном) предсказывает бедствия: выходит из лесу, останавливает машину, просит шофёра купить ей товару, когда шофёр отдает товар, она предсказывает бедствия; плачет в лесу – людей косит болезнь).

120

Шукшин В. М. Указ. соч. С. 65–66.

121

Мамин-Сибиряк Д. Н. Хлеб: роман // Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч.: в 8 т. М.: ГИХЛ, 1955. Т. 7: Черты из жизни Пепко. Хлеб. С. 663–667.

122

Чехов А. П. Воры // Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем / под общ. ред. А. М. Еголина, Н. С. Тихонова. Сер. 1: Сочинения. М.: ОГИЗ, 1947. Т. 7: Рассказы, повести, статьи и фельетоны. 1888–1891. С. 286–288.

123

Загоскин М. Н. Вечер на Хопре: отрывок из одного русского романа // Загоскин М. Н. Соч.: в 2 т. М.: Худож. лит., 1988. Т. 2: Комедии; проза; стихотворения; письма. С. 355–356.

124

Лебедев В. От Вологды до Ульянова монастыря, на дальнем севере у зырян // Тр. IV областного историко-археологического съезда в гор. Костроме, в июне 1909 г. / изд. Костром. губ. учёной архивной комиссии. Кострома: Губ. тип., 1914. С. 116 (3-я пагинация).

125

Петрей П. История о великом княжестве Московском // О начале войн и смут в Московии / Исаак Масса. Пётр Петрей. М.: Фонд Сергея Дубова, 1997. (История России и Дома Романовых в мемуарах современников. XVII–XX вв.). С. 443.

126

Дмитриева С. И. Мезенские кресты // Памятники культуры. Новые открытия: Письменность. Искусство. Археология: ежегодник. 1984 / ред. кол.: И. Л. Андроников [и др.]. Л.: Наука, 1986. С. 463–464. См. также: Её же. Фольклор и народное искусство русских Европейского Севера. М.: Наука, 1988. С. 132.

127

Часовни и кресты Малопинежья: по следам экспедиции И. И. Томского / публ. Е. А. Шевченко, Т. С. Каневой, З. Н. Мехреньгиной // ЖС. 2004. № 2. С. 3–4.

128

Голубкова О. В. Этнокультурное взаимодействие северных коми-зырян и русских в сфере сакрального символизма // Археология, этнография и антропология Евразии. Новосибирск, 2006. № 3 (27). С. 103, 106–107.

129

Ведерникова Н. М. Фольклор как способ отражения культурного ландшафта: (по материалам экспедиционных выездов 2000–2002 гг.) // Культурный ландшафт как объект наследия / под ред. Ю. А. Веденина, М. Е. Кулешовой. М.: Ин-т наследия; СПб.: Дм. Буланин, 2004. С. 301–304; Филиппова И. А. Современные ритуальные практики: Девятая Пятница на озере Пустом // ТК. 2006. № 4. С. 44.

130

Иванова А. А., Калуцков В. Н. Святые места в культурном ландшафте Пинежья // Поморские чтения по семиотике культуры. Архангельск: Поморск. ун-т, 2008. Вып. 3: Сакральная география и традиционные этнокультурные ландшафты народов Европейского Севера: сб. науч. ст. / сост. Н. М. Теребихин, А. О. Подоплёкин, П. С. Журавлёв; отв. ред. Н. М. Теребихин. С. 187.

131

Калуцков В. Н., Иванова А. А., Давыдова Ю. А., Фадеева Л. В., Родионов Е. А. Культурный ландшафт Русского Севера: Пинежье, Поморье. М.: Изд-во ФМБК, 1998. С. 93–96.

132

Плотникова А. А. Перекрёсток и распутье в народной культуре Полесья // ЖС. 2002. № 4. С. 4–5; Её же. Перекрёсток // СД-3. С. 685.

133

Мелехова Г. Часовни в православных традициях Кенозерья: (этнографические заметки) // Православный паломник. 2004. № 1 (14). С. 32.

134

Куприн А. И. Лесная глушь // Куприн А. И. Соч.: в 3 т. М.: ГИХЛ, 1953. Т. 1. С. 333.

135

Курилов В. Н. Крест на перекрёстке: свидетельство XVII столетия // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий / отв. ред. А. П. Деревянко, В. И. Молодин. Новосибирск: Изд-во ИАЭт СО РАН, 2004. Т. 10. Ч. 2. С. 69–72.

136

Ведерникова Н. М. Указ. соч. С. 303.

137

Иванова А. А., Калуцков В. Н., Фадеева Л. В. Материалы к этнокультурному атласу «Святые места Пинежья» // Актуальные проблемы полевой фольклористики. М.: Изд-во МГУ, 2003. Вып. 2 / отв. ред. А. А. Иванова. С. 234–235.

138

Верещагин Г. Е. Образцы произведений устной словесности вотяков // Верещагин Г. Е. Собр. соч.: в 6 т. Ижевск: УдмИИЯЛ УрО РАН, 2001. Т. 4 в 2 кн.: Фольклор. Кн. 1: Удмуртский фольклор. С. 33.

139

См., например: Альквист А. Синие камни, каменные бабы // Suomalais-Ungrilaisen Seuran Aikakauskirja. Helsinki, 1995. Vol. 86. S. 7–29; Её же [Алквист А.] Культовые камни на земле древних мерян // Финно-угроведение. 2006. № 1. С. 3–34.

140

Фищев А. В. Вятская старина. Днепропетровск: РИА «Проминформ», 1997. С. 77, 81–82.

141

Сунские легенды и предания / сост. А. В. Вычегжанина; отв. ред. Т. С. Байбородова. Суна [Кировской области]: МУК Сунская МБС Центральная библиотека им. Ф. Ф. Павленкова, 2010. С. 6.

142

Сунские легенды и предания / сост. А. В. Вычегжанина; отв. ред. Т. С. Байбородова. Суна [Кировской области]: МУК Сунская МБС Центральная библиотека им. Ф. Ф. Павленкова, 2010. С. 9.

143

См., например: Вятский фольклор: мифология / изд. подгот. А. А. Иванова. Котельнич: МГУ им. М. В. Ломоносова, 1996. № 92–96.

144

Померанцева Э. В. Художник и колдун // Померанцева Э. В. Писатели и сказочники. М.: Сов. писатель, 1988. С. 123.

145

Котельников Г. А. Крещенские вечера под Котельничем // Котельников Г. А. С любовью к родине моей: краеведческие статьи и очерки. Котельнич: [Б. и.], 2002. С. 127.

146

Адоньева С. Б. Прагматика фольклора. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та; ЗАО ТИД «Амфора», 2004. С. 101.

147

Из воспоминаний игумении Евгении о московском митрополите Филарете // «Женская Оптина»: материалы к летописи Борисо-Глебского женского Аносина монастыря / сост. С. и Т. Фомины. М.: Паломник, 1997. С. 229–230.

148

Мифологические рассказы и легенды Русского Севера / сост. и авт. коммент. О. А. Черепанова. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1996. № 416.

149

Буркова В. Н., Тименчик В. М. Фольклорно-этнографическая экспедиция в Козельский район // ЖС. 2004. № 1. С. 52.

150

Синозерский М. Цвет «папретника» // ЖС. 1896. Год 6-й. Вып. 3–4. С. 537.

151

Хаккарайнен М. Местечко вспоминает о прошлом: рассказы о еврейских ремесленниках и ремёслах // Штетл, XXI век: полевые исследования / сост. В. А. Дымшиц, А. Л. Львов, А. В. Соколова. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в С.-Петербурге, 2008. С. 171–172.

152

ЛАА. Зап. в 2007 г. от Н. А. Нестеровой (1987 г. р.), уроженки г. Сыктывкара.

153

Сунские легенды и предания. С. 35.

154

Михайлов С. С. Современные предания о «нехороших» местах на территории исторической местности Гуслицы // ТК. 2012. № 3. С. 87–89.

155

Даль В. Пословицы русского народа. М.: Рус. книга, 1993. Т. 1. С. 532; Его же. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1956. Т. 1. С. 473.

156

Максимов С. В. Крылатые слова. М.: ГИХЛ, 1955. С. 267–269.

157

Бирих А. К., Мокиенко В. М., Степанова Л. И. Русская фразеология. Историко-этимологический словарь: ок. 6000 фразеологизмов. 3-е изд., испр. и доп. М.: Астрель: АСТ: Люкс, 2005. С. 639.

158

Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра. М.: Лабиринт, 1997. С. 201.

159

Ясинская М. В. Скатерть // СД-5. С. 12.

160

Цит. по: Михельсон М. И. Русская мысль и речь. Своё и чужое. Опыт русской фразеологии: сборник образных слов и иносказаний. М.: Русские словари, 1994. Т. 2. С. 258.

161

Кабакова Г. И. Отец и повитуха в родильной обрядности Полесья // Родины, дети, повитухи в традициях народной культуры / сост. Е. А. Белоусова; отв. ред. С. Ю. Неклюдов. М.: РГГУ, 2001. С. 125.

162

Мельников П. И. [Андрей Печерский]. В лесах // Мельников П. И. [Андрей Печерский]. Собр. соч.: в 8 т. М.: Правда, 1976. Т. 2. С. 251; 1976. Т. 3. С. 368.

163

Его же. Медвежий Угол // Там же. 1976. Т. 1. С. 187–189.

164

Некрасов Н. А. Кому на Руси жить хорошо // Некрасов Н. А. Полн. собр. стихотворений: в 3 т. Л.: Сов. писатель, 1967. Т. 3. С. 151. Ср. суждение из заметок нашего современника, жителя мегаполиса, который восхищался Россией как единственной страной, «где бы ты отъехал от миллионного города всего два часа и попал бы в самую первозданную глушь…» По его словам, другая бы власть, «шустрая, понаделала бы разных дорог, привела бы всё в порядок и всё бы испортила, а тут идёшь неделями и вокруг восхитительная глухомань, подгнившие, рухнувшие мосты, провалившиеся дороги, оставленные деревни, и всё заросло травой и кустарниками…» (См.: Щепанская Т. Б. Культура дороги в русской мифоритуальной традиции XIX–XX вв. М.: Индрик, 2003. С. 37).

165

Мамин-Сибиряк Д. Н. Хлеб: роман // Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч.: в 8 т. М.: ГИХЛ, 1955. Т. 7: Черты из жизни Пепко. Хлеб. С. 356.

166

Его же. Гроза: из охотничьих рассказов // Там же. 1958. Т. 3: Горное гнездо. Уральские рассказы. С. 360.

167

Его же. Собр. соч. в 10 т. М.: Правда, 1958. Т. 5: Сибирские рассказы. С. 267.

168

Его же. Отрава: очерк // Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч.: в 8 т. Т. 3. С. 341.

169

Лесков Н. С. Леди Макбет Мценского уезда: очерк // Лесков Н. С. Собр. соч.: в 11 т. М.: ГИХЛ, 1956. Т. 1. С. 104.

170

Мельников П. И. [Андрей Печерский]. В лесах. Т. 3. С. 390–391.

171

Красиков М. М. Мотив дороги в традиционной народной культуре украинцев // Культурное пространство путешествий: материалы науч. форума. 8–10 апр. 2003 г. / ред. – сост. Е. Э. Сурова. СПб.: СПбГУ, 2003. С. 69.

172

Агапкина Т. А., Виноградова Л. Н. Проводы // СД-4. С. 286.

173

См., например: «Одному моему коллеге-переводчику очень понравилось русское выражение “скатертью дорога”, которое он выудил из какой-то книги. По смыслу заключённых в нём слов он решил, что это очень красивое образное напутствие – пожелание приятного пути, ровного и чистого, без препятствий и неприятностей. И вот он, не чувствуя и тени подвоха, “испытал” это выражение, провожая высокого советского гостя. Можете представить себе эффект и последствия: вместо сердечных слов пришлось объясняться…» (Ломб К. Как я изучаю языки. М.: Прогресс, 1978. С. 109–110).

174

Мамин-Сибиряк Д. Н. Лес: психологический этюд // Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч.: в 10 т. М.: Правда, 1958. Т. 4: Уральские рассказы. С. 344.

175

Фет А. Воспоминания. М.: Правда, 1983. С. 273–274. В публицистической статье 1885 г. Фет приводил эти слова в несколько ином виде и без прощальной реплики-напутствия. В этой статье для него было важно то, что великий князь указывал на дворянский статус офицеров (Фет А. А. Фамусов и Молчалин: кое-что о нашем дворянстве // Фет А. А. Наши корни: публицистика. СПб.: ООО «Издательство “Росток”»; М.: ООО «Содружество “Посев”», 2013. С. 305).

176

Максимов С. В. Год на Севере. Архангельск: Сев. – Зап. кн. изд-во, 1984. С. 387.

177

Седакова И. А. Языковые и культурные стереотипы в ритуальном этикете славян: приветствия // Стереотипы в языке, коммуникации и культуре: сб. ст. / сост. Л. Л. Фёдорова. М.: РГГУ, 2009. С. 235.

178

Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч.: в 10 т. 1958. Т. 5: Сибирские рассказы. С. 76.

179

Фищев А. В. Вятская старина. Днепропетровск: РИА «Проминформ», 1997. С. 91.

180

Слепцов В. А. Владимирка и Клязьма // Слепцов В. А. Соч.: в 2 т. М.: ГИХЛ, 1957. Т. 1. С. 316–317.

181

Мельников П. И. [Андрей Печерский]. В лесах. 1976. Т. 4. С. 311.

182

Слепцов В. А. Владимирка и Клязьма. С. 317.

183

Максимов С. В. Крылатые слова. С. 224.

184

Чагин Г. Н. Мировоззрение и традиционная обрядность русских крестьян Среднего Урала в середине XIX – начале XX века: учеб. пос. по спецкурсу. Пермь: Перм. гос. ун-т, 1993. С. 128.

185

Мамин-Сибиряк Д. Н. Золотуха: очерки приисковой жизни // Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч.: в 10 т. 1958. Т. 4: Уральские рассказы. С. 127.

186

Его же. Охонины брови: повесть // Там же. 1958. Т. 7: Три конца. Охонины брови. С. 392.

187

Бажов П. П. Дальнее – близкое // Бажов П. П. Соч.: в 3 т. М.: Правда, 1986. Т. 3. С. 140.

188

Слепцов В. А. Питомка: Деревенские сцены // Слепцов В. А. Соч.: в 2 т. Т. 1. С. 123.

189

Словарь областного архангельского наречия в его бытовом и этнографическом применении / собр. на месте и сост. Александр Подвысоцкий. СПб.: Тип. Имп. Академии наук, 1885. С. 143.

190

Писемский А. Ф. Люди сороковых годов // Писемский А. Ф. Собр. соч.: в 9 т. М.: Правда, 1959. Т. 5. С. 246.

191

Канева Т. С., Головин В. В. «Речка-матушка мотаитсе…»: ледоход в усть-цилемской традиции (по современным полевым материалам) // Классический фольклор сегодня: материалы конф., посвящ. 90-летию со дня рождения Б. Н. Путилова. Санкт-Петербург, 14–17 сент. 2009 г. / отв. ред. Т. Г. Иванова. СПб.: «Дмитрий Буланин», 2011. С. 402. Примеч. 66.

192

Фурсова Е. Ф. Традиционная медицина и лечебная практика крестьян Приобья, Барабы и Кулунды // Проблемы трансмиссии и бытования этнокультурных традиций славянского населения Сибири XVIII–XX вв. / отв. ред. Ф. Ф. Болонев. Новосибирск: ИАЭ СО РАН, 2005. С. 115.

193

Трофимов А. А. Материалы Каргопольской экспедиции РГГУ // ЖС. 1999. № 2. С. 48.

194

Листова Т. А. Религиозно-общественная жизнь: представления и практика // Русский Север: этническая история и народная культура: XII–XX вв. / отв. ред. И. В. Власова. М.: Наука, 2001. С. 712.

195

Смирнов Г. С. Словарь бабы Нюры: составлен на основе говора жителей деревни Мокруша Советского района Кировской области. Киров: ОАО «Дом печати – ВЯТКА», 2011. С. 95. Центром этого района является г. Советск (историческое название – Кукарка).

196

Тимофеева А. С., Тимофеев П. И. Приговоры, обереги, молитвы // Традиционный фольклор Новгородской области: Пословицы и поговорки. Загадки. Приметы и поверья. Детский фольклор. Эсхатология. По записям 1963–2002 гг. / сост. М. Н. Власова, В. И. Жекулина. СПб.: Тропа Троянова, 2006. С. 199.

197

Красиков М. М. Указ. соч. С. 70.

198

Голева Т. Г. Вербальные обращения коми-пермяков к мифологическим персонажам // Русский Север и восточные финно-угры: проблемы пространственно-временного фольклорного диалога: материалы I Межрегион. конф. и VII Междунар. школы молодого фольклориста. Ижевск, 23–26 окт. 2005 г. / отв. ред. B. М. Гацак, Т. Г. Владыкина. Ижевск: АНК, 2006. С. 240.

199

Посошков И. Т. Завещание отеческое к сыну своему, со нравоучением, за подтверждением Божественных Писаний // Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве. Завещание отеческое. М.: Рос. полит. энциклопедия (РОССПЭН), 2010. C. 265.

200

Письма сестёр Вильмот из России // Записки княгини Дашковой. Письма сестёр Вильмот из России / сост., коммент. и имен. указ. Г. А. Весёлой; вступ. ст. Г. А. Весёлой, С. С. Дмитриева. 2-е изд. М.: Сов. Россия, 1991. С. 275.

201

Погодин М. П. Невеста на ярмарке // Погодин М. П. Повести. Драма. М.: Сов. Россия, 1984. С. 127–128.

202

Вонлярлярский В. А. Ночь на 28-е сентября // Вонлярлярский В. А. Большая барыня: роман, повесть, рассказы. М.: Современник, 1987. С. 245.

203

Помяловский Н. Мещанское счастье: повесть // Помяловский Н. Мещанское счастье. Молотов. Очерки бурсы. М.: Современник, 1984. С. 109.

204

См. об этом: Рузвельт П. Жизнь в русской усадьбе: опыт социальной и культурной истории. СПб.: Коло, 2008. С. 410–411.

205

Кукольник, Нестор. Анекдоты // Курганов Е. Анекдот как жанр. СПб.: Академический проект, 1997. С. 112–113.

206

Забавные изречения, смехотворные анекдоты или домашние остроумцы // Там же. С. 121.

207

Златовратский Н. Н. Как это было: рассказы и очерки // Златовратский Н. Н. Воспоминания. М.: ГИХЛ, 1956. С. 228.

208

Костомаров Н. И. Домашняя жизнь и нравы великорусского народа в XVI и XVII столетиях. М.: Республика, 1992. С. 296.

209

Иван Сергеевич Аксаков в его письмах: эпистолярный дневник 1838-1886 гг. с предисл., коммент. и воспоминаниями А. Ф. Аксаковой: в 3 т. / сост., подгот. текста, примеч. Т. Ф. Прокопова. М.: Рус. книга, 2004. Т. 3: Письма 1857-1886 гг. С. 310, 308.

210

Громыко М. М. Мир русской деревни. М.: Мол. гвардия, 1991. С. 126.

211

Смирнов Г. С. Указ. соч. С. 25–26, 31.

212

Русские народные песни и духовные стихи, собранные Петром Киреевским: русские народные стихи. Первое переизд. с прижизненного авторского изд. 1848 года // Церковь и народное творчество: сб. докл. / сост., ред.: прот. А. Кузин, А. В. Устюжанина. М.: Отд. религиозного образования и катехизации РПЦ, 2004 (Одиннадцатые междунар. Рождественские чтения). № 45.

213

Русские народные песни и духовные стихи, собранные Петром Киреевским: русские народные стихи. Первое переизд. с прижизненного авторского изд. 1848 года // Церковь и народное творчество: сб. докл. / сост., ред.: прот. А. Кузин, А. В. Устюжанина. М.: Отд. религиозного образования и катехизации РПЦ, 2004 (Одиннадцатые междунар. Рождественские чтения). 46.

214

В. Л. Кляусу, изучавшему русские народные заговоры «на хорошую дорогу», среди прочих злых сил, от которых призваны были защитить эти тексты, встретился некто «летучий и ползучий», и он предположил, что имеется в виду змей (см.: Кляус В. Л. Русские заговоры «на хорошую дорогу» // Этнопоэтика и традиция: к 70-летию чл. – корр. РАН В. М. Гацака / отв. ред. В. А. Бахтина. М.: Наука, 2004. С. 190). Пример из сборника Киреевского показывает, что упоминание змея (который осмыслялся не столько как реальное, опасное для человека животное, сколько как мифический змей летучий) в дорожной ситуации не единично.

215

Русские народные песни и духовные стихи… № 25.

216

Топорков А. Л. Материалы по славянскому язычеству: (культ матери-сырой земли в дер. Присно) // Древнерусская литература. Источниковедение: сб. науч. тр. / отв. ред. Д. С. Лихачёв. Л.: Наука, 1984. С. 231–232.

217

Верещагин Г. Е. Остатки язычества у вотяков // Верещагин Г. Е. Собр. соч.: в 6 т. Ижевск: УдмИИЯЛ УрО РАН, 1997 (1998). Т. 3 в 2 кн.: Этнографические очерки. Кн. 1. С. 52.

218

Тойдыбекова Л. С. Марийская мифология: этнографический справочник. Йошкар-Ола: [ОАО «МПИК»], 2007. С. 121–122.

219

Ильина Т. С. Между молитвой и заговором: в пространстве вербальной магии // ТК. 2009. № 1. С. 23.

220

Кляус В. Л. Указ. соч. С. 189–197.

221

Логинов К. К. Этнолокальная группа русских Водлозерья. М.: Наука, 2006. С. 210.

222

По записи Ж. В. Корминой, сделанной в 1997 г. См.: Кормина Ж. В. Родительское благословение (при проводах в армию) // Тр. факультета этнологии [Европ. ун-та в С.-Петербурге]. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в С.-Петербурге, 2001. Вып. 1 / отв. ред. А. К. Байбурин. С. 56. Примеч. 8.

223

Мифологические рассказы и легенды Русского Севера / сост. и авт. коммент. О. А. Черепанова. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1996. № 421.

224

Народные молитвы и духовные стихи Новгородской области / публ. Е. В. Платонова // ЖС. 2004. № 4. С. 35.

225

Фурсова Е. Ф. Указ. соч. С. 115.

226

Полесские заговоры: (в записях 1970–1990-х гг.) / сост., подгот. текстов и коммент. Т. А. Агапкиной, Е. Е. Левкиевской, А. Л. Топоркова. М.: Индрик, 2003. С. 612–628.

227

Михайлова Т. В. Магические практики: преступление и повседневность: (по материалам «волшебных дел» второй половины XVIII в.) // Сны Богородицы: исследования по антропологии религии / под ред. Ж. В. Корминой, А. А. Панченко, С. А. Штыркова. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в С.-Петербурге, 2006. (Сер. Studia Ethnologica, Вып. 3). С. 46–47.

228

Никитенко М. М. Символико-функциональная роль надвратных храмов древнего Киева // Сугдейский сборник / пред. ред. совета Н. М. Куковальская. Киев; Судак: Академпериодика, 2005. Вып. 2. С. 265–275; Коршунков В. А. Никольская надвратная церковь Успенского Свято-Трифонова монастыря в Хлынове и культ Николая Чудотворца // Город на Вятке: история, культура, люди: материалы Всерос. науч. конф., Киров, 4–5 июня 2014 г. / науч. ред. М. С. Судовиков; отв. за вып. С. Н. Будашкина. Киров: ИД «Герценка», 2014. С. 21–27.

229

Ильина Т. С. Указ. соч. С. 25.

230

Щепанская Т. Б. Указ. соч. С. 95.

231

Заговоры и молитвы из коллекции Корниловых / подгот. текста и коммент. А. В. Пигина // Отреченное чтение в России XVII–XVIII вв. / отв. ред. А. Л. Топорков, А. А. Турилов. М.: Индрик, 2002. С. 246.

232

Смирнов Г. С. Указ. соч. С. 32.

233

Ильина Т. С. Указ. соч. С. 24–25.

234

Никитенко М. М. Указ. соч.; Выголов В. П. Архитектура Московской Руси середины XV века. М.: Наука, 1988. С. 152; Савва, еп. Воскресенский. Никольский надвратный храм Ростовского Авраамиева монастыря и надвратные храмы Древней Руси // Церковь и время: научно-богословский и церковно-общественный журнал. 2014. Т. 69. С. 124.

235

Вайнер М. Старые записи // Звезда. 2006. № 4. С. 56.

236

См., например: Левкиевская Е. Е., Толстая С. М. Параскева Пятница // СД-3. С. 631.

237

Топорков А. Л. Указ. соч. С. 231.

238

Калинский И. П. Церковно-народный месяцеслов на Руси. М.: Худож. лит., 1990. С. 67.

239

Иникова С. А. Почитание свт. Николая Чудотворца в современной русской народной традиции // «Правило веры и образ кротости»: образ свт. Николая, архиепископа Мирликийского, в византийской и славянской агиографии, гимнографии и иконографии / сост. и общ. ред.: А. В. Бугаевский. М.: Православный Свято-Тихоновский Богословский ин-т, 2004. С. 275.

240

Бернштам Т. А. Локальные группы Двинско-Важского ареала: духовные факторы в этно– и социокультурных процессах // Русский Север: к проблеме локальных групп / ред. – сост. Т. А. Бернштам. СПб.: МАЭ РАН, 1995. С. 272.

241

Хлыбова Т. В. Стих о Николе Мокруше // ЖС. 2007. № 2. С. 22–26.

242

Цивьян Т. В. Николай Угодник – странник на русской земле: (несколько примеров из русской литературы XX века) // Слово и культура: памяти Никиты Ильича Толстого / ред. Т. А. Агапкина. М.: Индрик, 1998. Т. 2. С. 397. (См. эту же работу в кн.: Её же. Семиотические путешествия. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2001. С. 58–71).

243

Мельников П. И. [Андрей Печерский]. Красильниковы: из дорожных записок // Мельников П. И. [Андрей Печерский]. Собр. соч.: в 8 т. Т. 1. С. 69.

244

Его же. Собр. соч.: в 8 т. Т. 4. С. 24.

245

Шмелёв И. С. Богомолье // Шмелёв И. С. Избранные сочинения: в 2 т. М.: Литература, 1999. Т. 2: Рассказы. Богомолье. Лето Господне: Романы. С. 124.

246

Калинский И. П. Указ. соч. С. 64. Правда, в Олонецкой губернии отмечен иной вариант этой, как именовал её собиратель Н. С. Шайжин, «полуязыческой пословицы»: «Всем богам по сапогам, а Николе катанцы». Шайжин полагал, что она свидетельствовала об особом почитании Николая Чудотворца в тех краях ([Шайжин Н.] Слава Святителя и Чудотворца Николая в Олонецком крае // Олонецкие епархиальные ведомости. Неоффиц. отд. 1909. Год 12-й. № 13.С. 292). Хотя в таком её варианте просто-напросто подчёркивалась мужицкая натура Николая, который не франтит в дорогой обуви – сапогах, азапросто расхаживаетв валенках.

247

Куракеева М. Ф. Традиции и новации в восприятии огня и воды казаками Верхнего Прикубанья // Этнографическое обозрение. 2002. № 3. С. 59. Ср. с. 66.

248

Котельникова Н. Е. Несказочная проза Муромского района // ЖС. 2005. № 2. С. 23.

249

[Шайжин Н.]. Указ. соч. 1909. № 4. С. 106.

250

Ончуков Н. Е. Масляница // Масленица: архивные и экспедиционные материалы / сост. И. В. Суханова. Пермь: Перм. обл. творческий центр, 1998. С. 9. Ср. также: Городцов П. А. Праздники и обряды крестьян Тюменского уезда // [Городцов П., Костюрина М., Неклепаев И., Осипов Н., Плотников З., Скалозубов Н., Шамаев И.] Обряды, обычаи, поверья: сб. ст. / сост. тома Ю. Л. Мандрики; предисл. Н. А. Рогачевой. Тюмень: СофтДизайн, 1997. С. 249.

251

Бураева С. В., Миронова-Шаповалова Н. А. Образ Николая Чудотворца в народной культуре старообрядцев Забайкалья // Народная культура Сибири: материалы X науч. – практ. семинара Сибир. регион. вузовского центра по фольклору / отв. ред. Т. Г. Леонова. Омск: Изд-во ОмГПУ, 2001. С. 220.

252

Максимов С. В. Год на Севере. С. 108; Криничная Н. А. Предания Русского Севера. СПб.: Наука, 1991. № 246. См. ещё № 245, 247.

253

Мороз А. Б. Святые Русского Севера: народная агиография. М.: ОГИ, 2009. С. 115–116; Указатель сюжетов и мотивов к разделам «Легенды и предания», «Рассказы о староверах и скрытниках», «Присловья» / сост. Н. В. Петров // Каргополье. Фольклорный путеводитель: предания, легенды, песни, рассказы и присловья / сост. М. Д. Алексеевский, В. А. Комарова, Е. А. Литвин, А. Б. Мороз, Н. В. Петров; под общ. ред. А. Б. Мороза. М.: ОГИ, 2009 (I. Д. 1: Святой проложил дорогу).

254

Васiлевiч У., Зайкоўскi Э. Мiкола // Беларуская мiфалогiя: энцыклапед. слоўнiк / навук. рэд. С. Санько. Мiнск: Беларусь, 2004. С. 323; Виноградова Л. Н. Несколько слов по поводу св. Николая в народной традиции западных славян // ЖС. 2006. № 4. С. 16.

255

Порфиридов Н. Г. Древнерусская мелкая каменная пластика и её сюжеты // Советская археология. 1972. № 3. С. 205.

256

Народные молитвы / зап. В. Запорожец // Народное творчество. 2006. № 4. С. 10.

257

Корепова К. Е. Серафим Саровский – покровитель путников // Актуальные проблемы полевой фольклористики. М.: Изд-во МГУ, 2003. Вып. 2 / отв. ред. А. А. Иванова. С. 242–247.

258

Калинский И. П. Указ. соч. С. 58, 115–116; Топорков А. Л. Заговоры в русской рукописной традиции XV–XIX вв.: история, символика, поэтика. М.: Индрик, 2005. С. 81.

259

См., например: Долгов В. В. Путешествия и эмпирическая составляющая знаний о мире в Древней Руси XI–XIII веков // Вестник Удмуртского университета. Сер.: История. 2004. № 3. С. 113.

260

Кляус В. Л. Указ. соч. С. 195, 196. Прим. 14.

261

Фурсова Е. Ф. Указ. соч. С. 114.

262

Красиков М. М. К вопросу об изучении субкультуры спортсменов // Первый Всероссийский конгресс фольклористов: сб. докл. / отв. ред. А. С. Каргин. М.: Рос. гос. центр рус. фольклора, 2006. Т. 3. С. 265–266.

263

ЛАА.

264

Из чебоксарских записей / публ. В. В. Запорожец // ЖС. 2009. № 3. С. 61.

265

ЛАА.

266

«Я жду тебя, мой малыш-лапочка…»: (из рукописного фонда Лаборатории народной культуры Магнитогорского государственного университета) / предисл. и публ. И. А. Филипповой // ЖС. 2011. № 3. С. 45.

267

См.: Ильина Т. С. Указ. соч. С. 24.

268

Пятунин Е. А. Автомобиль на Вятке. 1906–2006: автопутешествие во времени. Киров: [Б. и.], 2006. С. 117.

269

Быков Д. Л. Новые письма счастья. М.: Время, 2010. С. 250–251.

270

Марий калык ойпого: Калыкмут-влак – Свод марийского фольклора: пословицы и поговорки / сост. А. Е. Китиков. Йошкар-Ола: МарНИИЯЛИ им. В. М. Васильева, 2004. С. 8, 53.

271

Рахимов Р. Р. Путешествие на другую сторону улицы // Культурное пространство путешествий: материалы науч. форума. 8–10 апр. 2003 г. / ред. – сост. Е. Э. Сурова. СПб.: СПбГУ, 2003. С. 285.

272

Ср., например, у Д. В. Григоровича в повести из народной жизни «Антон-Горемыка» (1847): «…Особенно много было баб-проходимок, богомолок, нищих» (Григорович Д. В. Антон-Горемыка: (повесть) // Григорович Д. В. Соч.: в 3 т. М.: Худож. лит., 1988. Т. 1: Повести и рассказы (1844–1852). С. 202).

273

Сахаров И. П. Сказания русского народа: Народный дневник. Праздники и обычаи. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1885. С. 10.

274

Верещагин Г. Е. О народных средствах врачевания в связи с поверьями // Верещагин Г. Е. Собр. соч.: в 6 т. Ижевск, 1998. Т. 3: Этнографические очерки. Кн. 1. С. 140.

275

Ипполитова А. Б. Русские рукописные травники XVII–XVIII веков: исследование фольклора и этноботаники. М.: Индрик, 2008 (особенно с. 331–332).

276

Так в народе называли либо фрагменты первобытных каменных орудий, либо остатки ископаемых моллюсков, либо сплав в виде камня или стекла, образовавшийся в песке от удара молнии. «Громовая стрела» применялась как средство от грома, против колдовства и порчи (Толстой Н. И. Громовая стрела // СД-1. С. 561–563).

277

Чагин Г. Н. Указ. соч. С. 75.

278

Пьянкова К. В., Седакова И. А. Соль // СД-5. С. 115.

279

Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М.: Изд-во АН СССР, 1948. С. 655–658; Николаева Т. В. Произведения мелкой пластики XIII–XVII веков в собрании Загорского музея: каталог. Загорск: Загорск. гос. ист. – худож. музей-заповедник, 1960. С. 49–58, 79–80, 115–160; Её же. Прикладное искусство Московской Руси. М.: Наука, 1976 (особенно – с. 171–172); Гнутова С. В. Медная мелкая пластика Древней Руси: (типология и бытование) // Русское медное литьё: сб. ст. М.: «Сол Систем», 1993. Вып. 1 / сост. и науч. ред. С. В. Гнутова. С. 17.

280

Толстая С. М. Хлеб // СД-5. С. 418–419.

281

Красиков М. М. Мотив дороги в традиционной народной культуре украинцев. С. 70.

282

Областной словарь вятских говоров. Киров: Изд-во ООО «Радуга-ПРЕСС», 2012. Вып. 8: П / [под ред. З. В. Сметаниной]. С. 158, 71.

283

Лопатин Г. И. Песни, обычаи и верования белорусской деревни Старое Закружье // ЖС. 2011. № 4. С. 45.

284

Христолюбова Л. С. Мифологизмы повседневности // Удмуртская мифология / под ред. В. Е. Владыкина. Ижевск: УдмИИЯЛ УрО РАН, 2004. С. 113–114. Правда, эта удмуртская фраза очень ужнапоминает первую часть русской пословицы: «Хлеба край – под елью рай, хлеба ни куска – везде тоска», которая молодому герою романа И. А. Кущевского «Николай Негорев» (1871) казалась слишком банальной «народной мудростью» (Кущевский И. А. Николай Негорев, или Благополучный россиянин: роман // Кущевский И. А. Николай Негорев: роман и маленькие рассказы. М.: Сов. Россия, 1984. С. 147).

285

Назмутдинова И. К. Символический образ хлеба в семейном этикете удмуртов // Вестник Челябинского гос. ун-та. 2012. № 25 (279). История. Вып. 52. С. 10.

286

Владыкина Т. Г. Удмуртские поверья в системе этносоциальной регламентации // Традиционное поведение и общение удмуртов: сб. ст. / сост. и отв. ред. Г. К. Шкляев. Ижевск: УдмИИЯЛ УрО РАН, 1992. С. 135.

287

Назмутдинова И. К. Указ. соч. С. 10.

288

Голева Т. Г. Мифологические персонажи в системе мировоззрения коми-пермяков. СПб.: Изд-во «Маматов», 2011. С. 133, 109. Примеч.

289

Заметки и поверии (так! – В. К.) народные и чары колдунов / собр. А. Тейльс: 1850 года. Сарапул: Тип. Л. Ф. Пешехонова, 1915. (О-во изучения Прикамского края. № 4). С. 16.

290

Валенцова М. М., Пьянкова К. В., Узенёва Е. С. Тесто // СД-5. С. 268.

291

См., например, материалы из раздела «Икона в пути» в книге К. В. Цеханской: Цеханская К. В. Иконопочитание в русской традиционной культуре. М.: ИЭА РАН, 2004. С. 187–197. Там сперва говорится о располагавшихся по дорогам часовнях (с иконами), а потом – о «путных» иконах, которые брали с собой, отправляясь в путь.

292

См.: Порфиридов Н. Г. Указ. соч. С. 200–207; Его же. О мастерах, материалах и технике древнерусской мелкой каменной пластики // Советская археология. 1975. № 3. С. 80.

293

Иванов П. В. Жизнь и поверья крестьян Купянского уезда, Харьковской губернии. Харьков: Тип. «Печатное Дело», 1907. (Сб. Харьков. ист. – филол. о-ва. Т. 17). С. 10.

294

Выскочков Л. В. Николай I. М.: Мол. гвардия, 2003. С. 534.

295

См.: Буслаев Ф. И. Исторические очерки народной словесности и искусства. СПб.: В тип. т-ва «Общественная польза», 1861. Т. 2: Древне-русская литература и искусство. (Репринт: Leipzig, 1970). С. 43.

296

Голева Т. Г. Мифологические персонажи в системе мировоззрения коми-пермяков. СПб.: Изд-во «Маматов», 2011. С. 43.

297

Садова Т. С. Народная примета как текст: лингвистический аспект. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2003. С. 208.

298

Красиков М. М. Мотив дороги в традиционной народной культуре украинцев // Культурное пространство путешествий: материалы науч. форума. 8–10 апр. 2003 г. / ред. – сост. Е. Э. Сурова. СПб.: СПбГУ, 2003. С. 69–70.

299

Бродский И. Полторы комнаты // Новый мир. 1995. № 2. C. 81.

300

ЛАА. Зап. в 2007 г. от И. А. Василевской (1970 г. р.), уроженки и жительницы г. Кирова (Вятки).

301

Седакова И. А. Назад // СД-3. С. 362–363; Агапкина Т. А. Смотреть // СД-5. С. 78.

302

Байбурин А. К. «Нельзя… но если очень нужно…»: (к интерпретации способов нарушения правил и запретов) // Тр. факультета этнологии [Европ. ун-та в С.-Петербурге]. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в С.-Петербурге, 2001. Вып. 1 / отв. ред. А. К. Байбурин. С. 5. О нежелательности повтора, об опасности второго по счёту действия см. также работу, опубликованную впервые в 2006 г. и без ссылки на статью Байбурина: Толстая С. М. Культурная семантика двоичности и повтора // Толстая С. М. Семантические категории языка культуры: очерки по славянской этнолингвистике. 2-е изд. М.: ЛИБРОКОМ, 2011. С. 233–239 (ср. на с. 236: «Отрицательная оценка повторяющихся действий и явлений характерна для многих бытовых установлений, предписаний, запретов и примет» – и далее примеры).

303

Магницкий В. Поверья и обряды (запуки) в Уржумском уезде Вятской губернии. Вятка: В Губ. тип., 1883. № 71.

304

Быт великорусских крестьян-землепашцев: описание материалов Этнографического бюро князя В. Н. Тенишева: (на примере Владимирской губернии) / авт. – сост. Б. М. Фирсов, И. Г. Киселёва. СПб.: Изд-во Европейского Дома, 1993. С. 136.

305

Народная демонология Полесья: публикации текстов в записях 80–90-х гг. XX века. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2010. Т. 1: Люди со сверхъестественными свойствами / сост. Л. Н. Виноградова, Е. Е. Левкиевская. С. 64. № 126.

306

Народная демонология Полесья: публикации текстов в записях 80–90-х гг. XX века. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2010. Т. 1: Люди со сверхъестественными свойствами / сост. Л. Н. Виноградова, Е. Е. Левкиевская. С. 70. В Полесье записан рассказ и о такой свадебной порче: «Одни жэнилиса, дак перэсыпали им дорогу шкорлупками от пасхальных яиц, што красят» (Там же. С. 300. № 177).

307

Левкиевская Е. Е. Дорога // СД-2. С. 127.

308

Салмин А. К. Система верований чувашей. Чебоксары: Чуваш. гос. ин-т гуманитарных наук, 2004. С. 169.

309

Мазалова Н. Е. Состав человеческий: человек в традиционных соматических представлениях русских. СПб.: Петербургское востоковедение, 2001. С. 97.

310

Логинов К. К. Этнолокальная группа русских Водлозерья. М.: Наука, 2006. С. 204–205.

311

Рассказы об отбирании молока в полесском селе Ветлы / публ. М. В. Ясинской // ЖС. 2006. № 4. С. 37; Народная демонология Полесья. Т. 1. С. 237.

312

См.: Рейли М. В. Опыт классификации быличек // Русский фольклор. СПб.: Наука, 2004. XXXII: Материалы и исследования / отв. ред. М. Н. Власова, B. И. Жекулина. № B. I. 1. 12.

313

Народная демонология Полесья. Т. 1. С. 215–222.

314

Кучко В. С. Мир семьи в лексике Поветлужья // ЖС. 2012. № 2. С. 45.

315

Прозаик, публицист, поэт, переводчик Михаил Ларионович (Илларионович) Михайлов (1829–1865).

316

Михайлов М. И. Напраслина: рассказ Марьи Павловны// Михайлов М. И. Сочинения. [Б. м.]: [Б. и.], 1915. Т. 1. С. 252–253.

317

Жуйкова М. Генеза iдiоми 'перебiгти дорогу' в контекстi народної культури // Slavia. 2001. Roè. 70. Ses. 1. S. 81–86; Бирих А. К., Мокиенко В. М., Степанова Л. И. Русская фразеология. Историко-этимологический словарь: ок. 6000 фразеологизмов. 3-е изд., испр. и доп. М.: Астрель: АСТ: Люкс, 2005. С. 198.

318

Лесков Н. С. Расточитель: драма в пяти действиях // Лесков Н. С. Собр. соч.: в 11 т. М.: ГИХЛ, 1956. Т. 1. С. 395.

319

Рассказы о русалках из посёлка Бетлица / публ. А. Ф. Балашовой // ЖС. 2013. № 3. С. 16.

320

Погодин М. П. Сокольницкий сад // Погодин М. П. Повести. Драма. М.: Сов. Россия, 1984. С. 47.

321

Златовратский Н. Н. Город рабочих // Русские очерки / сост. и подгот. текста Б. О. Костелянца, П. А. Сидорова. М.: ГИХЛ, 1956. Т. 3. С. 311.

322

Быт великорусских крестьян-землепашцев. С. 93.

323

«Закатна солнышка расу питат, а солнышный всход – он расу сабират…» / публ. В. Ф. Шевченко // ЖС. 2001. № 3. С. 29.

324

Горбунов И. Ф. На рыбной ловле // Горбунов И. Ф. Избранное. М.; Л.: Худож. лит., 1965. С. 155.

325

Мамин-Сибиряк Д. Н. Из далёкого прошлого: воспоминания // Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч.: в 8 т. М.: ГИХЛ, 1955. Т. 8: Рассказы, очерки, легенды. Путевые заметки, статьи, воспоминания. Избранные письма. 1870–1912. C. 581–582.

326

Его же. Озорник: рассказ // Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч.: в 10 т. М.: Правда, 1958. Т. 4: Уральские рассказы. С. 359.

327

Аксаков С. Т. Рассказы и воспоминания охотника о разных охотах // Аксаков С. Т. Собр. соч.: в 4 т. М.: ГИХЛ, 1956. Т. 4. С. 565, 566.

328

Его же. Рыбачье горе: (русская идиллия) // Там же. 1956. Т. 3. С. 671.

329

ЛАА. Сообщено Н. Г. Брагиной (Москва, 2005 г.).

330

Плотникова А. А. От знака к ритуалу: встреча // Исследования по славянскому фольклору и народной культуре = Studies in Slavic Folklore and Folk Culture / под ред. А. Архипова и И. Полинской. Oakland, 1997. Вып. 1. (Berkeley Slavic Specialties). С. 97.

331

Игумнов А. Г. Мифологическая проза одного села // ТК. 2011. № 1. С. 108.

332

Приметы киргизов во время путешествия / перевёл А. А. Диваев // Сборник в честь семидесятилетия Григория Николаевича Потанина. СПб.: Тип. В. Ф. Киршбаума, 1909. (Зап. Имп. Рус. географич. о-ва по отд. этнографии. Т. 34 / ред. А. Д. Руднев). С. 483–484.

333

Плотникова А. А. Указ. соч. С. 95.

334

Чёрная Л. А. Повседневная жизнь московских государей в XVII веке. М.: Мол. гвардия, 2013. С. 59.

335

Руга В., Кокорев А. Москва повседневная: очерки городской жизни начала XX века. М.: Олма-Пресс, 2005. С. 165–166.

336

Быков Д. Л. Новые письма счастья. М.: Время, 2010. С. 251.

337

Белова О. В. «Литаить змей к людям…» // ЖС. 2012. № 1. С. 25.

338

Городцов П. А. Праздники и обряды крестьян Тюменского уезда // [Городцов П., Костюрина М., Неклепаев И., Осипов Н., Плотников З., Скалозубов Н., Шамаев И.] Обряды, обычаи, поверья: сб. ст. / сост. тома Ю. Л. Мандрики; предисл. Н. А. Рогачевой. Тюмень: СофтДизайн, 1997. С. 259–260. В с. Усть-Цильма Коми края, где жили старообрядцы, водой, набранной в молчании, наполняли купель для крещения младенца. Эта же вода помогала при родах и вообще – от болезней и сглаза (Дронова Т. И. Рождение и воспитание детей в традициях русских староверов-беспоповцев Усть-Цильмы // «Жили мы у бабушки, кушали оладышки…»: (детский фольклор Усть-Цильмы) / сост. Т. И. Дронова (отв. сост.), Т. С. Канева. Сыктывкар: Коми кн. изд-во, 2006. С. 31, 26. См. также тексты № 124–126 в этом сборнике).

339

По мнению М. В. Жуйковой, для того, чтобы выявить происхождение фразеологизма «перейти дорогу» и ему подобных, следует иметь в виду, что «переход» кому-либо дороги – это лишь разновидность дорожной «встречи». А такие встречи могли быть или своеобразным способом гадания (в зависимости от того, кто встретится на пути), либо же несли явный отрицательный смысл, поскольку само это действие – идти навстречу – считалось нежелательным (Жуйкова М. Указ. соч. С. 84). Но всё же едва ли два этих динамических действия (двигаться навстречу или наперерез) воспринимались и оценивались одинаково. В пересечении пути был очевидный смысл противодействия, поскольку такое движение, пересекая линию пути, тем самым как бы перегораживало чужой путь. А вот встречное движение кого-либо не всегда бывало опасным или нежелательным. При таком движении нередко в самом деле проявлялась прогнозивная сторона мимолётного дорожного соотнесения – то есть по тому, кто именно встретился, можно было гадать.

340

Бирих А. К., Мокиенко В. М., Степанова Л. И. Указ. соч. С. 128.

341

Майков Л. Н. Великорусские заклинания. 2-е изд., испр. и доп. СПб.: Изд-во Европейского Дома, 1994. № 260.

342

Майков Л. Н. Великорусские заклинания. 2-е изд., испр. и доп. СПб.: Изд-во Европейского Дома, 1994. № 218, 213, 233.

343

Народные духовные стихи / сост., вступ. ст., подгот. текстов и коммент. Ф. М. Селиванова; прилож. и послесл. А. В. Кулагиной. М.: Рус. книга, 2004. № 79.

344

См.: Седакова О. А. Поэтика обряда: погребальная обрядность восточных и южных славян. М.: Индрик, 2004. С. 65.

345

Плотникова А. А. Встреча // СД-1. С. 452; Её же. От знака к ритуалу… С. 95.

346

Бернштам Т. А. Русская народная культура Поморья в XIX – начале XX в.: этнографические очерки. Л.: Наука, 1983. С. 177.

347

Левкиевская Е. Е. Указ. соч. С. 124. См. также: Жуйкова М. Указ. соч. С. 84.

348

Боганева Е. М. «Харошыя были людзи, толька их не виздеў нихто…»: (мифологические рассказы о доброхожих по материалам экспедиций 2002–2004 гг.) // ЖС. 2009. № 4. С. 14–16.

349

Щепанская Т. Б. Культура дороги в русской мифоритуальной традиции XIX–XX вв. М.: Индрик, 2003. С. 331.

350

Полесские заговоры: (в записях 1970–1990-х гг.) / сост., подгот. текстов и коммент. Т. А. Агапкиной, Е. Е. Левкиевской, А. Л. Топоркова. М.: Индрик, 2003. № 1047.

351

Плотникова А. А. От знака к ритуалу… С. 96–99.

352

Ипполитова А. Б., Топорков А. Л. «Прожила как в мельничном колесе, вот таку жись»: записи мифологической и биографической прозы из с. Тихманьга // О своей земле, своей вере, настоящем и пережитом в России XX–XXI вв.: к изучению биографического и религиозного нарратива / под ред. Е. Б. Смилянской. М.: Индрик, 2012. С. 314.

353

Верещагин Г. Е. Старые обычаи и верования вотяков Глазовского уезда // Верещагин Г. Е. Собр. соч.: в 6 т. Ижевск: УдмИИЯЛ УрО РАН, 1997 (1998). Т. 3 в 2 кн.: Этнографические очерки. Кн. 1. С. 213. Ср. также сходное наблюдение: «Легко сделаться случайным колдуном и встречному (который попался навстречу), и поперечному (который пересёк дорогу), если после них с суеверным случилось какое-нибудь несчастье» (Его же. Знахарство в Вятской губернии // Там же. Т. 3 в 2 кн. Кн. 1. С. 196). См. то же и в иных его работах (Его же. Колдуны и чернокнижники // Там же. Т. 3 в 2 кн. Кн. 1. С. 194; Его же. Собр. соч.: в 6 т. 1998. Т. 3: Очерки русских Вятско-Прикамского края. Кн. 2. Вып. 2. С. 214). Он указывал, что и после принесения жертвы водному «хозяину» за выздоровление кого-либо из домашних положено уходить от речки, «не оглядываясь назад и не обращая внимания на встречных и поперечных, если случай приведёт увидеть их» (Его же. Старые обычаи и верования вотяков Глазовского уезда // Верещагин Г. Е. Собр. соч.: в 6 т. Т. 3 в 2 кн. Кн. 1. С. 238).

354

Шкляев Г. К. Традиционное поведение и общение удмуртов в трудах дореволюционных и советских исследователей // Традиционное поведение и общение удмуртов: сб. ст. / сост. и отв. ред. Г. К. Шкляев. Ижевск: УдмИИЯЛ УрО РАН, 1992. С. 19–20.

355

Магницкий В. Указ. соч. № 23.

356

Райкова И. Н. Профессия для молодых: традиции субкультуры балетных // ТК. 2012. № 1. С. 141–142.

357

Балобанова К. А. Коллекция заговоров и средств народной медицины из рукописного архива Малмыжского краеведческого музея: (тексты и комментарии) // Герценка: вятские записки / сост. Н. П. Гурьянова; науч. ред. В. А. Коршунков. Киров: Киров. обл. науч. б-ка им. А. И. Герцена, 2002. Вып. 3. С. 112.

358

Корепова К. Е. Опахивание в Нижегородском Поволжье // Славянская традиционная культура и современный мир: сб. материалов науч. – практ. конф. М.: Гос. респ. центр рус. фольклора, 2002. Вып. 4 / сост. В. Е. Добровольская. С. 58.

359

Гареева О. М., Феоктистова Л. А. Из павинской лексики семейной обрядности // ЖС. 2010. № 3. С. 51.

360

См.: Корепова К. Е. Указ. соч. С. 57. Также см.: Богданов К. А. Врачи, пациенты и читатели: патографические тексты русской культуры XVIII–XIX веков. М.: ОГИ, 2005. С. 388.

361

Кережи А. Об одном обряде жертвоприношения животных у южных удмуртов // Славянский и финно-угорский мир вчера, сегодня: сб. ст. / отв. ред. К. М. Климов. Ижевск: Изд-во Удмурт. ун-та, 1996. С. 182.

362

Миннияхметова Т. Г. «Пограничные» локусы в народных верованиях удмуртов // ЖС. 2011. № 3. С. 20, 21.

363

Гаврилов Б. Г. Поверья, обряды и обычаи вотяков Мамадышского уезда, Уряс-Учинского прихода // Тр. четвёртого археологического съезда в России, бывшего в Казани, с 31 июля по 18 августа 1877 года / пред. ред. комитета Н. Булич. Казань: Тип. Имп. ун-та, 1891. Т. 2. С. 135.

364

Народы Западной Сибири: Ханты. Манси. Селькупы. Ненцы. Энцы. Нганасаны. Кеты / отв. ред. И. Н. Гемуев, В. И. Молодин, З. П. Соколова. М.: Наука, 2005. С. 364, 530, 705.

365

Фёдорова С. В., Алексеевский М. Д., Кожевникова Т. М. Материалы Заонежской фольклорной экспедиции Петрозаводского государственного университета // ЖС. 2008. № 1. С. 52–53. Современный писатель из Петрозаводска Д. Г. Новиков (1966 г. р.) в интервью для литературной газеты рассказывал о «действительно сильном и непостижимом» на Севере: «Хорошо в этом разбираются карельские бабушки, которых даже цыганки боятся. Идёт такая бабушка по лесу за ягодами, увидит упавшую берёзу, положит на неё накрест прутик, пошепчет – и никому другому хода на её место нет» (Новиков Д. Идеальный русский характер: Дмитрий Новиков о скрипе зубов и карельских крокодилах [беседует Михаил Бойко] // Ex libris-НГ. 2011. № 47 (15 дек.). С. 2).

366

Начерченными по четырём сторонам крестами огораживали могилу при погребении у украинцев и белорусов. Это называлось «печатать покойника» (или «запечатать покойника») и делалось, чтоб он «не ходил», то есть не вставал из гроба (Левкиевская Е. Е. Обычаи «печатать покойника» и «поднимать воздух» в погребальной обрядности Полесья // ЖС. 2011. № 4. С. 37–40). Вот и выражение «похерить» (то есть «закончить; прекратить, уничтожить»), которое происходит от названия кириллической буквы «хер» (Х) и вообще-то означает «перечеркнуть крест-накрест», также, очевидно, свидетельствует о значимости поддерживаемого православной обрядностью «закрещивания» как избавления и прекращения.

367

Фёдорова С. В., Алексеевский М. Д., Кожевникова Т. М. Указ. соч. С. 52.

368

Фищев А. В. Вятская старина. Днепропетровск: РИА «Проминформ», 1997. С. 28–29.

369

Толстая С. М. Магические способы распознавания ведьмы // Толстая С. М. Семантические категории языка культуры. С. 333.

370

Некоторые показательные примеры приведены в энциклопедической статье о дороге, см.: Левкиевская Е. Е. Дорога. С. 127.

371

ЛАА. Зап. в августе 2012 г.

372

Симина Г. Я. Народные приметы и поверья Пинежья // Русский фольклор. Л.: Наука, 1981. XXI: Поэтика русского фольклора / отв. ред. А. А. Горелов. С. 112.

373

Логинов К. К. Указ. соч. С. 214, 215.

374

Небольсин П. И. Заметки на пути из Петербурга в Барнаул. СПб.: Тип. И. Глазунова и Ко, 1850. С. 206.

375

Мамин-Сибиряк Д. Н. Из далёкого прошлого. С. 436, 457.

376

Пассек Т. П. Из дальних лет: воспоминания. М.: ГИХЛ, 1963. Т. 1. С. 154–155.

377

Соллогуб В. А. Тарантас: путевые впечатления // Соллогуб В. А. Избранная проза. М.: Правда, 1983. С. 237.

378

Ковалевская С. В. Воспоминания детства // Ковалевская С. В. Воспоминания. Повести. М.: Наука, 1974. С. 62.

379

Боборыкин П. Д. В путь-дорогу!.. СПб.; М.: Изд. т-ва М. О. Вольф, 1885. Т. 3. (Боборыкин П. Д. Сочинения. Т. 3). С. 355.

380

Пантелеева С. В. Из пережитого в шестидесятых годах // Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. М.: ГИХЛ, 1958. С. 668–669.

381

Извлечения из материалов, собранных для Русского географического общества, по уезду Слободскому, священником Н. Г. Кибардиным // Вятские губернские ведомости. 1848. № 13 (27 мар.). Ч. неоффиц. С. 91. Ср.: Крашенинникова Ю. А. Межжанровые связи в мифопоэтическом содержании фольклорных текстов: (свадебные приговоры – заговоры) // ТК. 2009. № 1. С. 36.

382

Магницкий В. Указ. соч. № 69.

383

Первухин Н. Г. Эскизы преданий и быта инородцев Глазовского уезда. Вятка: Губ. тип., 1888. 3 эскиз: Следы языческой древности в образцах произведений устной народной поэзии вотяков (лирических и дидактических). С. 7. Примеч. 1.

384

См.: Чухина А. А. Семиотика свадебного ритуала русского населения Архангельского Севера: содержание и локальные особенности // Поморские чтения по семиотике культуры. Архангельск: Поморск. ун-т, 2008. Вып. 3: Сакральная география и традиционные этнокультурные ландшафты народов Европейского Севера: сб. науч. ст. / сост. Н. М. Теребихин, А. О. Подоплёкин, П. С. Журавлёв; отв. ред. Н. М. Теребихин. С. 514.

385

См.: Любимова Г. В. Возрастной символизм в культуре календарного праздника русского населения Сибири: XIX – начало XX века. Новосибирск: Изд-во ИАЭ СО РАН, 2004. С. 167–169.

386

Верещагин Г. Е. Собр. соч. Т. 3. Кн. 2. Вып. 2. С. 48.

387

Вонлярлярский В. А. Ночь на 28-е сентября // Вонлярлярский В. А. Большая барыня: роман, повесть, рассказы. М.: Современник, 1987. С. 287.

388

Душакова Н. С. Жилое пространство в традиционных представлениях старообрядцев Пруто-Днестровского междуречья и Нижнего Придунавья // ТК. 2013. № 3. С. 50.

389

Мороз А. Б. Стол в севернорусских поверьях и обрядах // Традиционное русское застолье: сб. ст. / сост. А. В. Костина, Л. Ф. Миронихина. М.: Гос. респ. Центр рус. фольклора, 2008. С. 40.

390

Щепанская Т. Б. Указ. соч. С. 85. Ср. с. 110.

391

Щепанская Т. Б. Указ. соч. С. 85. Ср. с. 61.

392

Муравьёв А. Н. Путешествие по святым местам русским. 4-е изд. СПб.: В тип. III отд. собств. Е. И. В. канцелярии, 1846. Ч. 1–2. С. 196.

393

Фет А. А. Полное собрание стихотворений. Л.: Сов. писатель, 1959. С. 373–374.

394

Максимов С. В. Собр. соч.: в 7 т. М.: Книжный клуб Книговек, 2010. Т. 6: Лесная глушь: очерки. С. 124–125.

395

Максимов С. В. Собр. соч.: в 7 т. М.: Книжный клуб Книговек, 2010. Т. 6: Лесная глушь: очерки. С. 412–413.

396

Цит. по: Охлябинин С. Д. Повседневная жизнь русской усадьбы XIX века. М.: Мол. гвардия, 2006. С. 211.

397

Гончаров И. А. Обыкновенная история: роман: в 4 ч. // Гончаров И. А. Собр. соч.: в 8 т. М.: Худож. лит., 1977. Т. 1: Обыкновенная история. Произведения 1838–1842 гг. С. 48–52.

398

Бажов П. П. Дальнее – близкое // Бажов П. П. Соч.: в 3 т. М.: Правда, 1986. Т. 3. С. 133.

399

Агапкина Т. А. Молчание // СД-3. С. 292, 294–295.

400

Шахнович М. И. Приметы верные и суеверные: атеистические очерки народного знания и бытового суеверия. Л.: Лениздат, 1984. С. 91.

401

О символике печной трубы см.: Валенцова М. М. Труба печная // СД-5. С. 325–330.

402

Верещагин Г. Е. Собр. соч. Т. 3. Кн. 2. Вып. 2. С. 153.

403

Песни, обычаи и верования деревни Бартоломеевка / публ. Г. И. Лопатина // ЖС. 2006. № 3. С. 47.

404

Байбурин А. К. К описанию структуры славянского строительного ритуала // Текст: семантика и структура: сб. ст. / отв. ред. Т. В. Цивьян. М.: Наука, 1983. С. 216.

405

Извлечения из материалов, собранных для Русского географического общества… С. 91.

406

Дронова Т. В. Указ. соч. С. 25.

407

Толстая С. М. Смерть // СД-5. С. 65.

408

Гура А. В. Собака // СД-5. С. 95. См. также: Его же. Кошка // СД-2. С. 638.

409

Чагин Г. Н. Мировоззрение и традиционная обрядность русских крестьян Среднего Урала в середине XIX – начале XX века: учеб. пос. по спецкурсу. Пермь: Перм. гос. ун-т, 1993. С. 23–24.

410

Шахнович М. И. Указ. соч. С. 99.

411

Фищев А. В. Указ. соч. С. 78–79.

412

Бирих А. К., Мокиенко В. М., Степанова Л. И. Указ. соч. С. 354.

413

Швед И. А. Семантика и символика чёрного цвета в мифологии белорусов // ЖС. 2011. № 3. С. 12.

414

Русские пословицы и поговорки / под ред. В. П. Аникина. М.: Худож. лит., 1988. С. 142.

415

«Взойду ли я на гору высокую, увижу ли я бездну глубокую…»: старообрядческий фольклор Нижегородской области / сост. и коммент. О. А. Савельева, Л. Н. Новикова. Новосибирск: Изд-во СО РАН, филиал «Гео», 2001. С. 37; Голубкова О. В. Первая встреча на том свете: кошка или святая Пятница? (по материалам старообрядцев Нижегородской области) // Этнокультурное наследие Вятско-Камского региона: проблемы, поиски, решения: сб. материалов регион. науч. – практ. конф., посвящ. 120-летию Д. К. Зеленина / ред. кол.: В. А. Коршунков [и др.]. Киров: КОГУП Киров. обл. тип., 1998. С. 41. См. также: Её же. О кошке и собаке в мифоритуальной традиции славянских и финно-угорских народов // Гуманитарные науки в Сибири. 2004. № 3. С. 57–62; Её же. Душа и природа: этнокультурные традиции славян и финно-угров. Новосибирск: Изд-во Ин-та археологии и этнографии СО РАН, 2009. С. 189–196.

416

Чагин Г. Н. Дружка Верхокамья // ЖС. 1999. № 3. С. 10.

417

Магницкий В. Указ. соч. № 142.

418

Анкетные сведения о приходах церквей Слободского уезда. 1882 год // ГАКО. Ф. 574. Оп. 1. Д. 950/9. Л. 975.

419

Швед И. А. Указ. соч. С. 12; Мишина В. И., Мишин П. И. Вредоносная магия в белорусской свадьбе (вторая половина XIX – первая половина XX в.) // ЖС. 2012. № 3. С. 24.

420

Бернштам Т. А. Приходская жизнь русской деревни: очерки по церковной этнографии. 2-е изд. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та; Петербургское Востоковедение, 2007. С. 193.

421

ЛАА. Зап. в 2008 г. в г. Кирове (Вятке).

422

Костомаров Н. И. Домашняя жизнь и нравы великорусского народа в XVI и XVII столетиях. М.: Республика, 1992. С. 256, 260.

423

Чёрная Л. А. Указ. соч. С. 159.

424

Макашина Т. С. Свадебный обряд // Русский Север: этническая история и народная культура: XII–XX вв. / отв. ред. И. В. Власова. М.: Наука, 2001. С. 542.

425

Семейные обряды Вятского края / под ред. А. А. Ивановой. М.; Котельнич: МГУ им. М. В. Ломоносова, 2003. С. 63, 97.

426

Толкачёва С. В. Организация пространства в русских свадебных обрядах северных районов Удмуртии // Вестник Удмуртского университета. Сер. 5: История и филология. 2010. Вып. 4. С. 120.

427

Матвеев А. В. Основные элементы традиционной культуры путешествия сибирских татар Омского Прииртышья в XIX – первой трети XX века // Культурологические исследования в Сибири. Омск, 2005. № 2 (16). С. 108.

428

Непомнящий Н. Н. Кошка в доме. М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. С. 155–156; Дмитриев Ю. Соседи по планете: домашние животные. М.: СП «ЮНИСАМ», 1993. С. 38.

429

Верещагин Г. Е. Деревня Бурангурт // Верещагин Г. Е. Собр. соч.: в 6 т. Т. 3 в 2 кн.: Этнографические очерки. Кн. 2, вып. 1. С. 91–92.

430

Дашкова Е. Р. Записки // Записки княгини Дашковой. Письма сестёр Вильмот из России / сост., коммент. и имен. указ. Г. А. Весёлой; вступ. ст. Г. А. Весёлой, С. С. Дмитриева. 2-е изд. М.: Сов. Россия, 1991. С. 209.

431

Мельников П. И. [Андрей Печерский]. В лесах // Мельников П. И. [Андрей Печерский]. Собр. соч.: в 8 т. М.: Правда, 1976. Т. 2. С. 116.

432

Михайлов М. Л. Шёлковый платок // Михайлов М. Л. Сочинения. М.: ГИХЛ, 1958. Т. 2: Повести, романы, очерки. С. 416.

433

Ср.: Брилёва И. С., Вольская Н. П., Гудков Д. Б., Захаренко И. В., Красных В. В. Русское культурное пространство: лингвокультурологический словарь. М.: Гнозис, 2004. Вып. 1. С. 101.

434

Даль В. И. О повериях, суевериях и предрассудках русского народа. СПб.: Изд-во «Литера», 1996. С. 92.

435

Пассек Т. П. Указ. соч. Т. 1. С. 262.

436

Гура А. В. Кошка. С. 638.

437

Даль В. И. Указ. соч. С. 92.

438

Т. Б. Щепанская, приводя это свидетельство Даля, поясняла: «…Т. е. кошка рассматривается как женский атрибут» (Щепанская Т. Б. Указ. соч. С. 332). Согласно основной концепции её книги о русской «культуре дороги», «традиция вытесняет женскую символику из дорожной модели мира, маркируя её как вредоносную и потенциально опасную». При этом, по её мнению, «блокируется область репродуктивных отношений» (Там же. С. 156).

439

Гура А. В. Кошка. С. 637.

440

Седакова И. А. Балканские мотивы в языке и культуре болгар: родинный текст. М.: Индрик, 2007. С. 145.

441

Олейников Д. И. Бенкендорф. М.: Мол. гвардия, 2009. С. 339.

442

Логинов К. К. Указ. соч. С. 205.

443

Христолюбова Л. С. Мифологизмы повседневности // Удмуртская мифология / под ред. В. Е. Владыкина. Ижевск: УдмИИЯЛ УрО РАН, 2004. С. 117.

444

Симина Г. Я. Указ. соч. С. 111.

445

Карасёв Е. Распахнуть окно и сорвать яблоко // Новый мир. 1995. № 4. С. 21.

446

Дмитриева С. И. Мифологические представления русского народа в прошлом и настоящем: (былички и рассказы об НЛО) // Современная российская мифология / сост. М. В. Ахметова. М.: РГГУ, 2005. С. 140.

447

Феофраст. Характеры / пер., ст. и примеч. Г. А. Стратановского. Л.: Наука, 1974. С. 22–23. Суевер, по Феофрасту, придаёт значение также и другим дорожным приметам, предвещающим плохой исход. Например, крикам совы или людям, «из тех, что стоят на перекрёстке», увенчанные венком из чеснока (Там же. С. 23–24).

448

Достоевский Ф. М. Униженные и оскорблённые: роман в четырёх частях с эпилогом // Достоевский Ф. М. Собр. соч.: в 10 т. М.: ГИХЛ, 1989. Т. 3: Униженные и оскорблённые. Записки из Мёртвого дома. С. 214.

449

Гура А. В. Символика животных в славянской народной традиции. М.: Индрик, 1997. С. 191–192; Его же. Заяц // СД-2. С. 287.

450

[Чулков М.]. Абевега русских суеверий, идолопоклоннических жертвоприношений, свадебных простонародных обрядов, колдовства, шеманства и проч., сочиненная М. Ч. М.: В тип. Ф. Гиппиуса, 1786. С. 191.

451

Гура А. В. О символике зайца у славян // Отечественные записки. 2014. № 3 (60). С. 239.

452

Морозов В. И. Народный календарь. Киров: ООО «Триада-С», 2001. С. 7.

453

Мамин-Сибиряк Д. Н. Доброе старое время: повесть // Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч.: в 10 т. М.: Правда, 1958. Т. 4: Уральские рассказы. С. 451.

454

Его же. Собр. соч.: в 10 т. 1958. Т. 5: Сибирские рассказы. С. 39.

455

Некрасов Н. А. Мороз, Красный нос // Некрасов Н. А. Полн. собр. стихотворений: в 3 т. Л.: Сов. писатель, 1967. Т. 2. С. 130.

456

Лесков Н. С. Пугало // Лесков Н. С. Собр. соч.: в 11 т. М.: ГИХЛ, 1958. Т. 8. С. 28–29.

457

Чехов А. П. Ночь перед судом: (рассказ подсудимого) // Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем / под общ. ред. С. Д. Балухатого, А. М. Еголина, В. П. Потёмкина, Н. С. Тихонова. Сер. 1: Сочинения. М.: ОГИЗ, 1946. Т. 4: Рассказы, повести, фельетоны. 1885–1886. С. 141.

458

Его же. Полн. собр. соч. и писем / под общ. ред. А. М. Еголина, Н. С. Тихонова. Сер. 2: Письма. 1949. Т. 15: Письма. 1890–1892. С. 74.

459

Иванов А. И. Верования крестьян Орловской губернии // Даль В. И. О повериях, суевериях и предрассудках русского народа. СПб.: Изд-во «Литера», 1996. С. 271–273.

460

Верещагин Г. Е. Собр. соч.: в 6 т. Т. 3: Очерки русских Вятско-Прикамского края. Кн. 2. Вып. 2. С. 93.

461

Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб.: Паритет, 2004. С. 464, 496. Примеч. 285.

462

Труды этнографо-статистической экспедиции в Западно-Русский край, снаряжённой Русским географическим обществом. Юго-Западный отдел: материалы и исследования, собр. П. П. Чубинским. СПб.: Тип. В. Безобразова и комп., 1872. Т. 1, изд. под наблюд. П. А. Гильтебрандта: Верования и суеверия. Загадки и пословицы. Колдовство. [Вып. 1]. С. 55.

463

Лимеров П. Ф. Мифология загробного мира. Сыктывкар: Коми науч. центр УрО РАН, 1998. С. 15, 81.

464

Матвеев А. В. Указ. соч. С. 108.

465

Потапов Л. П. Охотничий промысел алтайцев: (отражение древнетюркской культуры в традиционном охотничьем промысле алтайцев). СПб.: МАЭ им. Петра Великого (Кунсткамера), 2001. С. 139–140.

466

Миков Л. К символике животных в культуре болгар-мусульман // ЖС. 2003. № 2. С. 21.

467

Швед И. А. Традиционные верования белорусов, связанные с охотой // ЖС. 2009. № 2. С. 9.

468

Авдеева К. Русское житьё-бытьё // Русский вестник. 1841. Т. 3. С. 556.

469

Морозова Н. А., Новиков Ю. А. «Отец рыбак, и сын в воду смотрит»: (рыболовный промысел у старообрядцев Западного Причудья) // ЖС. 2009. № 2. С. 32.

470

Гура А. В. Символика животных в славянской народной традиции. С. 186–192.

471

Былички и бывальщины: старозаветные рассказы, записанные в Прикамье / сост. К. Э. Шумов. Пермь: Перм. кн. изд-во, 1991. № 53.

472

Неклепаев Н. Я. Поверья и обычаи Сургутского края //[Городцов П., Костюрина М., Неклепаев И., Осипов Н., Плотников З., Скалозубов Н., Шамаев И.] Указ. соч. С. 26.

473

Логинов К. К. Лес и «лесная сила» в современных представлениях русских Карелии // ЖС. 2002. № 4. С. 3.

474

Зиновьев В. П. Указатель сюжетов-мотивов быличек и бывальщин // http://ruthenia.ru/folklore/zinoviev2.htm (А. I. 6 а); Его же. Указатель сюжетов сибирских быличек и бывальщин / публ. Н. Л. Новиковой, Г. Н. Зиновьевой // http://ruthenia.ru/folklore/zinoviev1.htm (I. 6 а*); Козлова Н. К., Назырова Ф. Указатель сюжетов о лешем и тексты ФА ОмПГУ // http://ruthenia.ru/folklore/kozlova6.htm (А. III). См. также: Коршунков В. А. Свадьбы леших и лешачьи тропы: мифологические особенности народной «культуры пути» // Сквозь границы: культурологический альманах / гл. ред. Н. И. Поспелова. Киров: Изд-во ВятГГУ, 2006. Вып. 5. С. 290–295.

475

Обзор мемуарных источников об этой истории и комментарии к ним см., например, в работах: Сурат И. «Кто из богов мне возвратил…»: Пушкин, Пущин и Гораций // Новый мир. 1994. № 9. С. 209–226; Листов В. Пушкин: жизнь в воображении // Пушкинский сборник / сост. И. Лощилов, И. Сурат; отв. ред. И. Сурат. М.: Три квадрата, 2005. С. 41–43.

476

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 17 т. М.: Воскресенье, 1995. Т. 6: Евгений Онегин. С. 99–100.

477

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 17 т. М.: Воскресенье, 1995. Т. 15: Переписка 1832–1834. С. 80–81.

478

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 17 т. М.: Воскресенье, 1995. Т. 15. С. 83.

479

Материалы о состоянии уездов губернии за 1850 г. Т. 2 // ГАКО. Ф. 574. Оп. 1. Д. 12. Л. 166.

480

Тургенев И. С. Дым // Тургенев И. С. Собр. соч.: в 12 т. М.: ГИХЛ, 1954. Т. 4: Дым. Новь. С. 40.

481

Собственно говоря, писатель Андрей Битов давно уже и настойчиво призывал водрузить монумент судьбоносному зайцу на том самом месте, где он перебежал дорогу Пушкину. По его задумке, на памятнике должна быть надпись: «Косому – благодарная Россия». Ведь заяц этот знаменовал собою не только поворот судьбы поэта, но и важнейший этап его творческого развития. К моменту исторической встречи с зайцем Пушкин достиг творческой вершины и вышел на «мировую дорогу». Битов даже опубликовал книгу о Пушкине с примечательным названием «Вычитание зайца». Рисунки в книге тоже хороши – их сделал Резо Габриадзе. Она затем была переиздана, с добавлением многих попутных материалов (см.: Битов А. Вычитание зайца. М.: Олимп; ППП; БаГаЖ, 1993; Его же. Вычитание зайца. 1825. М.: Изд-во Независимая Газета, 2001). Битов писал: «Этот заяц, выбежавший на мировую дорогу русской литературы, имеет явную историческую заслугу»; «Как поэт и путешественник, для которого понятие пути является сакральным, Пушкин не мог пренебречь зайцем, перебегавшим ему мировую дорогу, и без того еле различимую в наших снегах и метелях» (Его же. Вычитание зайца. 1825. С. 52, 124. Курсив автора. – В. К.).

482

Иванов А. Г., Сепеев Г. А. Материалы анкеты В. Н. Татищева о марийцах Приуралья 30-х годов XVIII века // Марийский археографический вестник. 1994. № 4. С. 102.

483

Ильин М. И. Свадебные обычаи и обряды у вотяков / под ред. Ф. Стрельцова // Тр. Науч. о-ва по изучению Вотского края. Ижевск: Тип. «Удкнига», 1926. Вып. 2 / под ред. Ф. Стрельцова. С. 30.

484

Месарош Д. Памятники старой чувашской веры. Чебоксары: Чуваш. гос. ин-т гуманит. наук, 2000. С. 83, 85.

485

Улащик Н. Н. Деревня Вицковщина. 1880–1917: историко-этнографический очерк. Воспоминания о Николае Улащике. М.: ИМЛИ РАН, 2003. С. 133.

486

Вересаев В. Невыдуманные рассказы о прошлом // Вересаев В. Собр. соч.: в 5 т. М.: Правда, 1961. Т. 4. С. 282–283.

487

Магницкий В. Указ. соч. № 82.

488

Пинчуки: этнографический сб.: песни, загадки, пословицы, обряды, приметы, предрассудки, поверья, суеверья и местный словарь / собр. в Пинском уезде Минской губернии Д. Г. Булгаковский. СПб.: В тип. В. Безобразова и Комп., 1890. (Зап. Имп. Рус. географич. о-ва по отд. этнографии. Т. 13. Вып. 3). С. 187.

489

Симина Г. Я. Указ. соч. С. 111.

490

Цит. по: Владыкина Т. Г. Удмуртские поверья в системе этносоциальной регламентации // Традиционное поведение и общение удмуртов: сб. ст. / сост. и отв. ред. Г. К. Шкляев. Ижевск: УдмИИЯЛ УрО РАН, 1992. С. 163–164.

491

[Чулков М.]. Указ. соч. С. 79. Возможно, к этому же месту «Абевеги» Чулкова (и к такому ещё – с. 191) восходит соответствующий отрывок из книги компилятора XIX в. М. Забылина (Забылин М. Русский народ, его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. М.: Изд. М. Березина, 1880. С. 263–264).

492

Посошков И. Т. Завещание отеческое к сыну своему, со нравоучением, за подтверждением Божественных Писаний // Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве. Завещание отеческое. М.: Рос. полит. энциклопедия (РОССПЭН), 2010. С. 340.

493

Петрухин В. Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. М.: Языки русской культуры, 2000. Т. 1: (Древняя Русь) [сост. А. Кошелев, В. Петрухин]. С. 309.

494

Материалы о состоянии уездов губернии за 1850 г. Т. 2 // ГАКО. Ф. 574. Оп. 1. Д. 12. Л. 166.

495

Анкетные сведения о приходах церквей Слободского уезда. Л. 951.

496

Преображенский А. Приход Станиловский на Сити Ярославской губернии Моложского уезда // Этнографический сборник, издаваемый Имп. Русским географическим обществом. СПб., 1853. Вып. 1. С. 166.

497

Быт великорусских крестьян-землепашцев. С. 151.

498

Некрасов Н. А. Кому на Руси жить хорошо // Некрасов Н. А. Полн. собр. стихотворений: в 3 т. Л.: Сов. писатель, 1967. Т. 3. С. 23.

499

Его же. Коробейники // Там же. 1967. Т. 2. С. 78.

500

Толстой Л. Н. Поликушка (1861–1862) // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Сер. 1: Произведения. М.: Гос. изд-во худ. лит., 1936. Т. 7: Произведения 1856-1869 / ред. Н. М. Мендельсон [и др.]. С. 29.

501

Суеверия и предрассудки русского народа. М.: Синодальная тип., 1907. (Общедоступная религиозно-нравственная библиотека). С. 48–50.

502

Щепанская Т. Б. Указ. соч. С. 156–157.

503

Вопрос о том, почему встреча со священником считалась дурной приметой, подробно разбирал А. В. Коровашко. По его мнению, священник представлялся могущественным, «сильным», чем-то вроде колдуна (Коровашко А. В. Заговоры и заклинания в русской литературе XIX–XX веков. М.: Изд-во Кулагиной – Intrada, 2009. С. 248–257).

504

Богданов К. А. Повседневность и мифология: исследования по семиотике фольклорной действительности. СПб.: Искусство – СПБ, 2001. С. 198–199, 202.

505

Байбурин А. К. Заметки о случае и случайном в связи с категорией времени // Ad hominem: памяти Николая Гиренко / редкол.: В. Ф. Выдрин [и др.]. СПб.: МАЭ РАН, 2005. С. 175–176.

506

Щепанская Т. Б. Указ. соч. С. 185–186; Котельникова Н. Е. Тема разбойничьих кладов в народной несказочной прозе // ТК. 2006. № 4. С. 56; Левкиевская Е. Е. Разбойник // СД-4. С. 393. Известен сюжет, например, о том, как разбойник, завидев на пути шурина, велит ему сойти с дороги, но поскольку тот не реагирует на эти призывы, разбойник вынужден убить его (Джейкобсон Майкл, Джейкобсон Лидия. Преступление и наказание в русском песенном фольклоре (до 1917 года). М.: Изд-во Совр. гуманитарного ун-та, 2006. С. 32, 150–152).

507

Плотникова А. А. Встреча. С. 453, 454–455; Её же. От знака к ритуалу… С. 96; Голубкова О. В. Первая встреча на том свете… С. 39–42.

508

Седакова И. А. Путь // СД-4. С. 358.

509

Плотникова А. А. От знака к ритуалу… С. 94–95.

510

Седакова И. А. Судьба // СД-5. С. 204.

511

Афанасьев А. Поэтические воззрения славян на природу: опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований, в связи с мифическими сказаниями других родственных народов. М.: Индрик, 1994. Т. 3. С. 607.

512

Щепанская Т. Б. Указ. соч. С. 154.

513

Григорович Д. В. В ожидании парома (рассказ) // Григорович Д. В. Соч.: в 3 т. М.: Худож. лит., 1988. Т. 2: Повести и рассказы (1856–1892); Драматические произведения (1873–1891). С. 49–50.

514

Горбачёв С. На этюды за рубеж// Культурная среда: областная информационно-аналитическая газета. Киров, 2009. № 4 (1 авг.). С. 11.

515

Орлова-Савина П. И. Автобиография. М.: Худож. лит., 1994. С. 186–187.

516

Майков А. Н. Избранные произведения. Л.: Сов. писатель, 1977. № 350; Щербина Н. Ф. Избранные произведения. Л.: Сов. писатель, 1970. № 190. О ситуации, сложившейся вокруг стихотворения «Коляска», см.: Ямпольский И. Г. Из архива А. Н. Майкова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1974 г. / отв. ред. К. Д. Муратова. Л.: Наука, 1976. С. 33–42.

517

Толстой Л. Н. За что? // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Сер. 1: Произведения. М.: ГИХЛ, 1957. Т. 42 / подгот. текста и коммент. Н. Н. Гусева [и др.]. С. 93.

518

Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алеппским // Чтения в Имп. О-ве истории и древностей российских при Московском ун-те. М., 1897. Кн. 4 (183). С. 119–120, 132, 134–135.

519

Максимов С. В. Год на Севере. Архангельск: Сев. – Зап. кн. изд-во, 1984. С. 524–525.

520

Письма Ф. В. Булгарина к Н. И. Шенигу / вступ. заметка и публикация А. И. Рейтблата при участии Т. К. Шор // Новое литературное обозрение. 2014. № 129. С. 198.

521

Архангельский В. Нечто из воспоминаний о Заволжско-Ветлужской стороне (Нижегородской губернии) // Вестник Имп. географического о-ва. 1858. Ч. 23. № 8. С. 152–153.

522

Успенский Г. И. Очерки // Успенский Г. И. Собр. соч.: в 9 т. 1956. Т. 6. С. 346–349.

523

[Дашков В.]. Описание Олонецкой губернии в историческом, статистическом и этнографическом отношениях, составленное В. Дашковым. СПб.: В тип. Министерства внутренних дел, 1842. С. 85.

524

[Дашков В.]. Описание Олонецкой губернии в историческом, статистическом и этнографическом отношениях, составленное В. Дашковым. СПб.: В тип. Министерства внутренних дел, 1842. С. 85–86.

525

Панаев В. А. Из «Воспоминаний» // Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М.: Худож. лит., 1987. С. 192.

526

Лабзина А. Е. Воспоминания: описание жизни одной благородной женщины // История жизни благородной женщины / сост., вступ. ст., примеч. В. М. Боковой. М.: Нов. лит. обозрение, 1996. С. 17–18.

527

Дружинин А. В. Полинька Сакс // Дружинин А. В. Повести. Дневник. М.: Наука, 1986. С. 22.

528

Письма графа М. М. Сперанского к его дочери // Русский архив, изд. при Чертковской библиотеке П. Бартеневым. 1868. М.: Тип. А. Рис, 1869. Год 6-й. Стлб. 1149, 1160.

529

Письма святителя Филарета игумении Евгении (Мещерской) 1835–1836 // «Женская Оптина»: материалы к летописи Борисо-Глебского женского Аносина монастыря / сост. С. и Т. Фомины. М.: Паломник, 1997. С. 86.

530

Некрасов Н. А. Русские женщины // Некрасов Н. А. Полн. собр. стихотворений: в 3 т. Л.: Сов. писатель, 1967. Т. 2. С. 359.

531

Соллогуб В. А. Неоконченные повести // Соллогуб В. А. Избранная проза. М.: Правда, 1983. С. 224.

532

Его же. Воспитанница: повесть // Там же. С. 397.

533

Соловьёв А. П. Архиепископ Никанор (Бровкович) о вреде идеи прогресса и вероятной пользе железных дорог // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. 2014. Сер. 1: Богословие. Философия. Вып. 4 (54). С. 39, 40.

534

Кропоткин П. А. Дневники // Кропоткин П. А. Дневники разных лет. М.: Сов. Россия, 1992. С. 50–51.

535

Вяземский П. А. Стихотворения. М.: Сов. писатель, 1986. С. 214.

536

Вяземский П. А. Стихотворения. М.: Сов. писатель, 1986. С. 357.

537

Вяземский П. А. Стихотворения. М.: Сов. писатель, 1986. С. 273–274.

538

Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч.: в 10 т. М.: Правда, 1958. Т. 5: Сибирские рассказы. С. 321.

539

Словарь русских народных говоров / гл. ред. Ф. П. Филин. М.; Л.: Наука, 1966. Вып. 2: Ба – Блазниться. С. 173.

540

Березович Е. Л., Толстая С. М. Табу // СД-5. С. 227.

541

Зеленин Дм. Русское «закудыкать»: этюд из социальной психологии языка / / Slavia. 1929. Roc. 8. Ses. 3. S. 493–502; Топорков А. Л. На кудыкину гору // РР. 1990. № 3. С. 141–144; Ильина Т. С., Топорков А. Л. Вербальные запреты в современных записях // АБ-60: сб. ст. к 60-летию А. К. Байбурина / ред.: Н. Б. Вахтин и Г. А. Левинтон при участии В. Б. Колосовой и А. М. Пиир. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в С.-Петербурге, 2007. (Studia Ethnologica: тр. факультета этнологии. Вып. 4.) С. 133–145.

542

Попов Г. Русская народно-бытовая медицина: (по материалам этнографического бюро князя В. Н. Тенишева). СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1903. С. 196.

543

Ипполитова А. Б., Топорков А. Л. «Прожила как в мельничном колесе, вот таку жись»: записи мифологической и биографической прозы из с. Тихманьга // О своей земле, своей вере, настоящем и пережитом в России XX–XXI вв.: к изучению биографического и религиозного нарратива / под ред. Е. Б. Смилянской. М.: Индрик, 2012. С. 314.

544

Ляхова Ю. В. Магия каргопольских и няндомских охотников и рыбаков // ЖС. 2009. № 2. С. 19–21.

545

Щепанская Т. Б. Культура дороги в русской мифоритуальной традиции XIX–XX вв. М.: Индрик, 2003. С. 154.

546

Добровольская В. Е. Запреты и предписания, связанные с хождением за водой: (по материалам из Владимирской области) // ЖС. 2011. № 1. С. 52.

547

Добровольская В. Е. Запреты и предписания, связанные с хождением за водой: (по материалам из Владимирской области) // ЖС. 2011. № 1. С. 52. Примеч. 3.

548

ЛАА. Зап. в 2015 г. от Е. С. Останина (1955 г. р.), уроженца и жителя г. Вятки (Кирова).

549

Приметы киргизов во время путешествия / перевёл А. А. Диваев // Сборник в честь семидесятилетия Григория Николаевича Потанина. СПб.: Тип. B. Ф. Киршбаума, 1909. (Зап. Имп. Рус. географич. о-ва по отд. этнографии. Т. 34 / ред. А. Д. Руднев). С. 485.

550

Ильина Т. С. Магическое слово в деревнях Пудожского района // ЖС. 2006. № 2. С. 42–43.

551

Из записок преосвященного Никодима Казанского // Тр. Вятской учёной архивной комиссии. 1913. Вып. 1–2. Отд. 3. С. 81. Правда, Никодим в этом отрывке называл вятчан «вотяками» (то есть удмуртами), но это оттого, что, по его мнению, исконные жители Вятской страны, вотяки и черемисы (марийцы), принимая крещение, становились православными обрусевшими вятчанами. Так что для Никодима, как видно из его текста, слова «вотяки» и «вятчане» нередко бывали синонимами.

552

Кустова Е. В. История Вятского Успенского Трифонова монастыря. Вятка [Киров]: Буквица, 2012. Т. 1: История монастыря от основания до наших дней. C. 417.

553

Повременная церковно-приходская летопись Шарангской Троицкой церкви [Рукопись] // Верещагин А. С. Рукописи, отчёты священников о церквах. 1870 г. Киров. обл. науч. б-ка им. А. И. Герцена; Отд. краеведческой литературы. Д. 1431 / П 12. Папка 4. (Без пагинации).

554

Щапов Я. Паломническая поездка Н. М. Щапова в Соловецкий монастырь в июне 1901 года // Православный паломник. 2004. № 1 (14). С. 62.

555

Извлечения из материалов, собранных для Русского географического общества, по уезду Слободскому, священником Н. Г. Кибардиным // Вятские губернские ведомости. 1848. № 15–16 (10 апр.). Ч. неоффиц. С. 105.

556

Пушкин А. С. Путешествие из Москвы в Петербург // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 17 т. М.: Воскресенье, 1996. Т. 11: Критика и публицистика, 1819-1834. С. 243.

557

Красиков М. М. Мотив дороги в традиционной народной культуре украинцев // Культурное пространство путешествий: материалы науч. форума. 8–10 апр. 2003 г. / ред. – сост. Е. Э. Сурова. СПб.: СПбГУ, 2003. С. 70.

558

ЛАА, зап. в 2009 г. в г. Вятке (Кирове).

559

Трауб Маша. Отец хоть куда // Огонёк. 2014. № 19 (19 мая). С. 49.

560

Полушин Л. А. Запуки: (суеверные представления) / коммент. В. Е. Добровольской // ТК. 2006. № 4. С. 69, 72.

561

Быт великорусских крестьян-землепашцев: описание материалов Этнографического бюро князя В. Н. Тенишева: (на примере Владимирской губернии) / авт. – сост. Б. М. Фирсов, И. Г. Киселёва. СПб.: Изд-во Европейского Дома, 1993. С. 288.

562

Кабакова Г. И. Запах смерти // Славяноведение. 2000. № 6. С. 23.

563

Менцей М. Славянские народные верования о воде как границе между миром живых и миром мёртвых // Славяноведение. 2000. № 1. С. 89–97.

564

Щепанская Т. Б. Указ. соч. С. 93.

565

Потебня А. А. О некоторых символах в славянской народной поэзии. 2-е изд. Харьков: М. В. Потебня, 1914. С. 21–23.

566

Максимович М. Днi та мiсяцi українського селянина / упорядк., переклад с рос., вступ. ст. та прим. В. Гнатюка. Київ: Обереги, 2002. С. 86.

567

Алексеева Н. В. Похоронно-поминальная обрядность в системе традиции покаяния у севернорусских крестьян в XIX веке // Традиции в контексте русской культуры: межвуз. сб. науч. работ. Череповец: Череповец. гос. ун-т, 2004. Вып. 11 / ред. – сост. А. В. Чернов. С. 291.

568

У истоков мира: русские этиологические сказки и легенды / сост. и коммент. О. В. Беловой, Г. И. Кабаковой. М.: ФОРУМ; НЕОЛИТ, 2014. С. 243.

569

Кажется, на Вятке так обычно и говорили – не «бич», а «бичик». См., например, в воспоминаниях вятского священника Николая Агафоникова (1876-1937) о детстве: «…Привязав лошадку среди деревни, отец обходил дома и, постукивая бичиком в окно, оповещал хозяев-прихожан…» (Агафоников Н., сщмч. Моя Медяна: отрывок из «Семейной хроники». Вятка (Киров): Буквица, 2013. С. 59).

570

Геннеп А. ван. Обряды перехода: систематическое изучение обрядов. М.: Восточная лит., 1999. С. 38–39.

571

Плотникова А. А. Переправа через воду // СД-4. С. 11; Её же. Процессия погребальная // Там же. С. 308, 309; Седакова И. А. Прощание // Там же. С. 314. Ср. также обрядовое и магическое значение воды при умирании, при обмывании покойника, при движении погребальной процессии (Плотникова А. А. Процессия погребальная. С. 311; Виноградова Л. Н. Вода // СД-1. С. 387; Плотникова А. А. Обмывание покойника // СД-3. С. 464–466).

572

Фет А. Воспоминания. М.: Правда, 1983. С. 102.

573

Фет А. Воспоминания. М.: Правда, 1983. С. 100.

574

Фет А. Воспоминания. М.: Правда, 1983. С. 305.

575

Фет А. Воспоминания. М.: Правда, 1983. С. 297.

576

Фет А. Воспоминания. М.: Правда, 1983. С. 314–315.

577

Фет А. Воспоминания. М.: Правда, 1983. С. 278–279.

578

Щедрин Н. (М. Е. Салтыков). Полн. собр. соч. Л.: Гос. изд-во худож. лит., 1933. Т. 2: Губернские очерки. С. 149.

579

Трушкова И. Ю. Традиционная культура русского населения Вятского региона XIX – начала XX веков: (система жизнеобеспечения). 2-е изд., перераб. Киров: ВятГУ, 2003. С. 511–512.

580

Щедрин Н. Указ. соч. С. 149.

581

Щедрин Н. Указ. соч. С. 153.

582

О дорожной теме в «Губернских очерках» Салтыкова-Щедрина см.: Вдовин А. В. Вятский провинциальный текст в «Губернских очерках» М. Е. Салтыкова-Щедрина // VIII Петряевские чтения: материалы науч. конф.; г. Киров, 24–25 февр. 2005 г. / сост. Н. П. Гурьянова. Киров: Киров. обл. науч. б-ка им. А. И. Герцена, 2005. С. 314–316. Вообще о дорогах в разных его произведениях см.: Павлова И. Б. «Простор» и «дорога» в произведениях М. Е. Салтыкова-Щедрина // РР. 2011. № 1. С. 20–26. Об интересе Салтыкова-Щедрина к странничеству и расколу как двум приметным и важным особенностям русской жизни см.: Тюнькин К. И. Салтыков-Щедрин. М.: Мол. гвардия, 1989. С. 237–246.

583

Вахрушев В. С. Поэтика сказочно-фантастического в «Губернских очерках» Салтыкова-Щедрина // Щедринский сборник. Тверь, 2003. Вып. 2 / науч. ред. Е. Н. Строганова. С. 157.

584

Записки священника Сергия Сидорова, с приложением его жизнеописания, составленного дочерью, В. С. Бобринской. М.: Изд-во Православного Свято-Тихоновского богословского ин-та, 1999. С. 94.

585

Записки священника Сергия Сидорова, с приложением его жизнеописания, составленного дочерью, В. С. Бобринской. М.: Изд-во Православного Свято-Тихоновского богословского ин-та, 1999. С. 94–95.

586

Записки священника Сергия Сидорова, с приложением его жизнеописания, составленного дочерью, В. С. Бобринской. М.: Изд-во Православного Свято-Тихоновского богословского ин-та, 1999. С. 95.

587

Щепанская Т. Б. Указ. соч. Гл. 11: Божьи странники (с. 428–472).

588

Мороз А. Б. Святые Русского Севера: народная агиография. М.: ОГИ, 2009. С. 189.

589

О русском нищенстве нескольких последних веков (преимущественно же – XVIII–XIX вв.) имеется изданное в 2010 г. на немецком языке монографическое исследование Х. Яна, подробный обзор которого см.: Савицкий Евгений. Как писать историю нищих, бродяг и мигрантов в России: научные и политико-эстетические стратегии исследователя // Новое литературное обозрение. 2013. № 124. С. 378–386.

590

Максимов С. В. Год на Севере. Архангельск: Сев. – Зап. кн. изд-во, 1984. С. 144.

591

Максимов С. В. Год на Севере. Архангельск: Сев. – Зап. кн. изд-во, 1984. С. 144–145.

592

Его же. Собр. соч.: в 7 т. М.: Книжный клуб Книговек, 2010. Т. 1: Сибирь и каторга. Ч. 1–2. С. 494.

593

Его же. Собр. соч.: в 7 т. М.: Книжный клуб Книговек, 2010. Т. 1: Сибирь и каторга. Ч. 1–2. С. 494–495.

594

Его же. Бродячая Русь Христа-ради // Максимов С. В. Собр. соч.: в 7 т. М.: Книжный клуб Книговек, 2010. Т. 3: Бродячая Русь Христа-ради. Год на Севере. Ч. 1. Гл. 1–5. С. 240. См. ещё: Там же. С. 332–333.

595

Его же. Собр. соч.: в 7 т. М.: Книжный клуб Книговек, 2010. Т. 1: Сибирь и каторга. Ч. 1–2. С. 330.

596

Его же. Собр. соч.: в 7 т. М.: Книжный клуб Книговек, 2010. Т. 1: Сибирь и каторга. Ч. 1–2. С. 331–332.

597

Бернштам Т. А. Приходская жизнь русской деревни: очерки по церковной этнографии. 2-е изд. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та; Петербургское Востоковедение, 2007. С. 340.

598

Горбунов И. Ф. Постоялый двор: сцены из народного быта // Горбунов И. Ф. Избранное. М.; Л.: Худож. лит., 1965. С. 245, 246.

599

Мельников П. И. [Андрей Печерский]. Поярков: рассказ // Мельников П. И. [Андрей Печерский]. Собр. соч.: в 8 т. М.: Правда, 1976. Т. 1. С. 87–88.

600

Лесков Н. С. Житие одной бабы: (из гостомельских воспоминаний) // Лесков Н. С. Собр. соч.: в 11 т. М.: ГИХЛ, 1956. Т. 1. С. 321.

601

Щедрин Н. (Салтыков М. Е.). Пошехонские рассказы // Щедрин Н. (Салтыков М. Е.). Полн. собр. соч. М.: Гослитиздат, 1940. Т. 15. С. 512–513.

602

Максимов С. В. Бродячая Русь Христа-ради. Ч. 1. Гл. 1–5. С. 274–275.

603

Прыжов И. Г. Нищие на святой Руси // Прыжов И. Г. История кабаков в России. М.: Дружба народов, 1992. С. 319.

604

Прыжов И. Г. Нищие на святой Руси // Прыжов И. Г. История кабаков в России. М.: Дружба народов, 1992. С. 303, 308.

605

Стахеев Д. И. Извоз // Стахеев Д. И. Духа не угашайте: избранные произведения. Казань: Татар. кн. изд-во, 1992. С. 394–395.

606

Горький М. Собр. соч.: в 16 т. М.: Правда, 1979. Т. 7: По Руси. С. 239.

607

Дюма А. Путевые впечатления: в России. М.: Ладомир, 1993. Т. 2. С. 371.

608

Энгельмейер А. По русскому и скандинавскому Северу: путевые воспоминания: в 4 ч. М.: Тип. Г. Лисснера и А. Гешеля, 1902. С. 55.

609

Цись В. В., Цись О. П. Паломничество жителей Сибири в Палестину в конце XIX – начале XX в. // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. 2014. Сер. 2: История. История Русской Православной Церкви. Вып. 6 (61). С. 82.

610

Фруменкова Т. Г. Путешествия петербуржцев в Соловецкий монастырь в XVIII – начале XX века (по запискам современников) // Петербуржец путешествует: сб. материалов конф. 2–3 марта 1995 г. / ред. кол.: Н. Л. Дементьева [и др.]; сост. Л. И. Кашпур. СПб.: Пилигрим, 1995. С. 87.

611

Поплавская Х. В. Русское паломничество к христианским святыням Востока и Запада в XIX–XX веках // Исторический вестник. М.; Воронеж, 2001. № 2–3 (13–14): материалы Междунар. науч. симпозиума «Православие и культура этноса» (Москва, 9–13 окт. 2000 г.). С. 212.

612

Ботев А. Г. Дневник жителя деревни Катаевщина Алексея Михайловича Лалетина // Десятые Салтыковские чтения: материалы науч. конф. / отв. ред. В. А. Поздеев; сост. Н. П. Гурьянова. Киров: Киров. обл. науч. б-ка им. А. И. Герцена; Киров. обл. краевед. музей, 2006. С. 103. Дневник хранится: ГАКО. Ф. Р-128. Оп. 1 а. Д. 8. Имеются публикации некоторых отрывков: Из дневниковых записей ученика Бобинского земского училища – описание д. Катаевщины Слободского уезда и хозяйства отца // Энциклопедия земли Вятской. Киров: Обл. писат. организация, 1995. Т. 4: История / сост. В. А. Бердинских. С. 272–273 (с примечанием: «Автора дневника звали Алёша. Его фамилия, другие сведения о нём не установлены»); «Есть в дневнике сила, сила велика…»: из дневника крестьянина Вятской губернии А. М. Лалетина: 1894 г. – февраль 1895 г. / публ. М. Л. Зубаревой // Отечественные архивы. 2012. № 2. С. 101–113.

613

Записки священника Сергия Сидорова… С. 103.

614

Указы Вятской духовной консистории, ревизские сказки и др. // ГАКО. Ф. 247. Оп. 1. Д. 64. Л. 208–209.

615

Анкетные сведения о приходах церквей Слободского уезда. 1882 год // ГАКО. Ф. 574. Оп. 1. Д. 950/9. Л. 973.

616

Раевский С. П. Деревенские нищие // Московский журнал: история государства Российского. 2000. № 5. С. 53.

617

Раевский С. П. Деревенские нищие // Московский журнал: история государства Российского. 2000. № 5. С. 56.

618

Сведения Вятского губернского статистического комитета о состоянии уездов губернии за 1850 г. // ГАКО. Ф. 574. Оп. 1. Д. 11. Л. 144.

619

Народная демонология Полесья: публикации текстов в записях 80–90-х гг. XX века. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2010. Т. 1: Люди со сверхъестественными свойствами / сост. Л. Н. Виноградова, Е. Е. Левкиевская. С. 465–467.

620

Поплавская Х. В. Особенности православного паломничества в XX веке // Исторический вестник. М.; Воронеж, 1999. № 1. С. 33; Никитина С. Е. Соловецкий монастырь и народная вера // Святые и святыни северорусских земель: (по материалам VII науч. конф.) / сост. и науч. ред. Н. И. Решетников. Каргополь: Каргопол. гос. ист. – архитект. и худож. музей, 2002. С. 126–127; Ведерникова Н. М. Соловецкие паломники // Там же. С. 134.

621

Цит. по: Громыко М. М. Мир русской деревни. М.: Мол. гвардия, 1991. С. 118.

622

См.: Виноградов В. В. Почитание источников в Псковской области: колодец в болоте // ТК. 2006. № 4. С. 33–40.

623

Гомаюнов И. Афон в духовной жизни Вятского края в XIX в. // Христианствона Вятской земле. IV обл. науч. конф. молодых исследователей: тез. докл./оргкомитет конф.: Н. В. Кочурова [и др.]. Киров: Киров. обл. худож. музей им. В. М. и А. М. Васнецовых, 2001. С. 5–11; Его же. Влияние о. Стефана (Куртеева) на формирование афонского духовенства на Вятской земле // «Обретение святых»: конф., Киров, 24 окт. 2001 г. / отв. за вып. Л. Б. Волохова, А. В. Маркелов. Киров (Вятка): [Б. и.], 2001. С. 18–22.

624

Арсений (Стадницкий), митрополит. Дневник. М.: Изд-во ПСТГУ, 2006. Т. 1: 1880–1901 / подг. изд. и ред. О. Н. Ефремова. С. 118–119.

625

См., например: Мазалова Н. Е. Состав человеческий: человек в традиционных соматических представлениях русских. СПб.: Петербургское востоковедение, 2001. С. 103; Седакова И. А. Путь // СД-4. С. 358.

626

См.: Коршунков В. А. Путь свадебного поезда: передвижения и дорожные конфликты в Вятском крае // Сквозь границы: культурологический альманах / гл. ред. Н. И. Поспелова. Киров: ВятГГУ, 2003. Вып. 2. С. 209–212.

627

Нарежный В. Т. Мария // Нарежный В. Т. Сочинения: в 2 т. М.: Худож. лит., 1983. Т. 2: Романы и повести. С. 306–307.

628

Лесков Н. С. Смех и горе // Лесков Н. С. Собр. соч.: в 11 т. М.: ГИХЛ, 1957. Т. 3. С. 501.

629

Писемский А. Ф. Масоны // Писемский А. Ф. Собр. соч.: в 9 т. М.: Правда, 1959. Т. 8. С. 225.

630

Гарин-Михайловский Н. Г. Детство Тёмы: из семейной хроники // Гарин-Михайловский Н. Г. Собр. соч.: в 5 т. М.: ГИХЛ, 1957. С. 195.

631

Бушмелева Т. С. Престиж – дело тонкое: рассказы. Киров: ООО Тип. «Авангард», 2010. С. 16.

632

Фомина Екатерина. Хоспис – это место, где тебя любят. Бывает – впервые в жизни: Здесь никто не умирает. Отсюда уходят // Новая газета. 2011. № 103 (16 сент.). С. 9.

633

Толстая С. М. Ходить // СД-5. С. 443–444.

634

Седакова О. А. Поэтика обряда: погребальная обрядность восточных и южных славян. М.: Индрик, 2004. С. 51–52 слл., 131–132, 137–138.

635

Невская Л. Г. Балто-славянское причитание: реконструкция семантической структуры. М.: Наука, 1993. С. 4.

636

Невская Л. Г., Николаева Т. М., Седакова И. А., Цивьян Т. В. Концепт пути в фольклорной картине мира: (от Балтии до Балкан) // Славянское языкознание. XII Междунар. съезд славистов. Краков, 1998: докл. рос. делегации / отв. ред. О. В. Трубачёв. М.: Наука, 1998. С. 449. Позднее о том же писала И. А. Седакова (Седакова И. А. Путь. С. 359).

637

Толстая С. М. Погребальный обряд // СД-4. С. 88. См. также: Её же. Смерть // СД-5. С. 59.

638

Её же. Смерть // Толстая С. М. Пространство слова: лексическая семантика в общеславянской перспективе. М.: Индрик, 2008. С. 446–447. О теме пути в погребальном обряде см. также: Невская Л. Г., Николаева Т. М., Седакова И. А., Цивьян Т. В. Указ. соч. С. 448–451.

639

См.: Байбурин А. К. Ритуал в традиционной культуре: структурно-семантический анализ восточнославянских обрядов. СПб.: Наука, 1993. С. 103–105; Терновская О. А., Толстая С. М. Агония // СД-1. С. 90–91; Левкиевская Е. Е. Дорога // СД-2. С. 129; Виноградова Л. Н. Погребально-поминальная обрядность Полесья: [рец. на: Конобродьска В. Л. Полiський поховальний i поминальнi обряди: етнолiнгвiстичнi студiї. Житомир, 2007. Т. 1] // ЖС. 2008. № 2. С. 52.

640

Баратынский Е. А. Полное собрание стихотворений. Л.: Сов. писатель, 1957. С. 72.

641

Сысов В. М. Символизация перехода умершего в мир предков в восточнославянской погребальной обрядности // Жизнь. Смерть. Бессмертие: материалы науч. конф., проведённой в декабре 1993 года в г. С.-Петербурге Гос. музеем истории религии / науч. ред. и сост. А. В. Коновалов, А. И. Тафинцев. СПб.: Гос. музей истории религии, 1993. С. 28–30.

642

См., например: Виноградова Л. Н. Оппозиция «живой» – «мёртвый» в фольклоре и народной культуре славян // Славянская традиционная культура и современный мир: сб. материалов науч. конф. М.: Гос. респ. центр рус. фольклора, 2005. Вып. 8 / сост. В. Е. Добровольская, Н. Е. Котельникова. С. 97.

643

Анучин Д. Н. Сани, ладья и кони как принадлежность похоронного обряда: археолого-этнографическое исследование. М.: Тип. О. О. Гербек, 1890. С. 1–71; Седакова О. А. Указ. соч. С. 76–77.

644

Областной словарь вятских говоров. Киров: Изд-во ООО «Радуга-ПРЕСС», 2012. Вып. 8: П [/ под ред. З. В. Сметаниной]. С. 70–71; Словарь русских народных говоров / гл. ред. Ф. П. Сороколетов. СПб.: Наука, 1994. Вып. 28: Подель – Покороче. С. 121. То же самое называли также «походной» (Областной словарь вятских говоров. Вып. 8. С. 192).

645

Решетников Ф. М. Отрывки из дневника // Решетников Ф. М. Полн. собр. соч. Свердловск: Свердловск. обл. изд-во, 1948. Т. 6. С. 304.

646

Плотникова А. А. Хлеб поминальный // СД-5. С. 424–425.

647

Народная демонология Полесья: публикации текстов в записях 80–90-х гг. XX века. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2012. Т. 2: Демонологизация умерших людей / сост. Л. Н. Виноградова, Е. Е. Левкиевская. С. 155.

648

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1956. Т. 4. С. 401.

649

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. 3-е изд., стер. СПб.: Терра – Азбука, 1996. Т. 4. С. 81.

650

Геннеп А. ван. Обряды перехода: систематическое изучение обрядов. М.: Восточная лит., 1999. С. 140–141; Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л.: Изд-во ЛГУ, 1986. С. 48–51.

651

Невская Л. Г., Николаева Т. М., Седакова И. А., Цивьян Т. В. Указ. соч. С. 448, 450.

652

Мамин-Сибиряк Д. Н. От Урала до Москвы: путевые заметки // Мамин-Сибиряк Д. Н. Собр. соч.: в 8 т. М., 1955. Т. 8. С. 368.

653

Шмелёв И. С. Лето Господне // Шмелёв И. С. Избранные сочинения: в 2 т. М.: Литература, 1999. Т. 2: Рассказы. Богомолье. Лето Господне: Романы. С. 564, 569, 576, 582.

654

Розов А. Н. Народный исполнитель и собиратель: (по материалам переписки) // ЖС. 2007. № 1. С. 10.

655

Паустовский К. Г. Золотая роза // Паустовский К. Г. Собр. соч.: в 6 т. М.: ГИХЛ, 1957. Т. 2: Повести. С. 586.

656

См.: Толстая С. М. Смерть // Толстая С. М. Пространство слова. С. 447.

657

См.: Березович Е. Л., Кривощапова Ю. А. Утопленник // СД-5. С. 383.

658

Седакова И. А. Прощание // СД-4. С. 313.

659

О разграничении двух миров, с постоянным уточнением, подтверждением, установлением заново границ между ними и о посещении мёртвыми живых см., например: Толстая С. М. Мир живых и мир мёртвых: формула сосуществования // Славяноведение. 2000. № 6. С. 14–20.

660

Левкиевская Е. Е. Обычаи «печатать покойника» и «поднимать воздух» в погребальной обрядности Полесья // ЖС. 2011. № 4. С. 37–40.

661

Седакова О. А. Указ. соч. С. 55, 130–131.

662

Добровольская В. Е. «На тот свет ещё попасть надо»: запреты и предписания, регулирующие загробную жизнь человека (на материалах Владимирской и Ярославской областей) // ТК. 2011. № 4. С. 92–94.

663

Виноградова Л. Н., Толстая С. М. «Тот свет» // СД-5. С. 298–303.

664

Рахимова Э. Г. «Туонельские свечушки»: словесная изобразительность карело-финских причитаний по покойным. М.: ИМЛИ РАН, 2010. С. 121–122.

665

Рахимова Э. Г. «Туонельские свечушки»: словесная изобразительность карело-финских причитаний по покойным. М.: ИМЛИ РАН, 2010. С. 122, 138.

666

Седакова О. А. Пространственный код погребального обряда // Структура текста: тез. симпозиума / ред. кол.: Вяч. Вс. Иванов, Т. М. Судник, Т. В. Цивьян. М.: Ин-т славяноведения и балканистики, 1981. С. 71.

667

Левкиевская Е. Е. Пространство потустороннего мира в народных представлениях восточных славян // Славяноведение. 2006. № 6. С. 13.

668

Виноградова Л. Н. Мост // СД-3. С. 305.

669

Анучин Д. Н. Указ. соч. С. 8–13.

670

Байбурин А. К. Указ. соч. С. 113.

671

Добровольская В. Е. Суеверные представления, связанные с переходом в мир мёртвых: на материале регионов Русского Севера и Центральной России // Славянская традиционная культура и современный мир: сб. материалов науч. конф. М.: Гос. респ. центр рус. фольклора, 2005. Вып. 8 / сост. В. Е. Добровольская, Н. Е. Котельникова. С. 111; Её же. «На тот свет ещё попасть надо»… С. 94.

672

Лопатин Г. И. «Похараны есць похараны…»: (похоронно-поминальный обряд в Ветковском районе Гомельской области) // ЖС. 2012. № 3. С. 40, 41.

673

«Наши, списанные с натуры русскими»: альманах А. П. Башуцкого // Русский очерк: 40–50-е годы XIX века / под ред. В. И. Кулешова. М.: Изд-во МГУ, 1986. С. 58.

674

Пушкин А. С. Пиковая дама // Пушкин А. С. Собр. соч.: в 10 т. М.: ГИХЛ, 1960. Т. 5: Повести. Романы. С. 256.

675

Шмелёв И. С. Указ. соч. С. 590, 592.

676

Мамин-Сибиряк Д. Н. Указ. соч. С. 261.

677

Голикова С. В. «Люди при заводах»: обыденная культура горнозаводского населения Урала XVIII – начала XX века. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2006. (Сер. «Очерки истории Урала». Вып. 41). С. 174.

678

См.: Лаптева Р. Я. Вятка на ладони. Киров: О-Краткое, 2007. С. 155.

679

Жизнь после надежды // Русский репортёр. 2011. № 40 (13–20 окт.). С. 61.

680

Кабакова Г. И. Старик, старуха // СД-5. С. 158.

681

Черных А. В. Традиционный календарь народов Прикамья в конце XIX – начале XX века: по материалам южных районов Пермской области. Пермь: Изд-во Перм. ун-та, 2002. С. 113.

682

См., например: Топоров В. Н. Можжевельник // Мифы народов мира: энциклопедия / гл. ред. С. А. Токарев. 2-е изд. М.: Сов. энциклопедия, 1992. Т. 2. С. 164; Агапкина Т. А. Ель // ЖС. 1997. № 1. С. 4–5; Её же. Ель // СД-2. С. 185–186; Её же. Сосна // СД-5. С. 135; Балонов Ф. Р. Arkeythos, junipersus sp., можжевельник: мифологические иритуальные аспекты // Жречество и шаманизм в скифскую эпоху: материалы Междунар. конф. / ред. кол.: А. Ю. Алексеев [и др.]. СПб.: ИИМК РАН, 1996.С. 43–45; Усачёва В. В. Можжевельник // СД-4. С. 274–275.

683

Соколова В. К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов: XIX – начало XX в. М.: Наука, 1979. С. 43; Агапкина Т. А. Ель // СД-2. С. 185.

684

Голикова С. В. Указ. соч. С. 176. «Белым» обычно называли кисель овсяный. Он нередко использовался как поминальное блюдо (Лутовинова И. С. Слово о пище русской. 2-е изд., перераб. СПб.: Авалон, Азбука-классика, 2005. С. 30–31, 34).

685

Столярова Г. Р. История формирования и обрядность чувашей-язычников Татарстана // Этнографическое обозрение. 2006. № 2. С. 111–112.

686

Кулемзин В. М. Человек и природа в верованиях хантов. Томск: Изд-во Томск. гос. ун-та, 1984. С. 142.

687

Топоров В. Н. Боги // СД-1. С. 209.

688

Морозов И. А., Слепцова И. С. Круг игры: праздник и игра в жизни севернорусского крестьянина: (XIX–XX вв.). М.: Индрик, 2004. С. 767.

689

Жигунова М. А. Обряды жизненного цикла сибирских казаков // Культурологические исследования в Сибири. Омск, 2005. № 1 (15). С. 93, 84.

690

Свительская В. Л. Опыт картографирования полесского погребального обряда // Славянский и балканский фольклор: этнолингвистическое изучение Полесья / отв. ред. Н. И. Толстой. М.: Индрик, 1995. С. 189.

691

Красиков М. М. Мотив дороги в традиционной народной культуре украинцев // Культурное пространство путешествий: материалы науч. форума. 8–10 апр. 2003 г. / ред. – сост. Е. Э. Сурова. СПб.: СПбГУ, 2003. С. 69.

692

Каравалейру А. М. Ритуальное поведение при прощании с покойным: (по материалам Инзенского района Ульяновской области) // Фольклор. Литература. Библиография: Работы молодых исследователей / науч. ред. М. Г. Матлин. Ульяновск: ООО «Полиграфия», 2003. С. 31.

693

Народная демонология Полесья. Т. 2. С. 332–335, 357.

694

«На сороковой день стоял шкаф – и как упадёт…»: из астраханских материалов / публ. И. Л. Яковлевой // ЖС. 2006. № 2. С. 41.

695

Сурхаско Ю. Ю. Семейные обряды и верования карел: конец XIX – начало XX в. Л.: Наука, 1985. С. 87.

696

Валенцова М. М. Нить // СД-3. С. 402, 405, 407; Её же. Полотно // СД-4. С. 150–154; Валенцова М. М., Узенёва Е. С. Полотенце // Там же. С. 147–150.

697

Соколов-Микитов И. С. Детство // Соколов-Микитов И. С. Дальние берега: повести и рассказы. М.: Современник, 1975. С. 40.

698

Черных А. В. Русский народный календарь в Прикамье: праздники и обряды конца XIX – середины XX в. Пермь: Изд-во «Пушка», 2006. Ч. 1: Весна, лето, осень. С. 193.

699

Народная демонология Полесья. Т. 2. С. 132.

700

Добровольская В. Е. «На тот свет ещё попасть надо»… С. 94–95.

701

Розов А. Н. Священник в духовной жизни русской деревни. СПб.: Алетейя, 2003. С. 112.

702

Плотникова, Анна. Милость: слово и ритуал // Родина. 2013. № 5. С. 17.

703

Попова Е. В. Семейные обычаи и обряды бесермян: (конец XIX – 90-е годы XX вв.). Ижевск: УдмИИЯЛ УрО РАН, 1998. С. 185–186.

704

Кенозерские сказки, предания, былички / вступ. ст., сост., примеч. Н. М. Ведерниковой. М.: Ин-т наследия, 2003. С. 122 (см. также примеч. на с. 139); Ведерникова Н. М. Фольклор как способ отражения культурного ландшафта: (по материалам экспедиционных выездов 2000–2002 гг.) // Культурный ландшафт как объект наследия / под ред. Ю. А. Веденина, М. Е. Кулешовой. М.: Ин-т наследия; СПб.: Дм. Буланин, 2004. С. 305–306.

705

Семейные обряды Вятского края / под ред. А. А. Ивановой. М.; Котельнич: МГУ им. М. В. Ломоносова, 2003. С. 245–246.

706

Шевченко В. Ф. Похоронные и поминальные ритуалы // Современный городской фольклор / ред. кол.: А. Ф. Белоусов, И. С. Веселова, С. Ю. Неклюдов. М.: РГГУ, 2003. С. 398, 402.

707

См., например: Генерозов Я. К. Русские народные представления о загробной жизни на основании заплачек, причитаний, духовных стихов // [Соболев А. Н.] Мифология славян. Загробный мир по древнерусским представлениям: (литературно-исторический опыт исследования древнерусского народного миросозерцания) / сост. и науч. ред. Ю. А. Сандулов. СПб.: Лань, 1999. С. 236–237; Толстикова Ю. Ю. Образно-поэтическая система похоронно-поминальных причитаний на территории новгородско-тверского пограничья // Этнографическое изучение Северо-Запада России: итоги полевых исследований 2001 г. в Ленинградской, Псковской и Новгородской областях: материалы VI Регион. науч. конф. мол. учёных / под ред. А. В. Гадло. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2001. С. 58; Алексеевский М. Д. Застолье в обрядах и обрядовом фольклоре Русского Севера XIX–XX вв. (на материале похоронно-поминальных обрядов и причитаний): автореф…. канд. филол. наук. М.: РГГУ, 2005. С. 21.

708

Левинтон Г. А. Туда и обратно: (несколько примеров из сибирского фольклора и европейской литературы) // Миф, символ, ритуал: народы Сибири / сост. О. Б. Христофорова; отв. ред. С. Ю. Неклюдов. М.: РГГУ, 2008. С. 258–299.

709

См.: Иванова А. А. Кладбища и могильники в культурном ландшафте Пинежья // ТК. 2007. № 4. С. 121.

710

Голубкова О. В. Этнокультурное взаимодействие северных коми-зырян и русских в сфере сакрального символизма // Археология, этнография и антропология Евразии. 2006. № 3 (27). С. 106–107.

711

Добровольская В. Е. Суеверные представления, связанные с переходом в мир мёртвых… С. 110; См. также: Её же. Типы гаданий о смерти в традиционной культуре регионов бассейна Верхней Волги и Оки // Славянская традиционная культура и современный мир. М.: Гос. респ. центр рус. фольклора, 2007. Вып. 10: сб. науч. ст. по материалам конф. / сост. М. Д. Алексеевский, В. Е. Добровольская. С. 272.

712

Смирнова Г. Ю. На ком и почему воду возят? // РР. 2009. № 3. С. 118–123.

713

Левкиевская Е. Е. Самоубийца // СД-4. С. 539.

714

Успенский Б. А. Метемпсихоз у восточных славян // Факты и знаки: исследования по семиотике истории. Вып. 3 / под ред. Б. А. Успенского, Ф. Б. Успенского. М.; СПб.: Нестор-История, 2014. С. 7–20; Толстая С. М. Человек // СД-5. С. 500; Плотникова А. А. Скот // Там же. С. 23.

715

Белова О. В. Хомут // СД-5. С. 457.

716

Белова О. В. Хомут // СД-5. С. 458.

717

Посошков И. Т. Завещание отеческое к сыну своему, со нравоучением, за подтверждением Божественных Писаний // Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве. Завещание отеческое. М.: Рос. полит. энциклопедия (РОССПЭН), 2010. С. 356.

718

Виноградова Л. Н. Об одном демонологическом мотиве: «ведьма ездит верхом на человеке» // ЖС. 2008. № 4. С. 16–19.

719

Осокин М. [И.], свящ. Народный быт в северо-восточной России. Записки о Малмыжском уезде (в Вятской губернии): ст. 1–3 // Современник. 1856. Т. 60: Ноябрь – декабрь. Отд.: Смесь. С. 197–199.

720

Белова О. В. Солдат // СД-5. С. 100.

721

См.: Бондарчук Н. С., Кузнецова Р. Д. Опыт реконструкции языковой личности рубежа XVIII–XIX веков // Тверской языковой регион в историко-функциональном и лингвогеографическом аспектах: коллективная монография / под ред. Р. Д. Кузнецовой. Тверь: Твер. гос. ун-т, 1995. С. 114.

722

Виноградов В. В., Громов Д. В., Коршунков В. А., Красиков М. М., Матлин М. Г. «Зайчик + зайка = любовь»: замки на мосту как новая свадебная традиция // ЖС. 2011. № 2. С. 36–39; Коршунков В. А. Восприятие брака: от ярма до «замочков любви» // Социально-демографические и культурно-ментальные трансформации в контексте российских модернизаций XVIII–XX вв.: сб. науч. ст. / отв. ред. В. В. Алексеев. Екатеринбург: Изд-во «АсПУр», 2014. С. 36–43.

723

Байбурин А. К. Семиотический статус вещей и мифология // Кунсткамера (Музей этнографии и антропологии им. Петра Великого РАН): избранные статьи / сост. А. К. Байбурин, Н. М. Гиренко, К. В. Чистов. СПб.: Европейский Дом, 1995. С. 91–92.

Content

Владимир Коршунков
Дорожная традиция России. Поверья, обычаи, обряды

Введение

Глава 1. Чары и козни дороги

На «тот свет»

Нечеловеческие тропы

Дорожные грёзы

Дорожные наваждения и мороки

Придорожные кресты

Былички о наваждениях и дорожных происшествиях

Глава 2. Напутствия, дорожные приветствия, молитвы и обереги

Напутствие и дорожное приветствие

Молебен и благословение

Святые защитники

Богородица и Николай Чудотворец

Современные народные напутственные и охранительные тексты

Обереги в пути

Глава 3. Дорожные обряды и обычаи

Как встречные-поперечные дорогу переходили

Магические способы перекрытия пути

«Присесть на дорожку»

Кошка чёрная и серая

Заяц на дороге

Вестники несчастья

Глава 4. В странствии

Невзгоды и трудности пути

Когда кто-то из близких в пути

Странники-паломники

Глава 5. Последний путь

«Я отправляюсь…»

Показать дорогу умершему

Предосторожности на последнем пути

Запрягать на «том свете»

Заключение

Список сокращений

Сноски