Николай Александрович Асанов

Радиус взрыва неизвестен

Повести наших дней

Коротко об авторе

Имя Николая Асанова — поэта, романиста и автора многих повестей и рассказов — довольно хорошо известно читателю. Назовем хотя бы его романы «Волшебный камень», «Ветер с моря», «Электрический остров» и книги рассказов «Угол чужой стены», «В дни войны и в дни мира».

Николай Александрович Асанов родился 15 декабря 1906 года в крестьянской семье в одном из самых отдаленных поселений Северного Урала. Трудовую жизнь начал рано — батраком.

В 1924 году он принимает участие в строительстве железнодорожного моста, а затем поступает на Чусовской металлургический завод. На заводе становится рабкором, занимается самообразованием и в 1926 году по командировке «Правды» уезжает учиться в Москву.

Первые стихи Н. Асанов опубликовал в 1927 году.

Одновременно со стихами Н. Асанов пишет и прозу, публикует несколько книг для детей, но окончательный выбор жанра диктует писателю Отечественная война. За время войны Н. Асанов напечатал свыше ста рассказов, очерков и корреспонденций, в военные же годы начал писать свой первый роман «Волшебный камень».

Сейчас Николай Асанов активно работает в жанре повести.

Радиус взрыва неизвестен

Повесть, написанная с улыбкой

1

Мест в гостинице, конечно, не было. Чащин вздохнул и опустил чемодан к ногам.

Когда-то Чащин думал, что только личная неудачливость приводит его в любой город именно в такое время, когда в гостинице не бывает мест. Но постепенно он начал соображать, что свободных номеров в них не бывает с самого дня открытия, только еще не понимал, как это получается.

Он огляделся. Все здесь было устроено так же, как в любой другой гостинице. Стояли пыльные фикусы и мрачные пальмы, поставленные, по-видимому, нарочно для того, чтобы всякий входящий сюда заранее проникся чувством обреченности. На диванах, стульях, подоконниках дремали ожидающие и потерявшие надежду командированные, хотя час был непоздний. Из этого следовало сделать вывод, что они живут тут не первые сутки.

За конторкой в важной позе сытой спящей львицы, положив массивную голову с прической перманент на скрещенные руки, отдыхала дежурная администраторша. За этим покоем чувствовались ярость и сила. Как говорится: спит-то спит, да мух ловит. Попробуй разбуди ее от этого сытого сна, и она тут же разорвет непочтительного храбреца в клочья.

Над головой администраторши висели две картины: «Утро в лесу», должно быть, перерисованное с конфетной обертки знаменитых «мишек», и «Охотники на привале», скопированные с какой-то вывески. Глянув на эти произведения искусства, Чащин вдруг подумал, что он все еще в Свердловске, никуда он не уезжал, не было ни утомительной дороги, ни новых мест, ни новых городов. В свердловской гостинице эти картины висели на тех же местах. Он невольно подумал, что их прописывают для всех гостиниц как успокоительное средство против ностальгии — тоски по родине. Поди разберись, где ты, если перед глазами вечно одни и те же изображения!

Хлопнула входная дверь. Дежурная, сохраняя полное сходство со спящей львицей, не открывая глаз, прорычала:

— Мест нет и не будет…

Чащин вынул блокнот и записал: «Условный рефлекс. Действует в связи с выработанной долгими годами привычкой произносить эти слова после стука входной двери…»

Чей-то удивительно знакомый голос произнес:

— Все психологией занимаешься?

Чащин оглянулся.

Возле доски для писем стоял только что вошедший толстенький молодой человек, похожий на кубышку, бесцеремонно перебирая пропыленные конверты. Чащин невольно поклялся себе, что никогда не будет давать адрес гостиницы своим немногочисленным корреспондентам, — слишком печальной была участь этих писем. И лишь потом узнал толстяка. Это был фоторепортер Гущин, с которым когда-то Чащин учился в Свердловске. В том безвыходном положении, в каком сейчас находился Чащин, это явление показалось ему необыкновенным.

— Миша! — крикнул он и, запнувшись за свой чемодан, упал в широкие объятия толстяка.

— Вот это встреча! Уф! — отдуваясь и ставя Чащина на ноги, сказал Гущин. Он был почти в два раза ниже Чащина, и для него удержать этот падающий телеграфный столб было равносильно подвигу. — Вот уж не ожидал такой встречи!.. Как ты сюда попал?

— По распределению! — сразу оживившись, отрапортовал Чащин. — Направлен в обком партии для работы в местной печати. А ты тоже в газете работаешь? — с надеждой в голосе спросил он.

— Да… Работаю… — как-то вяло ответил Гущин и торопливо переменил тему разговора: — Где остановился?

— А вот, — Чащин пнул ногой опрокинутый чемодан.

— Ну, это мы сейчас отрегулируем! — гордо сказал Гущин. — Все зависит от уважаемой администраторши Бетси. А я эту Бестию Ивановну сфотографировал дважды: в позе Будды-Вседержителя и в роли милой матушки семейства…

Он подошел к конторке, и на звук его шагов тотчас раздался рефлекторный голос спящей дежурной:

— Мест нет и не будет…

— Проснитесь, Бетси Ивановна, — вкрадчиво сказал Гущин. — Вот, познакомьтесь! Федор Петрович Чащин. Приехал в нашу газету. Фельетонист…

Бестия Ивановна вздрогнула и медленно приоткрыла один глаз. Оглядев этим недреманным оком Чащина, она собралась было вновь закрыть его, но Гущин, стоявший на страже, сказал:

— У него задание по проверке коммунального обслуживания…

Второй глаз Бестии Ивановны тоже дрогнул и приоткрылся. Гущин, не ожидая более, вытащил из-под ее руки бланк на прописку и сунул Чащину.

Дремавшие в чаянии спальных мест приезжие зашевелились, но роковое рефлекторное «Мест нет и не будет…», прозвучавшее в ответ на это шевеление, немедленно повергло их снова в спячку. Чащин сунул свой паспорт, деньги и заполненный бланк администраторше, и та опять смежила оба глаза.

Журналисты направились к входу в подвал, где размещались гостиничное общежитие и дешевые номера. Еще одно общежитие, пояснил Гущин, находилось на четвертом этаже, второй же и третий этажи, как более благоустроенные, были целиком заняты постоянными жильцами. Правда, где-то там таились два «люкса», числившиеся «под броней», и два-три номера, которые администраторы сдавали «от себя», но тут докопаться до истины было трудно, и Чащин решил, что еще займется этим делом позже.

Они уже собирались нырнуть в глубины своего подвала, как вдруг Чащин вторично запнулся за собственный чемодан.

Сверху, из обетованного царства отдельных номеров с ваннами, по широкой, устланной ковром лестнице спускалась девушка. Она шла медленно, мечтательно поводя синими огромными глазами, неся на отлете, как метательное оружие, маленькую сумочку на длинном ремне и помахивая ею с необыкновенным изяществом. Стройная ее фигура, гордая головка с пепельными волосами, уложенными в прическу «под ангела», столь не соответствовали привычному гостиничному мраку, что Чащин замер на месте. Но больше всего его поразило, что Гущин вдруг бросился к девушке, запросто воскликнув: «Здравствуйте, Виола!» — будто и сам принадлежал к небожителям, к которым, несомненно, относилась незнакомка. Девушка протянула руку Гущину, они обменялись несколькими словами, а Чащин все торчал, как деревянный истукан. И даже ее фраза: «Кто это такой? Вот смешной! С ним и рядом стоять опасно — загоришься!» — даже эта насмешливая фраза не расшевелила его.

Только когда девушка вышла на улицу, молодой журналист несколько пришел в себя и хрипло спросил:

— Что это за чудо?

— Студентка Института радиосвязи, — неохотно ответил Гущин.

— Что же ты нас не познакомил?

— Ну, ну, братец, я сам ревнивый!..

Чащин свирепо затопал вниз по грязной подвальной лестнице.

2

«В ранце каждого солдата лежит маршальский жезл!» — сказал когда-то Наполеон Бонапарт, и эта несложная формула стала девизом для многих честолюбцев.

Федя Чащин не мечтал о маршальском жезле. Но, как и всякий молодой журналист, он жаждал увидеть свое имя в газете под статьями, такими же огромными, как высотное здание на Смоленской площади в Москве, и занимающими столь же приличное положение. Эти статьи в редакции именуются почему-то стояками. Впрочем, его вполне устраивали и другие статьи, помещаемые обычно в нижней части газетного листа, называемые «подвалом». Одним словом, молодой журналист, не будучи честолюбцем, мечтал «глаголом жечь сердца» и наносить сокрушительные удары по людям и явлениям, на которых явственно, как клеймо каторжника, виднеются «родимые пятна» капитализма.

Молодой журналист и внешне выглядел примечательно. Длинноногий, худой, с тощим лицом, на котором выделялись только глаза да нос, Федя Чащин был сантиметров на десять выше нормальных людей и всегда глядел на них сверху вниз. Его ярко-рыжие волосы пылали на ветру, как костер, а так как он ходил без шляпы, то частенько какой-нибудь юный бездельник вдруг начинал кричать: «Дяденька, вызовите пожарную команду, вы горите!», или: «Дяденька, наклонитесь, я руки погрею!» Впрочем, Чащин уже привык к этим выпадам и даже не пытался нагнать улепетывающего озорника. Он продолжал свой путь, так же вдохновенно озирая мир с высоты своих ста восьмидесяти пяти сантиметров.

Гущин был полной противоположностью своему другу. Толстенький, коренастый, черноволосый, он был одинаково практичен и в быту и в делах. Не претендуя на маршальский жезл фоторепортера, он довольствовался тем, что тискал в своей газете снимок за снимком, не очень огорчаясь, если стахановец Петров оказывался похожим на учительницу Сидорову.

Вместе с тем он готов был в любое время пешком и на самолете, в кузове самосвала и на мажаре, запряженной волами, отправиться за снимком, коли того пожелал редактор. Он прекрасно изучил человеческий характер, знал, что никто не чужд славы, и умел заставить любого председателя колхоза согнать на одно поле и тракторы, и сеялки, и лущильники, и триеры, если надо было дать снимок к началу посевной; причем председатель обязательно оказывался в центре снимка, а уж узнает ли он сам себя на снимке в газете — опять-таки его личное дело.

Это различие в характерах не мешало Чащину и Гущину дружить еще с тех времен, когда они попали вместе на факультет журналистики Свердловского университета. Правда, Гущин так и не окончил факультета: он уже в те дни искал более практического пути в жизни и был известен как самый дешевый и быстрый фотограф из тех, что работали без патента. Однако недолгое обучение на факультете позволило ему открыть свое призвание, и он стал фоторепортером. Чащин же только через два года догнал своего приятеля в этом южном городе, куда получил первое в жизни направление на работу.

Они шествовали рядышком, один похожий на каланчу, другой — на кубышку, и оживленно разговаривали о своем будущем. Впрочем, оживленно разговаривал Чащин, Гущин же только поддакивал или пытался осторожненько умерить пыл, с каким ораторствовал приятель.

— Меньше чем на областную газету я не соглашусь! — говорил Чащин. — Для чего же я учился на факультете журналистики?

— Ну, это еще как в обкоме посмотрят! — возражал Гущин.

— Мы еще покажем, что значит хорошая школа! — неистовствовал молодой журналист. — Кто тут у вас работает над фельетоном?

— Наш редактор в отпуске, а заместитель не очень уважает фельетоны, — скептически останавливал его приятель.

— Но почему? — возопил Чащин. — Как можно не любить фельетон?!

— А он говорит, что фельетон — это мина с неизвестным радиусом действия, — хладнокровно пояснил Гущин. — Может, она взорвет только противника, а может статься — и самого минера, да еще и в командирский блиндаж влетят осколки. Он был на войне и знает, как это случается…

— Храбрость украшает военных! — воскликнул Чащин, поднимая сжатый кулак к небу.

— Он уважает только разумную храбрость — сиречь безопасную! — вздохнул Гущин. — А вообще-то он работал директором школы, пока его не назначили к нам.

— Газета — лучший воспитатель масс! — вдохновенно сказал Чащин.

— Да, но школа-то была женская, — не к месту возразил Гущин и остановился у подъезда редакции. — Мне сюда, а областной комитет — прямо, на площади. Ну, ни пуха ни пера!

Фоторепортер исчез в подъезде, громыхнув тяжелой дверью, и Чащин остался один.

Он внимательно оглядел здание, в котором помещалась редакция. В скором времени он будет иметь в нем свое постоянное место и, очень может быть, завоюет тот авторитет, который является главным подтверждением таланта и твоей необходимости для общества. Что ж, он ничего не имел против, если бы у этих щитов, что стоят в тени платанов, толпились люди и говорили: «А статью Чащина читали? Вот молодец!» Пока этого еще не было, и он сам подошел к щиту, чтобы посмотреть на «свою», как он уже ее называл, газету.

К сожалению, газета не доставила ему большого удовольствия. В ней было много перепечаток из центральных газет, на третьей полосе стояла сугубо научная статья «Будет ли конец мира?», затем шли телеграммы ТАСС, и только один уголок на четвертой полосе был отведен жизни самого города и области. Такое количество строк об этом городе и области в иной день можно было прочитать и в «Правде».

«Ничего, мы все это переделаем!» — бодро подумал Чащин и направился дальше.

Он вышел на площадь и вдруг покачнулся, хватаясь за подвернувшееся под руку дерево. На мгновение ему показалось, что небо стремительно рушится ему под ноги, а сам он падает головой вперед, прямо в мировое пространство. Только уцепившись за дерево, он убедился, что земля по-прежнему неподвижна, а то, что голубеет далеко внизу, под откосом, и есть море, похожее в своей бесконечности на небо. Окончательно уверившись в своей полной безопасности и облегченно вздохнув, Чащин подошел к самому береговому откосу и внимательно оглядел нового знакомца. Море было так огромно и непостижимо, что Чащин долго ничего не видел, кроме него, и только значительно позже разобрал, что под ногами, у самой береговой кромки, прилепился маленький порт, в котором стояли рыбацкие суда, рейсовые теплоходы и грузовозы. Но как все это было мелко и незначительно по сравнению с морем!

В воздухе остро пахло солью, пряностями, цветами, рыбой. Приморская улица, освещенная двойным светом: и солнца и отблеском моря, — показалась такой приветливой, что Чащин сразу и бесповоротно влюбился в этот город. Если бы ему сейчас сказали, что жить и работать ему придется в другом месте, он был бы огорчен этим так же, как влюбленный отказом любимой… И с легким замиранием сердца Чащин направился к старому зданию с колоннами, в котором находился областной комитет партии.

Принял Чащина инструктор отдела Запорожцев, пожилой человек с коричневым, словно продубленным лицом рыбака; на лице Запорожцева было столько мелких морщинок, что казалось, на него наброшена прозрачная рыболовная сетка из нейлоновых ниток.

Запорожцев, едва взглянув на взволнованное лицо молодого человека, улыбнулся и спросил:

— Ну как, понравилось?

По этой улыбке, по мечтательности, вдруг прозвучавшей в голосе Запорожцева, Чащин понял, что тот говорит о море. Да, только любовь может вызвать этот свет в глазах и нежность в голосе. И молодой журналист откровенно сказал:

— Понравилось! И город понравился!

— Вот и хорошо. Легче будет жить и работать.

Затем лицо Запорожцева стало тверже, черты его обрисовались резче, он взял документы Чащина. И молодой журналист сразу подтянулся. Начинался деловой разговор.

— Ну что ж, направим вас в областную газету, — сказал Запорожцев. — Это хорошо, что вы комсомолец. Молодость всегда отзывчива на добрые дела. А все остальное будет зависеть от того, как вы станете трудиться. Крупными предприятиями город наш, к сожалению, не богат. Порт, как вы сами видели, маленький. Есть еще судоремонтный завод, десяток предприятий местной промышленности, вагонный завод, лакокрасочная фабрика, завод строительных деталей. Ну, со всеми этими предприятиями вы сами познакомитесь. Теперь, после создания совнархоза, ставим вопрос о развитии химической промышленности — проект уже обсуждается. А вот учреждений у нас многовато: размножаются и почкованием и черенкованием. Надеялись мы, что совнархоз укротит немножко административные аппетиты разных главков и трестов, но пока что результатов мало. Развели такие формы отчетности, что сколько ни посади людей за столы, все равно эти сто тысяч бумажных простыней не заполнишь, а поспорить, нужны ли кому-нибудь эти формы или нет, никто не хочет… Конечно, проще штаты увеличить, чем против какого-нибудь начальника пойти…

Чащин почувствовал в голосе Запорожцева сдержанную злость. Да, конечно, Запорожцев прав. И, как всякий увлекающийся человек, мгновенно представил, как начнет борьбу за сокращение штатов.

Вот он приходит в некое учреждение, оглядывает его орлиным взглядом и сразу видит, что его можно ликвидировать. Пишет статью, и над сим неведомым учреждением словно бомба взрывается. Чиновники выползают из своих кабинетов, жмурятся на солнце, и их охватывает испуг. Как они ухитрились годы просидеть в своих кабинетах и не сделать ничего полезного? И они тотчас же идут на производство, чтобы принести пользу обществу.

Запорожцев, посмотрев на журналиста, тонко усмехнулся. Чащин поторопился сжать расплывшиеся в самодовольной улыбке губы. Запорожцев сказал:

— Дрова ломать, конечно, не следует. Жаль вот, что самого редактора нет: он в отпуске. Но будем надеяться, что старшие товарищи вам помогут. Возьмем хотя бы секретаря редакции Бой-Ударова. Он с первого дня революции в печати. Правда, есть среди журналистов и бездельники. Давно бы пора от них освободиться, да кадров маловато…

— А кто замещает редактора? — осторожно спросил Чащин. Он уже начал понимать, что на быстрые реформы тут надежды мало. Ну что же, и Москва не сразу строилась! Важно то, что он уже сегодня приступит к работе.

— Заместителем работает Иван Иванович Коночкин. Его тоже недавно перевели в газету. Впрочем, он у вас временно. Как только пришлют человека со стажем, Коночкин вернется на старую работу. Он уже и сам заговаривал об этом… — И, словно спохватившись, что не стоит рассказывать подчиненному о его начальнике, умолк.

Получив из рук Запорожцева направление, Чащин заторопился в редакцию. Давешние щиты под сенью платанов уже не казались ему тусклыми, сама газета внезапно приобрела новый интерес. Впрочем, он не остановился перед нею, памятуя о том, что ему еще предстоит все это переделать.

На втором этаже у раскрытых настежь дверей фотолаборатории его подкарауливал Гущин. Завидев приятеля, он схватил его за руку и втащил в свой закуток, в котором пахло кислотами, а всевозможные увеличители и осветительные аппараты выглядели, как марсианские орудия.

— Ну как? — свистящим шепотом спросил Гущин.

— Полный порядок! — восторженно воскликнул Чащин. — Можешь выписывать зарплату! С этого часа я сотрудник редакции!

— А у Коночкина был?

— Когда же?

— Вот я и говорю: «Не говори „гоп!“, пока не перескочишь!» — зловещим голосом заметил Гущин.

— Ну, это уже неважно! — сказал Чащин, но фоторепортер заметил, что живости в его голосе поубавилось.

— Пойдем, я тебя провожу! — сказал Гущин, уже сожалея, что припугнул своего огненного и по окраске и по темпераменту друга.

Они медленно пошли по коридору мимо множества открытых дверей, за которыми, казалось, никто не работал. Слышались обрывки старых анекдотов. Кто-то умеренно-строгим голосом диктовал статью машинистке — Чащин уловил, что речь шла о повышении добычи угля, отсутствовавшего в области, и понял: передиктовывали очередную передовицу из центральной газеты; из комнаты телеграфиста шел сотрудник с пучком тассовских телеграмм. Отдел местной жизни и партийный отдел оказались на замке, и Гущин пояснил, что все сотрудники этих отделов отправлены на посевную.

— А почему же в газете нет материалов о посевной? Не пишут, что ли?

— Писать-то пишут, — сказал Гущин. — Только Иван Иванович еще не решил, стоит ли печатать положительный материал о Мазурецком районе, где с подготовкой к севу было плохо, и можно ли печатать критический материал о Зареченском районе, где как раз с подготовкой все обстояло отлично.

— Когда же он это решит?

— А вот пройдет совещание по севу в обкоме, он и решит, — сухо ответил Гущин и остановился: — Пришли! Ни пуха тебе ни пера! — снова повторил он свое присловье.

Чащин сердито оттолкнул суеверного приятеля.

Его уже начали раздражать эти намеки на особые качества заместителя редактора. Гущин упоминал имя Коночкина просто как заклинание! Конечно, если Коночкин новичок в газетном деле, у него могут быть известные недостатки. Но нельзя же заслонять этими недостатками всего человека! И Чащин решительно открыл дверь.

Над большим столом поднялась голая, как бильярдный шар, голова. Два круглых, похожих на пароходные иллюминаторы, стекла уставились в Чащина. Глаза за стеклами были неразличимы: вот уж воистину стекла, скрывающие душу! И нельзя представить, чтобы человек в очках был близорук. Ни обычных в этих случаях морщинок под глазами, ни особого блеска стекла, сведенного на конус, Чащин не заметил. Возможно, очки должны были придавать важность?

Молодой журналист положил на стол сопроводительные документы и назвал фамилию. Иван Иванович Коночкин привстал, протянул руку и тут же отдернул, словно обжегся о горячую ладонь Чащина.

— Садитесь, — сказал он и сел сам, опустившись в кресло так низко, что только бильярдный шар да стеклянные иллюминаторы остались на поверхности. — Где работали?

Чащин торопливо перечислил газеты, в которых проходил производственную практику, и со страхом подумал, как жалко выглядит это перечисление. Иван Иванович, видно, подумал о том же, так как недовольно проворчал:

— Да вы еще совсем младенец! А небось думаете удивить мир своими статьями.

Это неверие в скрытые силы до того обидело Чашина, что он невольно напомнил:

— Вы ведь, Иван Иванович, тоже недавно работаете в газете…

Коночкин склонил свой бильярдный шар к плечу и пронзительно взглянул на Чащина.

— У меня, молодой человек, совсем другие функции. Я контролирую и руковожу! — холодно сказал он. — А знание людей дается только жизненным опытом. Вот вы, например, я вижу, уже успели перепланировать всю газету. Местный материал, решили вы, лучше вынести на первую страницу, а на второй странице присмотрели место для своих творений? Так ведь?

Это мгновенное проникновение в самые тайные мысли было столь поразительно, что Чащин даже вспотел. Впрочем, Иван Иванович как будто не заметил его волнения. Вынырнув из таинственной глубины, в которой он покоился за столом, он написал что-то на документах Чащина и сказал:

— Ну вот, приказ будет отдан сегодняшним числом, так что считайте себя на работе. Сообщите секретарю редакции товарищу Бой-Ударову, что вы наш новый сотрудник. С остальными товарищами познакомитесь по ходу дела.

Чащин почтительно склонился к столу, чтобы выразить заветнейшую свою мечту, но Иван Иванович снова самым таинственным образом проник в его мысли и не дал сказать ни слова:

— И не думайте! К фельетонам вас никто не подпустит! Очерки пока будут писать тоже другие! Идите в отдел писем!

Эта удивительная проницательность совсем сразила Чащина. Он так и не сказал речи, которую готовил с того самого дня, как получил диплом, — почти полгода! А сколько в ней было отшлифованных образов, риторических приемов, метафор и сравнений! Вместо этого молодой человек вышел, пятясь чуть ли не задом, во всяком случае, боком, чтобы не потерять из виду этого кудесника, вновь нырнувшего в глубины своего служебного священнодействия и, кажется, успевшего забыть о новом сотруднике.

Гущин все стоял за дверями. Увидев лицо своего приятеля, он всплеснул коротенькими ручками и воскликнул;

— Отдел писем? Я так и знал! И о фельетонах сказал? И об очерках? О том, что все это будут делать другие?

— Сказал! — мрачно подтвердил Чащин.

— А ты и раскис?

— Как видишь!

— Ах я, дурак, забыл тебя подготовить! Он же это каждому говорит!

— Теперь уже поздно! — грустно ответил Чащин.

— Ну ничего, — попытался утешить его Гущин. — В отделе писем тоже попадаются интересные материалы. А потом приедет редактор, поговоришь с ним…

— Когда он еще приедет!

— Когда-нибудь да приедет, — утешил Гущин. — Ну, пошли, что ли?

В это время открылась дверь кабинета, и Коночкин появился в ней, как в раме собственного портрета. В руке он держал пачку бумаг.

— Редактора ждать не к чему, — категорически, как и все, что он произносил, сказал Коночкин. — Вы уже пятнадцать минут состоите сотрудником редакции, а что вы сделали за это время? Или я один должен работать за всех? Вот сделайте обзорный материал по этим письмам. Пятьдесят строк. Без «я», без «мы», без природы! Ясно?

— Слушаю! — ответил Чащин. Он уже не мог скрыть своего страха перед провиденциальными способностями заместителя редактора, и тому это, кажется, польстило. Схватив письма, Федя кинулся в тот темный угол коридора, где еще в начале знакомства с редакцией заприметил вывеску «Отдел писем». Остановился он только у двери. Тут его и нагнал Гущин, саркастически прошипевший:

— Так. Значит, будешь писать очерки, фельетоны и терзающие душу статьи? Эх, ты!.. Ты бы еще бегом побежал!

Федя понял, что приятель мстит ему за то, что поверил было в некую особенную судьбу его, Чащина.

Гущин посмотрел на приятеля, махнул рукой и ушел.

Чащин шагнул в темную комнату отдела.

3

Товарищ Бой-Ударов тоже не очень понравился Чащину. Он, не стесняясь, вызвал нового сотрудника телефонным звонком, словно курьера.

Чащин увидел перед собой худого человека с седыми кудрями, падающими чуть не на плечи. Бой-Ударов перелистал его документы — Чащину вдруг стало стыдно, что их еще так мало, — взглянул на него глубоко посаженными серо-стальными глазами и спросил:

— Ну-с, какое у вас призвание? Исполнитель? Организатор?

Чащин недоуменно уставился на него, после чего Бой-Ударов пожал плечами и сказал словно про себя:

— Реагаж слабый. Придется учить.

Лицо его поскучнело, он придвинул к себе ворох гранок и, чиркая там и тут красным карандашом, заговорил:

— Во всякой рукописи главное — краткость и мысль. Газетчик не имеет права уподоблять себя Льву Толстому! Вот видите, автор этой корреспонденции совершил ошибку именно такого рода…

Разговаривая, Бой-Ударов исчеркал гранку так, что она превратилась в подобие цветного ковра. Тут он отложил гранку и, тыча в нее карандашом, продолжал инструктаж:

— Автор написал отчет о футбольном матче между швейниками и пищевиками на шести страницах. В отделе сократили: осталось три. Потом этот перл творения попал ко мне. Смотрите, что от него осталось… — Тут Бой-Ударов принялся тыкать карандашом в отдельные строчки, видневшиеся среди красно-синих разводов ковра: — Раз, два, три… Три строки. Что состязание состоялось и что победили пищевики. Понятно?

Нельзя сказать, чтобы этот наглядный урок произвел на Чащина хорошее впечатление. Ему почему-то прежде всего подумалось, что и его будущие статьи попадут в руки Бой-Ударову… И сразу стало холодно…

— Редактор поручил мне написать обзор писем, — робко сказал Чащин. — Пятьдесят строк. Без «я», без «мы», без природы. Может быть, у вас будут какие-нибудь предложения или советы?

— Пишите, пишите! — торопливо сказал Бой-Ударов, берясь за новую гранку и принимаясь разрисовывать ее своим неумолимым карандашом. — Можете написать и больше. Лишнее я сокращу! Что такое ответственный секретарь редакции? Это ломовая лошадь и грузовая машина одновременно! Он вывезет!..

Зазвонили сразу два телефона, и Бой-Ударов прижал к ушам обе трубки. Чащину показалось, что карандаш он схватил в зубы и продолжал править материал, разговаривая по двум телефонам одновременно. Но на это чудо природы Чащин уже не стал смотреть и поторопился в свою клетушку.

Впрочем, поработать в этот день не удалось. Рассыльная принесла ему выписку из приказа о зачислении, потом его вызвали в бухгалтерию, где вручили удостоверение о том, что он является штатным сотрудником редакции. Это маленькая книжечка в коленкоровом переплете примирила его со всем.

Еще позже редактор вызвал сотрудников на «летучку». Там Чащин познакомился, наконец, со всем коллективом сотрудников, кроме, разумеется, тех, кто был в командировке. Знакомство было обставлено торжественно: представлял нового сотрудника сам Коночкин. Он же произнес небольшую вступительную речь о том, что новый сотрудник обязан продолжать высокие традиции, трудиться честно и добросовестно.

«Летучка» продолжалась долго и закончилась одновременно со звонком, отпускавшим всех, кроме дежурного по редакции, по домам. К Чащину привязались красноносый фельетонист и утомленный беготней городской репортер с багровым от загара лицом. И пришлось Чащину пить с ними пиво, которое он не любил, и закусывать вареными креветками — мелкими красными рачками, есть которых он боялся. Так прошел день первый.

День второй он начал в грустном настроении. Почему-то показалось, что он так и просидит всю жизнь в комнате отдела писем. Письма были вздорные: кто-то жаловался на управдома; пенсионер требовал заботы о своем отдыхе; в парке замечен случай мелкого хулиганства…

Чащин написал несколько ответов и перешел к той пачке, по которой следовало сделать обзор.

Мысли его были весьма далеко. В эту минуту он опять бродил где-то в пространстве, меж «стояков» и «подвалов», украшенных подписью «Ф. Чащин». И чем дольше он озирал их, тем грустнее становилось на душе.

История знает множество примеров, когда человек, с вечера улегшийся спать обыкновенным гражданином, утром просыпался знаменитым. Так, например, случилось с Байроном по выходе первой песни «Чайльд Гарольда». Неужели Чащину никогда не удастся пережить этого пробуждения таланта?

В это время он поймал себя на том, что торопливо выписывает в блокнот факты и цифры, изложенные каким-то жалобщиком.

Эта способность внезапно проникнуться чувством обиды неизвестного человека и не только посочувствовать ему, но и пожелать помочь была всегда сильна в Чащине. Он даже побаивался, не вредна ли она для журналиста? Ведь профессия журналиста требует прежде всего объективной оценки событий и явлений, чтобы можно было сделать точный анализ и прийти к единственно правильному выводу. А какой же тут объективный анализ, если ты с самого начала относишься к неизвестному жалобщику пристрастно?

Между тем это обстоятельное письмо требовало немедленного вмешательства. Чащин начал перечитывать его снова.

Некий Афанасий Кузьмич Стороженко, счетовод и, судя по почерку, старик, писал о том, что в их тресте, который называется не то Мылотрест, не то Мельтрест, не то Мясотрест, — почерк негодующего счетовода был ужасен! — налицо разбухание аппарата и кумовщина между руководителями, и что без вмешательства «прессы» — так старик и написал! — толку в этом учреждении не будет. Старик просил срочно вмешаться и проверить факты, выражая в конце письма страстное желание, «если потребуется, пострадать за правду».

Чащин кончил выборку фактов из письма и пошел искать Гущина. В таком деле, которое он собирался предпринять, нужно было посоветоваться.

Слава, как известно, сама не приходит, ее надо завоевать. Человек, который начинает с того, что смиряется со своей судьбой, заранее обречен на поражение. Но Чащин не из таких! Еще с младых ногтей он начал писать в стенную газету школы, в пионерскую газету родной области, в комсомольскую газету. Он писал стихи, рассказы, очерки, фельетоны. У него в чемодане были даже неоконченная повесть и начатая пьеса. Из школы он пошел прямо на факультет журналистики, твердо уверенный в том, что это и есть его призвание! Так неужели теперь, когда он стал настоящим газетчиком, можно удовлетвориться сидением в отделе писем и сочинением подборок «без „я“, без „мы“, без природы» на пятьдесят строк? Нет, он должен убедить товарища Коночкина и своих коллег, что достоин лучшей судьбы. А Бой-Ударов? «Слабый реагаж! Придется учить!» Нет, он покажет, что может быть не только исполнителем, но и организатором! Для этого надо сделать только шаг. Решающий шаг! Вот он этот шаг и сделает… Гущин, конечно, поддержит его. Они выступят вдвоем, и либо Чащин ничего не понимает, либо он уже завтра к вечеру покорит сердце заместителя редактора!

Косясь на закрытые двери кабинета Коночкина, Чащин шмыгнул в каморку фоторепортера.

Фоторепортер брезгливо просматривал очередную серию снимков. Все стахановцы были на одно лицо, каждый стоял у своего станка, но станки были тоже на одно лицо, и Гущин никак не мог вспомнить, кого же изображает тот или другой снимок. А надо было сдать в номер портреты передовиков вагонного завода, которые как раз и находились на этой злополучной пленке.

Появление Чащина было так неожиданно, что Гущин даже вздрогнул, — не секретарь ли редакции товарищ Бой-Ударов врывается к нему за снимками? Их пора отдавать в цинкографию, а как отыскать три нужных из тридцати шести похожих? И Гущин клял себя за то, что до сих пор не удосужился изобрести какой-нибудь фотоэлемент, который записывал бы фамилии прямо на снимке. Блокнот, в котором Гущин отметил порядковые номера кадров, он по рассеянности потерял. Ехать на завод снова и переснимать портреты было поздно. А тут еще этот неудачливый приятель…

— Ну, что тебе? — довольно невежливо спросил Гущин.

— Ты только послушай, какой материал я отыскал! — восторженно возопил Чащин. — Ты только послушай! Мы идем в этот Мылотрест, или Мельтрест, или Мясотрест, производим тщательное расследование, затем даем статью на подвал. Нет, мы дадим полный стояк на три колонки на вторую полосу! — поправился он. — И вмонтируем в стояк портреты этих разгильдяев руководителей! Ты слышишь! Это же будет фурор!

— Да, да, фурор, фураж и фужер! — машинально ответил Гущин, соображая, как же ему быть со сдачей снимков.

— А ты не смейся! — обиделся Чащин. — Ты только представь: мы описываем главу учреждения и тут же даем его портрет — пожалуйста, полюбуйтесь на разгильдяя, который не бережет государственные средства. Далее описываем визит к его заместителю, а пониже смотрите: вот и он сам в натуральную величину! Затем интервью со вторым заместителем — и его персона также изображена со всеми атрибутами. Ты только послушай, в этом комбинате, кроме начальника, восемь замов, двенадцать завов, шестьдесят два других руководящих работника, а прямым производством занимаются всего шестнадцать человек! Это же бомба! Фугас! Пожар!

— Что же, ты всех семьдесят, или сколько их там есть этих канцеляристов, и дашь на снимках? — ядовито спросил фоторепортер, но Чащин уже видел, что сама идея его заинтересовала.

— Зачем же? Мы дадим только начальство. А остальное я уж в тексте изображу…

— И ты думаешь, что Иван Иванович это напечатает?

— Конечно! — снова распаляясь, воскликнул Чащин. — Кто же откажется от такого материала?

— Держи карман шире! — скептически заметил Гущин. — Без редактора он на это не пойдет.

— А мы подождем редактора…

— Да я же говорил, что он только через месяц вернется!

— А мы к нему в санаторий съездим! Да что ты меня отговариваешь? — вдруг возмутился Чащин. — Не хочешь — не надо! Я все равно напишу!

— Да разве я что говорю? Я только думаю…

— И думать нечего! Надо делать!

Тут Чащин, страшно рассерженный на приятеля, повернулся к двери, но Гущин ухватил его за фалды и втащил снова в свою пропахшую кислотами комнатушку, лихорадочно бормоча:

— Да не торопись ты, эк какой ты быстрый! Подожди, я сейчас снимки сдам!

Тут он выстриг ножницами наугад три негатива из пленки и принялся прилаживать их для увеличения. Выключив свет, он поколдовал немного, сунул отпечатки из-под увеличителя в проявитель и принялся покачивать ванночку, приговаривая:

— Ну, эти, я думаю, сойдут! Ну да, сойдут! Смотри ты, как живые получились…

Пока он хвалил себя, Чащин с ужасом смотрел на черные лица и фигуры, которых не узнали бы и сами пострадавшие от руки фоторепортера. Когда Гущин, вполне довольный, сунул снимки в фиксаж, Чащин, заикаясь, спросил:

— Ты так в-всегда и р-работаешь?

— А как же еще? — удивился Гущин.

— И все довольны?

— Тьфу, типун тебе на язык! — рассердился Гущин. — Мне эти снимки сегодня сдавать в печать!

— Н-нет, — все еще заикаясь, но более твердым голосом сказал Чащин. — Ты с-со мной не станешь работать над этим м-материалом! Я н-не хочу, чтобы меня привлекли к уголовной ответственности!

— Да ты с ума сошел! — завопил Гущин. — Это же рядовые снимки! Кто на них смотрит? А этих твоих героев я так разукрашу, что на них на улице будут пальцами показывать.

— Во-от так же разукрасишь, к-как этих? — с испугом спросил Чащин, глядя, как Гущин привычно сушит снимки спиртом и накатывает на стекло. — Тут же не разберешь даже, мужчины сняты или женщины!

— А им не замуж выходить и у нас не «Брачная газета», чтобы делать им рекламу. Это положительные герои, а положительные герои должны быть типичными, то есть похожими на каждого другого человека. А что тут непохожего? Головы есть? Есть. Руки-ноги есть? Есть. Чего же еще тебе надо? Ты посмотри номера газеты, все снимки одинаковы! А однако никто до сих пор не жаловался! Тьфу, тьфу, тьфу! — трижды сплюнул он через левое плечо. Однако изумленное лицо Чащина все еще тревожило его, и он, закончив свое колдовство над снимками, дружелюбно сказал: — Да ты не волнуйся, право! Ну хочешь, мы вместе сделаем те снимки! И если что, я сейчас же пересниму!

— Да, переснимешь их! Они же догадаются…

— Догадаются? Да если они такие и есть, какими их представил твой корреспондент, им ни в жизнь не догадаться. Это же значит, что они влюблены в себя и глупы как пробки. Как же иначе они могли бы сидеть на своих местах и ничего не видеть! Или, наконец, жулики, но жулики боятся только того, что для них опасно! А фотограф, да еще почтительный, никому не опасен! Ну, пошли! — внезапно воскликнул он и потащил Чащина за собой.

После тщательного исследования письма товарища Стороженко приятели решили, что тот имел в виду все-таки Мельтрест, и с этим решением отправились в город. Чащин — крадучись, Гущин — решительно, тем более что Бой-Ударов, взглянув на принесенные им снимки, только покачал головой, но ничего не сказал — привык!

Мельтрест находился на одной из окраинных улиц, обсаженных каштанами, а может быть, чинарами. Так как ни Чащин, ни Гущин не знали южных древесных пород, а в художественных произведениях о юге почему-то упоминались только эти два дерева, то каждый из них выбрал название по своему вкусу. Чащин говорил, что это каштаны, и с восторгом осматривал знаменитые свечи на концах голых еще ветвей. Свечи были зеленовато-белые, похожие на восковые. Ни одного листа на дереве еще не было, и только из кончиков свечей выглядывали первые робкие уголки листьев.

Была ранняя весна, и если бы не задание, по которому шел Чащин, он непременно остановился бы, чтобы запечатлеть в памяти это мерцание, исходившее из расширявшейся вверху трубочки каждой свечки, словно там и в самом деле пылал язычок зеленого пламени, разделявшийся на отдельные лучики.

Но Гущин не давал своему спутнику отвлекаться от главного. С самого начала заявив, что это чинары и никаких свечей на них не бывает, он увлекал своего мечтательного друга со скоростью реактивного самолета, ядовито напоминая, что заместитель редактора товарищ Коночкин не спит и каждую минуту может потребовать к себе сотрудника отдела писем товарища Чащина. Надо действовать мобильно, активно, быстро, и нечего предаваться лирическим наблюдениям. Для этой цели придется поискать другое время и место!

Пыль на дороге среди улицы становилась все плотнее и глубже, встречные машины оседали в ней уже по ступицу колеса, и это обозначало, что наши путешественники приближаются к окраине города и к цели своего путешествия. В самом деле, вдали показался необыкновенной архитектуры замок с башнями — одна выше другой, и Гущин торжественно сказал:

— Ну, Федя, дерзай! Это и есть мельница!

— А где же трест?

— А где же ему быть, как не на мельнице? — удивился Гущин. — Мясотрест надо искать на мясокомбинате, а Мельтрест — на мельнице.

— Однако я не вижу, чтобы на этой мельнице что-нибудь мололи, — сказал Чащин, приближаясь к величественному дворцу.

— А кто тебе сказал, что тут должны что-нибудь молоть и перемалывать, кроме бумаг? Как только образовался трест, начальник первым делом выселил мельницу и разместил в здании свое управление, — хладнокровно пояснил Гущин. — Это обычно так и делается. Если завтра создадут фотографический трест, будь спокоен, лучшее ателье города сейчас же заберут под управление. Вон на кинофабрике как только прослышали о расширении плана выпуска картин, так ни одного павильона не осталось, все заняли под административные учреждения.

— А где же они муку мелют? Где картины та кинофабрика снимает.

— Не волнуйся! Построят новую мельницу и новые павильоны, — успокоил Гущин.

Тем временем они оказались в подъезде дворца.

В вестибюле здания раньше, по всем признакам, помещался погрузо-разгрузочный цех, так что в нем, несмотря на два десятка фанерных перегородок, пространства было столько, что посетители растерялись. Чащин обратился было за справкой к какой-то фигуре, но оказалось, что это чучело медведя, стоящее дыбом. Руководители треста, видимо, любили монументальность во всем. В другом конце этого зала-цеха виднелась вторая фигура медведя в сидячем положении. И Чащин невольно вздрогнул, когда эта фигура вдруг произнесла человеческим голосом:

— Ваш пропуск!

Тут посетители поняли, что перед ними страж порядка да еще в тулупе, и им стало холодно. В самом деле, все помещение цеха казалось промерзлым, словно за стенами и не было весны.

— Мы из газеты, — поторопился сообщить Гущин.

— Пропуск! — грозно повторил страж, похожий на медведя, и впечатлительному Чащину показалось, что медведь в другом конце зала откликнулся таким же рычанием.

— Служебный! — рявкнул тоном повыше Гущин и вынул из кармана какое-то удостоверение. Это слово оказало на стража волшебное действие, он тут же захрапел снова, и звук, похожий на шум вальцов, разнесся по всему залу.

— Видал? — хвастливо сказал Гущин, когда они миновали стража. — Безошибочное средство! Берусь с этим словом пройти через любую охрану.

— Он же нас не выпустит! — со страхом сказал Чащин. — Надо заказать пропуска!

— Вот чудак! — со спокойным превосходством все знающего человека произнес Гущин. — Он поставлен для того, чтобы не пускать внутрь! А о выходящих ему ничего не сказали. Если уж мы прошли, так выйти всяко сумеем.

С этими словами он зашагал вперед с такой уверенностью, будто держал в руках компас, показывавший не просто на север, а точно на то место, где находился начальствующий персонал этого тресто-мельничного заведения.

В самом деле, не прошло и трех минут, как они оказались на втором этаже, и, судя по тому, с каким изяществом был оформлен этот этаж, занимали его одни олимпийцы.

Здесь уже ничего не осталось от вальцового цеха мельницы, который находился когда-то на этом месте. Отверстия в потолке, из которых раньше в вальцы сыпалось зерно, угадывались только по тому, что там были вставлены ненужные для освещения плафоны из молочного стекла. Цех во всю длину был разгорожен коридором под мореный дуб, в котором были вделаны массивные двери с табличками черного стекла: «Начальник», «Заместитель», «Заведующий», и опять: «Начальник», «Заместитель», «Заведующий», и снова в том же порядке: «Начальник», «Заместитель», «Заведующий», так что на третьем повторении у Чащина зарябило в глазах. В конце коридора находилась еще более массивная дверь, на которой под самой огромной таблицей было написано самое скромное слово: «Секретарь». Сюда и направился Гущин.

— Нам же нужен директор! — попытался остановить его Чащин.

— Истинное величие отличается скромностью! — сказал Гущин и распахнул дверь.

Перед ними было продолжение коридора, где находился стол с пишущей машинкой и пятью телефонами, а по сторонам, как и во всем коридоре, — двери, только еще более массивные, как будто за ними находились великаны, для которых нормальные двери были малы. Справа на дверях висела табличка без указания должности, просто: «Трофим Семенович Сердюк», слева, на таких же дверях, — другая: «Семен Петрович Дюков». Девушка, сторожившая телефоны и машинку, замахала руками, как мельница, оберегая одновременно и ту и другую дверь:

— Трофим Семенович занят! Семена Петровича нет!

Гущин вывернул на живот свой фотоаппарат, мимоходом потрогал ручки той и другой двери, склонился к розовому ушку девушки и конфиденциально сказал:

— Хотите, снимочек сделаю? Так сказать, на служебном посту?

Лицо девушки зарделось, она машинально вытащила пуховку и помаду, но вдруг остановилась:

— Кто вы такие?

Чашин не успел ничего ответить, Гущин торопливо сообщил:

— Оформляем стенгазету по заданию Трофима Семеновича…

— А, к Первому мая? — обрадовалась девушка. — Ну что же, снимите! — Она кокетливо улыбнулась и приняла соответствующую позу.

Гущин щелкнул, поблагодарил, деловито вынул блокнот и записал имя и фамилию. Пока Чащин соображал, к кому пойти за необходимыми сведениями, девушка уже торопливо названивала по всем пяти телефонам, предупреждая, что сейчас придут товарищи и станут снимать руководящий персонал для стенгазеты по поручению Трофима Семеновича. Гущин подмигнул приятелю: вот, мол, как надо делать дела!

Чащин поморщился и вышел.

Он никогда не позволил бы себе воспользоваться таким приемом, какой применил Гущин. И не желая даже объясняться с товарищем, Чащин отправился бродить по огромному зданию, пытаясь понять, кто же и что тут делает и для чего понадобилось превращать вальцовую мельницу в учреждение по перемолу бумаги.

Прежде всего, конечно, следовало отыскать Стороженко. Стороженко мог бы объяснить и показать больше, чем написал в своем письме. И Чащин поднялся на третий этаж, полагая, что бухгалтерия при такой системе распределения площади должна находиться где-нибудь у черта на куличках.

На третьем этаже ее не было. На четвертом — тоже.

Отчаявшийся исследователь обратился за помощью к какому-то местному обитателю, лениво проглядывавшему заголовки в стенной газете трехмесячной давности. Оживившийся туземец пожелал лично проводить посетителя. Чащин уже заметил, что большинство обитателей этого каменного дворца бродило по комнатам как спросонья и изнывало от безделья. Только статистики и экономисты сидели почти невидимые за ворохами бумаги и из их комнат слышался треск арифмометров, напоминавший пулеметную стрельбу.

Бухгалтерия помещалась в подвале.

Здесь работа шла на полный накал. Девушки, женщины и старики, — молодых мужчин почему-то в счетоводном деле Чащину видеть не приходилось, — усиленно считали, вычисляли и записывали полученные результаты с такой же мрачной деловитостью, как если бы исчисляли орбиту движения неведомого небесного тела, направляющегося из мировых пространств к Земле и угрожающего столкнуться с нею. Казалось, что вот-вот один из этих мрачных тружеников поднимется, — они сидели по трое и по четверо за каждым кухонным, обеденным и канцелярским столом, — поднимется и объявит мрачным голосом:

— Путь тела и скорость высчитаны, измерены и взвешены! Катастрофа произойдет в следующее воскресенье в четырнадцать часов четырнадцать минут и тринадцать секунд!

Однако видимых результатов этой бешеной работы не было. Бумажка об уплате штрафа в три рубля, на которой Чащин пытался остановить свое внимание, как балетный танцовщик останавливает внимание на чьем-нибудь лице, чтобы не закружиться на сцене после первого же пируэта, все летела со стола на стол, ее записывали, отмечали, переносили цифры из книги в книгу, а путь не становился короче. И только после того, как к ней были пришпилены десятая, одиннадцатая и двенадцатая бумажки, а ее существование было отмечено в восьмой, девятой и десятой книгах, старичок счетовод, возле которого стоял Чащин, рассмотрел ее на свет, удовлетворенно вздохнул и засунул в шкаф, где уже покоились тысячи таких же бумаг, обросших более мелкими квитанциями, ордерами и справками, как корабль — моллюсками.

— Вы ко мне? — вежливо осведомился старичок, подтягивая люстриновые нарукавники и собираясь взяться за следующую бумажку.

Чащин не успел ответить, и старичок нырнул в эту бумажную карусель так, что остались видны только хрящеватые уши и лысина. И бумажка, на которой, как успел заметить Чащин, значился расход «на покупку скрепок канцелярских Р. 2. 45», пошла кружиться по столам, постепенно отягощаясь и обрастая все новыми ордерами, расписками, реестрами. Так что когда она поступила обратно к старичку, уже весила не меньше полутора килограммов. Старичок опять рассмотрел бумажку на свет, взвесил ее тяжесть в руке, облегченно вздохнул и сунул в тот же шкаф, где покоились ее предшественницы.

Подняв рассеянные бледно-голубые глазки, он снова заметил Чащина и, беря в руки следующую бумажку, опять механически спросил:

— Вы ко мне?

Чащин торопливо ухватил его за рукав, и вовремя: старичок уже готов был окунуться в тот же заколдованный бумаговорот.

— Простите, — сказал Чащин, — сколько раз вы проводите по вашим книгам и ордерам расходную и приходную суммы?

— Шестнадцать раз! — гордо ответил старичок, потом выпрямился на стуле и удивленно посмотрел на Чащина. — Кто вы такой? Что вам тут надо?

— Спасибо, ничего, — устало сказал Чащин.

Представление о безмерности этого бумажного моря совсем убило его. Шестнадцать раз! А в день таких бумажек поступают тысячи. Нет, ста человек для такой работы явно недостаточно. Вот почему здесь работают с бóльшим напряжением, чем на любом конвейере.

Он хотел задать еще какой-то вопрос, но заметил, что старичок уже снова путешествует в бумаговороте и виден только его воротник. Можно было попытаться вытащить его за воротник, но Чащин не знал, безопасно ли для старика такое вмешательство. Он где-то читал, что внезапно остановленный на своем пути лунатик обычно падает с крыши. Старичок мог с таким же успехом скончаться от инфаркта. И Чащин терпеливо подождал, пока очередная бумажка, пропутешествовав по всем столам, опять не оказалась в руках старичка. Старичок снова оглядел ее, понюхал, взвесил и сунул в шкаф.

В это мгновение Чащин ухватил его за воротник.

— Вы еще здесь? — недовольно спросил старичок. — Вы неплательщик? Просрочник? Командированный? Обратитесь к младшему помощнику старшего бухгалтера по расчетам.

— Нет, нет, нет! — торопливо и с крайней убедительностью сказал Чащин. — Я ищу Стороженко Афанасия Кузьмича…

— Афанасия Кузьмича Стороженко? — Старичок задумался. — Нет, у нас такой не числится. Впрочем, обратитесь к старшему помощнику младшего бухгалтера по кассовой ведомости — третий стол направо от левого окна возле изразцовой печки, но не у камина. У камина сидит старший помощник младшего бухгалтера по материальному учету, он в кадрах ничего не понимает.

Чащин понял, что он пропал. Идти по этой перенаселенной столами и счетными машинами комнате, наступая на ноги и задевая локтями за прически девушек, было не в его силах. Поэтому он не выпускал воротник старика, как будто уже сам тонул в бумаговороте.

На его счастье, вдруг прогремел пожарный сигнал, и все вскочили на ноги. Миг — и комната словно по волшебству опустела. Чащин испуганно выпустил воротник старичка, но тот ничего и не заметил. Он тоже убирал бумаги, хлопая папками так, что пыль над его столом закрутилась, как смерчевой столб.

— Что это значит? — воскликнул Чащин.

— Перерыв на обед, — хладнокровно ответил старичок и вынул откуда-то из-под стола бутылку с молоком и булку.

Вся автоматико-конвейерная суетливость каким-то чудом слетела с него, и теперь перед Чащиным сидел очень милый, вежливый человек, смотревший внимательно и любезно.

— А что за дело у вас к этому Стороженко? — спросил старичок.

— Да вот, понимаете, мы получили письмо из вашего треста в редакцию. Он пишет, что у вас излишки аппарата, разбухание штатов…

— А может, он, того, укрылся под псевдонимом? — вдруг спросил старичок.

Чащин почувствовал, как пелена упала с его глаз. Конечно же! Может, этот самый старичок и был неведомым Стороженко?

Он вытащил блокнот и принялся задавать вопросы, которые приготовил со всей тщательностью, когда обдумывал свою будущую статью.

Да, все подтверждалось. Стороженко или этот старичок, фамилии которого Чащин даже не спросил, знали всё. Они знали, сколько лишних ставок сверхштатного расписания утверждены одной подписью товарища Сердюка, почему и для чего образованы шесть лишних отделов, кто и сколько премий получил законно и сколько — незаконно, у кого и когда был проведен ремонт в квартире при помощи рабочей силы треста и за счет треста, у кого стоит трестовская мебель, а кто еще только просит таковую, и для кого она уже заказана, и где — в Риге или во Львове… Одним словом, старичок оказался кладезем знаний, что было немудрено, так как он был счетоводом-учетчиком и хранителем архива бухгалтерии. И Чащин возблагодарил судьбу, сведшую его с таким знающим человеком.

5

От старичка и по его совету Чащин попал в отдел инвентаризации, где сидел другой тихий человечек, говоривший медленным, размеренным голосом, что совсем не означало, будто и слова в этом случае будут мягкими, размеренными. Нет, Сергей Сергеевич Непейвода, тихонький блондинчик с хохолком на затылке и маленькими светлыми усиками, в выражениях не стеснялся. По словам Непейводы, получалось, что трест из года в год работает все хуже, а штаты разбухают все больше.

— Да вот, полюбуйтесь сами, — говорил Непейвода, — десять лет назад в области было шесть крупных мельниц да две сотни мелких. Конечно, за ними надо было наблюдать. Тогда и организовали наш трест. Было в тресте пять человек начальства, считая отделы главного механика и ремонтный. А полтора года назад, когда создали областной совнархоз, пришел к нам Трофим Семенович Сердюк. Для начала он заявил, что мелкие мельницы нам ни к чему, не старорежимное время, крестьянина-единоличника нет, все работают коллективно — значит, нечего колхозникам толкаться на мелких мельничках, и приказал их сломать. Колхозы, которые были подогадливее, откупили эти мельницы, а в иных теперь и места не найти, где эти мельнички стояли. Трофим Семенович все обещал развернуть строительство новых, крупномасштабных предприятий, а развернул только строительство аппарата. Домик, в котором раньше управление треста помещалось, отдал заместителю под особняк — сам-то он в гостинице живет, все ждет, когда для него новый дом отстроят; городскую мельницу поставил на ремонт да и превратил в контору треста, а колхозники едут с помолом в соседнюю область или ставят собственные ветряки. Мы теперь и с государственными заказами не справляемся, не то что с колхозными.

От товарища Непейводы Чащин перебрался еще этажом выше, к товарищу Ермоленко — секретарю партийной организации треста.

Ермоленко сидел на самом чердаке, под крышей, и к его апартаментам вела уже просто пожарная лестница. Кухонный стол, покрытый красной материей, да два табурета составляли все убранство комнаты партбюро. Ермоленко внимательно осмотрел удостоверение Чащина, вздохнул и сказал:

— Ничего у вас не выйдет! Заместитель редактора не даст такой материал. В прошлый раз на партактиве я выступил насчет нашего руководства. Трофим Семенович надавал сто тысяч обещаний, и все осталось по-старому. Говорят, что у него рука в самом совнархозе…

— Ну, а партийная организация? — спросил Чащин. — Вы, конечно, извините, я еще только комсомолец, но ведь есть же в тресте коммунисты?

— Есть-то есть, — тут Ермоленко покачал головой, — но только наши прения дальше треста не идут. У Трофима Семеновича рука сильная.

— Не понимаю! — откровенно сказал Чащин.

— Потом поймете, — криво усмехнулся Ермоленко. — Вот попробуйте опубликовать ваш материал, тогда и поймете. А так, все подтверждаю. Правильно сообщили сотрудники, а Стороженко лично не знаю: наверно, псевдоним.

Чащин отправился вниз. Он шел и думал о том, что секретарь парторганизации очень ошибается, если думает, что страшнее кошки зверя нет. На всякого Трофима Семеновича найдется свой тихий старичок или молодой человек, а может, и не такой тихий, который регистрирует все и всяческие нарушения закона и общественной морали. И придет час, когда такой человек, несмотря на тихий свой характер, найдет силы, чтобы сказать обо всем.

Ему даже стало жаль Трофима Семеновича. Сидит товарищ Сердюк в своем кабинете и не знает того, что вся его будущая судьба измерена, взвешена и расчислена его собственными безответными — как ему кажется — работниками, которые ждут не дождутся того момента, когда этого самого многоуважаемого товарища начальника вытряхнут с насиженного места. И тогда они все наладят по-своему, по-настоящему, как Сердюку и не снилось.

А Ермоленко в это время собирал членов партбюро.

На месте их оказалось всего трое. Трофим Семенович не любил непокорных людей и немедленно находил им дело подальше от управляемого им центра. А после выступления Ермоленко на активе готов был каждого члена бюро считать личным врагом.

Ермоленко в нескольких словах сообщил о появлении в Мельтресте корреспондента.

На лицах его слушателей появилось блаженное чувство облегчения.

— Ну, на этот раз, кажется, грозу не пронесет! — вымолвил старый инженер-механизатор и вздохнул с таким видом, словно все его желания уже исполнились.

— Хоть бы уж поскорее! — откровенно поддержал его техник по помолу.

— Да вы что, товарищи! — сердито сказал Ермоленко. — Разве я для этого вас пригласил? Мы-то с вами коммунисты или нет? Или нам только и осталось, что на бога надеяться?

Пристыженные члены бюро молчали, с недоумением поглядывая на секретаря. А он, передохнув немного от негодования, сухо продолжал:

— Корреспондент этот — парень молодой, необстрелянный. Он, наверно, и не знает, в какую кашу лезет. И пригласил я вас потому, что стало мне стыдно, да и вам, надеюсь, будет тоже стыдно, если мы задумаемся над своим поведением. Как же это так получилось, что мы вроде и отказались от борьбы с непорядками? Корреспондент этот ударил мне по совести, а это очень болезненное чувство. Мы должны помочь парню всем, чем сможем. А можем мы многое, только о своем долге забыли. Прежде всего мы должны подготовить партийное собрание, да так подготовить, чтобы коммунисты высказали нашему дорогому Трофиму Семеновичу все, что о нем думают. Затем все известные нам факты неправильных действий товарища Сердюка мы должны сообщить в газету, там они понадобятся этому корреспонденту. А кроме того, думаю, пора нам и в обком постучаться. Вот как я понимаю нашу задачу…

Пока продолжалось это внеочередное заседание партбюро, Чащин, ничего не ведая, направлялся прямо в пещеру львиную. На нижней лестничной площадке слышался бархатный голос Гущина. Он благодарил кого-то за внимание, обещал сделать первоклассный снимок и немедленно доставить для обозрения. Потом хлопнула дверь, и голос заглох. Видно, Гущина провожали даже и на улице. Чащин вспомнил кривую усмешку Ермоленко, поежился, но упрямо зашагал дальше. Теперь он шел к самому Трофиму Семеновичу.

Секретарша на этот раз была куда любезнее. Она все еще держала губки сердечком, в том самом положении, как снималась у Гущина. Завидев Чащина, она произнесла медовым голосом:

— Можно, можно! Трофим Семенович ждет вас…

Чащин, удерживая необъяснимую дрожь в руках, открыл двойную, с тамбуром, дверь и вошел в кабинет.

Здесь все было обставлено так, чтобы каждый посетитель понимал: он входит в святая святых. Мебель была специально подобрана в виде памятников. Стол напоминал пьедестал, на котором впоследствии будет стоять монумент Трофима Семеновича. Стулья типа каменных надгробий, на которых возлежат кладбищенские ангелы, стояли в том строгом порядке, какой только на кладбищах и соблюдается. Недоставало самих ангелов и надписей: преставился такого-то числа такого-то года. Шкафы были оформлены в виде фамильных склепов. Казалось, открой дверь и войди, там тебя и ждет вечное упокоение, иде же несть печали и воздыхания. Даже пепельницы на столе и те были больше похожи на урны с прахом усопших, так они были тяжелы и на таких разлапых ножках держались.

Сам Трофим Семенович сидел за столом выпрямившись, как будто ждал, что вот-вот забронзовеет да так и останется навеки в позе начальственного восторга. Завидев Чащина, он сделал короткое движение вперед, которое можно было одинаково посчитать и за желание встать и протянуть руку, и за милостивое разрешение войти, и за удивление: что это еще за беспокойство, нарушающее привычный порядок административного течения времени и мысли?

Чащин назвался и присел на краешек одного из надгробий, пытаясь украдкой рассмотреть этот поразительный пример административного величия. В общем, кроме непомерной полноты и брезгливости, на лице Трофима Семеновича ничего особенного не было. Но, видно, в том и заключалась сила этого величия, что даже брезгливость поражала и вызывала желание как можно скорее выйти и оставить начальника в покое.

«Наверно, при этом человеке даже птицы и дети умолкают», — подумал Чащин. Однако, чувствуя себя лицом независимым, продолжал сидеть молча в ожидании, пока Трофим Семенович закроет парадную папку, в которой, как гостю показалось, не было ни одной бумажки.

Но вот Трофим Семенович, как видно, уверившись, что достаточно поразил воображение посетителя, отложил папку без бумаг в сторону, поднял тусклые глаза и, выкроив на лице подобие улыбки, спросил:

— Ну как, понравилось у нас?

— Нет, — ответил Чащин.

Ответ его произвел совершенно такое же впечатление, как если бы он выстрелил над ухом Трофима Семеновича. В глазах монумента появилось какое-то почти человеческое выражение удивления и испуга, но Трофим Семенович явным усилием воли подавил это чувство и снова окаменел. Только губы шевелились, выдавливая слова.

— И что же вам не понравилось, молодой человек-с? Кто вы, собственно, такой?

— Корреспондент газеты, — спокойно ответил Чащин.

Про себя он подумал, что с монументом разговаривать надо монументально, то есть спокойно и кратко. Если это не человек, а подобие, как и все окружающее его, то и чувства человеческие тратить не к чему, если же монумент способен ожить, тогда можно будет найти и слова другие.

— А не понравилось мне то, — так же спокойно продолжал он, — что у вас в тресте много бездельников и вся ваша деятельность существует, как мне кажется, только для вида.

— Фамилия? — отрывисто спросил Трофим Семенович, впервые проявляя чувства человека, но, к сожалению, вздорного и злого.

— Чащин! — отрапортовал корреспондент, уже откровенно наблюдая, как меняется выражение лица директора треста.

Очевидно, Трофим Семенович надавил где-то под столом невидимый звонок, так как на пороге появилась секретарша, все еще держа губы сердечком.

Чащин подумал, что Трофим Семенович прикажет вызвать того медведя с ружьем в лапах, что стоит внизу, в цехе погрузки, и решил сопротивляться до последнего издыхания, если его станут выкидывать за дверь. Но Трофим Семенович только крикнул:

— Соедините меня с Коночкиным!

Губы у секретарши распустились, стали плоскими, в глазах появился испуг. И Чащин злорадно подумал, что она теперь похожа на своего шефа. Секретарша метнулась за дверь так быстро, что запах ее духов заклубился по кабинету подобно вихрю. Трофим Семенович чихнул, и лицо его расплылось, стало бабьим, растерянным, жалким. «Так вот ты каков на самом-то деле! — с удовольствием подумал Чащин. — Выходит, и верно, что не так уж страшен черт».

Однако его очень занимало, о чем будет беседовать Трофим Семенович с заместителем редактора. Проверять полномочия своего посетителя? Он пожалел, что не сообщил о своей идее Коночкину, но в конце-то концов заместитель редактора все равно поддержит своего сотрудника. Он же сам приказал сделать обзор по письмам читателей. Было бы очень приятно, если бы Иван Иванович с места в карьер намылил голову директору мельничного заведения. Тогда Чащину было бы легче напечатать статью, которая, можно сказать, уже выпевалась в его сердце. Да, это такой материалец, что никакая газета не отказалась бы украсить им свои страницы! А какое предупреждение другим бюрократам, считающим, как и Трофим Семенович, что для них законы не писаны…

Секретарша появилась в дверях и сказала:

— Товарищ Коночкин у телефона…

Чащин с удивлением заметил, что испуг директора прошел. Трофим Семенович схватил трубку с такой яростью, будто это было горло человека, которого он собирался задушить.

— Иван Иванович? — загремел он. — Кого это ты ко мне прислал? Нет, это я тебя спрашиваю, кого ты ко мне послал? Да вот он сидит, передо мной! Удивляюсь, как я не выкинул его в окно. Фамилия? А черт его знает! Как ваша фамилия? Я вам говорю! — завопил он, тараща на журналиста глаза и даже не отнимая трубку от своих прыгающих губ.

— Я уже вам сообщил, что моя фамилия Чащин, — как можно любезнее сказал корреспондент, хотя на душе у него вдруг похолодело, когда он вспомнил пронзительные стекла и непонятную проницательность своего шефа.

И было удивительно, как заместитель редактора может спокойно слушать этот разнузданный крикливый голос. На его месте Чащин давно бы швырнул трубку. А может быть, Трофим Семенович только кривляется и Коночкин уже бросил трубку? Но нет, в трубке что-то явственно прошипело, после чего Трофим Семенович завопил с новой силой:

— Как не посылал? Что? Выдаешь отдельное предписание? — и обернулся обратно к Чащину: — Где ваше предписание?

— А у меня нет предписания, у меня рабкоровское письмо, — все еще стараясь быть любезным, хотя это давалось уже с трудом, ответил Чащин.

— Какое еще письмо? — возопил Трофим Семенович, но опомнился, отдернул трубку от рта и даже зажал ее рукой. — А ну-ка дайте мне это письмо!

— А рабкоровские письма на руки не выдаются, — скромно напомнил Чащин.

Тут Трофим Семенович снова увидел трубку и завопил в нее:

— Он говорит, что у него какое-то письмо! Какой-то подлец под меня подкапывается, а ты поощряешь? Что? Что? Ой, Иван, не серди меня, хуже будет!..

Тут до Чащина дошло, что Трофим Семенович разговаривает с заместителем редактора таким же тоном, каким разговаривал и с ним самим. Но сам-то Чащин отверг этот тон, а товарищ Коночкин не только принял его, но даже, по всему видно, извиняется.

Ему стало стыдно за свое непосредственное начальство, и он медленно пошел к выходу. И самый скромный работник печати не потерпел бы такого неуважительного тона. Да и никто другой не потерпел бы. Какие же нити могли так связать заместителя редактора и этого бюрократа, что Коночкин продолжает выслушивать беспримерный по нахальству выговор? Чащин остановился в дверях и вежливо сказал:

— До свидания, Трофим Семенович!

Трофим Семенович не слышал. Он продолжал хрипеть в трубку что-то неразборчивое. Сейчас он выглядел больше человеком, чем в то мгновение, когда Чащин вошел в кабинет, но стал еще неприятнее. Но самое неприятное было в том, что он смел так разговаривать с руководителем газеты, пусть и временным. В этом было что-то загадочное и пугающее.

6

Спешить в редакцию было незачем.

Чащин медленно шел по городу и вспоминал все случаи, когда молодой, начинающий журналист, находившийся примерно в таком же положении, нашел силу воли довести дело до конца. Ничего похожего, однако, как назло, не вспоминалось. Вспоминались, наоборот, такие случаи, когда успех в конце концов совсем не зависел от самого журналиста. Ну, пришел, увидел, расследовал, написал, но и редактор, и заместитель редактора, и даже метранпаж восхищались статьей еще до того, как она была заверстана в полосу. Здесь же от получения материала до газетной полосы было такое же примерно расстояние, как от Земли до Луны, да еще под прямой угрозой наткнуться по пути на непроницаемое препятствие, назовем его болидом, что ли, поскольку Коночкин, настроенный Трофимом Семеновичем, сейчас, несомненно, носится по кабинету, выставив вперед бритую голову, чтобы встретить Чащина самым сильным ударом.

На этом пункте своих размышлений Чащин внезапно споткнулся, словно и в самом деле налетел на предполагаемый болид. У него даже заныло под ложечкой, такое сильное сотрясение испытал он от этого неожиданного столкновения. И потом, по какому праву Трофим Семенович Сердюк разговаривал с заместителем редактора таким агрессивным тоном? На памяти Чащина еще не встречалось подобной ситуации. Ведь газета — орган областного комитета партии, всякая неловкость в поведении могла кинуть на нее тень, а редакционному работнику надлежало быть беспристрастным. Он обязан сурово порицать всякое отклонение от норм коммунистической морали. Как же может Коночкин порицать товарища Сердюка, если тот обращается с ним запанибрата? И что значили намеки товарища Ермоленко на зажим критики в газете?

Тут было о чем подумать и не такому молодому и, следовательно, еще наивному — этого Чащин и сам не отрицал — работнику печати. Ведь если Коночкин каким-то образом находится в связи с товарищем Сердюком или в зависимости от него, то тут страдает уже не только Чащин, автор еще не написанной статьи, но и все общество. Значит, нужно прежде всего выяснить эту зависимость и, может быть, предостеречь заместителя редактора, а может быть, привлечь к нему внимание вышестоящих организаций. Но для этого необходимо написать статью, увидеть, как отнесется к ней Коночкин, а уж потом, если Коночкин в самом деле станет заступаться за Сердюка, подготовить и нанести следующий удар по самому заместителю редактора.

«Не так-то все это просто!» — тут же вздохнул Чащин.

Он шел по улицам незнакомого города и мрачно размышлял о том, что первая его статья явно начинается со скандала. Но тем и дорога первая статья, что она самая первая, можно ли тут размышлять об отступлении?

И постепенно мрачное настроение его начало проходить, где-то забрезжил свет, еще непонятно даже из какого источника. Но молодость, товарищи, всегда самонадеянна.

Весна для юга была поздняя и какая-то затяжная. Чащин приехал из тех мест, где по ночам все еще были морозы, а утром с неба сыпал снег, и потому был благодарен и за то робкое тепло, которое пряталось в этом городе во всех затишках, в каждом переулке, лишь бы переулок не выходил к морю. Там же, где приходилось пересекать улицы, идущие к морю, дул пронзительный ветер, и было похоже, что уже наступает осень, так и не дав лету ни одного дня.

Вдруг Чащин замер в напряженной позе охотника. Прямо над городом летел огромный косяк гусей. Птиц было, на острый взгляд Чащина, тысячи три. Они шли на высоте в два километра длинным треугольником, который колебался от того, что каждый гусь повторял движения вожака. Шли они не прямо, а волнообразной линией, как будто и в самом деле повторяли древний путь своих предков или отыскивали приметы и маяки, как делают это суда в море. Чащин вспомнил, что на его родине существует поверье, будто гуси всегда идут от озера к озеру, как по карте, и если даже эти озера и реки ныне высохли, гуси все равно повторяют маршрут. По этому маршруту весной идут золотоискатели в поисках старых исчезнувших рек и находят их золотоносные русла, давным-давно заросшие вековым лесом. Еще вспомнилась почему-то легенда о древнегреческом певце Ивике, который, погибая от руки убийц, обратился к единственным свидетелям своей гибели — пролетным журавлям с просьбой, чтобы те выдали преступников. И Ивиковы журавли отомстили за певца. Через год, когда журавли летели снова на север, один из убийц, увидав их, похвалился: «Ну что, выдали вы убийц Ивика?» — и был схвачен. Пусть бы хоть эти гуси отомстили Коночкину!

Он загляделся на гусей и шел, задрав голову чуть ли не в самое небо, так что похрустывали позвонки. Шагая в этой позе, Чащин вдруг на кого-то наскочил. Раздался испуганный девичий крик, что-то упало и зазвенело. И бедняга журналист, опомнившись, увидел перед собой ту самую девушку, что встретилась ему в гостинице. Сумочка ее валялась у его ног, и туалетная мелочь, деньги, ключи, платочек с кружевами разлетелись метра на три в окружности.

— Нахал!

— Простите!..

— Это вы?

— Вы?..

Все эти слова вырвались свистя, как мины в перестрелке, после чего оба одновременно нагнулись подобрать упавшие драгоценности и стукнулись лбами. Девушка схватилась рукой за лоб, на котором мгновенно вспухло пятно. Чащин еще ниже склонил свою более крепкую голову, боясь поднять глаза.

— Вы бы хоть поосторожнее нагибались, если уж не умеете ходить по улицам, как все люди, — сказала девушка, сердито прикладывая ко лбу серебряную пудреницу, пока Чащин, что-то нечленораздельно мыча, подбирал остальные вещицы.

Чем меньше оставалось на асфальте находок, тем медленнее двигался Чащин. Он был уверен, что девушка, получив все свои вещи, немедленно скроется, а этого он как раз и боялся.

— Что же вы медлите? — спросила девушка. — Вон еще клипсы валяются! — Впрочем, ее голос прозвучал уже не так сердито.

И когда он поднял длиннющие сережки из тех, что оттягивают мочки ушей чуть не до плеча, и подал их девушке, она, укладывая их в сумочку и приводя в порядок свое потайное хозяйство, насмешливо спросила:

— Хотела бы я знать, на что вы смотрели и о чем думали, когда шли, задрав голову?

— Смотрел на гусей, а думал об Ивиковых журавлях, — простодушно ответил Чащин.

Он еще долго будет думать, что на каждый вопрос полагается давать правдивый ответ. Впрочем, на этот раз его простота подействовала в самом лучшем виде. Девушка расхохоталась:

— О чем? О чем?..

— Об Ивиковых журавлях, — повторил Чащин, не понимая, что тут смешного.

— Это что, порода такая? — спросила девушка.

Тут он сообразил, что девушка эта, вероятно, совсем недавно закончила среднюю школу, в которой, как известно, древней мифологии, за недостатком времени, внимания почти не уделяют, сообразил и то, что при такой фигуре и внешности девушка, наверно, больше танцует, чем читает, и окончательно смутился. Начать разъяснять ей, что такое Ивиковы журавли? А вдруг рассердишь ее еще больше, — не все любят получать знания из третьих рук. Промолчать? А если она обидится?

Девушка, как видно, поняла его по-своему, подумала, что обиделся он. И решительно прервала это неловкое молчание, сказав:

— Ну, прощайте, товарищ романтик!

Она уже сделала три шага, когда он понял, что все кончается, даже не начавшись. Тогда им овладела та страстная решимость, которая иной раз действует сильнее всякого оружия. Он одним прыжком догнал ее и, оказавшись рядом, спросил:

— Как же вас зовут?

— Виола, — произнесла она, и имя это прозвучало для него музыкальнее всех рапсодий и сонат.

— А дальше?

— А этого вам мало? — язвительно спросила она. — Имейте в виду, когда девушка говорит вам имя и отчество, это значит, что она считает вас букой или стариком. Назовите лучше себя. Надо же мне знать, по чьей милости я не смогу пойти сегодня в театр…

— Почему же вы не сможете пойти в театр?

— С таким-то синяком?

— Федор. Федор Чащин, — упавшим голосом сказал он.

— Спасибо, хоть признались! — Голос у нее был безжалостный. — Теперь можно и в милицию заявить и отцу пожаловаться. Что же вы остановились?

Тут он уловил насмешливо-кокетливый взгляд и в то же время оглядел белый лоб. Никакого синяка не было. Осталось маленькое красное пятнышко — и только. Значит, она простила его неуклюжесть! И он торопливо переменил ногу, приноравливаясь идти шаг в шаг.

— А Гущин — ваш брат? — вдруг спросила она.

— Почему? — удивился он.

— Чащин — Гущин, похоже, — усмехнулась она. — Смотрите, как бы он вам не наставил синяков, у него лоб покрепче.

— Мы товарищи, — не к месту сказал Чащин.

— А товарищи разве не ревнуют? — все с той же безжалостной и насмешливой интонацией спросила она. — Он мне говорил, что очень ревнив.

Теперь пришла очередь ревновать Чащину. Она говорила о Гущине так, словно знала его с детства.

— Вы давно с ним знакомы?

— А что? — Она приостановилась, взглянула в его лицо и вдруг всплеснула руками: — Вот здорово! Бой на головах! Чей лоб крепче. Всемирные чемпионы Чащин — Гущин. Борьба за улыбку Прекрасной дамы!

К счастью, мимо прогрохотала колымага, влекомая парой здоровенных битюгов. На этой скифской колеснице восседал кривоглазый биндюжник с кнутом. Рассеянно взглянув на молодых людей, он вдруг причмокнул языком и воскликнул:

— О це парочка!..

Тут настала очередь смутиться девушке. Виола побагровела так, что Чащин даже пожалел ее, хотя она порядком исколола его за эти пять минут знакомства. Он быстро свернул в переулок, чтобы избежать восхищенного взгляда возницы, — для этого ему пришлось крепко ухватить Виолу под руку. Завладев этой драгоценностью, он не собирался выпускать ее. Впрочем, Виола и не отбирала руку. Она просто сказала:

— Вот уж не подозревала, что вы так хорошо знаете город… — И, уловив в его лице замешательство, пожала плечиком. — Как же, вы довели меня самым коротким путем. Вот наша гостиница.

Действительно, они стояли возле той самой гостиницы, в которой никогда не было мест. Огорчение Чащина было так неподдельно, что Виола рассмеялась и милостиво сказала:

— Разрешаю пригласить меня в этот садик. Тем более что я хотела вести вас самой длинной дорогой, чтобы узнать кое-что об Ивиковых журавлях…

Он вспыхнул, как костер на ветру, что было не мудрено при его рыжих волосах и способности краснеть по пустякам, и снова ухватил ее за руку. Но сделал он это чересчур грубо: девушка молча выдернула свою руку. Зато когда они уселись рядом на солнечной скамейке, счастье вернулось к нему полной мерой.

Федор никогда еще не чувствовал себя столь красноречивым. В течение нескольких минут он успел сообщить Виоле все, что знал об Ивиковых журавлях, рассказать о себе, начиная с самого детства и кончая тем, как еще мальчишкой решил стать только журналистом и никем иным, и о своем первом самостоятельном шаге на этом поприще. Единственно, на что у него не хватило времени, это спросить у девушки, кто она такая, чем занимается, кто ее друзья. Впрочем, ему больше всего хотелось заинтересовать ее собственной персоной… И как будто не без успеха.

И когда она вдруг, взглянув на часики, вскочила с досадливым вздохом:

— Господи, я опаздываю в театр! — Чащин был убежден, что он уже поймал жар-птицу.

— Позвольте мне проводить вас! — воскликнул он, торопливо поднявшись.

Он готов был сейчас бежать за ней хоть на Северный полюс, не то что до театра. Ничего, в будущем он, несомненно, последует за нею и на Северный полюс, а сейчас прекрасно и то, что можно еще долго (целых пятнадцать минут по крайней мере) не расставаться с нею.

— Я подожду вас в подъезде, — предупредительно сказал он.

— Зачем же? — удивилась она. — Поднимитесь к нам. Это ненадолго.

Он не сказал, что готов остаться с нею навсегда — все это будет сказано потом, — но просиял, как будто его спрыснули живой водой, и, торжествуя, вошел с Виолой в подъезд. В этом было свое ни с чем не сравнимое удовольствие: идти и видеть взгляды Бестии Ивановны, мгновенно проснувшейся от своего векового сна, швейцара, горничных. Жаль, что его не видел в эту минуту Гущин. Впрочем, нет, Гущин, по своей бестактности, несомненно, привязался бы к ним и испортил всю прелесть этого неожиданного свидания.

Они медленно поднимались по лестнице, и Чащин воображал, как будет подниматься по этой лестнице ежедневно и как крохотная ручка Виолы будет лежать на его твердой руке, — в эту минуту ему захотелось, чтобы плечи его были пошире, руки посильнее, волосы потемнее, — все-таки быть рыжим не очень хорошо. Словом, ему захотелось стать красивее. Рядом с такой девушкой каждому захочется выглядеть красивым.

Виола открыла дверь номера своим ключом и милостиво кивнула: «Заходите!» Чащин оглядел переднюю этого большого и дорогого номера. В прихожей висело мужское летнее пальто, по-видимому отца Виолы. На подзеркальнике лежала дамская шляпа, вероятно Виолина. Виола сбросила пальто не глядя; должно быть, оно всегда попадало прямо в руки провожатого. Чащин похвалил себя за то, что успел подхватить его. Он повесил и свое пальто и прошел вслед за Виолой в комнату.

— Познакомься, папа. Это мой приятель Федя Чащин, знаменитый журналист, — сказала Виола.

В ответ послышалось какое-то рычание. Чащин поднял глаза — и окаменел. Перед ним сидел Трофим Семенович Сердюк. Сердюк задыхался и багровел на глазах, шепча что-то бессвязное. Рука его указывала на дверь. Наконец он что-то выговорил, похожее на: «Во-о-он мер-за-за…» Чащин не дослушал. Не взглянув на Виолу, он ринулся из комнаты. И в прихожей и даже в коридоре ему все еще слышалось рычание разъяренного льва.

7

Гущина дома не было. Он, видно, задержался в фотолаборатории, добиваясь полного несходства своих снимков с натурой.

Все еще дрожа от негодования на Сердюка, так свирепо выгнавшего его, и на себя, так позорно бежавшего, Чащин долго сидел за столом.

Чистые листы бумаги вызвали в нем нечто вроде отвращения. Воспоминание о позорном бегстве бросало в дрожь. Постороннему свидетелю он показался бы похожим на грузовик, в котором разогревают мотор, — так его трясло.

Но все это время Чащин помнил, что если он не напишет свою статью, то никто другой не вскроет недостатки мельничного треста. Письмо Стороженко не трудно спрятать в архив, отписавшись краткой резолюцией: меры приняты. Но в руках Чащина оно станет обвинительным актом! Надо только собраться с силами, успокоиться, откинуть все личное, вплоть до неприязни к товарищу Сердюку и вплоть до нежности к его дочери. А он не мог не признаться, что напрочь отделил дочь от отца. И — вот парадокс! — чем отрицательнее он относится к Трофиму Семеновичу, тем большую нежность испытывает к Виоле. Сначала ему показалось, что это изысканное имя находится в полном несоответствии с отчеством: Виолетта Трофимовна! Он даже засмеялся, произнеся это сочетание вслух, но потом ему пришла в голову неожиданная мысль о том, что Виола, в сущности, не виновата в выборе имени. Несомненно, сам товарищ Сердюк выбирал это имя, и, как во всем, и тут ему не хватило ни ума, ни юмора, чтобы сопоставить имя, выбранное для дочери, со своим. Виолетта Трофимовна!

Чащин тут же решил про себя, что, когда женится на Виоле, то уговорит ее переменить имя на Варю. Виола и сама понимает, что сочетание, избранное отцом, смешно, потому она и не называет отчества.

Определив свою будущую судьбу и даже переименовав свою будущую жену, Чащин вдруг с облегчением почувствовал, что может со всей серьезностью взяться за тестя. Первая фраза сложилась, зазвучала сначала в голове, потом в сердце, затем легла на бумагу в виде заголовка будущей статьи: «Лишние люди».

Сначала название мыслилось, как утверждение необходимости резкого сокращения штатов в Мельтресте, но чем дальше писал Чащин, тем яснее становилась другая идея. Лишними людьми оказывались руководители такого типа, как товарищ Сердюк. Это они обманывали государство видимостью работы, разрушали плановое хозяйство, сокращали производство, раздувая в то же время штаты, окружая себя подхалимами, и действовали по пословице: «Рука руку моет, и обе чисты бывают», или: «Не тронь меня, и я тебя не трону!» — и даже завоевывали себе репутацию незаменимых.

Он уже забыл, что Виола — дочь Сердюка. Порою он мечтательно улыбался, воображая, что читает ей свою статью. Впрочем, поймав себя на этом, он невольно подумал, что Виоле, может быть, будет не столь приятно слушать его откровения об отце, но тут же успокоил себя тем, что она, вероятно, комсомолка. Жаль, что он не успел спросить ее об этом. Досадно, что теперь нельзя отличить комсомольца по одежде, как это было в те дни, когда он, Чащин, был еще пионером. Тогда комсомольцы — и юноши и девушки — носили особую форму, юнгштурмовки, и парень в юнгштурмовке был свой. Теперь это не принято. Все девушки стараются наряжаться покрасивее, хотя Чащин не понимал, почему юнгштурмовка менее красива, чем шелковое платье, в котором была Виола.

Впрочем, он тут же сознался, что платье все-таки красивее. Ну, а такая красивая девушка не может иметь плохую душу!

Тут он спохватился, что мысли его отдают идеализмом, и, стиснув зубы, принялся дальше бить по Сердюку. Когда с пера стекала особенно острая фраза, он улыбался про себя, иногда даже вскакивал с места и бегал по маленькому номеру, сжимая кулаки и бормоча: «Ай да Федька, ай да молодец!..»

Он не заметил, как вошел Гущин, остановился на пороге и завопил в коридор:

— Караул, горим!..

В коридоре потянуло гарью, забегали горничные. Благодаря сквозняку дым в комнате немного развеяло, и Гущин увидел творца в его истинном величии. Чащин ничего не слышал и не замечал. Он лихорадочно писал, бормоча что-то неразборчивое. Исписанные листы валялись на столе, на полу, окурки дымились в блюдечках, в тарелках и даже в графине. Гущин понял, что это всего-навсего припадок вдохновения и горит только сам Чащин, торопливо закрыл дверь, чтобы не пугать жильцов призраком пожара, а то, чего доброго, притащат огнетушитель и зальют драгоценную рукопись.

Наконец Чащин поставил под статьей свою подпись, откинулся на спинку стула и окинул комнату усталым взором. Заметив у двери Гущина, он даже не удивился, только спросил:

— Снимки готовы?

— А ты еще в состоянии что-нибудь соображать? Под окном две пожарные команды! Или с тебя достаточно огнетушителя?

Чащин огляделся еще раз и вскочил на ноги:

— Что — пожар? Где пожар? Спасай рукопись! Черт с ними, с вещами! — и кинулся подбирать разбросанные на полу листы.

— Ты горишь, а не гостиница! — крикнул Гущин. Подошел к окну, открыл его настежь, высунулся наружу и крикнул: — Не пугайтесь, товарищи, здесь не пожар, а химический опыт по сжиганию торфа!

Чащин все еще ползал по полу, собирая драгоценные листы.

— Если ты в каждой статье будешь напускать столько дыма, читатель ничего не разберет, — сказал Гущин. — Вот тебе снимки, но я больше не играю. Кто-то доложил Коночкину, что ты пошел за материалом без его разрешения, и он рвет и мечет, мечет и рвет. Ты вызван для объяснения на завтра к девяти ноль-ноль.

Но на Чащина ничто не действовало. Он с восхищением рассматривал снимки. Гущин действительно постарался. На каждом можно было что-то разобрать. На одном был отлично виден кабинет, на другом — вышел превосходно владелец. Снимок Сердюка был просто великолепен. Трофим Семенович стоял в позе Наполеона, сунув одну руку за борт пиджака, а галстук забросил на плечо, как аксельбант.

— Здорово! — сказал Чащин, но Гущин только отмахнулся.

Тут, наконец, до Чащина дошел смысл сказанного. Он боязливо посмотрел на статью. Коночкин, несомненно, потребует ее для просмотра, а потом сунет в редакционную корзину — и все! Он вздохнул и снова сел к столу. Статью надо было переписать, чтобы оставить копию. Такую драгоценность следовало беречь всеми силами.

Гущин понял состояние приятеля и не стал докучать ему. Он разделся и улегся. Долго слышал он, как скрипело перо, и тяжкие вздохи сочинителя не давали ему спать. Только под самое утро Чащин, переписав статью в третий раз, — теперь уже на тот случай, если и второй экземпляр погибнет, не увидев света, — прилег и забылся тревожным сном. Один экземпляр он засунул под подушку, второй — в чемодан, третий — для Коночкина — оставил на столе.

Гущин встал и, выйдя в коридор, прочитал статью.

Вернулся он бледный. Повертел в руках снимки, словно хотел разорвать их, но потом раздумал, вздохнул и оставил на столе.

— Будет землетрясение! — только и сказал он.

8

Коночкин, широко расставив ноги и поблескивая голой головой, стоял в дверях своего кабинета, словно производил смотр сотрудникам. Было без пяти минут девять.

Чащин хотел проскользнуть мимо шефа в свою комнату, как вполне удачно проделали все шедшие перед ним, но Коночкин вдруг протянул длинную руку, чуть не перегородив коридор, и властно приказал:

— Чащин, ко мне!

В этом обращении было что-то похожее на обращение к собаке. Федор решил пройти мимо, будто не слышал этого оскорбительного зова, меж тем ноги сами собой сделали «на-пра-о!» и повели прямо в кабинет. Пораженный этим явлением, он только вздохнул. Павловские рефлексы покорного служаки вырабатывались у него с непостижимой быстротой. Коночкин был мастером по воспитанию и внедрению таких рефлексов.

Коночкин запер дверь на замок и прошагал к столу, держась так прямо, словно все еще чувствовал себя на параде. Зайдя за стол и создав, таким образом, некое служебное расстояние между собой и непокорным сотрудником, он сказал:

— Так-с, молодой человек! Решили стать писателем?

Тут возмущение вступило в бой с условным павловским рефлексом, и Чащин с удовольствием почувствовал, что может отвечать не только уставными словами. И, вместо того чтобы сказать: «Никак нет-с!» — он почти весело выговорил:

— Представьте себе, решил!

Это легкомысленное веселье, как видно, нарушило всю привычную воспитательную систему Коночкина. Он раскрыл на мгновение рот, вытаращил глаза и стал похож на рыбу, которую вдруг выдернули из привычной среды. Когда он спохватился и напустил на себя пугающе строгое выражение, было уже поздно — Чащин смеялся.

Если Иван Иванович Коночкин и был директором школы, то, вероятнее всего, плохим. Глядя на него, Чащин никак не мог поверить, чтобы такой человек мог управлять иначе, нежели окриком и приказом. А воспитывать людей лучше всего примером и уважительным к ним отношением. Если бы Коночкин был настоящим воспитателем, он немедленно переменил бы тон и тем самым занял снова утраченные позиции. Чащин был готов признать его авторитет — все-таки Иван Иванович был старше да и в газете занимал высокое положение. Он мог бы еще опровергнуть подозрения Чащина в своекорыстном отношении к истории с Сердюком. Для этого ему стоило лишь заинтересоваться тем, что успел сделать Чащин, и молодой журналист с удовольствием пошел бы навстречу. Ведь так трудно ниспровергать авторитеты, даже если они дутые! А против заместителя редактора у Чащина были только ничем не обоснованные подозрения. Но вместо того чтобы попытаться понять Чащина, Коночкин завопил что было силы:

— В Пушкины лезете! Достоевским быть возмечтали! А у самого молоко на губах не обсохло!

Это было уж слишком. Во-первых, Чащин был достаточно взрослым человеком; во-вторых, талант не зуб мудрости и не обязательно прорезывается только у старых людей. И журналист спокойно ответил:

— Я хочу только вскрыть недостатки в деятельности одного треста.

— Какое задание я вам дал?

— Обработать письма читателей и сделать обзор на пятьдесят строк без «я», без «мы», без природы, — стараясь быть предельно точным, доложил Чащин.

— Так какого же черта вы полезли туда, куда вас никто не направлял? Вы знаете, чем это может кончиться?

— Но ведь письмо-то было с Мельтреста. Я хотел выяснить и проверить факты!

— Какого дьявола вы бормочете? Я дал вам письма сотрудников Мылотреста!

Тут только Чащин вспомнил, что с трудом разобрал наименование организации в письме Стороженко. Какого же дурака он свалял! Надо было справиться у Коночкина, а он… О самонадеянность! О глупость!

— Где статья? — отрывисто спросил Коночкин.

Он опять почувствовал твердую почву под ногами. Такие молодчики не могут не ошибаться! Вот он и погорел со своим непокорством. Теперь можно из него веревки вить!

Чащин достал статью и подал шефу. Шеф, держа ее на ладони, взвесил, потряс, покачал головой:

— Ну и насочинял!.. Больше подвала!

— Стояк сверху донизу, — грустно сказал Чащин.

— Идите к себе и делайте обзор писем! — властно приказал Коночкин. — А об этом, — он снова потряс статьей перед носом журналиста, — мы поговорим позже! Отправляйтесь!

Чащин уныло поплелся в свой закуток.

Коночкин плотно уселся в кресло и принялся читать. Вначале лицо его было спокойно, но вот на нем появилось сначала изумление, потом страх, и, наконец, на лбу выступил пот. А когда он дочитал статью, выражение лица его было таким растерянным, как умеет изображать только Чарли Чаплин. Тут он снял трубку телефона и набрал номер Трофима Семеновича.

Секретарша долго не соединяла. Коночкин не удержался и накричал на нее. Только после этого в трубке загудел бас Сердюка.

— Ты один в кабинете? — спросил Коночкин.

— Да. А что? — испуганно и шепотом проговорил Сердюк.

— У меня в руках статья этого Чащина.

— Ну и что? — уже раздражаясь тем, что его напугали, пробасил Сердюк.

— Ты не кричи, а лучше послушай, я тебе кое-что прочитаю, — с некоторым злорадством сказал Коночкин.

Про себя он подумал о том, как это хорошо — быть заместителем редактора и знать, что никакой Чащин про тебя такое не напишет.

— Слушай!

Он начал читать, время от времени спрашивая: «Ты слушаешь?» — и с удовольствием замечал, как падает голос Сердюка. Когда он закончил чтение, на том конце провода долго длилось молчание, слышалось только дыхание, да с таким присвистом, словно человеку не хватало воздуха. Коночкин даже воскликнул с полным сочувствием:

— Выпей воды, а то инфаркт случится!

Послышалось булканье воды, потом Сердюк сиплым, севшим, неузнаваемым голосом сказал:

— И ты этого подлеца еще не выгнал?

— У нас это не так просто, — с сожалением ответил Коночкин.

— Еще скажи, что напечатаешь.

— Ну, до этого далеко, а вот выгнать и рад бы, да не могу.

— Выгонишь! — уверенно сказал Сердюк, опять обретая полную силу голоса.

— Не могу, — упрямо ответил Коночкин.

— А я говорю — выгонишь, и не позже, чем завтра.

— Оставь, пожалуйста, — с досадой сказал Коночкин.

— А если я скажу, что он познакомился с Виолой и пытается сбить ее с толку?

Теперь молчание наступило на этой стороне. А на том конце провода Трофим Семенович прислушивался, как трудно дышит Коночкин. Удовлетворенно крякнув, Трофим Семенович совсем уже веселым голосом сказал:

— Давай, давай! В приказ — и только!

Коночкин уныло ответил:

— У него направление в редакцию…

— Какой же ты еще суслик, милый будущий зятек! — сердито сказал Трофим Семенович. — Направление! Подумаешь, беда какая! А ты напиши подряд три приказа, и в третьем все будет правильно. Сначала выговор, потом выговор с предупреждением, а затем увольнение. Только и всего. А три приказа в три дня можно написать.

— А если не за что?

— Вот болван! С тобой говорить, что лбом стенку пробивать. Что, ты сказок не знаешь? Дай ему три задания, да помудреней, вот и все.

— Ну да, — усомнился Коночкин, лучше знавший сказки. — Иванушка-дурачок после каждой задачи становился сильнее, да ему еще и сама дочка волшебника помогала…

— Дочку я отошлю подальше. Кстати, уже вузовская практика начинается. Главное, чтобы его в городе не было. Зашли его куда-нибудь в Тьму-Таракань, а то он и в самом деле Виолу смутит. Она уже пристала вчера ко мне с ножом к горлу: за что я его из дому выгнал.

— Он у вас был?! — ревниво вскрикнул Коночкин. — Ну ладно! Он у меня достукается!.. — И вдруг оживился: — На первый выговор он уже наскочил. Я ведь ему дал задание по Мылотресту, а он кинулся к тебе.

— Вот и хорошо! — обрадованно сказал Сердюк. — Да запиши покрепче, чтобы потом никакая комиссия не могла придраться, — великодушно посоветовал он. — У меня вот так-то появилась одна практиканточка с критическим характером, так я ее загнал в Камыш-Бурун скалькулировать экономическую целесообразность строительства мельницы, а там на сто верст вокруг ни кино, ни танцев. Она у меня живо в Москву убежала!

— Правильно! Я его туда же к рыбакам загоню. Пусть покачается на море — может, помягче будет.

— Ты не умягчай, не умягчай шибко-то! — снова испугался Сердюк. — Ты ему сначала одно срочное задание, и через день — выговор. Потом другое. И, как несправившегося с заданиями редакции, — долой! Ты делай быстрее, это тебе не практиканточка, я его видел. Пусть садится на серого волка и едет отсюда к чертовой матери!

Коночкин вздохнул еще раз, но это был уже вздох облегчения. Сердюк, как опытный руководитель, умел отделываться от неугодных работников. Его совета стоит послушаться. Да, так, пожалуй, будет лучше для всех. И надо сделать это до возвращения редактора из отпуска. А то, чего доброго, этот Чащин доберется и до Голубцова, а там поди знай, что тот может сделать. Если бы вместе с Чащиным свалить и Голубцова да самому стать редактором… Но это пока невозможно.

И Коночкин принялся писать приказ. Чащина надо было убрать по многим причинам. Даже из-за Виолы. Тут Сердюк тоже прав…

Временами Коночкин начинал тяготиться постоянной правотой своего старшего друга и наставника. Тогда ему очень хотелось, чтобы Трофим Семенович сломал себе шею. И сразу кончились бы и поучения старого бюрократа и рабская зависимость от него, столь надоевшая Коночкину. Даже Виола оказалась бы куда ближе.

Конечно, еще вопрос, пойдет ли Виола замуж за Ивана Коночкина, если даже папаша «погорит». Скорее всего, Ивану Коночкину легче заполучить Виолу именно из рук папаши, отцу-то она противиться не станет. Но порой Коночкин затаивал такие мстительные мысли, что готов был ко всему, даже к утрате своей мечты о Виоле, лишь бы Сердюк сломал себе шею.

А между тем новой своей карьере в качестве начальника Мельтреста Сердюк был обязан единственно хитроумию Коночкина. Да и опекал Сердюка Коночкин непрестанно.

Это диалектическое противоречие сложилось не сразу. Было время, когда товарищ Коночкин, директор средней женской школы, глядел на Трофима Семеновича только снизу вверх: отец его лучшей ученицы был тогда начальником главка. Главк находился в столичном городе республики, в том же городе находилась и школа, в которой директорствовал Иван Иванович. Но директор школы лишь в крайнем случае и только по школьным делам мог навестить Сердюка, столь высоко было положение последнего. И когда закоренелый холостяк — директор школы — остановил свой взгляд на ученице старшего класса Виоле Сердюк, он понимал, что находится от своей цели столь же далеко, как неумелый скалолаз от вершины Казбека.

Сказать о своих чувствах Виоле он не мог, представляя, каким станет посмешищем для всех школьниц. Завысить оценки в аттестате зрелости тоже не мог, — девушка и так заканчивала школу с золотой медалью. Оставались только советы умудренного опытом человека, но наша молодежь не очень любит прислушиваться к старшим. Да и что он мог ей сказать? Виола лучше его знала, в какой институт пойти и что делать, если не пройдет по конкурсу. Все эти девчонки и мальчишки были поражены и восхищены идеей, что крайне нужны государству, что на них надеется правительство: только что возник грандиозный план покорения целинных земель, и дело это поручали комсомолу. И Ивану Ивановичу оставалось лишь навещать товарища Сердюка с профилактическими целями: предупредить, чтобы не позволял дочери — звезде школы — уехать на целину. Пусть уж идет в какой угодно институт…

Но, став домашним советником начальника главка, Иван Иванович нечаянно обнаружил смятение в душе того, кого почитал образцом твердокаменности. Немного времени понадобилось наблюдательному директору, чтобы уяснить: новые веяния пугали и самого товарища Сердюка. В главках и в министерствах шли громкие разговоры о том, что пора перестраивать промышленность. И хотя Сердюк работал в легкой промышленности, на которую, казалось, большого внимания не обращали, однако в разговорах все чаще проскальзывали зловредные идейки, что главк никому не нужен, что пора приблизить руководство к производству.

Находясь в смятении, Трофим Семенович рад был любому проявлению добрых чувств. Директор школы, беспокоившийся о судьбе его дочери, пришелся Трофиму Семеновичу по сердцу. Трофим Семенович пригласил Ивана Ивановича бывать запросто.

Тут-то Иван Иванович и нашел способ не только сблизиться с Трофимом Семеновичем, но и дать ему самонужнейший совет.

Виола и не подозревала, что ее судьба уже решена людьми, собиравшимися по вечерам в уютной квартирке Трофима Семеновича. Трофим Семенович давно похоронил жену, да так и остался вдовцом ради спокойствия дочери. Поэтому Виола считала своим долгом образцово ухаживать за отцом. Она с удовольствием исполняла роль хозяйки дома, тем более что ей, школьнице, нравилось почтительное обхождение директора школы, делавшего вид, что она уже взрослая. К разговорам мужчин она не прислушивалась. Впрочем, они старались выбирать для совещания такое время, когда Виола уходила в свою комнату готовить уроки. Ведь она собиралась в самый интересный институт — радиосвязи, — а туда просто с хорошим сочинением по русскому не пройдешь! Там нужно понимание физики.

В один из таких вечеров Иван Иванович и подал Трофиму Семеновичу спасительный совет:

— А почему бы вам, Трофим Семенович, не опередить свое время? — задумчиво спросил он, покуривая сигарету и поглядывая на полную рюмку, стоявшую перед ним на микроскопическом блюдечке-подставке, чтобы нечаянно капля не упала на плюшевую скатерть.

— Годы не те! — вздохнул Трофим Семенович, однако с удовольствием вспомнил прошлое, когда именно опережал время.

Каким бы, иначе, способом мог он достигнуть нынешней высоты? Было время, когда он трудился бригадиром вальцовой мельницы. Институтов разных, как говорится, не кончал, но и умом родители не обидели. В те годы Трофим Семенович был известен как рационализатор, человек, научившийся обгонять время. Молодого работника заметили, поощрили, послали учиться, — правда, не в институт. Но разных курсов и семинаров Трофим Семенович окончил достаточное количество. Никого не удивило, когда его выдвинули директором той самой мельницы, на которой он начинал свою трудовую деятельность. Люди у нас благодарны за каждый трудовой подвиг и даже просто за хорошую и умную работу, поскольку все мы стараемся работать отлично, размышляя не только о сегодняшнем дне, но и о завтрашнем. Молодость и смелость Трофима Семеновича позволяли ему не останавливаться на достигнутом. Зная досконально свое производство, он и директором стал внимательным, умным. Естественно, что старшие товарищи, наблюдавшие за ним, поверили в его недюжинные силы. И он стал понемногу продвигаться по служебной лестнице.

Теперь уже трудно сказать, когда вступили в противоречие его недюжинная энергия и малая культура, о росте которой он не заботился.

Эту слабость будущего тестя Иван Иванович отчетливо чувствовал. Но постольку, поскольку он сам стремился повыше к солнцу, то завидовал умению Трофима Семеновича захватывать теплые места, не обладая особыми достоинствами. Коночкину и в голову не приходило, что без знаний и таланта на таком высоком посту держаться трудно: то жарко, то холодно, да и ветерок там насквозь продувает. Этого он еще не знал, потому и завидовал без меры.

Услышав неожиданные слова Ивана Ивановича, Трофим Семенович воззрился на гостя с интересом, но не торопил — пусть как следует обдумает свои мысли, а вдруг скажет нечто полезное. Трофим Семенович давно уже научился пользоваться чужими мыслями и выдавать их за свои. Иначе жить трудно, особенно если на собственные мысли ни знаний, ни умения не хватает. Он предложил допить налитые рюмки и даже польстил гостю.

— За добрый совет! — сказал он, усмехнувшись.

— Предугаданные события опередить легче всего. Вот все говорят, что главк ваш ликвидируют, что многие министерства расформируют, что управление промышленностью рассредоточат и создадут кустовые, или, правильнее, межобластные советы народного хозяйства. Так почему бы вам не сказать первому: «Наш главк не нужен!» Сказав это «А», произнести затем и «Б»: «Назначьте меня начальником отдела легкой промышленности или, допустим, пищевой в…» — и тут назвать тот город, который вам с детства снится. И — честное слово! — вас поднимут, как икону, и вы не только ничего не потеряете, но еще и выиграете!

Трофим Семенович фыркнул от негодования.

— И вам не жаль будет проститься с Виолой? — только и спросил он.

Эта реакция на любое предложение Коночкина была у Трофима Семеновича выработана давно. Это был способ охладить пыл немолодого жениха. А сам он тем временем перекатывал в голове и так и этак совет Ивана Ивановича. Но советчик не должен зазнаваться и думать, что он явился спасителем.

— Да я ринусь в любой город, который вы только назовете! — с готовностью сказал Иван Иванович. — И там постараюсь по мере сил быть вам полезным… — Тут он уловил легкое презрение во взгляде будущего нареченного тестя и поторопился объяснить: — Вы не думайте, что у меня только и карт в руках, что директорство в школе… Я ведь по образованию-то философ. Ну, а философы ныне снова в чести. Да и надоело, по чести говоря, это директорство, нет в нем никакой перспективы. Я уже давно подумываю перейти на работу в… — тут он для значительности помедлил и, наконец, произнес с особой важностью: — В прессу… А в этом деле начинать следует, конечно, с провинции.

Трудно сказать, может, эта мысль «перекантоваться» в провинцию скользила в уме и у самого Трофима Семеновича. Как там ни думай, а ведь именно провинция дала ему возможность стать видным человеком. Во всяком случае, Иван Иванович никогда не мог догадаться, по его ли совету, или по собственному разумению Трофим Семенович вдруг стал одной из самых популярных фигур в министерстве. Он даже в газете выступил со статьей «Ближе к прямому производству!». Только по этому признаку, пожалуй, и можно было судить, что слова Ивана Ивановича не прошли для него даром. Откуда бы иначе мог он взять мысль, что и газета деловому человеку нужна не только селедки заворачивать.

Одним словом, Иван Иванович догнал Трофима Семеновича лишь осенью, когда товарищ Сердюк был снова на коне, начальствуя в тресте. Но и Иван Иванович не терял времени даром. Мы его видим на том самом месте, откуда он мог вознестись ввысь с быстротою ракеты, как предполагал в том памятном разговоре. Одна была беда: редактор газеты хворать хворал, но не умирал.

9

Чащин сидел в своей комнате и писал ответы на письма читателей. «Ваше письмо переслано в облисполком…», «По вашему письму от… приняты следующие меры…», «Проверкой, произведенной редакцией, факты, изложенные в вашем письме, подтвердились и виновный привлечен к ответственности…»

Это была почти механическая работа. Все ответы — точнее, их сжатая сущность — были заранее предначертаны рукой Коночкина на углах этих вырванных из ученических тетрадей и конторских книг листков, так что Чащину оставалось только переписывать их более популярным языком, поскольку сам Коночкин не снисходил до такой работы. И Чащин продолжал строчить эти незамысловатые ответы, удивляясь тому, как это Коночкин до сих пор не изобрел набора штампов, которые осталось бы только прикладывать к чистому листу бумаги, или не набрал раз навсегда трафареты типографским способом.

У него уже мелькнула мысль — подбросить заместителю редактора такое рационализаторское предложение, — пусть бы он погордился немного своей догадливостью, пока его не стукнут в центральной прессе.

Вдруг дверь приоткрылась, и в ней показались двое первых знакомцев Чащина из числа сотрудников редакции. Фельетонист, поводя красным носом, сказал:

— По-моему, пахнет жареным!

Репортер искоса поглядел на Чащина и подтвердил:

— Уже подгорел!

Чащин понял, наконец, что этот странный разговор представляет как раз то самое, что называется «розыгрышем». По своему, хотя и малому, опыту он знал, что газетчики любят подтрунивать над начинающими. Неизвестно, откуда проник в редакции наших газет этот семинарский дух, но с ним приходилось считаться. Как видно, весть о позоре Чащина уже облетела весь коллектив, и теперь коллеги пришли лично убедиться в том, что он именно такой дурак, каким показал себя в первой схватке с Коночкиным. Надо отдать справедливость, оба пришельца были настроены скорее дружелюбно.

— А что, ваш Коночкин непобедим? — спросил Чащин, стараясь попасть в тон коллегам.

— Во всяком случае, в следующий раз советую вам стрелять по нему не из пращи, а из бронебойной пушки, — сказал фельетонист.

— Следующего раза не будет, — авторитетно заявил репортер. — Если вы его не убили — значит, будете убиты сами! — Он потряс в воздухе пальцем, прислушался к чьим-то шагам в коридоре и ринулся к двери. — Наше сочувствие с вами! — трагическим шепотом сказал он и выскочил за дверь.

— Неужели этого Коночкина так боятся? — насмешливо спросил Чащин у фельетониста.

Тот потер свой толстый нос и холодно ответил:

— Кому нечего терять, тот может смеяться. А для нас газета — все!

Напыщенный тон в соответствии с явным страхом, который выражали бегающие глазки, был так смешон, что Чащин не мог не улыбнуться. Фельетонист рассердился:

— Подождите до вечера. Похороны будут объявлены особо…

— Это еще вопрос, кого придется хоронить! — самонадеянно ответил Чащин.

Он понимал, что его хвастовство неубедительно, но очень уж не понравился ему страх этих коллег.

Фельетонист, покачав головой, нырнул за дверь.

После этого в темную комнату заглянули две девушки и исчезли, ничего не сказав. Но Чащин долго еще слышал их шепот в коридоре. И хотя этот шепот раздражал, он не выглянул за дверь, чего, как видно, они ждали.

Больше никто не появлялся до обеда. Но как только прозвучал звонок, возвещавший перерыв, на пороге темной комнаты показался Гущин.

— Где снимки? — голосом, не предвещавшим ничего доброго, спросил он.

— Какие снимки? — удивился Чащин. Предполагая новый розыгрыш, он на всякий случай перешел в нападение. — Я их отдал Коночкину.

— Пропал! Пропал, как швед под Полтавой!.. — вскрикнул Гущин и схватился за голову. — И черт меня дернул связаться с этим тихопомешанным! — Тут он обрел грозное спокойствие и, напирая довольно внушительным животом на стол, за которым укрылся Чащин, холодно спросил:

— Ты объяснил ему, что эта блажная мысль пришла в голову именно тебе, или сослался на мое добровольное участие?

— В чем дело? — строго спросил Чащин.

— О несчастный!.. — возопил Гущин, на которого, казалось, ничто больше не действовало. — Ты читал приказ?

— Какой приказ? — недоуменно спросил Чащин.

— О тебе приказ! О тебе!.. Удивляюсь, почему моего имени нет в этом приказе! Наверное, товарищ Коночкин еще не придумал мне казнь. Но он придумает!..

Чащин вышел из-за стола и схватил Гущина за плечо.

— Повремени немного со своей истерикой. Какой приказ?

— Он еще спрашивает!.. — с отчаянием в голосе воскликнул Гущин и потащил приятеля за дверь.

В коридоре, против кабинета Коночкина, висела доска приказов. Возле нее толпились едва ли не все сотрудники редакции. Они кидали на Чащина сожалеющие взгляды и молчали. Только репортер сказал:

— Все! Похороны объявлены. Разряд четвертый. Покойник сам несет свой гроб, а плакальщики пляшут «Камаринскую»…

Кто-то захихикал. Чащин покрепче стиснул зубы. Вот уж такого бессердечия от своих коллег он никак не ожидал! Он, же искал славы не для себя, он думал о газете!

В это время чей-то суровый голос произнес над его ухом:

— Прекратить смешки! В чем дело? Сами выговоров не получали?

Чащин скосил глаза и увидел рядом с собой Бой-Ударова.

Секретарь читал приказ с таким сморщенным лицом, будто его мучила изжога. Однако насмешники примолкли. Только репортер попытался объясниться:

— Ну, товарищ Бой-Ударов, смешно же. Человек едва приступил к работе, и уже — готово. Выговор! Этак его всего на три дня хватит.

— Вам бы не выговор, а отставку дать следовало за последний ваш отчет с совещания животноводов, — хмуро сказал Бой-Ударов. — Не понимаю, какая тетка вам ворожит, что вы все еще шляетесь по редакции! Не только имена, но и все выступления перепутали…

Репортер вдруг исчез, словно провалился сквозь землю. Но Чащину было не легче. Он не принадлежал к тем, кто ищет утешения в чужих бедах. Бой-Ударов бесцеремонно положил руку на его плечо и спросил:

— И как же это вы схлопотали? Решили сразу показать себя и исполнителем и организатором? Ах, черт, надо было мне с вами побольше поговорить! Что вы намерены делать дальше?

— Работать, пока выговор не снимут и не влепят тому, кто его на самом деле заслужил! — сердито сказал Чащин. — А потом работать без выговора.

— Ого, да у вас, я вижу, зубы-то прорезались. Интересно, интересно! И кто же, по-вашему, заслужил этот выговор?

— Выяснится потом, — недружелюбно ответил Чащин.

Он все никак не мог понять, руководит Бой-Ударовым сострадание или подлинный интерес газетчика к своему делу. Сам Чащин прежде всего подумал бы о газете. Но Бой-Ударов продолжал бесцеремонно разглядывать его, ничем не показывая своих подлинных мыслей.

Вдруг кто-то воскликнул:

— Товарищ Бой-Ударов, а последний-то параграф еще смешнее! Его в Камыш-Бурун отправляют!

Бой-Ударов присвистнул, наклонился пониже, потом выпрямился и повернул Чащина лицом к доске приказов:

— А ну-ка, изучайте!

Чащин вновь обратил свой взгляд на приказ. Он был написан кратко и резко, вполне в том наполеоновском стиле, который был ему уже ясен из резолюций на письмах. Параграф первый гласил:

«Сотруднику отдела писем Чащину Ф. П. за грубую ошибку, выразившуюся в путанице адресов и ошельмовании честных работников советского учреждения, объявить выговор с предупреждением».

В последнем параграфе, после всяких распоряжений уборщицам и напутствий отпускникам, было написано:

«Сотрудника отдела писем Чащина Ф. П., изъявившего желание участвовать в творческой работе, командировать в Камыш-Бурун для освещения героических подвигов колхозных рыбаков на лове дельфинов. Срок сдачи первой корреспонденции — 25 апреля…»

Чащин молча скривил губы. Коночкин шел навстречу его желаниям. Но на все давал три дня. Хорошо, если в этом неведомом Камыш-Буруне есть телефон, а если нет? Тогда второго выговора не избежать.

Он медленно поплелся к себе, опустив буйную голову. Толпа расступилась, как будто он уже стал отверженным. Сворачивая в свой закуток, он услышал шаги и звучный голос Бой-Ударова:

— Молодой человек, зайдите-ка ко мне!

Бой-Ударов сел за стол, кивнул Чащину на стул, рассеянно осмотрел лежащие ворохом гранки и оттиски снимков, сдвинул все это на угол, оперся подбородком на руки и сказал:

— Рыбаки в Камыш-Буруне ждут сейнера. На лов они выйдут еще не скоро. Как вас угораздило попасть в эту историю?

Чащин почувствовал, как пол под ним начал покачиваться. Все стало ясно. Коночкин искал предлог для скорейшей расправы с неугодным ему работником. Федор промямлил что-то о том, что он не хотел никого обижать, что просто факты письма о Мылотресте сошлись с непорядком в Мельтресте, это его и погубило…

— Да вы что, совсем без памяти? — сердито спросил Бой-Ударов. Когда он сердился, то на щеке у него начинал прыгать живчик и рот искривлялся в иронической усмешке. — Эк напугал вас наш Коночкин! — почти брезгливо продолжал он. — Ведь если факты совпадают, так надо ударить сразу по обоим горе-руководителям, только и всего!

Эта простая мысль совсем не приходила на ум Чащину. Он удивленно смотрел на Бой-Ударова, а тот, машинально придвинув гранки к себе, уже углубился в них. Чащин кашлянул. Бой-Ударов оторвался от своей работы.

— Будем надеяться, что Коночкин не успеет вас скушать, — хмуро сказал он. — Прежде чем ехать в Камыш-Бурун, побывайте в Рыбтресте, напишите о нем небольшую корреспонденцию и сдайте немедленно. Тогда у Коночкина не будет официального повода для нового выговора. А там, глядишь, и о дельфинерах успеете написать. Да присмотрите за собой, а то получите аберрацию зрения, что для газетного работника совсем ни к чему…

— Что это за аберрация? — удивился Чащин.

— А такая, — холодно произнес Бой-Ударов, — когда иной журналист ищет только то, что похуже, а на хорошее не обращает внимания. Это может привести если не к полной слепоте, так уж к политической близорукости обязательно. Вот, например, тот же Камыш-Бурун… Если рассматривать поездку туда только с той точки зрения, что Коночкину угодно вас отправить в тартарары, тогда из этой поездки можно сделать один и вполне определенный вывод. Ну, а если вспомнить, что в Камыш-Буруне в настоящее время сидит в ожидании сейнера рыболовецкая бригада, соревнующаяся за звание бригады коммунистического труда, тогда и точка зрения будет иная. Например, я бы сначала выяснил: а почему сейнер для дельфинеров до сих пор не отправлен? Кому выгодна эта затяжка? А если никому не выгодна, так кто боится подписать нужные документы? А если никто не боится, так почему они до сих пор не подписаны? Если вы такую заметку сдадите мне завтра, так она появится на газетной полосе, если бы даже товарищ Коночкин очень не хотел ее видеть. Тем более что заместитель редактора газету читает только в полосах, когда многое проходит мимо глаза… И не думайте, что Коночкиных много, а вы единственный борец за правду. Все наоборот, товарищ Чащин, все наоборот!

Он сунул на прощание руку, и Чащин удалился, начиная постепенно ощущать некоторое просветление.

Гущин ждал его в закутке отдела писем. Увидав Федора, он спросил упавшим голосом:

— Что сказал Бой-Ударов? Какую казнь Коночкин придумал для меня?

— Успокойся! Коночкин не видел снимков, — жалея товарища, ответил Чащин.

— В самом деле?! — воскликнул Гущин. — Ну какой же ты молодец! — Тут вдруг лицо его покрылось краской, он покачал головой: — Нет, это тоже никуда не годится! С какой стати тебе одному отвечать за все? Я сам пойду к Коночкину!

Странная эта перемена насмешила Чащина. Он усадил приятеля на стул и заходил по комнате: два шага в одну сторону и два в другую. Гущин ждал.

— Никуда ты не пойдешь. Роль мученика тебе совсем не к лицу, — успокоительно сказал Федор. — Мученики все были худые, вроде меня. Где ты видел толстых мучеников? А если ты хочешь бороться за правду, так помоги мне отыскать нашего редактора. Статью надо показать ему.

— Статью! — в ужасе воскликнул Гущин. — После приказа?

— Вот именно, — строго сказал Чащин. — Теперь-то я убедился, что был прав.

— Но ты же допустил невозможную ошибку: спутал учреждения! — закричал Гущин. — За это никто по головке не погладит!

— В том-то и дело, что я попал в точку! — сурово ответил Федор. — Значит, в этом городе есть по крайней мере два учреждения, в которых одинаково плохие порядки. И то, что Мельтрест имеет защитника в лице Коночкина, совсем не снимает вины с товарища Сердюка. Скорее, делает его еще более виноватым. А у Коночкина, как мне кажется, есть личные причины помогать Сердюку…

— Он — жених Виолы, — сказал Гущин, и его толстые губы задрожали.

— Тогда все ясно! — невесело сказал Чащин. — Я познакомился с Виолой и пришел к ней в дом…

— При Сердюке? — испугался Гущин.

— При нем. И был изгнан, — сообщил Чащин.

— Ну, тогда мы оба пропали, — уже без всякого страха, а так, словно констатируя факт тяжелой болезни, сказал Гущин. — Сердюк не забудет о снимках и напомнит Коночкину. Не трать, Федя, силы, иди на дно. И я с тобой. Пойду на кинофабрику. Сначала рабочим, а потом, глядишь, проникну к ним в операторский цех.

— Робость — украшение женщины и порок мужчины, — сурово предупредил приятеля Федор. — Лучше узнай, где отдыхает редактор. Мы еще поборемся!

— Не могу! На меня этот Коночкин взглядом действует. Как будто я кролик, а он — очковая змея.

— Змей, да еще ядовитых, положено обезвреживать, — напомнил Федор.

— Я их боюсь, бр-р-р!.. — и Гущин вышел из комнаты.

Полководец остался без войска. Он долго сидел в тяжелом раздумье, но никаких светлых мыслей в голове не появилось.

Меж тем Коночкин продолжал действовать. Через час Чащина вызвали за командировочным удостоверением, а еще через пять минут он получил в бухгалтерии аванс и вышел из редакции, чтобы немедленно направиться в неведомый Камыш-Бурун. Попутно он узнал, что слово это обозначает Камышовый мыс, что на этом мысу водятся дикие камышовые коты и кабаны. Живут там только рыбаки; причем они не очень любят заезжих людей. Впрочем, эти сведения уже не могли огорчить Чащина, так как неприятностей было и без того по горло.

10

Он медленно брел к гостинице, разглядывая вечнозеленые кустарники, насаженные вдоль бульвара. «Ничего, — думал он, — жизнь идет. Новое приходит на смену старому. Пусть и не без борьбы, но новое все равно победит. Сегодня Чащина сбили с ног, но придет час, и Чащин еще докажет, что умеет нападать и бороться до конца!»

Внезапно его окликнули:

— Товарищ Чащин!

Поднявшись со скамейки бульвара, к нему стремительно подходила Виола. Лицо у нее было такое решительное, что Федор невольно подумал: «Не продолжение ли это вендетты, кровной мести, со стороны всего семейства? И чего ждать: удара кинжалом или пощечины?» Впрочем, он вспомнил, что участие в вендетте для женщин было не обязательно. Только самые сильные духом пыряли ближнего кинжалами, остальные предоставляли это право мужчинам.

— Из-за чего вы поссорились с моим отцом? — сурово спросила Виола.

— Я написал статью о тресте, которым он руководит, — сознался Чащин, все еще не представляя, чем кончится этот разговор. Но он не умел лгать, поэтому решил, по совету Гущина, тонуть сразу.

— Дайте мне ее! — требовательно сказала Виола.

— У меня ее нет, — испуганно ответил Чащин. Один экземпляр уже пропал, рисковать вторым он не хотел.

— Не бойтесь, я не собираюсь жечь ее, — брезгливо сказала Виола. — Мне надо знать, кто прав. Почему вы ничего не ответили отцу? — вдруг с прежней суровостью спросила она. — Вы понимаете, что обидели меня? Можно было подумать, что я выбираю себе друзей среди недостойных людей. А вы мне показались другим.

От этих слов сердце Чащина сладко заныло, и он проклял себя за ту робость, которую проявил при столкновении с Трофимом Семеновичем в его, так сказать, доме. Хотя номер гостиницы трудно было принять за дом, однако дом там, где человек живет. Нет, Федор поступил трусливо, и Виола права, презирая его за эту трусость. Он робко сказал:

— У меня есть копия. Если вы хотите…

— Не пойду же я к вам в номер, — отрезала Виола, глядя на него суровыми глазами.

Чащин торопливо повернулся и бросился бегом к гостинице.

— Куда вы? — растерянно спросила девушка.

— Сейчас принесу! — крикнул он.

Когда он вернулся со статьей, Виола хмуро сидела на той же скамейке, на которой, — она не стала этого скрывать, — ожидала его не меньше часа. Взяв статью, Виола молча углубилась в нее. Чащин вздыхал, вертелся, наклонялся к ней, чтобы посмотреть, где она читает.

— Вы мне мешаете. Неужели все авторы такие нетерпеливые?

Тогда он откинулся на спинку скамейки и принялся следить за облаками. Они проплывали неровной грядой: впереди — легкие, перистые, за ними — от горизонта — низкие, темные.

Вдруг он подумал о том, что сегодня и на много дней вперед облака будут для него не просто сгущающейся влагой, а приметой на будущее, спутником надежды или страха, как и ветер, как волны, которых он, признаться, побаивался. До сих пор ему не приходилось плавать по морю, а речное путешествие, совершенное в детстве с отцом, отпечаталось в памяти только как приятное воспоминание, состоявшее из одних радостей. Что же его ожидает в этом таинственном Камыш-Буруне, где бродят дикие камышовые коты и кабаны и угрюмые неразговорчивые рыбаки ведут лов дельфинов? И почему именно Чащин должен описывать героические подвиги колхозных дельфинеров? Может быть, это опасно? Он читал где-то, что киты иной раз нападают на суда, а как ведут себя дельфины? И какие они?

Он так задумался над своей будущей судьбой, что не заметил, как Виола кончила читать, и только ее голос вернул его к действительности:

— Все это правда? — спросила она.

Чащину вдруг захотелось, чтобы все это было неправдой. Но лгать он не мог и только кивнул головой.

— И во всем виноват отец? — продолжала она свой допрос.

И никогда еще допрашиваемому, вероятно, не приходилось так трудно.

— Ну, не только он, — пробормотал Чащин. — У него есть заместители, наконец, партийная организация могла бы…

— Вы пишете, что партийная организация подчинилась его дутому авторитету, — с каким-то язвительным сарказмом напомнила Виола.

— Есть же еще местком, общественное мнение…

— А сами указываете, что отец никогда не считался с общественным мнением.

— Возможно, я несколько сгустил краски, — неохотно объяснил он.

— Неужели вы считаете меня маленькой? — обиделась она. — Я знаю, как пишутся подобные статьи. Сама читаю в газете: «Факты, изложенные в статье, подтвердились. На виновных наложено взыскание…» Значит, на отца тоже наложат взыскание? — с каким-то задумчивым состраданием спросила она.

— Статью отказались печатать, — осторожно сообщил Чащин.

— Ну и что? — Она смотрела прямо в глаза. — Вы же не откажетесь от своей точки зрения?

Ему показалось, что она ждет смирения, покорности, и он сухо сказал:

— Нет!

— Ну что же, — она встала со скамьи, и он растерянно вскочил на ноги. — Вот и кончилось наше знакомство! А я-то надеялась, что мы станем часто видеться, вместе побродим по городу, по музеям. Здесь есть чудная картинная галерея. При выходе, уже в коридоре, обратите внимание, висит оригинал малоизвестного итальянского художника Павлоли «Купальщица». Прекрасная работа…

— Неужели вы…

— Отец запретил мне встречаться с вами. Сначала он уговаривал меня забрать вашу статью — он подозревал, что вы сохранили копию, а когда я отказалась от этого, взял с меня слово, что я не стану видеться с вами. А он все-таки мой отец! — с каким-то жестоким удовольствием выговорила она это слово. — Прощайте! — она протянула руку и быстро отняла, когда Чащин попытался удержать ее тонкие длинные пальцы. — Да, имейте в виду, — как о чем-то малозначительном сказала она, — против вас заключен союз: отец и ваш замредактора, а мой названый жених, сговорились выжить вас из газеты. Для начала вас пошлют куда-то в Камыш-Бурун, где вы должны опростоволоситься окончательно, после чего вас уволят. Редактор приедет, говорит Коночкин, через месяц, так что в течение месяца вас должны съесть. Постарайтесь стать им поперек горла, — и, кивнув небольшой своей, но очень гордой головкой, она ушла.

Чащин стоял, не зная, удивляться ему или радоваться появлению столь странного союзника.

Потом медленно поплелся в гостиницу.

11

Чащин складывал обратно в чемодан свои вещи, которые только-только успел распаковать, и с горечью думал, не проявляется ли у него и на самом деле аберрация зрения? Он успел побывать в Рыб-тресте и даже в Научно-исследовательском институте рыбной промышленности, но эти учреждения не вызвали у него удовольствия.

Сейнер, предназначенный для рыбаков Камыш-Буруна, до сих пор не был снаряжен. Чащин написал об этом гневную заметку, но когда он принес ее Бой-Ударову, тот в полном соответствии со своим прежним обещанием вычеркнул ровно половину. Правда, он сказал, что в этом урезанном виде заметка проскочит скорее, но Чащину было жаль многих деталей, характеризующих трестовских работников, которые Бой-Ударов вырубил своим топором. А еще говорят, что написанное пером нельзя, мол, вырубить.

Обиднее всего был происшедший при этом разговор.

Чащин надеялся, что его оперативность вызовет полное расположение со стороны чудаковатого секретаря редакции. А тот поморщился, читая его гневно-выспреннее творение, и сказал:

— Газета любит простоту. И не ставьте свою личность в центр произведения!

— Значит, без «я», без «мы» и без природы? — довольно язвительно спросил Чащин.

— Вот именно! — резко ответил Бой-Ударов. — И не делайте такого страдальческого лица. Вас не в ссылку отправляют, а поручают важное редакционное дело. И тут уж нужно было особое ваше везение, чтобы редакционное это задание совпало с желанием товарища Коночкина наказать вас. Но вы-то обязаны думать не о своей личности, а о редакционном задании, которое надо выполнить, и как можно лучше! Вспомните-ка фронтовых журналистов, которые уходили на задания с винтовкой в руках, не зная, вернутся ли они вообще… Вот у кого вы обязаны учиться!

— Но я же сделал все, что вы поручили мне, и даже больше! Поехал в Институт рыбной промышленности, в порт…

— Ну и что же? Каждый журналист должен запасаться материалом для будущих статей где только возможно. Очень может быть, что вам еще придется писать об этом институте. Но уж, пожалуйста, без излишнего сарказма и поближе к реальной действительности. А действительность опять-таки требует простоты и ясности в изложении…

Чащин ушел от Бой-Ударова огорченный. Откуда ему было знать, что сам Бой-Ударов был огорчен свалившимися на молодого журналиста неприятностями еще больше!

А Бой-Ударов, проводив Чащина соболезнующим взглядом, тут же позвонил Запорожцеву.

— Ну, на нашего юного Макара начали падать первые шишки! — без предисловия объявил он.

Запорожцев не без усмешки вспомнил пламенно-рыжего юношу, которого не так давно направил в редакцию, и спросил:

— А толк-то из него будет?

— С самим Коночкиным поссорился, а сдаваться не желает. Боюсь, что Коночкин попытается согнуть его в дугу, а парень твердый. Как бы не сломался.

— К делу-то его хоть приставили?

— Коночкин почему-то отправил его в Камыш-Бурун. А перед этим уже записал один выговорок.

— Ну, Коночкина и остановить можно. Да и Голубцов мне звонил: «Соскучился, — говорит, — без работы». Скоро возвращается. Если понадобится, так мы уж как-нибудь защитим паренька до приезда редактора. А съездить в глубинку молодому журналисту не мешает. Чем он проштрафился перед Коночкиным?

— Если исходить из фактов, то перепутал два учреждения. А если рассматривать события диалектически, то, кажется, напугал Коночкина чрезмерной резкостью своих суждений.

— Тем более надо оберегать паренька. Но костыли под здоровые руки совать не следует. Пусть учится работать.

…Увы, этот разговор происходил в отсутствие Чащина. Наш герой в эту минуту стоял над чемоданом и раздумывал о будущем. Оно не сулило ему больших радостей.

Вот и фразы будущей статьи о Научно-исследовательском институте получались чересчур язвительными. А ведь Бой-Ударов предупреждал, что язвительность не главное достоинство журналиста.

Директора института профессора Золотницкого Чащин не застал. Тот был в отпуске. Знакомство же с другими работниками и лабораториями не доставило ему удовольствия. Большинство диссертаций, которые он просмотрел, были посвящены побочным темам и рассчитаны на то, чтобы работать над ними по возможности без отрыва от берега. Были тут шедевры мысли вроде таких: «Соль как фактор сохранения и консервации рыбы», «Сроки хранения различных рыб в условиях пониженной температуры», «Развитие мальков ценных рыб в условиях закрытого бассейна», но все дело было в том, что бассейном назывался маленький прудок во дворе института, пониженную температуру изучали в холодильнике «Саратов», а недосоленная рыба воняла на весь двор, и даже кошки не желали ее есть.

Только несколько человек из всего состава института ушли в море с рыбаками, остальные предпочитали гулять по городским бульварам, а с рыбой знакомились по тем образцам, что их супруги покупали на базаре.

Мысленно молодой журналист задавал вопросы профессору Золотницкому. Как получилось, что этот крупный ученый упустил из виду руководство институтом? Профессор, которого Чащин в глаза не видел, отвечал, что занят большим трудом, что он устал, что в институте остался его заместитель, а Чащин подбрасывал ему вопрос за вопросом, пока не спохватился, что опять отмечает одну теневую сторону явления.

Тут он выругался, прервал свои упражнения в диалогах и окончательно загрустил. Досадно было, что он так мало пробыл оседлым человеком, полотенце которого висит на определенном гвозде, зубная щетка стоит в стакане, а в тумбочке лежит неприкосновенный запас продуктов в виде плитки шоколада и коробки консервов, на случай, если не придется вовремя поужинать.

Как всякому разъезжему человеку, ему вдруг до тоски захотелось остаться в этом номере, полежать на продавленной койке, почитать хорошую книгу, вечером встретить знакомую девушку — такой почему-то сразу представилась Виола, — одним словом, почувствовать себя горожанином, своим среди тысяч других. Кто много ездит, тот знает эту тоску по домашнему обеду и уюту.

Не успел он еще вдоволь погоревать о несбыточном, не успел представить, что же его ждет в Камыш-Буруне, — впрочем, об этом он старался не думать, зачем вызывать злых духов раньше времени, — как заскрипела дверь и появился Гущин. На этот раз он выглядел каким-то грустным и осунувшимся, словно вместе со своей жизнерадостностью потерял и излишек веса. Тяжело опустившись на койку — в маленьком номере размещались только две кровати и стул со столиком между ними, — он, кивнув на зевающий чемодан, спросил:

— Едешь?

— Как видишь, — хмуро ответил Чащин.

— Катером или автобусом?

— Катером.

— А я заказал билеты на автобус. Терпеть не могу моря, укачивает.

— А ты-то тут при чем? Меня не укачивает.

— Подожди, еще укачает. По себе знаю.

— Что ты меня пугаешь? Тебя это не касается.

— Как это не касается? — с обидой спросил Гущин. — Я же с тобой еду.

— Со мной? — Чащин выпрямился над чемоданом, растеряв от изумления все слова.

Гущин смотрел с досадой.

— Чему ты удивляешься? Не могу же я тебя бросить одного. Ты же там утонешь, как кутенок. Море шутить не любит, а рыбаки — народ суровый…

— Но как же… Или Коночкин дознался?

— До чего он дознался? Распустил перья, как павлин, и любуется собой, — хорош ли жених? Он и не хотел меня отпускать. Но от меня отделаться трудно! — Тут Гущин на мгновение приобрел свой обычный бодрый вид, но сразу скис. — Одним словом, отпустил. И на черта он послал тебя в Камыш-Бурун? То ли дело суша! Поехали бы мы с тобой к кукурузоводам или на табачную плантацию, вот было бы славно! А то — море! Там и снимать-то скучно. Тебя тошнит, а ты снимай. Я это море видеть не могу иначе как с берега…

Он еще долго бы распинался, но Чащин, наконец, понял, на какую жертву пошел ради него приятель, и, хлопнув его по спине так, что тот поежился, воскликнул:

— Это же замечательно! Вдвоем-то мы не пропадем!

— Ты, конечно, не пропадешь, — язвительно заметил Гущин, — а вот меня, наверно, похоронят по морскому обычаю: привяжут тело к колосникам, к ногам — обломок якоря и спустят раба божьего в морскую пучину…

— Так чего же ты вмешиваешься в эту игру? — с досадой сказал Чащин.

— А что ты один сделаешь? Так-то, если я жив останусь, у тебя хоть один свидетель будет, что ты все делал правильно, когда Коночкин новый приказ писать станет. А на этот раз он решил, видно, не выговор вкатить, а волчий билет. Чтобы тебе неповадно было на его будущего родственника нападать.

Чащин промолчал. Такое самопожертвование товарища было выше всяких слов. Гущин, вздыхая, заполз под кровать и принялся собирать свои пожитки. Собрав их и сунув в чемодан черный мешок для перезарядки кассет, он жалобно попросил:

— Поедем все-таки автобусом? Как ни считай, на несколько шансов больше, что останемся живы.

— Хорошо, хорошо, поедем автобусом, — согласился Чащин.

Выйдя из гостиницы, оба, как по команде, оглянулись и посмотрели на окна второго этажа. Чащину показалось, что в заветном окне, к которому он уже успел мысленно приставить пожарную лестницу, чтобы спасти в случае беды Виолу, что-то мелькнуло: то ли девичье лицо, то ли тонкая рука с платком. Однако ничего за этим не последовало. Гущин недружелюбно сказал:

— Еще один претендент на мое счастье! Думаешь, она по тебе плачет? Как же, держи карман шире!

Тут створки окна распахнулись, и величественная фигура Трофима Семеновича показалась в проеме. Он зевнул, не спеша остановил орлиный взгляд на наших рыцарях и произнес глубоким басом:

— Отправляетесь? Ну-ну!.. Счастливого пути! Десять футов воды под киль!

Чащин ожесточенно сплюнул под ноги, а Гущин, изысканно поклонился в сторону окна, весело сказал:

— Со мной он не пропадет, Трофим Семенович!

Окно с треском захлопнулось, и лицо Гущина сразу изменилось: оно вытянулось, пожелтело, словно фоторепортера уже трепал страшный шторм.

12

В Камыш-Бурун они прибыли к обеду следующего дня. Когда Чащин выволок Михаила из машины и положил на колючую траву у дороги, из чайной, напротив которой остановился автобус, вышло человек двадцать рыбаков. Среди них были молдаване, носившие в эту страшную жару такие высокие смушковые шапки, что длинная тулья падала на спину, прокопченные греки в цветных платках на голове, украинцы в вышитых рубахах и постолах, несколько русских и два или три аджарца в чохах и мягких сапогах. Все говорили по-русски, чтобы понять друг друга.

Два рыбака остановились рядом с приезжими, разглядывая Гущина.

— Дохлая акула! — сказал один из них, крючконосый, черный, похожий на заядлого морского пирата и, по-видимому, именно для усиления этого сходства повязавший голову цветным платком.

— Ничего ты не понимаешь, Максимиади, — сказал другой. — Он просто притворяется рыбой, а на самом деле это пьяница.

— Нет, он нырял на дно и увидел там морского черта…

Так они стояли, рассуждая о Гущине, а Федор махал над его головой пыльной шляпой. Пыль сыпалась, как мука, пока, наконец, не попала в нос. Гущин чихнул, вздохнул и открыл глаза.

— Оно смотрит! — предупредил один из зрителей. — Берегитесь, может, оно кусается?

Двое других сделали вид, что отскакивают в сторону. Остальные засмеялись.

Чашину надоели эти шутки.

— Вы бы лучше помогли мне пристроить его куда-нибудь, — сердито сказал он. — Когда он поправится, станет снимать вас для газеты.

Эта короткая информация произвела самое неожиданное действие. Толпа расступилась и мгновенно растаяла. Остался только рыбак, похожий на пирата, который утверждал, что Гущин превратился в акулу.

— В чем дело? — спросил Чащин.

— План не выполнили, — коротко сказал рыбак и помог Чащину поставить приятеля на ноги. — Ехали автобусом? Так вам и надо! На этом все новички попадаются. Мы-то знаем, как наш ошосдор заботится о дорогах, поэтому и ходим морем.

Гущин покачался немного на ногах, схватился за живот и изверг все остатки пищи, принятой накануне. После этого он обвел мутными глазами берег моря, каменные домики, единственную лавку сельпо, чайную и спросил:

— Где мы?

— В Камыш-Буруне, — радушно ответил рыбак, засыпая морским песком следы гущинской слабости.

— Я бы предпочел умереть! — воскликнул Гущин и снова схватился за живот.

— Все мучения кончились, — любезно сообщил рыбак Чащину. — Теперь ваш друг полежит денек, потом станет есть. Готовьте ему барана и в придачу пару-другую уток.

— Есть здесь какой-нибудь Дом приезжих? — осведомился Чащин со слабой надеждой в голосе.

— В каждом доме могут принять приезжего человека! — гордо сказал рыбак. — Прошу ко мне. Тошнить его больше не будет, а то жена не приняла бы. Меня зовут Максимиади. Анастас Максимиади, бригадир третьей бригады. Прошу извинить за то, что мы так невежливо шутили, но мы думали, что вы — инструкторы, которые не выносят качки. Ну, а мы, естественно, не выносим таких инструкторов.

Теперь Чащин мог более внимательно разглядеть своего радушного хозяина. Это был человек, похожий на усатого жука, обладавший таким длинным и горбатым носом, что на нем вполне можно было поставить парус. Ему было лет тридцать, но держался он крайне солидно. Это говорило о том, что бригадиром он работал давно. Чащин невольно огляделся, ища рыбацкие посудины, на которых им с Гущиным придется выйти завтра в море и снова осрамиться. Правда, в автобусе его не укачивало, но на море-то он не бывал, а Гущин вполне показал свою неприспособленность к качке.

Однако берег был пуст. Только старые сети висели на шестах да несколько лодок стояли на приколе у мостков, бряцая цепями. По берегу бродили толстые ленивые собаки, подбирая мелкую рыбешку, оставшуюся после уборки улова.

— А где же ваши… суда? — довольно робко спросил Чащин. Он хотел было сказать — посудины, — кажется, так именно называют рыбаки свои шайбы-лайбы, но в последний момент споткнулся. Знакомство с рыбацким промыслом ограничивалось у него застрявшим в памяти названием купринской повести «Листригоны»[1], но что это такое — моллюски или рыба, он не помнил.

— Суда — в море, — равнодушно сказал Максимиади. — Мы ждем новую посудину. Уже вторую неделю ждем! — более сердито сообщил он. — Вот почему наши рыбаки не выполнили план и вам нечего здесь снимать. Вы тоже из газеты?

— Да, я очеркист, — стараясь придать себе побольше важности, ответил Чащин.

— Первый раз вижу на нашем берегу человека из газеты! — воскликнул Максимиади и, отойдя в сторону, принялся разглядывать Чащина так же, как перед этим разглядывал Гущина. Он даже сделал из пальцев подобие подзорной трубы, но Чащин держался спокойно. Тогда Максимиади с той простотой радушного человека, которая бьет посильнее отравленной стрелы, спросил:

— Проштрафились?

— Как это? — сдерживая гнев, спросил Чащин.

— Ну, выпили, загуляли, не знаю, как это у вас называется. Вот и отправили проветриться?

— Мы приехали работать! — гневно ответил Чащин.

— Молчу, молчу, — с усмешкой ответил Максимиади, успев ловко поддержать вновь покачнувшегося фоторепортера: тот увидел с пригорка море, и его опять закачало. — Только мы все тут безработные… — Последние слова бригадир произнес с горечью.

У маленького деревянного причала, вдававшегося в море, остановился катерок. На причал вышел пожилой мужчина в черном форменном кителе. С катера выбросили на причал парусиновый мешок, форменный человек подобрал его, и мотор катера застрелял снова. Катер отвалил и пошел по своим делам дальше.

— Опять приказы привезли! — мрачно сказал Максимиади.

Чащин догадался, что катер был почтовый. Пожалуй, и в самом деле следовало идти с этим катером, чем мучиться в автобусе. Но потемневшее лицо Максимиади тревожило. Чащин спросил:

— Какие приказы?

— Сидеть у моря и ждать погоды… Поверите, — он заговорил горячо, сердито, — две недели ждем! Как объявили, что начнем соревноваться за звание бригады коммунистического труда, ну, просто не везет! — Он вдруг оборвал разговор, словно жалоба опротивела и ему самому, и распахнул дверь.

Навстречу вышла женщина с раздраженным лицом. Максимиади поспешил представить:

— Вот наши гости. Приехали из газеты…

— Корреспондент областной газеты Чащин. А это наш фотокорреспондент Гущин, — поспешил добавить Чащин.

— Господи, какие длинные слова! — сказала женщина. — Позвольте вас называть просто по фамилиям.

— Даже по именам! — поторопился Чащин. — Меня зовут Федор, а товарища — Михаил.

— Проходите, проходите, — довольно радушно сказала женщина и тут же напустилась на мужа: — Ох, лишенько мое! Ведешь гостей в дом, а в доме нечего на зуб положить!

— Я схожу к Шенгелая за рыбой, — быстро сказал муж. — Он не стал ждать инспектора и вышел вчера в море.

Женщина провела гостей в дом.

В доме было чисто и довольно уютно; две деревянные койки, снятые с какого-нибудь судна, маленький столик, табуретки. Ни шкафа, ни сундуков, какие бывают в каждом доме, не было. Хозяйка уловила удивленный взгляд Чащина и сказала:

— Нас на три дня отправили, а живем третью неделю в ожидании…

И видно было, что вынужденное безделье истомило ее.

Газетчики спустились к морю смыть дорожную пыль. Этот далеко заброшенный бригадный участок действительно напоминал место ссылки. Рыбаки-дельфинеры потерянно бродили по берегу, лениво переговаривались. Сейчас большинство толпилось возле конторки, куда прошел почтовый работник. Чащин и Гущин поплелись к дому.

С другой стороны к дому подошел Максимиади, волоча двух огромных рыб. Он помахал гостям рукой и скрылся за дверью.

— Вот пропечатают тебя в газете, как бездельника, тогда узнаешь! Зачем бы им сюда ехать? — слышался раздраженный голос жены бригадира.

— Я не виноват, что сейнера нет, — оправдывался Максимиади.

— Почему же их тогда прислали? — допытывалась хозяйка.

— Я ведь не баркас, что ты мне душу смолой мажешь! — гневно оборвал хозяин, и жена замолчала.

Чащин и Гущин переглянулись, будто и на них пала вина за это вынужденное сидение, и тихо вошли в дом.

Чащину все казалось, что раздосадованная женщина не выдержит и выставит их вон. Но она уже чистила рыбу, кривой нож ловко играл в ее руках, а бригадир разжигал костерок под таганком на шестке печки.

В это время на улице послышался шум. Максимиади распахнул дверь. К домику бежали рыбаки. Опередивший других давешний любитель поболтать, что отличался смушковой шапкой, кричал:

— Максимиади, смотри, про нас в газете напечатано!

Женщина так и села на топчан.

— О господи, началось!.. — только и сказала она.

— Да погоди ты плакать! — раздраженно крикнул Максимиади и выхватил газету.

— Вслух! Вслух читай! — требовали подбежавшие рыбаки.

Максимиади начал, заикаясь, читать:

— «Рыбаки-дельфинеры Камыш-Буруна по вине Рыбтреста стоят третью неделю на простое. Занаряженный для них сейнер „С-42“ находится у причала без снаряжения, хотя все орудия лова имеются на складе. Отделы Рыбтреста никак не могут договориться о том, кто из них должен снаряжать судно для дельфиньего лова, а подумать, как это отражается на плане первой рыбацкой бригады, начавшей соревнование за звание бригады коммунистического труда, начальству треста некогда… Директор…» Да хватит, братцы, пожалуй! Вы лучше скажите, как вы думаете, будет у нас сейнер или нет? — вдруг крикнул Максимиади совсем другим голосом.

— Я бы хотел сначала узнать, кто это написал? — задумчиво сказал рыбак в смушковой шапке, поглядывая на Чащина.

Чащин взял газету и уткнулся в нее.

— Ай да Бой-Ударов! Молодец! — слабым голосом произнес Гущин. — Жаль только, что снимка не дал…

— А сколько он вырезал? — недовольно пробормотал Чащин, дочитывая статью. — Из ста строк оставил пятнадцать!

Максимиади, переводя глаза с одного гостя на другого, крикнул:

— Да мы и за пятнадцать строк готовы благодарственное письмо написать! Слышите, ребята, это они написали! — обратился он к рыбакам.

Рыбаки надвинулись на своих гостей так угрожающе, что Гущин поспешно нырнул в дом и даже крючком щелкнул, запираясь. Чащин остался на расправу. Но он был столь доволен появлением первой своей заметки, что был готов перенести любые мучения.

13

Появление «сигнала», как называли дельфинеры заметку Чащина, словно бы преобразило поселок. Наутро Чащин не увидел ни одного человека без дела. Максимиади и его помощники проверяли сети, оружие. Увидав в руках дельфинеров винтовки, Чащин сообразил, что его ожидает нечто более сложное, чем заброс капроновой сети…

Впрочем, Чащин не скучал. Дельфинеры привыкли к журналистам и с удовольствием рассказывали им о себе и о своем промысле. Правда, они любили и прихвастнуть — «потравить», как называли они соленую шутку. Но, попав раза два на удочку, Чащин стал осторожнее. Да и Максимиади, услышав очередную присказку, с неудовольствием напомнил, что рыбаки должны учиться в свободное время, а не болтать.

Тот же Максимиади заставил Чащина прочитать дельфинерам лекцию.

— Да о чем я стану читать лекцию? — отбивался Чащин. — Я же не член общества по распространению знаний!

— Что знаете, о том и читайте. Вы поимейте в виду, что наши рыбаки почти все время проводят на воде да на таких вот пустынных становищах. А ведь им тоже кое-что хочется знать…

Тут Чащин вспомнил, что он еще совсем недавно был студентом, и то время еще не выветрилось из памяти. И принялся рассказывать о том, как делается газета.

Нельзя сказать, чтобы этот рассказ самому ему доставил хоть какое-нибудь удовольствие: уж слишком памятна была его собственная неудача. Но интерес рыбаков к такому далекому делу поразил его.

Еще удивительнее оказались вопросы. По крайней мере половина дельфинеров захотела стать рабкорами. А когда на море, словно врезанное в голубое полотно, появилось судно и Максимиади со вздохом облегчения сообщил, что это и есть «С-42», столь давно ожидаемый, будущие рабкоры дали клятвенное обещание писать в газету о всякой заминке в работе. Уж очень они уверовали в действие печатного слова!

Впрочем, Максимиади тут же прекратил все разговоры: судно подваливало к причалу. Тотчас захлопали все двери в домиках поселка. Рыбаки появлялись одетые в высокие резиновые сапоги, брезентовые куртки и штаны, в широкополых шляпах с ремешком под подбородком. За ними поспешали жены и сестры, волоча сумки со снедью и чистым бельем. Максимиади вышел на причал необыкновенно торжественным. Кроме такой же, как у всех, робы, он имел за поясом огромный кривой нож в кожаных ножнах.

— А где ваша роба? — спросил он вдруг Чащина.

— Какая роба? — удивился тот.

— А вот такая, — указал Максимиади на свою одежду. — Или вы собираетесь в море в туфлях и в шляпе?

Чащин откровенно признался, что не думал о том, в чем надо выходить в море. Гущин, со страхом смотревший на маленькое суденышко, подваливавшее к мосткам, честно сказал:

— А может, нам лучше не ходить в море? Судно я отсниму и здесь, а ты потом расспросишь рыбаков, как они ловили этих дельфинов, запишешь имена лучших — и дело с концом? А?

Максимиади взглянул на фоторепортера с таким презрением, что Чащин постарался превратить эту просьбу в шутку:

— Ну, тут будет меньше качать, чем в автобусе!

— Ты думаешь? — с некоторой надеждой в голосе спросил Гущин и задумчиво посмотрел на тихое, как будто затянутое шелком море.

— Так ехать не годится, — строго объявил Максимиади и окликнул жену. — Сходи к старикам, нет ли у кого запасной робы, — попросил он. — Переоденьтесь и приходите на судно.

И голос его показался репортерам совсем другим: в нем слышались командирская власть и нетерпение.

Репортеры бросились в дом, а хозяйка побежала по поселку. Вернувшись, она положила к их ногам костюмы, которые, по-видимому, носили еще Ной и его сыновья, когда плавали в ковчеге. Чащин и Гущин, охая и вздыхая, начали переодеваться. Поглядывая друг на друга, они не могли удержаться от смеха — так нелепо они выглядели. Куртки и штаны, задубевшие от времени и смоляных напластований, стояли колом, сапоги свернулись на ногах, как ботфорты, и вообще всем видом своим журналисты напоминали странствующих рыцарей.

— Дон Кихот! — выпалил Гущин, глядя на приятеля.

— Санчо Панса! — отпарировал Чащин.

Гущин смертельно обиделся и замолчал.

Так молча они подошли к судну. Зато рыбаки не могли остаться равнодушными, увидев репортеров.

— Полундра, на нас нападают пираты!.. — кричал один.

— Капитан Кук и Христофор Колумб! — кричал другой.

— Бригадир, поставь их на баке. Все дельфины со смеху сдохнут. Сетей метать не надо будет, — советовал третий.

Гущин остановился на полдороге и сказал:

— Хватит! Все! Я не поеду.

— Это ты брось, — сердито зашипел Чащин. — Достань аппарат и сделай вид, что ты их фотографируешь. Они живо перестанут.

Гущин сразу вспомнил о волшебной силе своего «Зоркого» и нацелился им в шутников. Те, и верно, попрятались кто куда. Тогда, в отместку, он снял Чащина, отчего тот пришел в ужас и попытался было вырвать камеру, чтобы засветить пленку, но Гущин оказался проворней и взбежал на палубу.

Поднялся и Чащин.

Вблизи судно это совсем не походило на ту рыбацкую фелюгу, шхуну или шняву, какую собирался описать Чащин. Перед ним было новое, современное судно, цельносварное, с отличным двигателем, с электрическим светом во всех коридорах, с душем, красным уголком и кубриком.

С того момента как молодые люди вступили на палубу судна, все шутки над ними прекратились: то ли бригадир сказал, чтобы рыбаки перестали «травить», то ли их посчитали полноправными членами маленькой команды. Во всяком случае, когда репортеры вышли из кубрика, все были заняты своими делами и не обращали на них внимания.

Судно, приняв рыбаков, отвалило от берега, и поселок сразу окутало розоватым туманом. Качки совсем не было, судно шло по гладкой, словно зеркальной поверхности. Только за кормой разбегался надвое вал от винта.

Рыбаки проверяли капроновые сети, загребные шлюпки, лини. Очутившись в море, они оказались очень ловкими и быстрыми. От ленцы и пустословия, которые так портили их на берегу, не осталось и следа. Здесь никто не пререкался ни меж собой, ни с бригадиром, а сам Максимиади выглядел настоящим командиром.

Он стоял на мостике рядом с капитаном и о чем-то совещался с ним. Чащин поднялся на мостик и попросил разрешения задать несколько вопросов.

— Наши корреспонденты! — гордо сказал Максимиади.

— А вдруг улова не будет? Тьфу, тьфу, тьфу! — трижды сплюнул капитан.

— Не может не быть! — гордо сказал Максимиади.

— Как же вы будете искать этих дельфинов? — спросил Чащин.

— А зачем нам бензин тратить? — удивился Максимиади. — Искать будет разведка.

— Какая разведка? — переспросил Чащин.

— Слышите, вон она, разговаривает.

Тут Чащин услышал писк зуммера, стук ключа и треньканье морзянки. Они стояли как раз у дверей каюты, из которой доносились эти радиозвуки. Чащин заглянул туда.

Над радиоприемником сидел юноша, прижав наушники двумя руками, и внимательно вслушивался в разноголосый хор звуков. Чащин кашлянул. Юноша не слышал. Казалось, он весь превратился в слух, ища среди тысячи шумов какой-то единственно нужный.

Вдруг морзянка запищала быстрее. Юноша отнял одну руку и принялся писать. Потом повернулся и крикнул:

— Дельфины в квадрате Г-26!

Чащин отшатнулся в изумлении: перед ним была Виола…

14

Капитан и бригадир проявили еще одно качество: быстроту. Максимиади ринулся с мостика, вниз, командуя:

— Сети к забросу!

Капитан в два шага достиг штурвала, попутно передав в переговорную трубу:

— Полный! Самый полный!

Судно, до сих пор следовавшее легким развальцем, вдруг словно прыгнуло вперед, задрожало от нетерпения, которое овладело людьми, и пошло, пошло, пошло, все убыстряя ход, так что скоро дым из трубы, до сих пор подымавшийся вверх, застелился над самой палубой и припал к воде, как шлейф.

И на палубе все изменилось. Рыбаки и матросы, стоявшие у фальшборта, вдруг забегали; застрекотали лебедки; шлюпки повисли над самой водой и остались там, готовые спрыгнуть на воду и уйти. Даже Гущин, робко прижимавшийся к стенке кубрика подальше от борта, вдруг шагнул вперед, поднял свой фотоаппарат на уровень глаза и принялся щелкать, отыскивая наиболее выигрышный кадр.

Чащин остался один на один с Виолой, обрадовавшись тому, что Гущин еще не видел ее. Он уж, наверно, помешал бы задать ей те сто вопросов, которые сами напрашивались на язык.

— Как вы оказались здесь, Виола? — спросил Чащин.

Грешным делом, ему показалось, что девушка не так уж равнодушна к нему, как старалась показать прошлый раз, и что она нарочно приехала в Камыш-Бурун, чтобы он не скучал и не тосковал по ней. Только вот почему она оказалась радистом? Может быть, на такое маленькое судно не пускают посторонних и она срочно сдала экзамен на радиста, только бы оказаться рядом с ним? Он ждал ответа с затаенным дыханием, а девушка, посмотрев на него холодными глазами, пожала плечами и сказала:

— Странный вопрос! Я же студентка радиоинститута. А сейчас у нас начались практические занятия…

Нос Чащина, и без того длинный, совсем опустился вниз, чуть не уткнувшись в губу. Все сто вопросов показались совершенно ненужными, и он уже хотел окликнуть Гущина, чтобы сообщить ему, кого он нашел на борту, как Виола спросила сама:

— Вас что, ограбили или вы участвуете в съемке фильма «Черный Ястреб — гроза морей»? Где вы взяли эти лохмотья? Постарайтесь сохранить их до приезда в город, там их можно продать в музей. Это же остатки прошлого века!

— Это все Максимиади, — неохотно сказал Чащин.

Теперь, приглядевшись к матросам и к Виоле, одетым вполне по-человечески, он и сам начал думать, не пошутил ли Максимиади снова, обрядив гостей в эти дурацкие доспехи.

— Ах, Максимиади!.. — протянула Виола таким понимающим тоном, что Чащин готов был провалиться сквозь палубу от стыда.

В это время Максимиади вдруг вывернулся откуда-то снизу и вырос перед ними сурово-спокойный и сосредоточенный.

— Что предпочтете, товарищ корреспондент, стать на выброс сети или на лебедку? — спросил он.

— Как это — на выброс? — удивился Чащин.

— Бригада-то у нас некомплектная, да и вам, наверно, будет интересно узнать, как рыбаки работают? — безжалостно сказал бригадир. — Вашего товарища использовать нельзя, очень уж он хлипкий и к морю непривычный, да и работа у него такая, руки аппаратом заняты, а вы как будто и крепче и наблюдать вам работа не помешает…

Чащин взглянул на Виолу с невольной гордостью: поняла ли она, что значат эти слова? Рыбаки признавали его равным, они находили в нем такие достоинства, каких он и сам за собой не знал. Но Виола стояла отвернувшись и кусала губы, и Чащин готов был поклясться, что она делает это для того, чтобы не расхохотаться. Он угрюмо сказал:

— Я репортер, а не рыбак…

Максимиади сморщился, будто у него сразу заныли все зубы, и медленно отошел. Чащин взглянул на Виолу, надеясь, что теперь-то, когда он не поддался очередному розыгрышу, она взглянет на него более милостиво, но увидел такое презрение в ее глазах, что ему чуть не стало дурно. Виола покачала головой и холодно сказала:

— Максимиади — лучший дельфинер побережья. На этом промысле пара рук решает порой успех. А вы испугались работы! — и вдруг перегнулась с мостика вниз и крикнула: — Товарищ бригадир, когда придем в квадрат, рассчитывайте на меня! Я встану у трала.

— Спасибо, Варвара Трофимовна! — откуда-то снизу глухо ответил Максимиади. — Я сейчас переформирую бригаду. Может, и обойдемся!

— Вар… Варвара Трофимовна? — только и мог выговорить Чащин.

— Чему вы удивляетесь? — с еще большим гневом взглянула девушка. — И что это за привычка — всему удивляться? Это, наконец, просто неприлично. Он же знает меня по судовой роли, а в судовой роли имя записывается по паспорту!

— А… А как же вас зовут? — все не мог удержаться от своих неприличных вопросов Чащин.

— Как вы слышали, — жестко сказала она. — Это отцу взбрело в голову, что Варвара — плохое имя. Или вам то же самое кажется?

— Что вы, что вы, Виола, то есть, Варя, нет, Варвара Трофимовна, совсем не кажется, совсем нет! — И вдруг бросился к борту и закричал таким веселым голосом, словно ему только что сделали подарок. — Товарищ Максимиади, считайте и меня в бригаде, я ведь думал, что вы пошутили!

— Может, и я пригожусь? — спросил откуда-то снизу Гущин.

Заметив, что Чащин на верхнем мостике, он, неуклюже цепляясь за поручни, начал медленно карабкаться туда же. Чащину очень хотелось, чтобы Виола — нет, Варя, Варенька! — ушла в свою рубку. Но та стояла у борта, весело глядя на фоторепортера, которого как будто пригибали к палубе то ли страх, то ли крест-накрест повешенные аппараты.

Но вот он взобрался, наконец, выпрямился, все не решаясь отпустить поручень, поднял глаза, спросил: «С кем тут ты?» — увидел Виолу и ахнул:

— И вы здесь? Ну, теперь я пропал!..

— Почему же? — засмеялась Виола.

— Ну как же, — жалобно сказал Гущин. — Пока я не знал, что вы на борту этой несчастной консервной коробки, я еще мог как-то двигаться, а теперь я все время буду бояться, не смотрите ли вы на меня, и окончательно примерзну к палубе! Знаете, как та гусеница, у которой спросили, с какой ноги она начинает ходьбу, если у нее их сто штук? Как только гусеница принялась рассчитывать, она совсем перестала ходить. А у меня это уже стало условным рефлексом — увидеть вас и замереть.

— Может быть, мне броситься за борт?

— Нет, зачем лишать человечество такого приятного индивида! Лучше уж я свалюсь за борт. Тем более что на борту еще останется Федя Чащин и вам будет кого изводить…

— Значит, вы окончательно отказываетесь ухаживать за мной?

— Опасно, Виолочка!

— Оставьте вы это дурацкое имя хоть здесь! Мы же на работе!

— Пожалуйста, Варенька!

«Э, да он все о ней знает! — терзался меж тем Чащин, видя, с какой свободой держится Гущин. — А мне так ничего не сказал. Это просто не по-товарищески!» — негодовал он, забыв о том, что сам только что старался скрыть от Гущина присутствие на борту девушки. Будь у него побольше смелости, он бы, наверно, давно попросил Виолу войти в рубку и постарался бы, чтобы Гущин ее даже не увидел. Но любовь всегда ревнива и желает себе как раз того, чего не желает другому.

— Почему же опасно? — кокетливо спрашивала меж тем Варенька, становясь опять похожей на ту Виолу, какой увидел ее Чащин впервые.

— А как же, — свободно — вот чего пожелал бы себе Чащин! — отвечал Михаил. — Стоило Федору познакомиться с вами, как он уже в море и десять футов воды ему под киль! А когда он вернется и окажется, что он еще не умудрен этим опытом, его, наверно, направят на целину…

— Но ведь для вас-то это не страшно? — с усмешкой спросила Виола — такую, какой она была сейчас, только этим именем и можно было называть! — и взглянула мельком на Чащина. — Или вы поедете за товарищем даже на целину?

— Там не так опасно, — отшутился Михаил.

— А вы уверены, что все беды сыплются на вашего товарища только из-за того, что он посмотрел на меня? Неужели у меня такой дурной глаз?

— Если не все, так половина во всяком случае! — совершенно серьезно ответил Гущин.

И девушка вдруг задумалась, опять превращаясь в Вареньку.

— Дельфины впереди по носу тридцать градусов! — вдруг крикнул впередсмотрящий.

И в то же время капитан скомандовал:

— Самый полный! Максимиади, приготовиться!

Снизу, с кормы, послышались отрывистые восклицания бригадира.

Чащин смотрел только одно мгновение туда, где в брызгах воды и солнца на гладком шелковом полотнище качались животные. Они прыгали и играли, то вставая свечкой в воздухе, то заныривая в глубину. Сильные, быстрые животные шли огромным косяком — не меньше сотни голов — наперерез судну и как будто не замечали опасности. Вот судно легло на другой галс, сзади раздался всплеск воды, — это упала сеть с буйком на конце. Потом все трое: радистка и оба репортера бросились вниз, и Чащин увидел, как Михаил слетел, не касаясь поручней, будто сразу забыл об опасности.

Когда Чащин, догоняя Виолу, добежал до сети, которую сбрасывали рыбаки в десять пар рук, Михаил уже стоял, широко расставив ноги, и снимал кадр за кадром: лицо Максимиади — резкое, без улыбки, — напряженные руки матросов и рыбаков, круги сети, что падали на воду и постепенно расходились в ней подобно легкой пене, становясь под тяжестью грузил стеной в пятьдесят метров высоты и огораживая море.

Только тут Чащин понял, как тяжел труд рыбаков. Судно мчалось бешеным аллюром, казалось даже, что оно наполовину вылезло из воды и летит по воздуху, а корма оседала все глубже, и надо было успеть с такой же быстротой выбросить тяжелую сеть — нет, не просто сеть, а километры сети, чтобы заключить в этот сетевой круг, как в непроницаемую стену, весь косяк животных, которые плескались теперь справа от судна, делавшего новый поворот.

Чащин встал рядом с Виолой — нет, она опять была Варенькой, простой и ловкой девушкой с закушенными губами, с крепкими руками, которые умели под краткую команду: «Раз, два, три!» — выбрасывать за борт круг за кругом тяжелую сеть, — и принялся хватать, поднимать и швырять эти круги сети под общий ритм команды, которая как будто несла его тело, наливала мускулы силой.

Судно опять изменило галс, оно дернуло кормой так, что люди еле удержались на ногах, — теперь косяк находился уже в полуокружии сети и осталось только замкнуть этот круг.

Вдруг сеть зацепилась за что-то. Чащин дергал ее, пытаясь отцепить. Он не слышал, как Максимиади выругался и крикнул: «Раз, два, три!» И вдруг почувствовал, как ноги его оторвались от палубы, он взлетел в воздух и тяжело упал в воду. Вода крутилась от винта, как пенистый омут. Чащин с усилием сжал рот и пошел ко дну вместе с сетью, слыша над собой рокот мотора, крики людей, пронзительные гудки.

Бешено заболтав руками и ногами, он барахтался в полупрозрачной синеве, как когда-то под стропами парашюта во время прыжков с самолета. Только здесь все было еще страшнее. Но вот он почувствовал, как ноги его оторвались от сети, тело стало легким и пошло вверх. Мимо мелькали тени рыб, медуз, а он все вертелся, со страшным усилием припоминая все школьные приемы плавания.

Когда он вынырнул, судно делало разворот к нему. На борту суетились матросы, спуская шлюпку. Возле него покачивался на воде спасательный круг с рельефной надписью «Дельфин». Тех дельфинов, что казались уже замкнутыми в круг сети, не было. Сеть же колыхалась неподалеку, но единственным существом, попавшим в нее, был только он, несчастный неудачливый корреспондент.

Шлюпка подошла так быстро, что он не успел ничего придумать в свое оправдание. А на сейнере мрачно стояли рыбаки и матросы, и среди них он увидел Варю, нет, опять Виолу — такое презрение было на ее гордом лице.

15

Бедный корреспондент отогревался в кубрике, а его средневековая роба сушилась в машинном отделении. В довершение всех бед он недосчитался одного сапога: по-видимому, ремни на сапоге были слабо завязаны, и, пока Чащин вертелся в водовороте, сапог сполз.

На него никто не обращал внимания. Чащин подумал было, что при таком несчастье следовало отнестись к нему теплее, может быть, выдать «утопленнику» сто граммов, но тут же сообразил, что дельфины-то ушли, и ушли по его вине!..

Сейнер шел полным ходом. Это чувствовалось по томительному подрагиванию всего корпуса судна, по тому, как противно и жалобно позвякивала оставленная на столе посуда. Должно быть, капитан и Максимиади пытались догнать дельфинов.

Но вот судно качнулось раз, другой… То ли оно ложилось на новый галс, то ли обходило дельфинов. Чащин прислушался, потом, вжав голову в плечи, попытался прокрасться в машинное отделение, где висела его одежда.

Ему показалось, что он разучился ходить. Руки болтались в воздухе, цепляясь за стены и предохранительные поручни, прибитые к стенкам вдоль коридора. Ноги скользили, и он чуть не упал на ровном месте. Поддернув левой рукой трусы, он устремился вперед, но тут коридор как-то странно качнулся и полез вверх. Чащин упал на четвереньки и пополз, удивляясь тому, как перекосился кораблик.

В конце концов он добрался до трапа, ведущего в машинное отделение, но в эту минуту коридор вдруг пополз вниз, и журналист, не удержавшись, скатился с трапа. Помощник машиниста подхватил его под руки и удержал от окончательного падения. Поставив журналиста к стенке и положив его дрожащую руку на поручень, за который тот и уцепился что было сил, помощник спросил:

— Что, здорово качает?

— Разве это качка? — удивился Чащин. — Я думал, сейнер заходит на новый круг.

— Заходить-то заходит, только и качка здорова! Послушайте!

Чащин прислушался.

Несмотря на немолчный шум машин, откуда-то снаружи слышался тянущий за душу рокот. Казалось, что за тонкой стенкой борта кто-то царапался, цеплялся за железо и, сорвавшись, отчаянно бухал по стене пудовыми кулаками. Потом опять начиналось противное царапанье, цепляние, новый срыв, и опять этот таинственный потусторонний посетитель принимался колотить в стенку. Казалось, что еще один-два удара, и стенка лопнет, и тот, кто с такой страшной силой рвется снаружи, выставит в пробоину морщинистое, волосатое лицо. В то же время все вокруг качалось в самом неимоверном ритме и в разные стороны, так что было невозможно примениться к этому ритму, и Чащина то било спиной о стенку, то бросало прямо на металлический поручень, за который он держался. Однако машинист и его помощник как будто и не замечали этой пляски. Они твердо стояли на ногах, то добавляя в топку нефти, то поглядывали на манометры, кренометры и прочие циферблаты, глядевшие на них с высоты парового котла.

— Высохла ваша роба, — сказал помощник и подал Чащину штаны и куртку. Штаны постояли немного, словно в них вставили колья, потом качнулись и упали на руки Чащина. Но, выпустив поручень, Чащин оказался совсем беспомощным. Он мучился до тех пор, пока помощник машиниста не посоветовал ему одеваться сидя.

Не успел корреспондент кое-как справиться со своим туалетом, как наверху послышался пронзительный свисток Максимиади.

— Зовут всех наверх. Должно быть, догнали стадо, — пояснил помощник.

С решимостью отчаяния Чащин пополз наверх, что есть силы бухая одним сапогом по железным планкам трапа. Один сапог почему-то причинял больше неприятностей и неудобств, чем два. Подпрыгнув несколько раз, Чащин выполз, наконец, на верхнюю палубу и замер в недоумении.

Море, которое было таким гладким и ровным, словно кто-то подменил. По поверхности его метались белогривые валы, похожие на каких-то странных животных с медузообразными телами. Они шевелились, вздувались и лопались на глазах, уступая место другим, более напористым. Суденышко, борясь с этим разъяренным стадом живых существ, то всползало, казалось, под самое небо, то стремительно рушилось вниз, так что все внутренности вдруг подпирали к горлу и невозможно было вздохнуть. И в этой толчее волн прыгали и резвились дельфины.

Чащин взглянул на корму и замер от удивления. Там снова сбрасывали сеть. Но дело было даже не в этом. У самого борта стоял и трудился Гущин! Тот самый Гущин, который, по всем расчетам Федора, должен был сейчас лежать без чувств где-нибудь в затишке и стонать, тот самый Гущин, для которого колебание воды в стакане было почти смертельно, сейчас трудился изо всех сил, а рядом с ним стояла Варя с насупленными бровями, со строго сжатым ртом, еще более прекрасная, чем всегда, и работала с таким напряжением, что руки ее покраснели и припухли. Иногда она улыбалась, и эта улыбка была обращена к Гущину, который после этого крутился уже совсем отчаянно, выкрикивал что-то ободряющее, шутливое, отчего все начинали хохотать, а он, нескладный, толстый, с еще большим проворством двигался и вертелся, — ну, словом как волчок, а сеть летела в море непрерывными волнами и вставала стеной.

С другого борта спускали две шлюпки. Шлюпки уже коснулись воды, но налетевшая волна вдруг разбилась под ними и залила их до половины. Максимиади, распоряжавшийся спуском, заорал что-то, — ветер уносил слова в бесконечное пространство за корму, — но его, видно, поняли, так как шлюпки подтянули обратно, а затем в них прыгнули двое рыбаков и принялись отчерпывать воду. Но вот одна из шлюпок снова коснулась воды и тут же отошла. Чащин никак не мог понять, как в нее успели попрыгать люди с баграми и винтовками; вторая повисла над самой водой, готовая к спуску, едва это окажется возможным. И тут Чащин вдруг бросился к шлюпке и перемахнул в нее через борт.

— Куда вы полезли! — закричал Максимиади, но Чащин как будто и не слышал. Он был занят только тем, увидела ли Варя его в шлюпке, и, желая, чтобы она хоть услышала его, попросил;

— Дайте мне винтовку!

Варя на мгновение подняла голову, и Чащин не мог понять, чьи глаза смотрели на него. Для Вари взгляд был слишком сердит, для Виолы — чересчур испуган. Впрочем, рассуждать было некогда, в шлюпку прыгнули еще несколько рыбаков, и она вдруг отделилась от судна. Теперь Чащин не мог бы вернуться на судно, если бы даже очень захотел этого.

Первая шлюпка была уже там, где прыгал в волнах буек незамкнутой сети. Гребцы кричали, били по днищу шлюпки досками, хлопали веслами по воде, и дельфины, напуганные внезапным шумом, бросились внутрь сети. Сейнер на полном ходу заканчивал разворот, и вот сеть уже сомкнулась.

На шлюпке качка была сильнее, но действовала не так отвратительно. Правда, человек, сидевший на корме, все время плясал перед глазами Чащина, то возносясь в самое небо, то падая куда-то в преисподнюю, но Чащин был так занят своим делом, — ему сунули в руку колотушку, и он старался шуметь громче всех, — что не обращал внимания на эти прыжки. Ему казалось, что сам он сидит довольно устойчиво, а все эти фокусы выделывает старый рыбак на корме. Меж тем на сейнере заработали лебедки, и сеть стала сужаться, нижний край ее стянуло, и она превратилась в мешок. Тут заработала еще одна лебедка, и теперь верхнее кольцо стало сокращаться, постепенно запирая животных словно бы в загон.

Раздались первые выстрелы. Чащин отбросил колотушку и приложил винтовку к плечу. Только теперь он сообразил, как качает лодку. Животные то совсем пропадали из виду за гребнями волн, то вдруг оказывались где-то внизу. И тут Чащин вполне проявил свое охотничье искусство.

Гребцы подводили шлюпки все ближе и ближе, и вот уже первая туша, подцепленная баграми, очутилась в лодке. За ней последовала вторая. С другой шлюпки кричали, чтобы стрелки прекратили огонь, — пули с противным визгом рикошетировали над морем.

На сейнере продолжали выбирать сеть. Чащин мельком видел возбужденные лица Гущина и Вари, что-то кричавших ему, но сам он был занят одним — выискивал недобитых животных. Старик рыбак с кормы погрозил ему веслом, и Чащин понял: охота окончилась.

Все остальное было не так уж приятно. Скользкие туши падали под ноги, днище шлюпки обагрилось кровью, а дельфинов было все еще много. Но вот и последние туши были выбраны, и шлюпка пошла к сейнеру, который ходил малым ходом вокруг кольца сети.

На первой шлюпке поймали концы, брошенные с сейнера. Чащин со страхом подумал, что обратно из шлюпки выбираться будет труднее. Боялся-то он не подъема, конечно: боялся, что Варя заметит его неловкость. И тогда все впечатление, которое произвела на Варю его решительность при спуске в шлюпку, будет начисто испорчено.

Меж тем сейнер вдруг надвинулся на шлюпку самым бортом, кормовой и носовой матросы поймали концы, а потом произошло что-то неожиданное: шлюпку вдруг выдернуло из воды, словно редиску из грядки, подняло вверх, покачало и сразу поставило на шлюпбалки.

Чащин выскочил на палубу и немедля ухватился за какую-то снасть. Здесь качало куда больше, чем на шлюпке. Между тем Гущин и Варя подавали ему какие-то сигналы, что-то кричали, а он никак не мог оторваться от этой снасти. Только Максимиади, сурово сказавший: «Снова хотите в море?» — побудил его оглядеться. Оказалось, что он держится за кранцы, оберегавшие борт судна при подъеме шлюпки. Тогда он с усилием оторвался от них, прошел несколько шагов, ухватился за поручни фальшборта и совсем не героически «поехал в Ригу».

16

К вечеру добытых дельфинов передали на плавучий рыбозавод, вышедший в район охоты.

Тут только Чащин увидел, как оживленно на море. Возле рыбозавода столпились с десяток сейнеров, мотоботов и шхун. И с каждого обязательно запрашивали через рупор или по радио:

— Чем Максимиади хвалится?

Отвечал капитан сейнера, если спрашивающий был в пределах голоса, или Варя, если запрашивали по радио, а то и сам бригадир, ловко сигналивший флагами:

— Два десятка дельфинов за первый заброс…

После этого спрашивающий давал приветственный гудок и конфузливо заходил в очередь. Никто не мог похвалиться хорошей добычей в этот штормовой день.

Шторм не утихал. Чащин не чаял, как добраться до твердой земли. Но по всему было видно, что испытания его только начинаются. После того как он «стравил», выбравшись из шлюпки на борт сейнера, он не ходил, а ползал, к тому же строгий бригадир не давал своим людям передышки. Радиоразведка доложила, что в квадрате Б-42 обнаружено большое скопление дельфинов, и Максимиади торопился сдать улов, чтобы ринуться туда.

Чащин не мог представить, как это сейнер подойдет к плавучему рыбозаводу, чтобы передать улов, — на рыбозавод страшно было смотреть, так раскачивало это неуклюжее, громоздкое судно. Однако все оказалось просто. Сейнер остановился невдалеке от рыбозавода, оттуда махнула крановая стрела и опустила на палубу сейнера веревочную сеть, и бригадир опять засвистел, созывая всех наверх. Чащин, еле передвигая ноги, одну обутую, другую босую, поплелся на зов. Больше всего его огорчало, что Гущин, который боялся воды даже в стакане, был бодр, весел, шумлив, что Варя, с насмешливой жалостью поглядывая на Чащина, носилась по палубе словно птица.

Убитых дельфинов навалили в сеть, и стрела крана перенесла добычу на палубу рыбозавода. Какой-то рыжий человек в дождевике помахал с палубы рыбозавода книжкой в клеенчатой обложке, показывая, что улов принят, и сейнер тотчас дал полный вперед.

Впрочем, для Чащина было уже все равно, вперед или назад идет судно. Он потерял ориентацию еще в тот момент, как судно оторвалось от берега, и теперь ему казалось, что никогда больше оно не пристанет ни к какому причалу. Так вот и будет носиться, раскачиваясь на зеленых волнах.

И Федор окончательно перестал завидовать морякам…

Темнело быстро. Словно небо опустилось на море и придавило его своей темной глыбой. Зажглись огни. Время от времени прожектор обшаривал море. Федор стоял у борта, вцепившись в поручни.

Вдруг дверь радиорубки распахнулась, показалась тоненькая фигурка Вари.

— Кто тут? — спросила она, вглядываясь в темноту.

— Я… — каким-то чужим, как бы украденным у пьяницы голосом сказал Чащин.

— Ой, кто это? — испугалась Варя.

— Ну я, Федор, — глотая застрявший в горле комок, ответил он.

— Что с вами, Федя?

— Привыкаю к морю, — невесело пошутил он.

— Зайдите ко мне, выпейте аэрон. Говорят, помогает, — сочувственным голосом сказала Варя, и ему уже от одного этого сочувствия стало легче.

Он шагнул в каюту и зажмурился от света. Варя села к приемнику, он пристроился в ногах койки. Каюта была маленькая, как и все помещения на этом приспособленном только для работы суденышке. Сейчас он почему-то мог осматривать каюту, запоминать, что и как расположено, а когда впервые увидел Варю, то ничего не запомнил, кроме ее насмешливых глаз.

Варя достала из висячего шкафчика какие-то таблетки и подала воды. Убирая таблетки обратно, Варя вдруг вскрикнула:

— Я же вам аспирин дала!

— Все равно, мне уже лучше! — ответил Федя.

Впрочем, он и в самом деле чувствовал себя так легко, будто все его тело стало пустым и невесомым. Варя пошарила по полочкам, покачала головой.

— Представьте, аэрона-то больше нет. Какая жалость!..

— А мне и не надо! — гордо сказал он и даже отважился прислониться к стенке каюты.

— Вот и хорошо! — сказала Варя, испытующе взглянув на него. — В самом деле хорошо! — подтвердила она вполне благодушно. — И лицо порозовело, и глаза стали живее. Теперь я понимаю: аэрон Гущин проглотил. То-то он никакой качки не испытывал!

— Морская болезнь — штука психологическая, — важно сказал Чащин.

Он все еще прислушивался к тому, что происходит с ним самим, и удивлялся, как легко ему жить, разговаривать, сидеть, шутить.

— Написали вы что-нибудь о дельфинерах?

— Пока только наброски. И о тресте и об институте. Вот когда вернусь домой, тогда отпишусь за все…

И вдруг вспомнил, что «дома», то есть в том городе, где он прожил без году неделя, его ожидают только неприятности и, вероятно, никто не ждет его очерков и корреспонденций. Лицо его потемнело, зубы непроизвольно стиснулись, но Варя как будто ничего не замечала.

— А вы, должно быть, психолог?

— Да, — глухо сказал он и подумал, что лучшего времени для разговора он все равно не выберет. Как только они окажутся на суше, Варя снова превратится в Виолу и исчезнет как дым. То есть она будет жить, но в другом мире, для него недоступном. И он, внезапно становясь суровым, сказал: — И все-таки я до сих пор не верю, что вы дочь Трофима Семеновича…

— Что же, по-вашему, яблочко от яблони недалеко падает? — спросила она, и глаза ее метнули молнии. — Не глубокая психология!..

— А товарищ Коночкин?

— А уж это не ваше дело, товарищ Чащин! — еще злее сказала она.

Он вдруг почувствовал, как между ними вырастает высоченная стена — вот Варю уже не видно! — и торопливо забормотал:

— Я не о том… Я хотел понять… Ведь вот вы же поверили моей статье…

— Плохой вы психолог, Федор Петрович! — безжалостно сказала она. — Может быть, для меня это было открытие? Неприятное, но открытие. Может быть, с того дня я не могу спать, как тот бородатый старик, которого спросили, куда он укладывает бороду перед сном: на одеяло или под одеяло? Может быть, именно ради того, чтобы обдумать все это, я пошла на сейнер? Или вы думаете, что мой папаша не сумел бы устроить мне практику в более приятном месте? Например, на «России»? Мог бы и даже очень желал! Только я на этот раз не пожелала… Кстати, я узнала, где отдыхает ваш редактор, на которого вы возлагаете такие большие надежды…

— Где? — воскликнул Федор, даже не сознавая, как неловко звучит этот вопрос после признаний Вари. Ответив на такой вопрос, она предавала отца…

Она покачала головой и задумчиво, словно бы у самой себя, спросила:

— Неужели все журналисты такие слепые и безжалостные? — И, упрямо тряхнув головой, другим тоном сказала: — Разрешите доложить, товарищ следопыт? Ваш редактор отдыхает в доме отдыха «Чинары», корпус «А», а дом этот принадлежит Мельтресту, которым руководит мой отец, и находится на побережье как раз в квадрате Б-42, куда мы направляемся. Ну как, вы довольны? Или, может быть, выяснить для вас номер комнаты? — И вдруг вскрикнула: — А теперь уходите отсюда! Слышите? Ненавижу! Ненавижу!..

Под руку ей попала какая-то бумажка, и она рвала ее мелкими гневными движениями в клочки. Каюта была так мала, что руки ее мелькали возле самого лица Чащина и казалось, что она вот-вот ударит Федора. Тот встал, попятился, толкнул спиной дверь и вывалился наружу, так и не поняв, что же, собственно, произошло.

Пробравшись в кубрик, он долго не мог заснуть, а едва заснул, его разбудил колокол громкого боя. Опять начинался аврал.

На этот раз он не стал обувать свой единственный сапог и выскочил босиком. Судно еще швыряло, но ветер уже стих, шла мертвая зыбь, постепенно утихавшая. Чуть светало. Впереди, по носу сейнера виднелся косяк дельфинов, беззаботно кормившихся салакой, которую они сопровождали к самому берегу, куда рыба ушла от шторма. Впрочем, берег был еще не виден, только зубчатый горизонт показывал, что впереди земля. Сейнер спускал шлюпки перед заходом на лов.

Теперь Чащина уже ждали в шлюпке, его место было определено. Едва он спрыгнул в качающуюся посудину, как ему протянули винтовку. Все выказывали ему уважение. Прошлая неприятность была забыта.

Максимиади отдал команду, и сейнер пошел по широкому кругу, обнося сеть. Федор увидел на корме тоненькую фигуру Вари и пожалел, что не подошел к ней, не сказал, что не надо ему никакого адреса, что он будет ждать приезда редактора и только тогда станет разговаривать с ним о своей статье. А может, и не станет. Может быть, он просто поедет в Мылотрест, ведь там такие же недостатки, опишет их, а потом добьется, чтобы горком или обком партии вынес решение, которое показало бы Трофиму Семеновичу, что прошла пора очковтирательства, что надо работать иначе…

Но тут сейнер повернулся бортом, тоненькая фигурка пропала, дельфины забеспокоились, и рыбаки принялись шуметь, чтобы не выпустить их из обмета. А когда круг замкнулся, Чащин уже ни о чем постороннем не думал, он стрелял, стараясь поразить животное с одного выстрела. Потом дельфинеры в прежнем порядке принялись вылавливать добычу. Она и на этот раз была не плохой…

Уже рассвело, когда они выгрузили убитых животных на палубу сейнера и подняли шлюпки. Море утихло, особенно здесь, где они были сейчас, в заливе, образованном длинной песчаной косой и гористым берегом. Прямо перед сейнером находились пять-шесть зданий здравницы, затененной крупными деревьями. Чащин без всякой задней мысли спросил у Максимиади, как называется это местечко.

— А это дом отдыха «Чинары», — безразлично ответил Максимиади.

Чащин вздрогнул. Максимиади разгладил рыжие усы, внимательно посмотрел на журналиста.

— Имеете интерес?

— Что? Что? — не понял Чащин.

— Имеете интерес, спрашиваю? Дамочка или девушка отдыхает? Могу отпустить. Мы теперь идем на береговую базу. Будем заправляться горючим. Так что до вечера можете считать себя свободным… Только вот одежда у вас…

— Черт с ней, с одеждой! — воскликнул Чащин и позвал приятеля: — Миша, иди сюда!

Михаил нехотя отошел от Вари, которая пересчитывала дельфинов.

— Собирайся, поедем на берег представляться редактору! — сказал Чащин.

Михаил как-то странно посмотрел на Чащина, но ничего не сказал.

Чащин сбежал вниз. Ему не надо было долго собираться: взял блокнот, сунул за пазуху статью — и был готов. Михаил, что-то ворча, копался в своем черном мешке.

— Скоро ты? — нетерпеливо крикнул Чащин.

— А я жду, может, ты еще одумаешься? — хладнокровно сказал Гущин. — Ты на Варю посмотри, на ней же лица нет!

Чащин сел на койку. В нем закипел гнев. Но не на себя, а на приятеля, который вдруг нарушил то чудесное душевное равновесие, какое установилось в нем, едва он решил ехать в «Чинары».

— Ну и утешай ее, а я поеду!

Гущин вздохнул, буркнул:

— Подожди, переоденусь и аппарат заряжу…

Когда они вышли на палубу, Вари нигде не было. Максимиади неодобрительно посмотрел на босые ноги журналиста.

— Возьмите мои сапоги, что ли, — предложил он.

Чащин обрадовался было, но, взглянув на железную палубу, вспомнил, что бригадиру придется весь день мотаться по ней, обжигая ноги, потом еще ходить по городу, и отрицательно покачал головой:

— Нет. Мы потом заедем в Камыш-Бурун, я переоденусь. Если все будет хорошо, нам не придется возвращаться на судно…

— Дай бог, дай бог! — проворчал бригадир. — Ну, а если вас встретят плохо, так имейте в виду, здесь для вас есть место. Нам такие стрелки нужны.

Сейнер подошел к самому берегу. Спустили шлюпку. Чащин, босой, прошелся по палубе, заглянул как бы ненароком в окно радиорубки, но оно было задернуто занавеской. Остановился у двери, но постучать не осмелился. Потоптался немного и пошел к шлюпке.

Шлюпка отвалила от судна. Рыбаки стояли у борта, навалившись грудью, и бросали шутливые советы. Вари среди них не было…

17

Берег был пуст, только на пляже сиротливо стояли «грибки» и лежаки под ними, да на асфальтированной дорожке, что вела сюда от санатория, отпечатались чьи-то следы по утренней росе.

Однако, пройдя несколько шагов, наши путешественники обнаружили живого человека. Судя по совсем не пляжному армяку и ружью в руках, это был сторож. Но кого и что охранял он? Может быть, море?

Страж дремал, привалясь спиной к защищавшей пляж от берегового откоса подпорной стенке, на которой висела фарфоровая табличка с надписью:

«НЕ ПОГРУЖАЙ В ВОДУ

ОБЛАСТЬ СЕРДЦА!»

Чащин рассмеялся, а Гущин, у которого сразу проснулся инстинкт фотографа-охотника, зашикал на него, прилаживаясь так, чтобы сфотографировать одновременно и табличку, и стража, и пляж, и прибой. Щелкнув затвором, он вовремя убрал аппарат за спину, так как страж внезапно проснулся и вскинул ружье.

— Кто такие? — прохрипел он, вопросительно оглядывая путешественников и не снимая пальца с курка берданы.

— Корреспонденты! — поторопился ответить Гущин, опасаясь за свою пленку. У него уже были случаи, когда ретивые стражи общественного порядка ухитрялись засветить кассету раньше, чем он успевал предъявить свой корреспондентский билет.

— Отдыхающих беспокоить не дозволяется! — грозно проговорил сторож. — Вон, видите!

Оба корреспондента взглянули по направлению вытянутого пальца и увидели еще более выразительную надпись на воротах в огромном заборе из ракушечника, которым был обнесен весь дом отдыха:

«ДОМ ОТДЫХА „ЧИНАРЫ“,

ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!»

Чащин прикинул, что на забор ушло ракушечника побольше, чем на все строения «Чинар», но ничего не сказал. Гущин только покачал головой. Но сторож так недвусмысленно ожидал их отступления, что пришлось поневоле уходить.

— Организованный страж! — проворчал Чащин, когда они отошли от пляжа и завернули за угол крепостной стены «Чинар».

— Говорил я, что лучше подождать редактора в городе, — довольно плаксиво сказал Гущин, ища глазами какую-нибудь проезжую дорогу.

— Ничего такого ты не говорил! — сурово отрезал Федор и постоял на левой ноге, выдергивая из правой пятки колючку.

— Все равно к нему не добраться, — уныло продолжал Гущин.

— Я этого еще не сказал! — зло ответил Федор и принялся выдергивать такую же колючку из левой ноги.

— А что станешь делать?

— Полезу через забор, — мужественно сказал Федор. — Я думаю, они не догадались расставить часовых на всех пороховых башнях этой крепости.

— Зато стекла на стене сколько угодно, — печально сказал Гущин и оглядел свой костюм. Будучи предусмотрительным, он успел прихватить на сейнер штатский костюм, поэтому острия бутылочных осколков показались ему особенно угрожающими.

— Тебе лезть не придется, — успокоил его Федор. — Не ровен час, меня там заберут, кто тогда мне передачи будет носить? Снимай туфли!

— Это еще зачем? — Гущин взглянул на приятеля расширенными глазами, но тот ждал, и пришлось подчиниться.

Присев на бугорок, Гущин снял туфли, подождал, пока Федор обулся, и жалобно протянул:

— А куда же я теперь?..

— Подожди меня во-он в той рощице. Я думаю, там сторожей нет.

— Да, я змей боюсь.

— А ты выбирай открытую лужайку, чтобы камней было поменьше. — Не могу же я босым перед редактором появиться?

— Так возьми уж и костюм, — не очень великодушно сказал Гущин, так как знал, что пиджак на Чащине будет висеть, как на вешалке, а штаны окажутся до колен.

— Ничего, — ответил Федор, стараясь не замечать неискренних ноток в голосе приятеля, — я скажу, что нахожусь на исполнении задания у рыбаков. Удостоверение-то со мной…

Гущин промолчал и даже помог приятелю взобраться на стену, мужественно подставив под каблуки бывших собственных туфель свое плечо. Наконец Чащин, сопя и фыркая, кое-как вскарабкался на забор, облизал порезанную руку и грузно спрыгнул на землю по ту сторону. Гущин даже посочувствовал ему, услышав тяжелое падение, но, вспомнив, с какой тщательностью оберегал носки туфель от царапин, снова ожесточился сердцем. Да и сидеть в рощице, пусть там и найдется лужайка без змей, было не так уж приятно. Пожалуй, лучше было идти к редактору вдвоем, если бы не этот каменный секретарь в пять верст окружностью и в сажень высотой.

Меж тем Чащин плелся по территории дома отдыха, проклиная Гущина, который как-то ухитрился носить туфли на два номера меньше нормального, и приглядывался к обозначениям на корпусах. Тут были корпуса 6, 8, 12 и даже 22, хотя при самом тщательном рассмотрении и подсчете всех помещений вплоть до собачьих конур Чащин насчитал не больше шести зданий. Очевидно, Трофим Семенович надеялся на дальнейшее расширение здравницы.

Он осмотрел уже все здания, но корпуса «А» не было. Оставалось постучать наугад в какую-нибудь дверь с риском быть выдворенным немедленно. Но тут на дорожке появился какой-то старик в рабочей одежде, почти столь же заношенной, как и средневековые латы Чащина. Чащин сначала спрятался за куст, но выхода не было, и он решил окликнуть старика, как только тот поравняется с ним.

Старик брел медленно, помахивая пустым ведерком, и что-то сердито бормотал про себя. По-видимому, это был садовник, и Чащин надеялся, что, занятый растениями, старик не очень вникает в жизнь людей и в приказы высокого начальства.

— Товарищ… — осторожно сказал он.

Старик остановился как вкопанный и мгновенно нырнул за другой куст. Несколько мгновений они то высовывались из-за кустов, то прятались снова, будто играли в детскую игру «Казаки-разбойники», потом старик вдруг воскликнул:

— Вы? Товарищ Чащин! Здесь?

В этих трех фразах было столько выразительности, как если бы человек, вверженный в пещеру львиную, вдруг увидел там сотоварища по несчастью, о котором думал, что тот-то обязательно спасся. После этих поспешных изъявлений удивления и страха старик сделал короткую перебежку под кустами и оказался рядом с Чащиным. Теперь уже настала очередь Федора воскликнуть в той же скорострельной манере и с тем же выражением удивления и огорчения:

— Вы?.. Товарищ Стороженко?

— Так это вы меня в товарища Стороженко перекрестили? — с явным неудовольствием воскликнул старичок, в котором Чащин узнал того самого Вергилия, который когда-то указал ему путь в бюрократических кругах Мельтреста. — Меня зовут Павел Сергеевич Муромцев…

— Простите, товарищ Муромцев, — сконфуженно сказал Федор, — мы ведь не успели с вами познакомиться тогда…

— Зато Трофим Семенович познакомился, — язвительно подчеркнул Павел Сергеевич. — И со мной, и с Непейводой, и с Ермоленко… Не по служебному, понятно, а по-своему. Меня уволили, Непейводу перевели в район, а Ермоленко послали на полугодовую инвентаризацию. Он теперь разве к Новому году вернется.

— Что же вы здесь делаете? — осведомился Чащин.

— Ищу редактора газеты. Хочу на вас пожаловаться! — серьезно, даже слишком серьезно, как показалось Чащину, сказал Муромцев.

— За что же? — сбитый с толку, смятенно спросил он.

— За то, что дело до конца не довели, — сухо ответил старик.

— А я по этому делу сюда и приехал! — с обидой сказал Чащин.

— Да ну? — с живым участием воскликнул старик и, сам испугавшись своего голоса, выглянул из-за куста. — А мне сказали, что вы к рыбакам поехали, ушицу кушать…

— Был и у рыбаков, — неохотно ответил Федор, — но об этом после. Скажите лучше, где тут корпус «А»? Время позднее, вот-вот нас обнаружат, надо разыскать редактора.

— Э, я второй день тут дежурю, а попасть к нему не могу, — печально заметил старик. — Трофим Семенович так дело поставил, что к товарищу Голубцову никого не допускают. Вон его домик, видите?

Чащин увидел небольшой домик в зелени, возле которого прогуливался еще один сторож.

На территории дома отдыха начиналось движение: шли повара, бежали судомойки, ранние пташки из отдыхающих торопились к морю, набросив полотенца на плечи.

— Ну, если в дверь нельзя, надо лезть в окно! — сердито сказал Чащин. — Подождите меня здесь.

Муромцев не успел остановить молодого энтузиаста. Чащин нырнул в кусты и исчез.

Старик расположился поуютнее и приготовился ждать. Он предался фантастическим мечтаниям.

Вот он присутствует при изгнании Трофима Семеновича из Мельтреста и снова садится на свое место третьего помощника четвертого счетовода, вот он создает проект по сокращению отчетности, и бумажек становится все меньше и меньше, вот он добирается и до этого дома отдыха и передает его министерству здравоохранения. В мечтах своих он успел создать уже два-три десятка таких решительных проектов, как вдруг двери домика, который он стерег, широко распахнулись, и в них показался Чащин…

Провожали его без почета. Санитарка хлопнула дверью, сторож бросился к неожиданному гостю, и Чашин снова отступил.

Муромцева он обнаружил уже за стеной крепости. Старик сидел на камне у белой пыльной дороги и с тревогой смотрел на ворота. Увидев Чащина, провожаемого привратником, Муромцев обрадовался и засеменил навстречу.

— Я уж думал, что они вас в милицию направят! Легко ли сказать, залез через окно!

— Зато я нашел Голубцова. Вон он… — и Чащин показал рукой на голубое море, где одинокой точкой чернела далекая лодка.

— Что же он там делает? — изумился Муромцев.

— Ловит ставриду на самодур.

— Та-ак… — протянул Муромцев. — Ну что ж, будем ждать.

— Вот уж нет! Мы сейчас же должны добраться до него. А то помощники Трофима Семеновича доберутся первыми и снова его спрячут. Вот сейчас подойдет мой товарищ, и мы направимся. — И он, привстав с камня, крикнул в рощицу: — Гущи-ин!..

— Да как же мы доберемся? — с сомнением спросил Муромцев.

— Посмотрим! — невозмутимо ответил Чащин.

Из рощи, опасливо глядя под ноги, ковылял Гущин. Чащин разулся и сидел теперь босой, явно наслаждаясь. Гущин, знакомясь с Муромцевым, смотрел — и довольно жалостливо — на свои туфли: они были ободраны так, словно побывали на ногах у лесоруба.

— Не вздыхай, — возмутился Чащин. — Поиски справедливости всегда требуют жертв. Собирайся, сейчас поедем к Голубцову.

— Как, еще ехать! — жалобно воскликнул Гущин. — Ты же знаешь, меня укачивает!

— Не беспокойся, это недалеко! — утешил его Чащин и пошел к морю.

Гущин и Муромцев молча пошли за ним.

Как и следовало ожидать, ни одной лодки на берегу не было. Черная точка отодвинулась к горизонту, как только наши путешественники спустились к морю. Гущин, поняв, чего ждут от него, сел на песок и отчаянно замотал головой:

— Нет, нет, нет!

— Ну и оставайся! — решительно сказал Чащин и принялся раздеваться.

Муромцев опасливо спросил:

— А мне тоже надо плыть?

— Если я утону… — мрачно сказал Чащин.

— Ну тебя к черту! — сердито сказал Гущин и принялся снимать костюм. — Давай твою рукопись, я лучше плаваю.

— Но объясняешься хуже! — возразил Чащин. Он уложил рукопись в рубашку, повязал ею голову и шагнул в воду.

Постоял на одной ноге, поежился от холода, переступил и шагнул дальше. И в тот же миг оторвался от земли. Берег был крутой.

Гущин вытащил из пиджака снимки, завернул их в майку и, по примеру Чащина, обмотал ею голову. Чащин уже плыл по золотой солнечной дорожке, когда услышал за собой сопенье и фырканье, будто его догонял тюлень. Морская вода выталкивала толстое тело Гущина.

Муромцев сидел на берегу, скучным взглядом окидывая горизонт, на котором едва виднелись две белые точки — головы пловцов. Он чувствовал страшную ответственность за брошенное ими имущество и страх за них самих. А они удалялись от берега все дальше и дальше, туда, где чернела еще одна точка — лодка.

18

Иван Егорович Голубцов — мужчина крупный и довольно плотный — до сих пор не изменил влечениям юности. Правда, он давно уже отказался от футбола и волейбола, а другие виды спорта, особенно такие, в которых мог бы принять участие мужчина под пятьдесят, у нас не в почете, но на долю Ивана Егоровича остались все радости охоты и рыболовства. В свободное время он любил пройтись с ружьецом или посидеть в лодке, — была бы вода, а рыбы могло и не быть.

Ловля ставриды на самодур — увлекательнейшее занятие. Партнеры — в ловле должно участвовать не меньше двух человек — берут лодку и уходят километра на два, на три в море вместе с восходом солнца. Там один из них медленно передвигает лодку, а другой опускает в море нехитрую снасть — два десятка крючков, оснащенных разноцветными перышками и прикрепленных к крепкой леске. Он подергивает и опускает эту снасть, а ставридка, привлеченная движением разноцветных перьев, хватает крючки. Жаль только, что клев ставриды продолжается не больше двух часов утром и примерно столько же вечером, а то на один самодур можно было бы выловить и тонну рыбы.

В двух километрах от берега воздух уже совсем чист, земная пыль не долетает сюда. Ученые вычислили, что на этом расстоянии засоренность воздуха не превышает двух процентов, тогда как на любом пляже она достигает двадцати двух. Таким образом, Иван Егорович наслаждался и как спортсмен и как эстет, да еще сохранял свое здоровье. Вот почему он, однажды испытав это удовольствие, стал ярым поклонником ловли на самодур и старался всегда приурочить свой отпуск к ходу ставриды — апрелю или маю.

Это увлечение заставило его отказаться от всяких курортов и искать такие места для отдыха, где никто не мешал бы ему наслаждаться рыбной ловлей. Поэтому он был искренне признателен, когда Коночкин сосватал ему путевку в «Чинары».

В «Чинарах» ему отвели отдельный домик, где он и поселился вместе с таким же любителем рыбной ловли и своим постоянным компаньоном профессором Золотницким.

Но сегодня Иван Егорович с утра был не в духе. Вчера вечером пришли запоздавшие газеты, чуть не за неделю, и редактор вдруг забыл, что он в отпуске. Просматривая один за другим вышедшие без него номера, Иван Егорович поймал себя на том, что ему хочется вернуться обратно в свой кабинет, почувствовать запах типографской краски от сырого еще оттиска, а главное — ему хочется немедленно переверстать все эти номера, выкинуть из них длинные, как телеграфные столбы, передовицы, в которых нет ни одного резкого слова; заменить чем-нибудь другим обстоятельные статьи о том, будет ли конец мира; поставить на второй полосе хлесткий фельетон — уж, наверно, в городе есть о чем написать. С некоторым смущением он посмотрел на подпись своего заместителя и подумал, что, пожалуй, рановато было предоставлять полную самостоятельность Коночкину. В газету Коночкин пришел совсем недавно, многого не знает, а кое-что и не понимает, не потому ли газета стала пресной, как лепешка на соде? Иван Егорович принялся усиленно вспоминать, какой материал остался в «загоне» и был им запланирован на следующие номера, когда он собрался уезжать. Были там статьи о посевной — он помнил, что из Зареченского района пришла довольно острая корреспонденция о недостатках на севе кукурузы, однако в газете ее не оказалось.

— Рановато, рановато я уехал! — сердито пробормотал редактор, сочиняя в уме язвительное письмо Коночкину и Бой-Ударову. И вообще, кажется, напрасно он послушал Коночкина и забрался так далеко от города. Можно было великолепно провести отпуск и дома, лодку взять легко на любой водной станции. А отсюда советовать Коночкину не станешь. «Чинары» устроены так образцово, что даже телефон выключен, чтобы ничто не мешало отдыху.

Постепенно мысли Ивана Егоровича вернулись к «Чинарам». Дом отдыха ему поначалу очень понравился, но чем дальше, тем больше непонятного замечал своим острым взглядом редактор. Во всем доме не было ни одного отдыхающего из мукомольной промышленности, хотя дом принадлежал Мельтресту.

Из случайных разговоров с отдыхающими Иван Егорович успел выяснить, что большинство имели бесплатные путевки, и вспомнил, что Коночкин предлагал ему тоже бесплатную путевку. Все это выглядело странно…

Иван Егорович пытался успокоить себя тем, что находится на отдыхе, но тревожные мысли не уходили. Очень хотелось выяснить хотя бы для себя, как и для чего был создан этот дом? Служители рассказывали, что товарищ Сердюк довольно часто приезжает сюда с некоторыми ответственными работниками на субботу и воскресенье, но за полторы недели, что провел здесь Иван Егорович, директор Мельтреста не появлялся. И редактор решил подождать встречи, чтобы взять сразу быка за рога.

Ловля ставриды как-то перестала развлекать Ивана Егоровича. Правда, Золотницкий, заметив, что партнер его находится в угнетенном состоянии духа, предложил лучшее место — с леской, сам взялся за весла, но сегодня даже поклевка казалась вялой. Кончилось тем, что Иван Егорович поменялся местами с Золотницким и медленно направлял лодку к берегу, как будто там его ждало какое-то незавершенное дело.

Золотницкий, вытащив самодур в очередной раз и освободив его от бьющихся рыб, окинул взглядом горизонт и вдруг сказал:

— Я бы запретил отдыхающим заплывать так далеко! Смотрите, они уже на целый километр ушли от берегового буйка.

— Не утонут, — безразлично сказал Иван Егорович, медленно перебирая веслами.

— Э, да они и точно обессилели! — воскликнул Золотницкий, не спуская глаз с какой-то точки на горизонте. — Иван Егорович, гребите! Скорее! Вот вы все ищете бурной деятельности, так давайте спасать утопающих. Нечего думать о газете! Она никуда не уйдет.

Иван Егорович сердито посмотрел через плечо. Метрах в трехстах от лодки в мелкой зыби и на самом деле мелькали две белые точки — головы, повязанные косынками. Внезапно оттуда послышался жалобный крик:

— Помогите!..

— Всегда вот так с этими любопытными женщинами! — проворчал Иван Егорович, налегая на весла. — Захотели, наверно, посмотреть, как мы рыбалим, а силенок маловато.

— Скорее, скорее! — Золотницкий швырял как попало снасть. — Похоже, что они совсем выбились из сил! — И закричал пловцам: — Держитесь, товарищи!.. Идем!

Теперь лодка двигалась быстрее. Золотницкий, вцепившись в кормовое весло, старался вывести ее прямо на пловцов. Иван Егорович, глянув через плечо еще раз, увидел, что пловцы и впрямь обессилели. Непонятно, почему они не перевернутся на спину, чтобы отдохнуть? Боятся за свои косынки, что ли?

— Суши весла! — скомандовал Золотницкий и, перегнувшись через борт, ухватил одного из пловцов за руку. Иван Егорович протянул руку второму. Это оказались двое мужчин с повязанными по-бабьи головами. Они обессилели так, что не могли даже перевалиться через борт. Пришлось втаскивать их.

Иван Егорович, понаторевший за эти годы в морских происшествиях, вытащил из-под скамейки термос и подал длинному худому парню. Тот отпил глоток и сунул термос второму, толстому, коротконогому, который едва дышал, не в силах даже поднять голову. Впрочем, почувствовав в руке термос, он мгновенно прильнул к нему.

— Но, но, не торопитесь! — сказал Иван Егорович. — Чай-то с коньяком!

Толстяк будто не слышал. Тогда Золотницкому пришлось отобрать термос.

— Какая причина толкнула вас на коллективное самоубийство? — спросил Иван Егорович, выбирая раздавленных рыб, на которых всей тушей шлепнулся толстяк, и выбрасывая их за борт. Спасенные, почувствовав под собой шевелящуюся массу, поднялись с днища и сели на скамейки.

— Вот! — коротко ответил длинный и, размотав с головы чалму, оказавшуюся рубашкой, вытащил из нее какой-то подмокший сверток бумаг.

— Что это такое? — недоверчиво посмотрел на него Иван Егорович.

— Статья! — шумно выдохнул длинноногий. — Вы ведь редактор газеты товарищ Голубцов?

— Статья? — Иван Егорович вытаращил глаза. До сих пор он не получал статей таким оригинальным способом. — Вы что, с ума сошли? Статьи сдают в редакцию, а не транспортируют по морю на голове.

— Постой, постой, Иван Егорович! Может, у молодых людей была особая причина, чтобы плыть, рискуя стать утопленниками? Они же и в самом деле чуть не утонули!

— Я в отпуске, — пожал плечами Иван Егорович. — В редакции есть Коночкин. Обратитесь к нему.

— А мы обращаемся к вам с жалобой на Коночкина! — закричал длинный. — Я — новый сотрудник редакции! — готовый заплакать, продолжал он. Толстяк ткнул было его в бок ослабевшим кулаком, но тот только огрызнулся: — Не мешай, Гущин!

Тут лишь Иван Егорович признал в толстяке своего фоторепортера. Да и как его было признать? Всегда румяный, прилично одетый, он был гол и бледен, да и разговаривать, как видно, не мог. Все же Иван Егорович строго спросил:

— В чем дело, Гущин?

— Это… это наш новый сотрудник, — все еще не справляясь с одышкой, пробормотал Гущин. — Чащин. Федор Чащин. У него конфликт с вашим заместителем… Мы вас искали…

— Хорошо, нашли, а дальше что?

— А это в статье. А у меня фотографии.

Дрожащими руками он принялся развязывать свою чалму и вытащил несколько снимков. Они были мокрые. Видно, Гущину пришлось труднее в пути по морю. Лодка тихо покачивалась, относимая легким течением к берегу. Иван Егорович вдруг вспомнил свои сетования на скуку. Это и было то неожиданное, чего он с таким нетерпением ждал. Он протянул руку:

— Давайте!

Чащин стряхнул капли воды с рукописи и передал редактору. Золотницкий, оглядывая новых пассажиров со странным выражением в глазах — тут были и ирония и уважение, — пересел на весла. Иван Егорович углубился в чтение.

Добравшись до того места, где впервые упоминалась фамилия Трофима Семеновича, Голубцов крякнул и сказал Золотницкому:

— Пусть эти пловцы сами поработают. Если уж они вплавь до нас добрались, то до берега на лодке доплетутся! — и протянул прочитанные страницы: — А вы ознакомьтесь тоже…

Чащин с готовностью сел на весла. Чем больше будет у него читателей, тем лучше! Гущин отрицательно замотал головой — он все еще не мог отдышаться.

Голубцов и Золотницкий дочитали рукопись в полном молчании. Лодка приблизилась к берегу, где ее ожидал знакомый журналистам страж порядка. Увидав в лодке утренних посетителей, он разинул рот и бросился было бежать, но Золотницкий окликнул его:

— А лодку кто примет?

Страж остановился.

Когда рыбаки и пловцы вылезли из лодки, редактор сказал:

— Это мои гости!

— Мы не одни, — робко сказал Чащин, вспомнив о Муромцеве. — С нами еще один товарищ из Мельтреста: тот, что дал материал…

— Тащите и его, — ответил Голубцов.

Гущин пошел по берегу вдоль пляжа туда, где в тени крепостной стены сидел Муромцев. Вскоре они появились. Гущин был уже одет, Муромцев тащил средневековое одеяние Чащина.

— Что это за прозодежда? — заинтересовался Голубцов, увидав стоячие штаны и куртку.

— Коночкин послал нас к дельфинерам, а у них людей не хватило, — стыдливо объяснил Чащин.

— Он решил уволить Чащина до вашего возвращения, вот и дал ему самое трудное задание, — угрюмо сказал Гущин.

— А вы и струсили? — язвительно спросил редактор.

— Нет, статья о рыбаках тоже готова, — неохотно сказал Чащин.

Он боялся, что упоминание еще об одной статье охладит интерес редактора к той его работе, которую сам Чащин считал главной. Да и писалась новая статья урывками, во время качки, в блокноте, пристроенном кое-как, то на колене, то на матросском сундучке. А самое главное в том, что самый большой кусок этой статьи был посвящен Виоле — нет, Варе! — и теперь, глядя на редактора, Чащин понимал, что эти такие дорогие для него лично страницы, пожалуй, газете не так уж нужны.

Но редактор снова посмотрел на Чащина, и в его взгляде было одобрение.

Они прошли мимо стража, замершего в предчувствии беды, миновали знаменитую лечебную надпись и поднялись на территорию дома отдыха. Подойдя к своему домику, Голубцов пропустил гостей вперед.

Профессор Золотницкий иронически поглядывал на своего друга, покусывая ус и поглаживая огромную лысину. Голубцов предложил гостям присесть и скрылся во внутренних комнатах. Золотницкий сказал громким шепотом, чтобы Голубцов слышал:

— Нажимайте на него, нажимайте! А то он частенько говорит, что мы в наших институтах и учреждениях отгораживаемся от жизни. Докажите-ка, что его самого-то спрятали за семью заборами, а он и не заметил!

В это время появился редактор. Взглянув на профессора каким-то странным взглядом, он спросил Чащина:

— Вы сказали, что статья о рыбаках у вас готова. Нет ли там упоминания о рыбном институте?

— Есть, — стыдливо сказал Чащин.

— Вот и дайте ее посмотреть этому товарищу, благо он имеет прямое отношение к рыбному промыслу. Кстати, познакомьтесь с вашим спасителем — профессор Золотницкий.

Чащин, протянувший было статью, вдруг испугался, но профессор уже взял ее.

— Может, и не стоило их спасать? — усмехнулся редактор.

Золотницкий читал статью. Лысина его багровела и багровела, так что в полумраке комнаты стало казаться, что она светится, как луна. А редактор — теперь он был в костюме, на рукавах которого были повязаны люстриновые нарукавники, а из карманов торчали, как газыри у горца, собравшегося на войну, автоматические ручки и карандаши, — сел к столу. И по первому же движению, каким он разложил статью Чащина, стало понятно, что он очень соскучился по работе. Чащин повеселел, хотя и побаивался Золотницкого, а Михаил просто расцвел и все подталкивал приятеля локтем, пока редактор не сказал:

— Гущин, перестаньте сигналить!

Золотницкий положил материал на стол и задумчиво протянул:

— Д-да-а… Их и в самом деле не стоило вытаскивать из воды! Они еще причинят неприятности многим людям…

— А может, наоборот? — покусывая карандаш, возразил редактор.

Золотницкий молчал. Редактор принялся вычитывать материал, размечая, куда и какой снимок поставить, на сколько квадратов печатать. Иногда он вычеркивал строку-две, иногда что-то вписывал. А Чащин через его плечо следил за правкой и дивился: как это он сам не придумал такие простые и острые слова?

— Кто сегодня дежурит в газете? — спросил вдруг редактор.

Чащин пожал плечами. Голубцов сердито поморщился:

— Журналист должен знать все о своей газете!

Гущин торопливо подсказал:

— Но ведь Бой-Ударов всю ночь в редакции!

— Да, этот может! — одобрительно сказал редактор и начертал на углу первой страницы: «Заверстать на вторую полосу на три колонки». Встал, принес большой конверт и аккуратно заклеил в него рукопись, снимки и письмо, которое тут же набросал.

— Поезжайте в город! Материал сдайте лично Бой-Ударову. Я ему написал записку. Деньги-то у вас есть, журналисты?

Чащин и Гущин спели что-то вроде дуэта из «Аршин мал-алан»: «Есть, есть!» — «Много ли их?» — «Хватит на двоих!»

— Вот и кончился наш отпуск, товарищ Золотницкий! — с усмешкой сказал Голубцов. — Придется возвращаться к своим родным пенатам. Неспроста, видно, нам предоставили тут такое жилье! В этом нам еще надо будет разобраться…

— А вы поезжайте в Камыш-Бурун, — вдруг посоветовал Чащин. — Там рыбаки, там и лодки. И мою новую статью можете на месте проверить.

— Ишь какой хитрый! Он уже о новой статье говорит! А может быть, нам с вами придется еще за эту на бюро обкома отвечать?

— А я и отвечу! — гордо выпрямился Чащин.

— Посмотрите на него! — с жестом полного отчаяния обратился редактор к Золотницкому. — Да не вы, не вы, а я отвечать буду, молодой человек! Понятно? Скажите Бой-Ударову, что я завтра вернусь в город. Битва только еще начинается!

Чащин вдруг понял, какую кашу он заварил, и крепче прижал локтем пакет, как будто боялся, что Голубцов вот-вот передумает.

— Будет уж вам за пакет хвататься! — иронически заметил редактор. — Я не передумаю. Только поторопитесь, а то сейчас Трофиму Семеновичу уж, наверно, позвонили о вашем визите сюда.

— А как же я? — спросил Муромцев, устремляясь к редактору.

— Ну, вам о себе горевать нечего, — усмехнулся Голубцов. — Пусть ваш бывший шеф горюет. В понедельник, я думаю, вас снова примут на работу…

Последней фразы Чащин и Гушин уже не слышали. Они бежали семимильными шагами. То вырывался босой Чащин, то обутый Гущин. И, лишь оказавшись за стенами замка товарища Сердюка, они вздохнули свободней и подождали отставшего Муромцева.

На шоссе им удалось прицепиться к случайной машине, шедшей в Камыш-Бурун. Там они задержались ровно на столько, чтобы захватить свои вещи, и ринулись дальше. Они пересаживались с машины на машину, уговаривали, умоляли, пускали слезу и, наконец, часам к двенадцати ночи добрались до города.

Все трое были в синяках, пыльные, голодные.

Возле редакции Муромцев простился с журналистами. Он понял, что теперь дело уже только в их настойчивости, а ее, кажется, хватит.

19

Бой-Ударов сидел один в кабинете редактора и вычитывал последнюю полосу. Газета была готова, сверстана, исправлена. Осталось послать ее на подпись Коночкину и запустить в машину.

Бой-Ударов принадлежал к тому поколению журналистов, которые пришли в газету с винтовкой в руках, отстранив старых владельцев. В те дни они знали о газете куда меньше, чем в первый день своей работы знал Чащин. Они не кончали специальных учебных заведений, да и вообще их грамотность была под большим сомнением у метранпажей. Но метранпажи и печатники понимали, как и Бой-Ударов, силу печатного слова, преданного революции, и сделали все, чтобы обучить молодого коммуниста новому делу.

Так он и начал свою журналистскую деятельность, приставив к редакторскому столу винтовку и готовый немедленно в бой, как только прозвучит сигнал тревоги. Сейчас Бой-Ударову было больше шестидесяти лет, и от прошлого у него остался только принятый еще в те годы псевдоним, когда-то приводивший в трепет врагов советской власти. Побывав за свою жизнь и редактором, и заведующим отделом, и просто сотрудником, и организатором многотиражек в политотделах МТС, на железных дорогах, в воинских частях, теперь он занимал пост ответственного секретаря редакции и по-прежнему славился резкостью своих формулировок и принципиальностью выступлений, хотя писал все реже и реже, предпочитая по мере сил помогать молодым товарищам.

Ответственный секретарь был явно недоволен газетой. Разложив перед собой на столе все четыре полосы, он встал и принялся рассматривать заголовки. На первой полосе, как и всегда, шли короткие заметки, переданные телеграфным агентством со всего Советского Союза об успехах и удачах строителей и производственников. Ниже был набран официальный материал: указы правительства о награждении отличившихся, о присвоении званий. Там же были два фотоснимка: один из Сибири, другой с Урала. Вторая и третья полосы заполнены силами редакции и актива авторов. Тут были и статьи о пользе кукурузы, и отчет с партийного собрания крупного завода, и материалы рейда по колхозам области, — не было только острого выступления, которое заставило бы читателей газеты собираться толпами у стенда, при встрече спрашивать: «Читал? Нет еще? Обязательно прочти!» — вечная мечта газетчика. О четвертой полосе нечего было и говорить: она почти вся заполнена объявлениями.

«Да, видно, Коночкина мне не прошибить! — размышлял Бой-Ударов. — Опять снял три критических материала! Всего две недели, как уехал редактор, а газету словно подменили! Это уже не газета, а какая-то вегетарианская столовая! Не хватает только лозунга на первой полосе: „Не убивай! Постой! — сказал Лев Толстой!“ Нет, пора обратить внимание обкома на эту странность! Да и на „летучке“ надо поговорить о миролюбии нашего добрейшего Ивана Ивановича.»

У ответственного секретаря бывали иной раз ошарашивающие мысли, повергавшие его собеседников в дрожь. Так, он считал, что совсем не обязательно областной газете перепечатывать подряд все материалы из центральной прессы, что областная газета должна в первую очередь показывать лицо области. Но собеседники, подрожав немного от этих крамольных высказываний, успокаивались на том, что «бодливой корове бог рог не дает!» — вот ведь не позволили же Бой-Ударову замещать редактора на время отпуска, так и оставили секретарем. А его собственные статьи иной раз удается так выправить, что и сам автор их не узнает. Правда, каждый раз приходится опасаться, не хватит ли старика кондрашка, однако все обходится…

Бой-Ударов знал, что его идея не находит распространения. Оставалось одно: по мере сил насыщать острым материалом хоть те две полосы, из-за которых, собственно, газета и называется областной. Но и на эти две полосы постоянно вторгались какие-нибудь перепечатки, и тогда вся жизнь области откочевывала в уголок на четвертой странице, где-то над объявлениями о разводе и о страховании домашнего имущества.

Сегодня обе полосы были полностью отданы области, но что это были за статьи! Обтекаемые, вежливо-успокоительные. Бой-Ударов даже плюнул в корзинку для бумаг и сердито вывел свою подпись на первой полосе.

Где-то хлопнула дверь, застучали подкованные каблуки, Бой-Ударов поднял голову. Как всякий газетчик, он знал огромную силу неожиданности в своей работе. Вдруг могла прийти телеграмма ТАСС, важное правительственное сообщение, и полосы газеты неожиданно приходили в движение: что-то вылетало, что-то вставало на первое место, наборщик и метранпаж рассыпали набор и принимались набирать новый материал. И все это надо было сделать так, чтобы газета вовремя попала к подписчику.

Но тут ничего не произошло. В кабинет ввалились фоторепортер Гущин и новый, так бездарно перепутавший рабкоровские письма сотрудник.

— А, это вы! — буркнул ответственный секретарь и склонился над столом, подписывая вторую полосу.

— Подождите, товарищ Бой-Ударов! — воскликнул новый сотрудник, удерживая его за руку.

— В чем дело?

— Мы привезли материал! — задыхаясь, будто он бежал сюда бегом, сказал новенький.

— С визой редактора! — торопливо добавил Гущин, произнося это сакраментальное слово с таким нажимом, что Бой-Ударов невольно выпрямился.

— Вот! — новенький вскрыл пакет и выложил на стол какие-то смятые листы, очевидно побывавшие в воде или залитые его собственными слезами.

— Вы что, выплакивали у редактора разрешение? — брезгливо спросил Бой-Ударов. — Почему рукопись грязная? И где вы нашли редактора?

— В доме отдыха «Чинары», — торжествующим голосом заявил Гущин. — А что листы и снимки подмокли, это ничего, мы их ему вплавь доставили. Негативы-то у меня целехоньки, я сейчас отпечатаю.

— Вплавь? — поразился Бой-Ударов. Со времени войны ему не приходилось слышать о такой оригинальной доставке материала.

— Он потом вам все расскажет! — заторопился Гущин. — Вы сначала прочитайте письмо редактора и пошлите материал в набор.

— Газета сверстана! — торжественно объявил Бой-Ударов и кивнул на стол.

— Это ничего не значит! — вскричал новенький. — Редактор приказал напечатать статью в сегодняшнем номере!

— А завтра будет поздно? — язвительно спросил Бой-Ударов.

— Если можно пресечь очковтирательство и антигосударственную практику, мы должны сделать это немедленно! — парировал новенький.

— Вон вы как думаете? — удивился Бой-Ударов, но рука его сама потянулась к неприглядному свитку. Нет, этот Чащин совсем не промах, он нашел нужные слова, чтобы разбудить его интерес.

Он сел за стол, кивнул молодым людям, чтобы те устраивались поудобнее, и принялся читать. Пробежав первую страницу, он поднял глаза и уставился на Гущина:

— Вы еще здесь? А кто будет за вас снимки делать?

Гущина как ветром сдуло. Чащин с тревогой следил за тем, как Бой-Ударов читал. Время от времени секретарь бормотал:

— Смешно!

— Очень смешно!

— Остро!..

Но как ни напрягал Чащин свой взор, он не видел ни тени улыбки на его мрачном лице, так что мог думать с полным основанием, что Бой-Ударов говорит все это в насмешку. Но вот дежурный редактор протянул руку к телефону и вызвал типографию.

— Метранпаж? Сколько у вас наборщиков? Так! Сейчас я посылаю срочный материал. Раздайте его по одной странице! Пять снимков по два с половиной квадрата. Верстать стояк на второй полосе. Что? Куда старый материал? А хоть к черту! К черту!.. Печатать будем новый! Ну и переверстаем, подумаешь!..

Женщина-курьер, которую Бой-Ударов вызвал звонком, вошла медленно, и он обрушился на нее:

— Вы где работаете? Вы в газете работаете! Будьте добры, побыстрее. Немедленно в типографию! И пусть позвонят, как только материал будет набран. Я сам буду верстать!

Женщина убежала. Бой-Ударов встал из-за стола и заходил по кабинету.

— Рассказывайте! — приказал он.

— Что рассказывать? — удивился Чащин.

— Как нашли этот материал, как писали, за что на вас обрушился Коночкин. Имейте в виду, газету будет он подписывать.

Чащин как-то странно икнул, поднялся и, пошатываясь, пошел вон из кабинета. Бой-Ударов догнал его в дверях и крепко ухватил за плечо.

— Что с вами?

— Не подпишет. Ни за что не подпишет! — простонал Чащин.

— Это не ваша забота! Вы пока рассказывайте!

Рассказывал Чащин скучно, утомительно, со множеством ненужных подробностей, пропуская в то же время много существенного. Но вот странно: насколько мрачное лицо было у Бой-Ударова, когда он произносил, читая рукопись: «Смешно! Очень смешно! Остроумно!» — настолько теперь он был смешлив, закатывался по всякому поводу и даже, как казалось Чащину, без повода. Ну, скажем, что смешного было в том, что Трофим Семенович выгнал Чащина из своего дома? Или в том, как холодно простилась с Чащиным Виола? А Бой-Ударов хохотал, кашлял и снова хохотал и уж совсем удивил Чащина, когда вдруг ударил его по коленке и закричал:

— Да она же любит вас! Любит!.. И как это вы не понимаете? Эх вы, молодежь!..

— Виола? Любит! Она меня ненавидит! — воскликнул Чащин.

— Какая она Виола? Она Варвара! Так ее и зовите! А что любит, так это ясно! Если уж предпочла пожертвовать отцом, так чего вы от нее еще хотите?

— Как то есть пожертвовать? Она же комсомолка! — рассердился Чащин.

— Вот именно, вот именно, комсомолка! И никакое барское воспитание ей душу не вытравило. Вы вот что учтите, молодой человек! Эх, завидую я вам!..

— Да за что она может меня полюбить? — не унимался Чащин, хотя сердце его вдруг начало сладко ныть.

— Она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним! — вдруг продекламировал Бой-Ударов.

Но тут пришел Гущин со снимками, и разговор оборвался.

В три часа ночи сверстанные полосы послали на подпись заместителю редактора. Не прошло и пятнадцати минут, как Коночкин был в редакции. Чащин, бледный, с бьющимся сердцем, присутствовал при этой стремительной атаке.

— Кто заверстал эту чепуху? — заорал Коночкин, надвигаясь на Бой-Ударова со сжатыми кулаками.

— Распоряжение редактора, — коротко ответил Бой-Ударов, словно и не видя этих кулаков, этого багрового лица.

— Я здесь редактор! — громовым голосом крикнул Коночкин и ударил кулаком по столу. О, с каким бы удовольствием он нанес этот удар прямо в ухо тому щелкоперу, что стоял в стороне, испуганный, поджавшийся, но тем не менее непримиримый! — Вы еще ответите за ваше самовольство! — продолжал он кричать, краем глаза следя за Чащиным и успевая отметить, что оба эти нарушителя дисциплины — и Бой-Ударов и щелкопер — словно бы и не слышат его. Опыт подсказывал ему, что их непреодолимое молчание опасно, что они, видно, обзавелись каким-то тайным оружием, которое тоже нужно учитывать, но гнев застилал глаза красной пылью, и он уже не мог удержаться. — Выбросить эту клеветническую стряпню немедленно! — вопил он, а сам начинал бояться все больше и больше.

Обвиненный или обличенный в чем-нибудь, он всегда брал криком, часто это помогало: жалобщики или противники отступали. Но сейчас у него ничего не получалось. И он вдруг почувствовал, что вся его ярость пропадает, остается только страх, который он уже не мог заглушить криком.

Как видно, Бой-Ударов, который всегда был противен Коночкину своей неестественной прямотой мысли, тоже почувствовал, что заместитель редактора выдыхается. Он снова подвинул полосу и сурово спросил:

— Подпишете?

— Нет! — из последних сил выкрикнул Коночкин и с ужасом увидел, как секретарь поднимает трубку телефона. В это краткое мгновение он успел еще подумать, что в три часа ночи звонить некому. Если Бой-Ударов вздумает вызывать Голубцова, то «Чинары» не ответят, но секретарь уже назвал в трубку:

— Квартиру Запорожцева…

Прошло несколько мгновений, пока телефон ответил. В это время Коночкин делал отчаянные усилия, чтобы удержать прыгающие от страха губы. Теперь он уже понимал: пришло! Пришло то страшное, чего он всегда боялся, делая незначительные отступления от буквы закона и Устава партии. Но подобные отступления приносили так много удовольствия и жизненных радостей, что он привык подавлять страх. Так случалось и в те времена, когда он был директором школы и «вытягивал» учеников, отцы которых могли «отблагодарить» его, так было и позже, когда он стал заместителем редактора и мог, хотя и с опаской, «порадеть» кое-кому из оказавшихся под ударом приятелей. Он знал, что все эти грешки могут кончиться очень печально для него, но было в то же время какое-то странное ощущение охотничьей страсти, когда он шел по самому краю законности, заглядывая по ту сторону, как в провал, а потом осторожненько выбирался обратно туда, где продолжал числиться порядочным и уважаемым человеком. Сначала это было похоже на игру, потом на охоту за запрещенной дичью, а позже, когда вошло в привычку, он с удовольствием стал рассчитывать на те дополнительные блага, какие могли принести ему эти недозволенные прогулки в запретную зону противозаконности.

В эту минуту он бешеной ненавистью ненавидел Бой-Ударова, Чащина, Голубцова, Запорожцева, всех этих «честных дураков», как называл их про себя, и в то же время думал о том, что придется пожертвовать Сердюком и его дочкой, придется вымаливать прощение, и уже сожалел, что вызвал Бой-Ударова на этот скандал. Лучше было просто подписать газету, а потом объясниться с Голубцовым, не привлекая внимания обкома. Может быть, все осталось бы по-старому, но проклятый его страх подвел на этот раз, и теперь никакая пожарная команда уже не спасет его. Он протянул руку, чтобы выхватить трубку у секретаря, но Бой-Ударов уже говорил:

— Товарищ Запорожцев? Извините, что побеспокоил вас, но прошу вас приехать в редакцию. У нас чрезвычайное происшествие!

Было непонятно, что ответил Запорожцев, но Коночкин уже и не слушал. Он тяжело опустился в кресло, уронил голову и мгновенно увидел другую картину: он на скамье подсудимых…

Иван Иванович отлично знал, что не совершал никаких преступлений, которые могли бы привести его на такую скамью. Нет, он понимал законы и знал, какие из них можно обойти, не опасаясь серьезного наказания. Но почему-то видение — он на скамье подсудимых — навещало его довольно часто. Он сердился: «Нервы шалят!» — лечился, однако видение повторялось снова и снова, едва он совал свой нос в какую-нибудь лазейку между законом и преступлением. До сих пор ему удавалось подавлять эти видения, но сейчас он чувствовал такую усталость, что больше не мог сопротивляться. Он только зажмурил глаза, чтобы никто не прочитал по ним, как он боится.

Запорожцев приехал через десять минут.

— Что у вас произошло? — спросил он, внимательно оглядывая три странные фигуры возле стола.

— Коночкин отказался подписать газету! — твердо сказал Бой-Ударов и протянул сырую полосу Запорожцеву.

Никогда еще на памяти Запорожцева не было такого случая, чтобы редактор или его заместитель отказался подписать номер. Да и теперь Коночкин вдруг метнулся в кресле и заговорил каким-то жалким голосом:

— Я не отказывался! Я только просил расследовать материал! Я… я подпишу!

Он лихорадочно нащупал карандаш и потянул газетные полосы к себе. Но Бой-Ударов остановил его.

— Подождите! Вы пока еще заместитель редактора и, конечно, подпишете газету. Но я хочу, чтобы товарищ Запорожцев прочитал статью, которую вы не хотели печатать. Человек, использующий силу нашей печати для собственного благополучия и сокрытия неблаговидных поступков своих друзей, газете не нужен. И я надеюсь, что это будет последний номер газеты, который вы подписываете…

Запорожцев взглянул сначала на подпись под статьей, потом на Чащина и начал читать. Чащин видел, как постепенно удивление, светившееся в его взгляде, сменялось одобрением. Но вот Запорожцев отложил полосу и обратился к Коночкину:

— Вы знали, что в ведомстве у Сердюка неблагополучно?

— Откуда же? Я…

— Тогда почему вы опротестовали эту статью?

— Я… Я только хотел…

— Хотели, чтобы Сердюк успел скрыть все следы своей «деятельности»?

— Я не знал… Было только письмо из Мылотреста…

— Значит, в Мылотресте такое же положение? А с директором Мылотреста вы меньше знакомы? А то, что молодой журналист нашел в себе мужество и вскрыл безобразия, вас это не занимает? Какой же вы газетчик после этого?

— Но ведь я же хотел только доследовать материал! — с усилием прохрипел Коночкин.

— Погодите, погодите! — спохватился Бой-Ударов. — Может, эту историю и в самом деле надо еще доследовать? — Он рылся в столе. — Где же это письмо? А, вот оно! — И протянул Чащину большой пакет, на котором чьим-то твердым канцелярским почерком было написано: «Дополнительные материалы для корреспондента Чащина Ф. П.» — Ну-ка, вскрывайте, молодой человек! — и объяснил Запорожцеву: — Пришло в сегодняшней почте. Но, так как товарища Чащина не было, передали мне.

Чащин с неожиданным волнением вскрыл пакет. Значит, визит его в Мельтрест не прошел даром! Никто же там не знал, чем кончилась его попытка написать статью, а, однако, вот заботились, собирали для него новые сведения — словом, надеялись! Как же он мог бы смотреть в лицо этим людям, если бы не добился публикации своей статьи?

Коночкин, увидев неожиданный пакет, с испугом следил за Чащиным, изучавшим «Дополнительные сведения». Он, как видно, не очень надеялся, что дополнения будут более благоприятны для него, чем сама статья.

В пакете лежали сколотые канцелярской скрепкой документы. Чащин прочитывал их заголовки и передавал Бой-Ударову; тот, ознакомившись, — Запорожцеву. Коночкин, вытянув шею, разглядывал их издали, боясь протянуть руку.

Сверху лежал «Список закрытых товарищем Сердюком мельниц»; за ним следовал «Список частных лиц, получавших зерновые корма из Мельтреста», — на этом списке Бой-Ударов задержал внимание и вдруг спросил:

— Коночкина А. Е. — не ваша родственница, Иван Иванович? Тут вот говорится, что она получила полторы тонны зерна в Мельтресте?

И Коночкин еле нашел силы, чтобы отрицательно кивнуть головой.

Дальше в пачке находился «Список лиц, получавших мебель и прочие материальные ценности за счет Мельтреста» — и снова Бой-Ударов спросил:

— А разве это не вы, Иван Иванович, получили за счет Мельтреста спальный гарнитур? Вот тут даже цена проставлена: «Р. 6500».

Коночкин молчал.

Последним документом оказался стенографический отчет выступления секретаря парторганизации Мельтреста на партактиве. К нему была приложена объяснительная записка:

«Выделенные крупным шрифтом абзацы отчета были сокращены редакцией газеты при публикации», — и все эти абзацы оказались опасными для авторитета Т. С. Сердюка…

— А не вы ли, Иван Иванович, дежурили в тот день по номеру? — снова осведомился Бой-Ударов.

Далее в объяснительной записке сообщалось, что бюро партийной организации Мельтреста осуждает свою примиренческую позицию по отношению к барским замашкам товарища Сердюка и предполагает в ближайшие дни провести общее партийное собрание по этому поводу. Бюро просит редакцию газеты направить на это собрание корреспондента товарища Чащина Ф. П., «партийное отношение которого к недостаткам нашей организации и заставило нас пересмотреть свои позиции…». Письмо было подписано секретарем партбюро Ермоленко.

— Ну, как вы считаете, — обратился к Коночкину Бой-Ударов, — следует ли напечатать эти документы в виде приложения к статье Чащина или просто передать их в прокуратуру? — Коночкин не ответил, и Бой-Ударов заключил сам: — Передадим в прокуратуру… — И сказал уже Чащину: — А вы обратили внимание, сколько у вас оказалось помощников? Ведь вот вы же сказали, что Ермоленко уже отправили в длительную командировку. А документы-то все-таки пришли!

И он с таким торжеством взглянул на Чащина, что тот невольно подумал: «Да, работа оказалась коллективной!»

Запорожцев взглянул на смущенно-торжественное лицо Чащина и улыбнулся: этот пламенный юноша начинал хорошо!

— Ну, товарищ Чащин, позвольте мне поздравить вас с началом газетной работы! — и протянул руку журналисту.

Чащин смутился, но радость скрыть все равно было невозможно.

Коночкин подписывал газету. Он подписывал ее так, словно это был его собственный смертный приговор. Да это и был приговор. Подпись вышла до того неразборчивой, что Запорожцев только головой покачал.

Зато Бой-Ударов был доволен.

— Ах, что за газета будет завтра, что за газета!.. — бормотал он, пока курьерша осторожно собирала полосы.

Когда она ушла, Коночкин смиренно спросил:

— Я могу быть свободным?

Запорожцев пожал плечами. Коночкин направился к двери, бросив на Чащина такой взгляд, что тот немедленно скончался бы, если бы взгляд мог убивать.

— Нет, какая будет газета!.. — продолжал восхищаться Бой-Ударов, даже и не заметив исчезновения заместителя редактора.

— А вам не стыдно, что эту статью написал молодой журналист? — вдруг спросил Запорожцев. — Сами-то вы что сделали, чтобы вскрыть эту пакость? Разве у вас не было сигналов раньше?

Бой-Ударов отвел глаза.

— Вот и выходит, что это урок не только Сердюку или Коночкину, но и всем нам. Плохо занимаемся городом, мало знаем, что в нем делается. Если о Мылотресте есть материалы, пристегните их к этой статье хоть в сноске от редакции. Пусть и там подумают. Мне кажется, что после этой статьи в городе многое изменится…

Он попрощался с газетчиками, еще раз взглянул на Чащина, покачал головой, пробормотал непонятное: «Ну, ну!..» — и какие-то смешливые лучики мелькнули в его глазах, то ли одобрительные, то ли недоверчивые. Федор долго вслушивался в его шаги под окном.

— Ну, а теперь домой, домой! — потягиваясь и с хрустом выпрямляя плечи, сказал Бой-Ударов. — Газетчики тоже должны отдыхать. Завтра вы услышите толки на улицах, в трамваях и в автобусах, но сегодня надо отдыхать! Мы еще напишем и напечатаем немало статей, но сегодняшняя ночь никогда не изгладится из вашей памяти. Однако и это не должно мешать отдыху. Почем знать, может быть, завтра вам некогда будет и вздохнуть, потому что Коночкин или Сердюк начнут новую атаку и примутся доказывать, что все написанное ложь и клевета. И вам придется отбиваться, искать свидетелей, документы, а свидетелей отправят в командировки или выгонят со службы, и надо будет ехать за ними…

— Муровцева уже выгнали! — вздохнул Чащин.

— Тем более необходимо отдыхать! Солдат должен уметь засыпать и после боя и накануне боя. Хотя, — тут он вдруг улыбнулся, и лицо его стало добрым, усталым и необыкновенно светлым, — должен признаться, что в ночь перед появлением первого моего фельетона я не мог заснуть ни на минуту и встал в очередь перед газетным киоском с пяти часов утра.

Гущин спал на диване. Он привык к газетной работе и не находил ничего необыкновенного в том, что печатаются его снимки.

Они разбудили фоторепортера и все вместе вышли из редакции. Город утопал в прозрачных предрассветных сумерках, воздух был напоен каким-то необыкновенно тонким ароматом. Чащин спросил:

— Что это?

— Каштаны выбросили свечи! — сказал Бой-Ударов.

Чащин увидел в листве каштанов прозрачные, осыпанные цветами стебли и вспомнил о других свечах, виденных раньше. Те были красивее, хотя теперь он понял, что то были всего лишь трубочки магнолий.

20

Трофим Семенович проснулся в самом благодушном настроении. Воскресенье — день заслуженного отдыха. Он потянулся в постели, отбросил одеяло и с некоторым неудовольствием понаблюдал за колышущимся животом, который, казалось, жил отдельно от всего остального тела, даже сотрясался не в такт дыханию. Да, фигурка стала портиться!

Впрочем, для этого есть разные врачи, массажисты, физкультура — не та, в примитивном смысле слова, какой довольствовался Трофим Семенович в прежние времена, когда был грузчиком на мельнице и для отдыха крутил солнце на турнике, нет, та физкультура не для него! Существует еще и лечебная физкультура! Кстати, надо отдать приказ, чтобы в «Чинары» завезли все эти самоновейшие лечебные аппараты: механическую лодку, неподвижный велосипед и что там еще требуется. Тогда можно будет ездить в «Чинары» не только для того, чтобы половить рыбку и сыграть в преферанс, но и соединить приятное с полезным — заняться лечебной физкультурой.

Он накинул халат и прошел в ванную комнату. С тех пор как Трофим Семенович остался один, он предпочитал жить в гостиницах. Да и перебрасывали его с места на место так часто, что не было смысла обзаводиться домом. К тому же, чем плоха жизнь в гостинице? За трехкомнатный номер «люкс» он платил по договоренности с заведующим отделом коммунального хозяйства двадцать пять рублей в месяц, не надо было заботиться о еде: завтрак, обед и ужин ему подавали в любое время и всегда из первосортных продуктов. Лучше приберечь деньги на тот случай, когда придется уходить, так сказать, в тираж, тогда он купит маленькую дачку под Москвой или под Киевом и станет доживать свой век как всеми уважаемое частное лицо. А при его заработной плате и прочих возможностях скопить эти деньги не так уж трудно, даже ни в чем не ограничивая себя.

Приняв душ, он позвонил в ресторан, чтобы принесли завтрак.

В соседнем номере, кричал петух, куры стучали клювами по полу: сосед, директор Мылотреста, кормил свою птицеферму. Вчера по распоряжению Трофима Семеновича ему доставили в гостиницу два мешка комбикорма прямо с мельницы. Хотя этот докучный шум немного мешал сосредоточиться, но в общем Трофим Семенович был доволен соседом. Ни на одном совещании директор Мылотреста не критиковал Трофима Семеновича. Жизненный опыт Трофима Семеновича подсказывал, что чем больше раздашь таких мелких подачек, чем больше сделаешь поблажек, тем легче жить. Вот хотя бы Коночкин… Он как-то заикнулся, что его мамаша любит откармливать кабанов, у нее бывают удивительные экземпляры, по полутонне весом, — куда там экспонаты всяких сельскохозяйственных выставок, мадам Коночкина забила бы всех, если бы вздумала отправить своих кабанчиков на выставку! — но вот беда, корму не хватает! «Посудите сами, такой хряк съедает в день чуть меньше того, что он весит!» И Трофим Семенович немедленно включил показательное хозяйство Коночкиной в список подшефных организаций. А результат? Коночкин ухаживает за Виолой, вот-вот свадьба, а в газете он играет первостепенную роль!

В это время зазвонил телефон. Сосед спрашивал, читал ли Трофим Семенович сегодняшнюю газету…

Какая-то странная спазма на мгновение сжала сердце Трофима Семеновича. Голос пропал, и сколько он ни пытался произнести равнодушный вопрос: «А что там сегодня?» — получалось нечленораздельное мычание. Сосед подождал, подождал, потом неискренним голосом произнес:

— Что наша жизнь, картошка! Весной не посадят, так летом обязательно съедят! Не забудь сказать там своему бухгалтеру, чтобы он оформил этот комбикорм вчерашним числом и принял деньги. Мой шофер, кажется, не успел расплатиться…

Ничего не было сказано о том, что же такое интересное есть сегодня в газете, но эти как бы равнодушные слова произвели на Трофима Семеновича удручающее действие. Если уж директор Мылотреста, которого он считал своим другом, говорит о каких-то деньгах, значит дело плохо. Трофим Семенович с необычайной ясностью вспомнил, как однажды его снимали с поста начальника главка Маслопрома. Там тоже все началось с маленькой газетной заметки. Но теперь-то Трофим Семенович как будто обезопасил себя с этой стороны. Доброе знакомство с заместителем редактора много значит… Откуда же такая беда?

Ведь этот щенок репортер должен сейчас находиться где-то у черта на куличках! Редактор был довольно далеко от города, в «Чинарах», бояться его не следовало. Во всяком случае, он не отказался от путевки, правда, бесплатную взять не пожелал, но все же…

Официант принес завтрак и, почтительно поклонившись именитому клиенту, привычно ловко расставил все на столе. Но Трофиму Семеновичу показалось, что и официант поглядывал на него с каким-то особенным значением, как будто изучал его лицо или искал на нем следы волнения.

«Не иначе как читал, подлец!» — подумал Трофим Семенович, но спросить, что такое там напечатано, не мог. Официант исчез, оглянувшись в дверях, и опять в его взгляде мелькнуло нечто похожее на злорадство.

«Где взять газету?» — вот в чем был вопрос. Трофим Семенович, как и многие его товарищи по работе, на дом газету никогда не выписывал, в очередях у киоска не стоял, ему приносили газету на службу вместе с утренней почтой. И зачем ее выписывать, когда учреждение обязано иметь все нужные газеты. Звонить соседу было бесполезно, он тоже газет не выписывал; ему, наверно, просто позвонили из города и проинформировали, чтобы он отныне остерегался всякой связи с Трофимом Семеновичем. Трофим Семенович знал, как это делается! Ему тоже неоднократно приходилось узнавать о чужой беде по телефону, и он тоже немедленно принимал нужные меры.

Выяснить размеры бедствия без газеты было невозможно. Трофим Семенович, кое-как справившись с волнением, позвонил на квартиру Коночкину.

Его долго спрашивали — он узнал по голосу мадам Коночкину, — кто говорит, по какому делу нужен товарищ Коночкин, и как он ни пытался отмолчаться, пришлось назваться. Тогда телефон вдруг разъединили, и Трофим Семенович понял: произошло что-то ужасное. Неприятность столь велика, что от него уже бегут, как от зачумленного.

И надо же, чтобы все это произошло в воскресенье, когда невозможно организовать никакой отпор! В любой иной день Трофим Семенович уже знал бы размеры опасности и обзвонил всех, кто мог защитить его. Умные люди, приступая к новой работе, прежде всего заботятся о том, чтобы иметь на всякий случай сильную руку. У директора Мельтреста, конечно, была такая рука… Да что далеко ходить, в его доме отдыха отдыхали или бывали многие видные люди. Он и создал этот дом, исходя из опыта одного своего приятеля, который выехал на таком доме из множества неприятностей.

Вся беда в том, что сегодня воскресенье! За выходной день эта заметка будет прочитана так тщательно, изучена с такой свободой восприятия, что завтра ее будут помнить наизусть. Разве сам Трофим Семенович, прочитав о ком-нибудь из вышестоящих товарищей такую заметку, не злорадствовал? Как же, держи карман шире! Он тоже непременно добывал газету и принимался читать и перечитывать сообщение, чтобы при случае не только щегольнуть осведомленностью, но и процитировать! И вот это случилось с ним самим!

Он быстро оделся, накинул пальто, хотя на улице было жарко, и выскользнул из гостиницы. Именно, выскользнул. Вот до чего дошло!

Только на улице Трофим Семенович вздохнул свободнее, но и то спрятал лицо в воротник пальто, как будто у него болели зубы.

В киоске газеты, конечно, уже не было.

Он бесцельно брел по улице, ища вывешенную в витрине газету, и вдруг увидел толпу. Все было ясно!

Оглядев толпу и не заметив в ней ни одного знакомого лица, Трофим Семенович осторожно протиснулся вперед и замер. Прямо на него глядел его собственный портрет. Ниже, по всему тексту статьи, были размещены портреты его заместителей и помощников.

Но черт с ними, с заместителями! Трофим Семенович готов был пожертвовать любым из них, лишь бы не трогали его самого, а тут ведь били именно по нему! И это была не заметка, это была большая, хуже, — огромная статья, занимавшая две трети газетной страницы сверху донизу.

И как же не соответствовал его портрет, портрет благодушного, но сильного человека, спокойно взирающего на читателей, тому, что об этом человеке говорилось в статье! Трофим Семенович, едва впившись в первую строчку, уже не мог оторваться, придвигаясь все ближе к витрине, выжимая кого-то из толпы, наступая кому-то на ноги, словно эти строки притягивали его. Он уткнулся в чье-то плечо подбородком и не заметил этого: весь внимание, весь зрение.

Среди читателей там и тут слышались ядовитые восклицания:

— Вот это дает жизни!..

— Кто этот Чащин?

— Ну, теперь товарищ Сердюк поедет обратно муку грузить!

— Да, он намолол тут за этот год! Все мельницы позакрывал!

— А что ему, толстому бугаю, с возами на мельницу не ездить! Они ему только для отчета были нужны!

Трофим Семенович поеживался, но оторваться от газеты уже не мог. Поразительно, эти люди, стоявшие тут, которых он никогда не видел, знали о нем все! Трофим Семенович со страхом подумал, что такая статья могла бы появиться и без участия Чащина, если судить по тому, как знали его дела эти посторонние люди. Теперь Трофим Семенович будет знать, как осторожно надо поступать, если хочешь сохранить и свой пост и необходимое спокойствие. И тут же вздрогнул: пожалуй, больше у него уже не будет никакого поста.

Человек, на плечо которого Трофим Семенович, опирался подбородком, кончил читать и неожиданно повернулся, и Трофим Семенович вдруг попытался нырнуть в толпу. Перед ним был Чащин.

— А, Трофим Семенович! — каким-то равнодушным тоном сказал Чащин, будто это было обычным делом, когда возле газетной витрины встречаются автор статьи и его герой. И какой герой! Добро бы положительный, — Трофим Семенович вспомнил, что герои делятся на положительных и отрицательных, но он не хотел быть ни тем, ни другим. И тут он впервые испытал чувство такой злобы, что, кажется, доведись встретиться в темном переулке, у него не дрогнула бы рука изничтожить этого строчкогона. Не убить, конечно, а измордовать, да так, чтобы он на весь век отказался клеветать на добрых людей. А Чащин будто и не замечал, как потемнели глаза у Трофима Семеновича, и машинально спросил:

— Ну как статья?

— Ничего, — так же машинально ответил Трофим Семенович, все еще соображая, куда и как ударил бы он поначалу.

— Жаль, сократили! — сказал Чащин. — Вся история о том, как вы разогнали всех, кто давал мне сведения, выпала. Ну, да об этом поговорят при обсуждении статьи.

— Обсуждении?

Только теперь Трофим Семенович понял, что этим дело не кончается, а лишь начинается! Ведь теперь начнутся обсуждения, придется сидеть, краснеть, пыхтеть и каяться, каяться, каяться! А Чащин, по-прежнему занятый только своими мыслями, продолжал:

— Я думаю, директор Мылотреста тоже немного сбавит куражу! У него порядки такие же точно!

Тут Трофим Семенович метнул взгляд снова на статью и увидел примечание под ней, напечатанное жирным шрифтом:

«Все недостатки работы Мельтреста, отмеченные выше, судя по письмам наших читателей, имеются и в Мылотресте. Ждем, что общественность Мылотреста обсудит эту статью и примет меры к устранению подобных недостатков. Редакция».

— Вон вы, выходит, какой богатырь? «Единым махом семерых побивахом»?

— Что же поделаешь, Трофим Семенович? Ведь на всякое чиханье не наздравствуешься. А если этот директор человек умный, он и сам поймет, что дальше так жить нельзя…

— Значит, меня под нож, а другим поучение?

Тут их начали окружать со всех сторон, и Трофим Семенович понял, что дальше вести разговор опасно. Пока зрители держались тихо, по-видимому, еще не поняли, что перед ними тот самый Трофим Семенович и есть, чье имя напечатано в газете такими крупными буквами. А если поймут? И Трофим Семенович начал потихоньку выбираться из толпы, стараясь не глядеть больше на Чащина. А тот тоже выбирался следом. И когда они отошли от толпы на несколько шагов, вдруг спросил:

— Скажите, Варя еще не вернулась?

— Молчать! — взвизгнул дурным голосом Трофим Семенович. — Как ты осмеливаешься трепать имя моей дочери своим грязным языком?

— А я-то думал, что вы умнее! — сказал Чащин, покачал головой и пошел прочь, не оглядываясь.

Это презрительное равнодушие было последней каплей горечи, которую мог вместить в себя распаленный Трофим Семенович.

Он бросился обратно в гостиницу. Ходить по улицам сегодня было ни к чему. Все знакомые стали бы сочувствовать ему в лицо и хохотать за спиной, незнакомые могли бы узнать по портрету. Надо было собрать силы для ответного удара.

На этот раз мимо Бестии Ивановны проскользнуть не удалось. Трофиму Семеновичу даже показалось, что она нарочно сторожила его в своем стеклянном аквариуме, превратившись в акулу. Не успел он подойти к лестнице, как она окликнула его. И ничего медового в ее голосе не было:

— Товарищ Сердюк, заведующий коммунальным хозяйством просил узнать, когда вы намерены освободить номер?

— К… как? — Трофим Семенович начал заикаться от неожиданности.

— А так! — отрезала Бестия Ивановна. — И прошу оплатить пользование номером. С первого числа вам начислена новая цена: шестьдесят восемь рублей в сутки… — Она пощелкала для порядка на счетах, хотя Трофим Семенович мог бы поклясться, что перед ней давно уже лежал расчет в ожидании этой минуты. — Итого тысяча девятьсот четыре рубля. А с первого числа следующего месяца, согласно постановлению гостиничного треста, оплата удваивается…

— Т… тысяча… — пробормотал Трофим Семенович.

Ему и в голову никогда не приходило, что гостиница может стоит так дорого.

— И девятьсот четыре рубля! — холодным тоном добавила Бестия Ивановна. — А как же? — возмутилась она на его удивление. — Номер-то «люкс», он денег стоит!

— Я… я освобожу… — Трофим Семенович провел рукой по лицу, покрывшемуся холодным потом.

«Конечно, бухгалтер не согласится провести такой счет и оплатить гостиницу! Но это уж настоящее предательство со стороны заведующего коммунхозом!» — он заскрипел зубами и пополз вверх по лестнице, по которой еще вчера гордо восходил.

Едва он вошел в номер, как зазвонил телефон. Директор Мылотреста опять интересовался, прочел ли он газету? Должно быть, директор все время сидел под дверями и прислушивался, когда Трофим Семенович вернется. Трофим Семенович вдруг почувствовал, как кровь закипела в его жилах. Ну нет, он не будет тонуть один. Умирать, так с музыкой! И он нарочно громко спросил:

— А ты, сосед, читал?

Удар был нанесен правильно. Директор Мылотреста заикнулся, вякнул каким-то неправдоподобным голосом:

— А что там ч… читать-то?

— А ты прочти, прочти, — холодно сказал Трофим Семенович. — Газета висит на углу Скобелевского. Все читают, и ты прочти! Да позвони Бестии Ивановне, чтобы она выписала тебе счет на номер. Там с тебя одна тысяча девятьсот четыре рубля причитается за последние двадцать восемь дней. «Люкс» — он денег стоит!

Он послушал, как трубка упала на рычаг, и рассмеялся. Должно быть, супруга директора теперь тащит мужу валерьянку. Так ему и надо — не злорадствуй!

Во всяком случае, этот разговор вдохнул жизнь в разбитое тело Трофима Семеновича. Он нетерпеливо набрал другой номер.

— Позовите Коночкина! — грубо сказал он, услышав голос содержательницы частной свинофермы.

И столько власти было в его голосе, что та и не подумала спрашивать, кто да что. Коночкин мгновенно оказался у аппарата.

— Слушай, Иван Иванович, — все так же грубо и властно заговорил Сердюк, — пожар надо тушить!

— А я не бранд-майор! — не менее грубо парировал Коночкин.

— А кто же ты тогда? Ведь ты жених Виолы? К кому же мне постучаться, как не к тебе? Ты же этого щелкопера до газетного листа допустил.

— У меня с вашей Виолой ничего общего нет, Трофим Семенович, — холодно сказал Коночкин. — Вы лучше спросите ее, почему она пошла на практику в Камыш-Бурун? Разве я не мог устроить ее на любой дизель-электроход экспрессной линии? А она к этому Чащину побежала. Вот вы с ним теперь и цацкайтесь!

Тут трубка упала на рычаг, и Трофим Семенович вдруг почувствовал дурноту. Дрожащей рукой он налил в рюмку коньяку и выпил залпом. Одно дело, когда ты сам говоришь грубо, это необходимо, чтобы другие чувствовали твою власть, но когда грубо говорят с тобой, тогда земля под ногами начинает покачиваться и ты сразу понимаешь, что она всего-навсего не очень устойчивый шар.

— Какой подлец! — от души сказал Трофим Семенович и лег на диван.

Увы, он и сам понимал, что Коночкину его ругательство — тьфу! Но как же велика беда, если даже этот выползень отказывается от его дочери! «Да, а что он сказал насчет ее поездки? К Чащину? Что?» — тут Трофим Семенович охнул и тихонько заскулил, как побитая собака.

21

Виола узнала о появлении статьи Чащина из радиопередачи «По страницам областных газет». Обычно она включала трансляцию на все громкоговорители судна, но тут, услышав фамилию отца и, следовательно, собственную, вдруг выключила приемник. Однако, сделав чрезвычайное усилие воли, мгновение спустя она вновь включила передачу, стараясь не думать о том, что говорят сейчас матросы и рыбаки.

Приемник вещал равнодушным голосом, и фамилия отца склонялась в каждой фразе. И зачем только им понадобилось передавать эту проклятую статью целиком?

Сейнер шел на новый квадрат, матросы и рыбаки отдыхали, и, конечно, все слышали передачу. Виола боялась взглянуть на себя в зеркальце, привинченное к стене каюты; ей казалось, что лицо ее горит. Только бы никто не вошел к ней, пока она хоть немного успокоится!

Но вот ее мучения кончились, другой равнодушный голос пробормотал: «Передаем легкую музыку…» — и из эфира понесся вальс «Дунайские волны». Когда-то Виола любила этот вальс, но после того, как он вошел в цикл этой самой легкой музыки по радио, он ей опротивел. Впрочем, очень может быть, что сегодня ей показалась бы противной любая музыка…

Что делать?

Этот вопрос возник у нее с первым словом статьи Чащина. Оставаться здесь и встречать любопытствующие, а может быть, и недоброжелательные взгляды людей, с которыми сдружилась и которых полюбила, она не могла. Но разве в любом другом месте ее не спросят: «Сердюк? А, простите, пожалуйста, кто ваш отец?» Или еще прямее: «Вы не того ли самого Сердюка дочка?» И ей нечего будет сказать, потому что каждый подумает словами известной пословицы о яблоне и яблочке… А разубеждать их, этих самых вопрошателей, у нее нет никакого желания.

Она провела пуховкой по лицу, стирая горячую краску, но ничего не добилась, с сожалением оглядела уютную свою каюту и вышла на палубу. Ну, так и есть! Матрос у штурвала взглянул на нее так проницательно, словно хотел сказать: «Ага, попалась!» Она отвернулась и боком прошла до капитанской каюты.

Из каюты капитана слышался тот же вальс. Значит, капитан уже знал все!

— Товарищ капитан, — подчеркнуто официально начала Виола, — я прошу вас списать меня с судна!

Капитан стоял, не спуская с нее глаз. Шишковатое лицо его все в ямках и рытвинах, будто за сорок лет стояния на мостике морские волны размыли его, сделав похожим на рельефное изображение какого-нибудь уголка побережья, медленно багровело. В глазах, небесно-голубых обычно, появился темный блеск.

— Струсила! — спросил он так громко, будто вокруг свистел шторм.

Виола с ужасом подумала, что первый помощник и штурвальный, находящиеся на мостике, услышат каждое слово. С человеком, наделенным таким голосом, нельзя разговаривать по секрету.

— Но мой отец… — нерешительно сказала Виола.

— А бис ему в ребро, тому батькови! — загремел капитан. — Я з им познайомился ще тыждень. Цен батько дуже шановный, та не за всякий шан выпьешь пива жбан. За йего я пить бы не стал!

— Но ведь команда будет говорить…

— А они умнее тебя, Варечка! — сказал капитан, и Виоле ничего не оставалось, как уйти обратно.

Она и в самом деле не заметила, чтобы отношение к ней команды и рыбаков в чем-нибудь изменилось. Никто не высказывал ни жалости, ни злорадства. Сейнер ходил по дальним квадратам, продукцию сдавал на плавучие базы, к берегу не выходил ни разу, и две недели Варя, — теперь она даже в мыслях называла себя только так, — жила одними радионовостями. Отец не послал ей ни одной радиограммы: видно, отбивался от Чащина или передавал дела. Варя понимала, что остаться на своем посту после такого разгрома ему не удастся.

В передачах по радио отца называли еще несколько раз, но теперь его имя было в целом списке. Вторым всегда шел сосед по гостинице директор Мылотреста, потом к этим именам присоединили имя бывшего жениха Вари Коночкина, затем имя какого-то директора Маслозавода — одним словом, даже непосвященный человек мог понять, что в городе идет большая борьба. И все это началось с Чащина! И с нее! Не подскажи она Чащину, как найти редактора газеты, не предай она отца… Но Варя тут же спохватилась. Разве это предательство? Предательством было то, что она, догадываясь о плохой работе отца, молчала, терпела, делала вид, что это ее не касается. Нет, Варенька, касается! Да еще как касается!..

Так казнила она себя, раздумывая над тем, что произошло. В эти дни с плавучей базы на сейнер передали пачку газет, и Варя снова прочитала статью.

Статья показалась ей ужасной. Она опять пришла к капитану, на этот раз потому, что испугалась за отца. Что он там предпримет, один, без дружеского совета, без поддержки? И капитан разрешил ей списаться с судна «по семейным обстоятельствам».

Еще два дня она ждала замену. Наконец пришла плавбаза, и с нее на сейнер перешел угрюмый юноша, вызванный из отпуска. Увидев Варю, он, не здороваясь, буркнул:

— Значит, это я из-за вашего папаши путевку потерял? Небось он меня в «Чинары» не пригласит!

Варя промолчала. Упоминание «Чинар» показывало, что дела отца приняли серьезный оборот.

Сойдя со своим маленьким чемоданчиком на берег, она торопливо направилась к гостинице, избегая людных улиц. У гостиницы она приостановилась, как перед прыжком в воду, надеясь в глубине души, что Бестия Ивановна окружена чающими пристанища и не заметит ее. Открыв дверь, она ужаснулась. Вестибюль был пуст, и Бестия Ивановна глазела на дверь, будто нарочно поджидала, когда появится Варя. Варя попыталась сделать вид, что не заметила ее, но Бестия Ивановна уже вышла из конторки.

— Виола Трофимовна, — запела она, — здравствуйте! Давненько у нас не были!

— Меня зовут Варвара Трофимовна, вы ведь сами записывали меня в книгу и видели паспорт.

— А кто вас, нынешних, разберет! Сегодня вы Виола, завтра Федора, вчера дочь почтенных родителей, а нынче дочка грузчика…

— Варвара, а не Федора! — гневно перебила Варя.

— А к кому вы изволите идти, Варвара Трофимовна? — сладким голоском спросила Бестия Ивановна. — Имейте в виду, девушкам неприлично ходить в гостиницу…

— Я к отцу… — удивленно сказала Варя и поняла, что надо было просто повернуться и уйти, не давая Бестии Ивановне новых козырей. Та вдруг закивала головой:

— Ах, ах, ах! А ваш батюшка здесь не живет! Выгнали! Выгнали как неплательщика! И в суд дело передали! А вы и не знали? Значит, вы тоже от него сбежали? Хороша дочка, ничего не скажешь!..

На счастье Вари, откуда-то из глубины раздался гневный окрик:

— Швейцар!

Бестия Ивановна подпрыгнула, повернулась на одной ножке и исчезла. Варя удивленно взглянула ей вслед. Раньше сама Бестия Ивановна вызывала швейцара таким вот гневным голосом. Тут только Варя обнаружила в конторке еще одну женщину, которая сказала:

— Швейцар справок не дает. Все справки у администратора. Подойдите сюда. О ком справляетесь?

— Сердюк Трофим Семенович…

— Выехал. Две недели назад. Куда — неизвестно.

У Вари часто-часто забилось сердце. Но оставалась еще одна надежда. Она робко спросила:

— Чащин Федор Петрович…

— Выехал. Десять дней назад. Адрес неизвестен, — отрапортовала женщина, явно щеголяя своей памятью. — Вообще все постоянные жильцы выехали. Если вам нужен номер, пожалуйста. Есть номера на все цены…

— Дайте что-нибудь подешевле, — устало сказала Варя и протянула документы.

22

Повздыхав и бесцельно походив по маленькому номеру, в котором не было не только ванны, но даже и умывальника, Варя вышла на улицу. Новоиспеченный швейцар Бестия Ивановна, опасливо взглянув на конторку администратора, побоялась высказать ей свое полное пренебрежение, но от этого Варе было не легче.

Город затянуло зеленью так плотно, будто весь лес из окрестных мест пришел сюда на отдых. Редкие прохожие, казалось, должны были аукаться, чтобы не заблудиться. Во всяком случае, такое именно желание возникло у Вари. Ей хотелось закричать: «Папа, где ты?», как хотелось крикнуть и другое: «Фе-дя-я!..» А этот бестолковый журналист не осмелился даже сообщить радиограммой о перемене своего адреса.

Зелень на улице, впрочем, была хороша хоть тем, что скрывала давно не беленные и не крашенные стены домов, выщербленные плиты облицовки, грязные подъезды. Она усмехнулась: вот тема для следующей статьи Чащина. Зеленые насаждения вместо планового ремонта строений. Впрочем, черт с ним, с Чащиным! Больше она не станет вмешиваться в его судьбу. Себе дороже!

Она торопливо прошла к зданию Мельтреста. Там-то уж, наверное, знают, где ей искать отца. И остановилась среди улицы.

Вывески, такой шикарной, огромной, на черном стекле золотом, не было. Вообще не было ничего, напоминающего о том, что тут когда-то было одно из самых шумных учреждений города. Зияли распахнутые ворота и двери, в которых раньше сидел человек с ружьем, и в эти ворота въезжали машины, груженные каким-то металлом. Группа рабочих втаскивала станки, расставленные прямо на улице. Во всех этажах здания шла какая-то работа.

Нет, контора была. Она помещалась в сторожке, и на двери сторожки висела временная вывеска из фанеры. Варя подошла ближе и прочитала:

«КОНТОРА МЕЛЬНИЦЫ № 1.

ПРИЕМ ЗАКАЗОВ ПРОИЗВОДИТСЯ

С 9 ДО 17 ЧАСОВ».

Только тут Варя разглядела сквозь окна, что на том этаже, где размещался роскошный кабинет ее отца и кабинеты похуже — его заместителей, во всю длину зала (переборки были сняты) протянулись мельничные валы. Рабочие втащили ящик в вестибюль здания, вскрыли его и проворно потащили какие-то машинные части наверх, где шел монтаж вальцов мельницы.

Человек в парусиновом костюме, измазанном машинным маслом и мучной пылью, распоряжался во дворе разгрузкой машин. У рабочих что-то не ладилось, и он вдруг подставил широкие плечи под железную балку, крякнул, и весь станок передвинулся к деревянным скатам. Рабочие подхватили его, крикнули: «Пошло, пошло, само идет!» — и станок вмиг оказался на земле. Тут его зацепили тросом, бригадир взмахнул рукой, где-то загудела лебедка, и станок пополз в пролом, сделанный в стене.

Варя подошла к бригадиру и осторожно спросила:

— Вы не знаете, где найти товарища Сердюка?

Бригадир оглянулся, и Варя тихонько ойкнула, как в детстве. Это был отец.

Как же давно она не видела его в рабочей одежде, занятого делом! Как она могла забыть, что когда-то он приходил домой в таком вот брезентовом костюме, весь пропахший мукой, с белым, словно напудренным, лицом, брал ее на руки и подбрасывал, казалось, под самое небо, крича во весь голос: «Вира!», и ловил ее снова на руки, восклицая: «Майна!» Ведь Варя так любила эту игру.

Отец стоял, понурив голову, пряча глаза, и Варе вдруг захотелось ободрить его, приласкать, чтобы вызвать в глазах тот же веселый, озорной блеск, который так радовал ее когда-то в детстве. Она прижалась к его широкому плечу и чуть слышно сказала:

— Вира, папа, вира! Все вверх и вверх! И все будет хорошо!

Как-то незаметно рабочие отошли, скрылись в проломе, там послышались их голоса, стук и звон инструментов. Отец тихо сказал:

— Кончились мои высоты, дочка. Единственная высота, на которую меня еще могли поставить, мельница! «Ты, — сказали, — ее загубил, ты и восстанови!»

— Так это же хорошо, папа!

— Чего уж хорошего! Я-то всего прораб! А кругом инженеры. По проекту — инженер, по механизмам — инженер, по эксплуатации и то инженер, как будто я забыл, как валы на мельнице вертятся…

— Где же ты живешь? — спросила Варя, с грустью глядя на осунувшееся лицо отца.

— А тут же! — равнодушно мотнул он головой на конторку. — Там есть комнатка, вот я ее и занял. Много ли мне надо? — со скрытой издевкой над самим собой спросил он. И вдруг оживился. — А нашему соседу похуже пришлось! Директору Мылотреста. Прямо в тюрьму угодил. Оказывается, он крепко погрел руки. Да и Коночкину влетело: из города его выставили, квартиру отобрали. Ну, да у него еще матушкино поместье осталось. Правда, кабанчиков пришлось продать, кормить-то оказалось нечем!

Эти саркастические замечания только и напомнили Варе те времена, когда Трофим Семенович был директором и любил позлословить о неудачах своих ближних. Но Варя простила ему это минутное увлечение: ведь директор Мылотреста и Коночкин не напрасно кружились вокруг отца, как воронье.

— Дай мне ключ, папа, — попросила она.

— Это еще зачем? — сурово спросил он. — Иди на квартиру Коночкина, там тебя ждут!

— Опять Коночкин? — сразу обозлясь, спросила Варя.

— Что ты, что ты! — вдруг струхнул отец. — Какой Коночкин? Там тебя Федор ждет…

— Какой еще Федор? — насторожилась Варя, готовая заплакать от обиды.

— Да твой Федор! Твой!.. Чащин! — И так как она ничем не проявляла своих чувств, отец продолжал говорить каким-то сбивчивым, торопливым голосом: — Это он раскопал, что я имею профессию. И отстоял-таки меня! Пошел в обком, пошел в облисполком, начал кричать, что нельзя человека губить, когда они же сами и виноваты, что выдвинули без знаний, испортили, а теперь готовы утопить в ложке воды! Тут Голубцов приехал, тоже присоединился к нему. Ну и вот… Да ты не огорчайся, работа как раз по мне! Я же отличным был мельником…

Варя промолчала. А отец торопливо продолжал:

— Он же каждый день ко мне приходит! Уже два раза в газете писал о восстановлении мельницы! Да вон он идет!

Варя оглянулась, вспыхнула и, взяв из рук отца ключ от его комнатки, пошла к сторожке, будто и не слышала отчаянного крика:

— Варенька, подождите!..

Трофим Семенович пожал плечами и вошел в здание мельницы. Он тут ни при чем, пусть решают эти вопросы сами…

«Мадонна благородная»

1

Посадка на этом аэродроме, стремительно летевшем нам навстречу, не предполагалась. Самолет шел из Риги в Москву, но Москва не принимала…

Но вот самолет выровнялся наконец, и край земли начал полого опускаться. Из боковых окон было видно, как вокзал аэродрома все падал и падал и в конце концов потерялся где-то на краю горизонта. Самолет коснулся земли, натужно взревел и сразу превратился в большой неуклюжий автобус, к которому по ошибке были приделаны крылья. Он и шел, как автобус, раскачиваясь, переваливаясь с боку на бок, разбрызгивая снежные заструги, так что вихри из-под колес достигли окон. Видно, здесь недавно прошла метель, та самая, что заслонила нам дорогу в Москву.

Я взглянул на своих спутников. Гордеев в ответ на мой взгляд только удрученно пожал плечами. Марта спала. Лицо ее, утомленное длительной болтанкой, было бледным, локоны развились. Она казалась много старше своих лет. Зато сейчас она больше походила на жену пожилого, строгого профессора, каким и был Гордеев.

Самолет подруливал к аэровокзалу. Вокзал выглядел уютно и спокойно. Он приглашал выйти и посмотреть на незнакомый город, обещая гостеприимство. Не знаю, почему, но иные вокзалы сразу обещают неудачи и неудобства. Этот в законченной простоте своих строгих линий хранил именно ощущение уюта и покоя.

Дверца кабины хлопнула, вышел коренастый, черный как уголь летчик, сердито сказал:

— Не дают погоду! Ночевать будем здесь!

От голосов пассажиров самолет загудел, как барабан. Почему-то во всех случаях вынужденной посадки каждый пассажир считает себя кровно обиженным, а летчиков — чуть ли не личными врагами. Черный летчик покачал головой, повернулся и закрыл за собой дверь. Он не признавал себя виновным.

Марта проснулась, по-детски потянулась, зевнула сладко-сладко и только потом открыла глаза, сразу сделавшись похожей на девчонку: и щеки окрасились румянцем, и губы порозовели, и глаза смотрели с наивной простотой. Оглядев пассажиров, она прижалась к плечу мужа, снова закрыла глаза, пробормотав:

— Как я спала!

Она всегда делала такие неожиданные открытия: «Как я спала!», «Как я поела!», «Как я хорошо выгляжу!» — будто другие должны были обязательно восхищаться этими ее открытиями. Но гул голосов в самолете был до того злым и раздраженным, что даже Марта на мгновение забыла о себе.

— Мы уже в Москве? — спросила она мужа.

— Нет, маленькая задержка, — ласково, как говорят ребенку, чтобы не напугать его, сказал Гордеев.

И голос Марты сразу вплелся в общий гул на той же высокой ноте. Странно, пассажиры гудели так, словно надеялись, что от их гудения самолет тотчас полетит дальше.

Но вот по самолету, ни на кого не глядя, прошел механик, открыл дверь, за ней показалась лестничка с перилами, и уставшие от собственной нервозности люди тихо пошли вниз. Марта передернула плечами, сняла с багажной сетки свой маленький чемоданчик и заторопила мужа:

— Идем, идем! Надеюсь, гостиницу-то нам устроят?

Я вышел последним: мне отдельный номер гостиницы не требовался, а посмотреть на незнакомый город всегда интересно.

Однако Гордеевы ждали.

Цепочка пассажиров уходила по черному с белыми от снежных заструг полосами асфальту куда-то в сторону от аэровокзала, по-видимому к гостинице аэропорта. Марта кутала горло меховым воротником и плотно сжимала коленями полы пальто, повернувшись спиной к ветру. Гордеев смущенно посмотрел на меня. Я понял: в гостинице на аэродроме не было отдельных номеров, там скорее всего общежитие для случайного ночлега, и теперь Гордеев готов предъявить мне некоторые претензии. Я был главным в нашей бригаде, значит, я и обязан отвечать за покой моих спутников.

Я молча зашагал в здание вокзала.

На меня чуть не налетел длинный прохожий в берете и в легком пальто, подбитом мехом. Он шел мимо нас, торопясь к единственной машине с зеленым огоньком счетчика. Миновав меня, он наткнулся на Гордеевых и вдруг остановился. Сразу послышался мягкий взволнованный голос:

— Марта!..

И после паузы, во время которой он успел бросить быстрый взгляд на меня и Гордеева, более сдержанно:

— Кришьяновна!.. Как вы сюда попали?

Марта вздрогнула, выпрямилась, брови ее сошлись треугольником, она недоверчиво спросила:

— Герберт?..

Они стояли, как снежные призраки, нечаянно нашедшие друг друга.

Впрочем, женщина всегда возвращается к реальности быстрее, чем мужчина. Марта обернулась ко мне и Гордееву. Я еще увидел, как остро сверкнули ее расширенные зрачки, но голос, когда она заговорила, был совершенно спокойным:

— Вот неожиданная встреча, правда, Александр?

Мне показалось, что она говорила это только для того, чтобы успокоить мужа. Затем, уже показывая на меня, вновь обратилась к неподвижно стоящему молодому человеку:

— Это наш друг. А это Герберт, тоже художник, мой институтский товарищ и ученик Александра Николаевича… — И не назвала ни одной фамилии, словно подчеркивала: отношения должны быть самыми короткими.

— Не очень он меня слушался, этот ученик, — проворчал Гордеев.

— Здравствуйте, Александр Николаевич!

Человек, названный Гербертом, поклонился Гордееву и мне, но не взглянул на нас: глаза его были прикованы к Марте.

Гордеев неопределенно сказал:

— Да, неожиданно, — и, сделав какое-то нерешительное движение, будто не знал, надо ли вообще разговаривать, спросил: — И давно вы здесь работаете, Герберт Оскарович? Мне казалось, что вы не намерены покидать Москву.

— А я сюда ненадолго, Александр Николаевич. Впрочем, прошло уже месяца полтора.

Слова у него были твердые, произносил он их отчетливо и решительно.

— А у нас непредвиденная остановка, — сказала небрежно Марта. — Собираемся в гостиницу.

— Лучшая гостиница в городе — «Бристоль», — вежливо заметил Герберт. — А поужинать советую в кафе «Балтика». Отличная кухня! К девяти вечера там бывает совсем спокойно.

Он назначал свидание! Александр Николаевич, поняв, невольно отступил назад…

Теперь Герберт внимательно рассматривал нас. Глаза у него были холодные, взгляд их словно отодвигал нас, чтобы получше разглядеть. Так смотрят в микроскоп на букашек, увеличивая фокусное расстояние. Когда фокусное расстояние, наконец, установилось, он, разглядев нас со всеми нашими приметами, усмехнулся.

— А вы не изменились, Александр Николаевич!

В голосе его прозвучало сожаление, будто он ждал именно перемен. И скорее всего не к лучшему. Потом он кивнул головой и повернулся к Марте:

— Надеюсь еще увидеть вас… — И пошел к ожидавшей его машине, подставив лицо ветру, прямой, высокий, гибкий.

Марта, словно поняв наконец, что он уходит, торопливо крикнула:

— До встречи, Герберт! — и заторопилась к вокзалу.

— Кто этот Герберт? — сердито спросил я. Почему-то мне было обидно за Александра Николаевича.

— Вы же слышали! Художник, однокашник Марты. Зовут его Герберт Оскарович Брегман. Мой ученик…

Последнее он хотел сказать с иронией, но какая жалкая получилась ирония!

— Давно он знаком с Мартой?

— Они земляки. Но познакомились только в институте. Слишком велика была разница раньше. Марта выросла в крестьянской семье, а отец Герберта в годы буржуазной республики работал в комиссионной конторе, которая спекулировала движимым и недвижимым имуществом, земельными участками, домами, предметами искусства и прочим.

— Он действительно хороший художник?

— Он любит деньги! — Тут Александру Николаевичу изменила выдержка. — Он и Марту сбивал на халтуру… Мне пришлось отказать ему от дома… — Он замолчал.

От дежурного по аэродрому я позвонил в одно из городских управлений, с которым мы сотрудничали, и сообщил о нашем нечаянном визите. На том конце провода дежурный обзванивал гостиницы, ища свободные номера. Гордеев неловко сказал:

— Лучше бы не в «Бристоль», ну его к черту! Наверно, по сотне за номер…

Я никогда не замечал у Гордеева такого недостатка, как скупость, поэтому лишь усмехнулся. И, как бывает во всякой игре с краплеными картами, а судьба, по-видимому, только такими и играет, дежурный управления вдруг бодро сказал:

— Можете ехать в «Бристоль», я договорился, два номера… Машина за вами сейчас придет.

2

Теперь, пожалуй, следует рассказать, какие причины соединили нас, довольно разных людей, в этом путешествии.

Гордеев и Марта — художники. Гордеев давно уже достиг того, что называется «положением», стал профессором, известным искусствоведом, но от живописи отошел: он руководит отличной реставрационной мастерской.

Вероятно, это естественный путь для человека рассудочного, малоэмоционального, каким казался мне Гордеев всегда. И увлечение старинным искусством, приведшее его к забвению собственного таланта, к утрате художественного «я», мне кажется закономерным. Да, Гордеев уже давно не выставляет своих картин, свой талант он отдает чужим произведениям, часто становясь всего лишь рукой давно умершего художника, чтобы дописать отвалившиеся, простреленные во время войны или слизнутые пламенем кусочки поврежденной картины, иной раз такие мелкие, будто картину истыкали иглой, иногда столь большие, что картина считается погибшей. Но в том-то и дело, что для Гордеева такая работа сродни священнодействию! Когда полууничтоженный войной или небрежностью хранителей шедевр искусства получает в его руках новую жизнь, Александр Николаевич, по-моему, испытывает даже большую гордость, чем его коллега, выставивший очередной этюд с березкой или с прудом. Ведь Александр Николаевич возрождает безусловные шедевры искусства, а кто и когда определит, является ли этюд его коллеги с березкой или с прудом тоже настоящим произведением искусства?

Даже женитьба на Марте ничего не изменила ни в творческих настроениях Гордеева, ни в нем самом.

Это, пожалуй, плохо. Во всяком случае, мне это не нравится!

Марта в два раза моложе своего мужа. Она окончила институт под его руководством. Но молодежь самонадеянна. Ей кажется, что вот она-то, молодежь, как раз и создаст шедевры искусства, каких не создали старики. Марта блеснула на дипломной выставке двумя отличными полотнами. Будь я на месте Гордеева, я бы постарался доказать ей, что талант не стареет, и написал бы что-нибудь не менее впечатляющее. А Гордеев предложил ей работу под своим руководством в реставрационной мастерской! Но ведь не у каждого просыпается талант, подобный тому, каким владел сам Гордеев, талант восстановления, талант подражания, что ли…

Я бывал у Гордеевых и дома и в мастерской. Марта, казалось мне, тяготится той скованностью, ограниченностью роли, которая так естественна для реставратора. В самом деле, широко ли разойдешься, если перед тобой драгоценное произведение старинного мастера, которое страдает обычной болезнью старых картин: трещины от неравномерного высыхания масла или лака испортили шедевр… И вам надлежит только заполнить эти трещины!

Еще не так давно считалось смертным грехом восстановление осыпавшихся участков картины. Теперь, когда разработаны легкосмываемые краски, утраченные участки заделываются. Но именно смываемыми красками! И еще пишется акт, какой именно участок тронула рука современного художника!

А у Марты сильный, крепкий мазок. Ей бы писать панно, монументальные полотна, она же возится со шприцами, электрическими рейсфедерами, акварельными кисточками…

Но это в конце концов касается только их двоих. Я мог лишь огорчаться, глядя на них и боясь, как бы не произошел нечаянный взрыв. Посоветовать что бы то ни было Гордееву я не мог. Этот холодноватый, сдержанный человек не располагал к дружеским беседам. А в каком другом случае можно коснуться души человека?

Сам я надеялся стать искусствоведом, но война разрушила все мои надежды. Виной тому оказалось как раз искусствоведческое образование. После первого же знакомства с моими офицерскими документами какой-то помначштаба фронта отправил меня в тыловую команду для проверки эвакуационных работ в зоне боев. Собственно, мне предлагалось следить за успешной эвакуацией музеев и разнообразных хранилищ, но мою команду не стеснялись направлять и на эвакуацию заводов, и на минирование мостов, и бог знает куда.

После одной из таких операций я добрался до самого начальника штаба с просьбой направить меня в действующие части. Разговор, который тогда произошел, навсегда отрезвил меня.

Начальник штаба спросил:

— Вы верите, что мы выиграем войну, хотя сейчас и откатываемся под самую Москву?

— Конечно! — совсем по-штатски, но очень яростно прокричал я.

— Как вы думаете: нужны будут народу впоследствии музеи, библиотеки, архивы, банковские ценности?

— Несомненно…

— Ну, так вот и охраняйте их! — жестко сказал начальник штаба. И уже потом, когда я уходил, еле переставляя ноги, добавил: — Ничего, товарищ майор, настанет время, когда вам придется спасать музеи в Европе!

И я спасал эти музеи в разных городах Европы до самого конца войны да еще и несколько лет после войны. Сначала я разминировал здания музеев, искал потайные гитлеровские хранилища, куда они свезли и нашвыряли навалом сокровища всей Европы, потом собирал умирающих от истощения музейных работников в Берлине, в Вене, в Будапеште, кормил их солдатским пайком, добывал топливо для обогрева промороженных музейных хранилищ и антиквариатов, наблюдал первые робкие экскурсии приверженцев искусства в послевоенные годы в разных городах Европы и, кажется, смирился со своей работой.

Я пробыл за границей два года после окончания войны. И все эти годы для меня война не кончалась. Происходили перестрелки у тайных хранилищ с теми, кто оберегал для бежавших военных преступников награбленные ими во многих странах сокровища; случались нападения злоумышленников на только что открытые музеи: в мире, где все ценности рушились, ценности искусства оставались незыблемыми, их можно было немедленно перепродать и отправить в любую западную страну… Честное слово, я был рад, когда вышел из этой затяжной войны.

Но перейти к научной деятельности мне так и не удалось. Меня направили для работы в отдел по охране государственных ценностей.

Скажем прямо, на однообразие своей жизни я не жалуюсь.

Особенно трудно было в послевоенные годы. Чем суровее жизнь, тем чаще находятся люди, которые стремятся «обойти» трудности. Естественно, что всякий «обход» сопряжен с кривыми путями. Впрочем, любители «кривых дорог» не перевелись и теперь.

Месяц тому назад меня вызвал начальник и коротко спросил, что я знаю об Эль Греко…

В нашем отделе не привыкли удивляться вопросам, каковы бы они ни были. Об Эль Греко я, к сожалению, помнил не очень много. Однако добросовестно выложил все, что знал:

— Эль Греко — испанский художник второй половины шестнадцатого и начала семнадцатого века. По происхождению грек, Доменико Теотокопули, родился на Крите, позже переехал в Венецию, затем в Толедо, изучал Тициана и Тинторетто. Из его работ в наших музеях экспонированы портрет президента Кастильского совета Родриго Васкеса в Музее изобразительных искусств имени Пушкина, портрет одного из испанских поэтов — в Эрмитаже, «Апостолы Петр и Павел» там же и женский портрет под названием «Мадонна Благородная» в Народном музее.

— В Эрмитаже находится портрет поэта Алонсо Суньига, — сказал начальник, потом вздохнул, потер левой рукой шею с таким видом, будто тащил на ней бог весть какой груз, и сердито добавил: — А вот «Мадонну Благородную» должны экспонировать вы. Снова экспонировать!.. — многозначительно подчеркнул он.

Слова начальника никак не укладывались в моем сознании, хотя я уже все понял. Дрожь пробирала меня от злости. Окажись здесь человек, покусившийся на «Мадонну Благородную», вероятно, я не сумел бы сдержать свои чувства.

Перед самой войной, к четырехсотлетию со дня рождения великого художника, в Москве была устроена выставка его работ. И посетители выставки, наверно, запомнили небольшую картину — размер ее примерно тридцать на сорок сантиметров — с пометкой: «СССР, Народный музей».

У нас мало полотен Эль Греко. Но это полотно стояло в первом ряду! Возле небольшой картины всегда толпились взволнованные зрители. Работа датируется первым периодом жизни художника в Толедо, когда он еще не был охвачен мистическими настроениями, только что влюбился в будущую подругу жизни Иерониму де Куэвас и из всех женщин писал ее единственную.

На картине, известной под названием «Мадонна Благородная», изображена головка женщины со взглядом, устремленным вдаль, мимо зрителя. Она как будто видит что-то за вашей спиной, и то, что она видит, вызывает в ней грусть, сожаление… Я стоял тогда часами перед этой картиной, силясь понять, что выражает ее взгляд. Сострадание к человеку? Сожаление о его судьбе? Впечатление было такое, словно изображенная на картине женщина знает все мои тяготы и заблуждения, а может, и мое будущее и огорчена за меня больше, нежели я сам, ибо ее знания выше и глубже…

И вот эта картина, это чудо искусства, подвиг художника, исчезла!

Мне стало трудно дышать, и я невольно оперся руками на стол начальника.

— Спокойствие! — сказал начальник. — Это еще не все! — И я выпрямился снова. Было в его голосе что-то такое, что обещало куда большие трудности. — Пропажа картины произошла три дня назад. Мы вас не беспокоили, я поручил расследование смежному отделу. Но сегодня обстоятельства изменились. Вот посмотрите!

Он подал мне несколько листков бумаги. Это была запись сообщения одной из западных радиостанций. Сообщение было озаглавлено:

«Тайна „Мадонны Благородной“! Сколько может стоить картина в двенадцать квадратных дециметров холста? Знатоки утверждают, что если покрыть ее стодолларовыми бумажками, толщина этого покрова будет равна десяти сантиметрам!»

Дальше следовал текст:

«Знатоки утверждают, что самой дорогой, но никогда не появлявшейся на свободном рынке картиной Эль Греко является „Мадонна Благородная“. Долгое время картина принадлежала русскому магнату князю Юсупову. Она украшала тот зал, в котором высокопоставленные лица Российской империи убили последнего временщика императорского двора Григория Распутина. В начале русской революции концерн нескольких фирм, занимавшихся перепродажей предметов искусства, предложил Юсупову двести двадцать тысяч долларов за эту картину. Юсупов отказался: он не верил в победу революции. Через несколько месяцев ему пришлось бежать из Петербурга в одном белье. „Мадонна Благородная“ долгое время считалась безвозвратно утраченной. О ней писали, что „свирепые большевики“ разрезали ее на портянки для своих юфтевых сапог. Газетчики не задумывались над тем, какие же портянки можно выкроить из куска старинного холста величиной в двенадцать квадратных дециметров. Однако в 1925 году эта картина была экспонирована в одной из картинных галерей России как „национальное достояние“. Концерн неоднократно обращался с предложениями к Советскому правительству о покупке этой картины, но тоже безуспешно. Во время войны картина вместе с другими ценностями была эвакуирована на Восток. После войны картина снова заняла постоянное место в галерее.

И вот эта картина пропала! Как сообщает наш корреспондент, распорядители галереи в панике. Томоженные пункты на границах работают с удвоенной строгостью и придирчивостью. Несомненно, опасения русских, что картина Эль Греко появится за рубежом страны, вполне оправданны: концерн промышленных фирм, торгующих предметами искусства, в своих бюллетенях неоднократно публиковал оценочную стоимость этой картины, и цена ее из года в год повышалась, хотя это делается только для предметов, истинный владелец которых неизвестен. В последнем бюллетене „Мадонна Благородная“ Эль Греко оценивалась в двести пятьдесят тысяч долларов! Появится ли она в списках концерна когда-нибудь под рубрикой „Продается“ или даже „Продана“? Где находится картина размером в двенадцать квадратных дециметров и стоимостью в четверть миллиона долларов?»

Я швырнул аккуратно сколотые листки на стол и сел, не спросив разрешения. Начальник молчал, искоса поглядывая на меня. Я знал: это приглашение к разговору…

— Ну что же, все ясно, — сказал я. — Кто-то из доброхотов информировал корреспондента радиокорпорации о том, что картина пропала. А им только это и надо.

— Все это так, но о пропаже картины пока знали только четыре человека: хранитель музея, служитель комнаты, в которой она висела, рабочий, обнаруживший пропажу, и сотрудник, расследующий это дело. Ну, и само собой разумеется, пятый человек — вор. Теперь же об этом знают все, кто слушает эту радиостанцию…

— Вы хотите сказать…

— Вот именно! Это сигнал! Не удивлюсь, если и сама передача заказана тем самым «концерном промышленных фирм»! А может быть, и само хищение картины подготовлено концерном. Теперь устами радиодиктора организаторы всего этого дела говорят своим сообщникам: «Держитесь! Ищите случая переслать картину к нам! Если сможете, являйтесь с нею и сами!»

3

Расследование показало, что определить время похищения картины можно только приблизительно. Кто бы ни был преступник, действовал он очень умно.

Служитель зала сообщил, что утром во вторник, перед открытием зала для посетителей, во время уборки, когда по залу проходили рабочие с пылесосами, один из них, протиравший стену, удивленно остановился перед «Мадонной Благородной».

«Мадонна» висела на своем месте, а рабочий то пятился от нее, то снова приближался, недоуменно пожимал плечами, даже руками развел и обернулся, чтобы кого-нибудь позвать. Служитель подошел узнать, что привлекало его внимание.

Надо сказать, что служители да и рабочие выставочного зала издавна подбираются из любителей искусства. Иной рабочий разбирается в картинах не хуже какого-нибудь кандидата искусствоведческих наук. Должности эти чуть ли не потомственные, во всяком случае, с этой работы уходят уже на пенсию, а молодежи там как-то незаметно, молодые работают обычно в запасниках и уже потом переходят в выставочные залы.

Картины висели на местах. Служитель поторопил рабочего — пора было пускать посетителей, — но рабочий взволнованно воскликнул:

— Погодите, Иван Яковлевич! Гляньте-ка, что это с «Мадонной» приключилось?

Служитель взглянул пристальнее на картину — и отпрянул.

Бывает, что картины «заболевают». Краска, веками лежавшая на холсте, вдруг начинает пузыриться, вздуваться, а то и отваливаться. Или на картине появляются пятна, как от сырости. Иногда картина тускнеет. Во всех этих случаях немедленно вызывают специалиста-реставратора, а тот уже, как врач у одра больного, ставит диагноз и либо отправляет картину на «лечение» в реставрационную мастерскую, либо прописывает ей кратковременный «отдых» — перемену места жительства, внешней температуры, влажности и прочих условий.

«Мадонна Благородная» была не похожа на себя.

Вдруг служитель коротко ахнул и бросился к телефону.

Главный хранитель, прибежавший на вызов, побелел при взгляде на шедевр Эль Греко. Вместо «Мадонны Благородной» висела заключенная в такую же рамку грубая мазня, ни на что не похожая, сделанная даже и не кистью, а мастихином, состоящая из пятен, какие может размазать по полотну слепой или ребенок. Хранитель схватился за сердце и начал медленно оседать на пол. Если бы рабочий и служитель не подхватили его под руки, он, вероятно, так бы и не встал.

Служитель вытащил из кармана начальника пузырек с нитроглицерином, дал ему лизнуть пробочку, лизнул и сам. Они были в одних годах, и оба хватались за сердце и по менее важному поводу.

Голос к главному хранителю вернулся не скоро: лишь к тому времени, когда он понял, что надо звонить в наше управление.

Сами по себе протоколы расследования не могли объяснить главного пункта в этом деле: как хищение произошло незамеченным? Напомним, что в зале постоянно находится служитель, точно знающий расположение особо ценных картин и сознающий свою ответственность за их сохранность.

Я приехал на место происшествия.

Теперь главный хранитель держался мужественнее. Он сознавал, конечно, свою ответственность, но после того, как передал «дело» нам, считал, видно, соответчиком и все наше управление. Во всяком случае, разъяснения свои он давал толково, охотно, но за каждым словом я слышал некую надежду на то, что все кончится благополучно, раз уж он воззвал к нашей помощи.

Прежде всего я задал интересовавший меня вопрос.

Главный хранитель не стал ни взваливать дополнительную вину на свой персонал, ни оправдывать своих помощников, он просто пригласил меня пройти в зал.

Зал временно был закрыт для публики. Я подумал, что это была первая ошибка следствия. Надо было просто повесить табличку с извещением, что «Мадонна Благородная» находится на реставрации. Может быть, как раз этот запрет и был понят заинтересованным лицом или лицами как известие о том, что хищение состоялось. А уж отсюда до появления сообщения по радио, может быть, заранее подготовленного, один шаг. И теперь похититель, вероятно, знает, что его доброжелатели за границей действуют. Возможно, что их эмиссар в этот час уже пересекает границу на самолете или в поезде, чтобы получить в условленном месте свою добычу. Не в пустоту же послано это сообщение…

Но когда ошибка уже допущена, надо следить хоть за тем, чтобы не сделать другой. Свои поздние сожаления я удержал при себе.

Войдя в зал, я прежде всего взглянул на то место, где раньше висела «Мадонна». Взглянул — и вскрикнул от удивления: картина была на месте!

Только сделав несколько шагов — уж не знаю, хотел ли я пощупать рамку или прикоснуться к полотну, чтобы убедиться в том, что вся история с пропажей картины лишь приснилась мне, — я увидел на месте картины ту самую грубую мазню, о которой читал в материалах дознания. Отступив назад, я снова испытал иллюзию возвращения картины на место. Оглядевшись, я заметил, что стою как раз возле кресла для дежурного служителя. Я сел в это кресло. Картина была тут!

Наши сотрудники, ведущие дознание, не обратили должного внимания на слова служителя, показавшего, что он до самого открытия преступления видел картину. Он и не мог не видеть ее. Он слишком хорошо знал «Мадонну Благородную», чтобы вглядываться в полотно. А следователь, усевшись на то место, с которого смотрел на картину служитель, увидел именно то, что и следовало увидеть: мазню! И обвинил служителя в небрежении к обязанностям, потом переменил свое мнение и решил, что картина похищена после закрытия выставочного зала — скорее всего, ночью: тут повлияли характеристики служителя, исследование его биографии и прочее. Таким образом, по мнению следователя, похитителем мог быть только кто-то из работников выставки, имевший доступ в зал в нерабочее время.

Да, украсть картину удобнее всего было бы ночью. Но подменить ее можно было и в рабочее время. И сделал это, вероятнее всего, посторонний человек.

Однако следом появлялось и другое предположение: похитителем был человек, не только знавший ценность картины, но и сам занимавшийся искусством или, во всяком случае, близко знакомый с миром художников. Постороннему человеку не закажешь копию «Мадонны», сделанную в цветных пятнах. Проще уж было бы заказать настоящую копию!

А может быть, похититель спешил по другой причине? Я спросил главного хранителя:

— Как часто производятся у вас перемены в экспозиции выставки?

— Через два дня эти залы будут закрыты вообще. Готовится выставка «Русского портрета». А какое это имеет значение?

— Если бы вы не извещали посторонних лиц о закрытии залов, «Мадонна Благородная» оставалась бы на месте. А после выставки «Русского портрета» могла быть еще какая-нибудь выставка, и картина, может, надолго задержалась бы в запаснике.

— Боже мой!.. — Хранитель закрыл лицо руками, словно не хотел больше глядеть на белый свет. — Мы предполагали передать ее на реставрацию!

— Кому было известно об этом?

— Кому! Кому! — раздраженно повторил он, не отнимая рук от лица. — Всем! Первому встречному и поперечному! Мы же не делаем тайны из нашей работы!

— По-видимому, напрасно! — заметил я.

Он открыл лицо.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что у вас есть картины и поценнее «Мадонны Благородной». Если за картинами началась охота, то кто может предусмотреть…

— Нет, я этого не выдержу! Я попрошу отпустить меня на пенсию. В моем возрасте… — Он отвернулся, и плечи его начали вздрагивать.

Но мне не хотелось успокаивать его.

— Боюсь, что пока вас на пенсию не отпустят…

Он снова взглянул на меня. Теперь глаза его были жалки и испуганны; кажется, он вновь почувствовал себя в ответе за случившееся.

Я подошел к мазне, о которой в акте обследования было сказано лишь, что «на месте картины „Мадонна Благородная“ была обнаружена поддельная рама со включенным в нее измазанным красками холстом…».

Да, так «измазать» холст мог только живописец! Но для этого он должен был работать именно здесь, учитывая, так сказать, особенности «натуры», то есть свет в зале, расстояние от места служителя до «Мадонны Благородной», написать, может быть, не один вариант. И подумать только, что он, вероятно, не однажды стоял рядом с местом служителя, может, даже сидел в его кресле, разговаривал с ним! Когда я сказал об этом служителю, тот побагровел от гнева, начал заикаться:

— Не-н-не м-может быть! Я бы р-разорвал его на месте!

— С какой стати? — Я пожал плечами. — К вам подошел, возможно, знакомый человек, которого вы тут видели часто. Может быть, попросил вас немного усилить свет или, скажем, присмотреть за его мольбертом, пока он сходит покурить. Мало ли как могло это быть?..

— Что, я не мог бы отличить ж-жулика от честного ч-человека?

— А вот не отличили, однако!

Служитель мгновенно умолк. Но его начальник сделался необыкновенно красноречив:

— Но ведь все копиисты получают особое разрешение. Мы должны немедленно просмотреть списки этих мазилок! Они хранятся у меня в сейфе.

— Ну, а если он просто сфотографировал картину, а остальное сделал по памяти?

Списки я все-таки просмотрел. В них были студенты художественных вузов, несколько бывших военных, ставших отставниками и нашедших свое призвание в копировании чужих картин, были и художники, и среди них немало именитых, может быть ищущих в чужом мастерстве подтверждения своих взглядов на те или иные элементы искусства. И никого, кто вызывал бы какие-нибудь подозрения!

Анализ красок на «измазанном» холсте показал, что над ним «трудились» совсем недавно: шесть-восемь дней назад. По-видимому, я был прав: похититель узнал, что выставка закрывается, и торопился. Можно было вполне ясно представить себе, как принес он подготовленную им «копию», предварительно вставив в похожую раму, — этим он должен был заняться дома заранее, раму такого размера можно пронести под пиджаком, — отвлек сам или при помощи сообщника внимание служителя и подменил картину. Проще всего сделать это было в конце воскресного дня, когда в галерее бывает много посетителей, служители устают и с нетерпением ожидают отдыха. В таком случае у похитителя были впереди воскресная ночь и еще двое суток… Да и много ли нужно времени, чтобы спрятать такой маленький предмет!

Надо было искать человека, который прибудет гонцом за добытым сокровищем. А может быть, он уже давно здесь и даже получил сокровище? Но искать надо именно этого человека. И скорее всего на границах страны.

Все необходимые распоряжения были уже отданы. В магазинах, которые торгуют предметами искусства, шло невидимое наблюдение и за постоянными посетителями и за случайными людьми. Но, в сущности, оставалось одно — ждать.

Вот при каких обстоятельствах я и искусствовед Гордеев вылетели в Ригу, когда оттуда пришло сообщение о найденной в багаже одного иностранного туриста картине, похожей по описанию на пропавшую «Мадонну Благородную»…

4

С Александром Николаевичем Гордеевым мне приходилось работать и раньше; поэтому я без всяких колебаний назвал этого известного искусствоведа, когда возник вопрос о специалисте для опознания картины.

Всех обстоятельств дела он не знал, да это было и ни к чему. И так уж слишком много людей осведомлены об утрате картины.

Однако должен признаться, что я был изумлен, когда Александр Николаевич попросил меня взять для него на самолет два билета. На мой осторожный вопрос, кто же летит с ним, он довольно благодушно сообщил, что Марта Кришьяновна согласилась сопровождать его в эту недолгую поездку.

Мой начальник, когда я сообщил ему об этом неожиданном пополнении нашей бригады, посмеялся моему унылому виду, но потом довольно строго внушил мне, что это, пожалуй, к лучшему.

— Перестаньте вы хмуриться! — недовольно сказал он. — Влюбленная пара, путешествующая с таким чичисбеем, как вы, будет вызывать только усмешку. А больше от вас ничего не требуется.

Смириться с «чичисбеем» я не мог, но в остальном начальник был прав. Кто знает, как далеко могут зайти временные владельцы шедевра! Может, они уже распределили будущую добычу? Может, уже восчувствовали себя владельцами четверти миллиона долларов? Специалистам известно, что преступник, уже овладевший добычей, куда свирепее, нежели схваченный с поличным на только что начатом «деле». Ладно, пусть Гордеев едет с супругой, только уж заботится о ней сам, из меня чичисбея все равно не выйдет!

Марта Кришьяновна, как и всякая женщина, к самолету чуть не опоздала. Я уже достаточно поволновался, когда регистрировали билеты, в очереди перед посадкой волновался еще больше, а когда мы пошли нестройной цепочкой под озабоченный голос диктора, все еще тщетно взывавшего в пространство: «Гражданин Гордеев и гражданка Гордеева, пройдите на посадку!» — терпение мое окончательно лопнуло. И в этот самый момент появились Гордеевы.

Марта Кришьяновна, в распахнутом меховом пальто, с маленьким чемоданчиком в руках, шла впереди, неспешно озирая аэродром, ревущий самолет, пассажиров такими изумленными глазами, словно для нее всякая малость являлась чудом. На самом же деле чудом была она сама. Представьте себе явление весны среди зимнего поля или возникновение Афродиты из пены морской! Тогда, может быть, вы поймете мои чувства… Дома она всегда была суше, сдержаннее, холоднее. Здесь же, взволнованная предстоящей поездкой, она была похожа на наивного, ожидающего чудес ребенка.

Трудно сказать, была ли она красива. Вероятно, да. Влюбился же в нее Гордеев, знаток красоты! Я же ощущал только ее необыкновенную свежесть, чистоту, молодость. Казалось, что она и пахнет-то свежими цветами, лугом, росой. Впрочем, это мог быть и аромат каких-нибудь духов. Однако должен признаться, что я немедленно, едва поздоровавшись, взял ее чемоданчик, и в самолете уступил ей место у окна, хотя только что клялся себе, что никогда не стану чичисбеем.

Александр Николаевич, увидев, как я принялся расстилаться ковром под ноги Марты Кришьяновны, только замурлыкал с довольным видом и даже попытался свалить на меня какие-то свои обязанности: расставить рядком их чемоданы, достать для него — вы только подумайте, для него! — бутылку коньяку, но тут я ткнул его локтем под ребро, и он быстро угомонился.

В самолете Марта Кришьяновна скоро заснула, а мы уединились в самый хвост и принялись разговаривать. Собственно, разговор начал я, собираясь подготовить Александра Николаевича к будущим обязанностям, но он тут же перебил меня и принялся рассказывать о своем счастье.

Я терпеть не могу таких разговоров. Может, потому, что прожил жизнь обыкновенную, никаким особенным счастьем не осиянную, и постепенно старею, а может, потому, что всегда помнил народное изречение:

Умный хвастает отцом-матушкой,

Богач хвастает золотой казной,

Глупый хвастает молодой женой…

Однако Александра Николаевича я не перебивал.

Меня занимало одно: как этот некрасивый пятидесятилетний человек покорил молодую девушку? Была ли с ее стороны любовь или грубый расчет? Конечно, он любил, но она-то, любила ли она?..

Бессвязный рассказ Гордеева нимало не походил на литературное эссе о глубинах чувств. Скорее уж можно было бы назвать его молитвой о сохранении дарованного небом счастья. Видно было, что Гордеев и сам побаивался, что счастье это далеко не вечно…

Как я уже говорил, Марта была его ученицей в институте.

— Я полюбил ее с первого взгляда! — воскликнул он.

Утверждения, что она тоже полюбила с первого взгляда, не последовало. По-видимому, Гордеев довольно долго ходил вокруг да около, пока осмелился сказать о любви.

Гордеев оказался упорным человеком.

Незадолго до этой встречи он остался вдовцом. Взрослые дети давно уже отдалились от него. Так что, с общепринятой точки зрения, он был волен над собою.

В конце концов Марта снизошла к его мольбам, и все кончилось победой влюбленного искусствоведа. Но в радостно воспаленном шепоте Гордеева мне чудилась какая-то тревога. Впрочем, в путешествиях люди раскрываются быстрее, так что я мог надеяться еще понять истоки этой тревоги.

Марта Кришьяновна проснулась перед посадкой в Риге.

Гордеев не мог видеть, что она ищет его взглядом, он сидел со мной в самом хвосте самолета, однако вдруг завертелся, вскочил, побежал к жене. Я с удивлением наблюдал эту почти физическую связь двух столь разных душ.

Она прижалась светлой, пышноволосой головой к плечу мужа и сразу успокоилась. Но было в этом спокойствии что-то от покорности. И я невольно подумал: она не любит. Она только позволяет любить себя.

И в машине, и позже, в гостинице, где наши номера оказались рядом, и за ужином я продолжал незаметно наблюдать за этими счастливыми влюбленными. Мы гуляли по вечернему городу, ужинали с вином, потом еще долго сидели в номере Гордеевых и ни разу не заговорили о том, зачем приехали. Марта веселилась, как школьница, вырвавшаяся на каникулы, так что не только Гордееву, но и мне хотелось изображать из себя этакого гуляку, которому море по колено. Правда, тут было одно дополнительное обстоятельство: мы чувствовали, что скоро наша миссия закончится. Гордеев надеялся увидеть еще один шедевр искусства, я — вернуть похищенное.

Утром мы поехали смотреть обнаруженную таможенниками картину.

В зале остались начальник таможни, адвокат, приглашенный владельцем картины мистером Адамсом для защиты его интересов, и я с Гордеевым. Марту мы не взяли с собой, хотя она и собиралась сопровождать нас «во всех наших делах».

Марта разобиделась, но мы еще в начале путешествия дали друг другу слово, что не станем вовлекать ее в наши служебные занятия.

Начальник таможни отодвинул штору, закрывавшую картину.

Я разочарованно вздохнул: это была не «Мадонна Благородная».

Но это была тоже хорошая картина: портрет молодой женщины, написанный резкими, сильными мазками мастера. Все черты лица чуть-чуть удлиненны, что придавало женщине на портрете вид аскетический, изможденный. На ней было ярко-красное парчовое платье с широкими буфами на рукавах, и с ним странно контрастировали голубая мантилья, наброшенная на правое плечо, и яркие белые кружева воротника.

На маленьком столике под картиной лежали документы, переданные таможенникам мистером Адамсом: счет комиссионного магазина, запродажная квитанция и чек. Я просмотрел их.

В счете произведение значилось как «копия с картины неизвестного итальянского художника середины семнадцатого века — портрет молодой женщины в красном, масло, исполнена в конце девятнадцатого века, автор копии неизвестен, сдана на комиссию 24 февраля 1960 года гр-кой Ивановой И. Н., паспорт… серия… номер… адрес… Продана 25 февраля 1960 года…» — все формальности были соблюдены полностью. Из запродажной квитанции я узнал, что за копию с картины неизвестного художника получено 920 рублей.

Я уже собирался сказать начальнику таможни, что произошла досадная ошибка и надо поскорее извиниться перед владельцем картины. Еще вопрос, утешится ли он этим извинением, так как ему пришлось отстать от теплохода, на котором он собирался покинуть нашу страну.

Решив высказать свое мнение, я взглянул на Гордеева да так и остался с разинутым ртом. Гордеев двигался по комнате легкими, пританцовывающими шагами, не отрывая глаз от картины, словно привязанный к ней, то отходил от нее на столько, сколько пускала его невидимая веревка, то снова устремлялся к ней, но двигался все время по кругу, заходя и с той и с другой стороны, однако не приближаясь вплотную, как сделал это я, когда увидел совсем не то, что чаял увидать.

Должно быть, у меня был весьма смешной вид, так как и начальник таможни и адвокат смотрели только на меня. С трудом стиснул я челюсти.

В это время Гордеев стремительно шагнул к картине, снял ее со стены и принялся разглядывать холст, раму, снова холст то с лица, то с изнанки. Положив картину на стол, где лежали квитанции, он вынул из кармана лупу, скальпель в кожаном футляре, осторожно поскоблил краску, уткнулся с лупой перед глазом в эту очищенную царапину, поднял картину, посмотрел на свет, будто что-то могло просвечивать сквозь старый загрунтованный холст, опять повесил портрет на место и снова затанцевал по комнате, ища какую-то ему лишь ведомую точку, чтобы окончательно рассмотреть этот «предмет искусства».

Теперь уже не только я, но и остальные внимательно наблюдали за манипуляциями Гордеева.

Он долго стоял на одном месте, заложив руки в карманы, словно бы глубоко задумавшись, потом вдруг сказал:

— Но это же Эль Греко!

Это были его первые слова. И прозвучали они подобно грому.

Даже начальник таможни, человек, которому, вероятно, были глубоко безразличны все художники мира, наслышанный о существовании такого мастера лишь после того, как к нему поступили материалы розыска, и тот не удержался, тихонько присвистнул, а затем решительно прошел к картине и встал перед нею, загораживая своей спиной от адвоката, представляющего интересы Адамса. Да и адвокат, все время стоявший перед ним с безразличным выражением лица, присущим людям этой профессии, вдруг вспыхнул, затоптался на месте, словно боялся, что любое его движение вызовет гнев таможенников, и только вытягивал шею, пытаясь, наконец, рассмотреть картину, ради которой находился здесь и на которую даже не взглянул.

Теперь и мне показалось, что удлиненные, изломанные линии композиции очень похожи на «почерк» Эль Греко, благодаря которому этот долгое время забытый художник вдруг стал мил сердцу современных модернистов и пережил вторую славу, еще более громкую, чем знал при жизни.

Гордеев быстрыми шагами прошел к картине, отстранил таможенника и снова снял ее со стены. Он исследовал обратную сторону холста. Таможенник, посапывая, вытянул шею и заглядывал через его плечо на черный от времени и пыли холст; адвокат, посучивая ножками, маленькими шажками приближался к ним, словно подкрадывался; да и меня притягивала эта власть времени, выраженная в словах: «Эль Греко!»

За огромным окном кабинета плыли синевато-серые облака; мачты и реи протыкали воздух, как протянутые вслепую руки, и не было там ни одного яркого блика, никакой солнечной синевы, что виделись нам только что в картине. Я невольно вспомнил тягостную жизнь художника-изгнанника, долго кочевавшего по миру в поисках пристанища. Грек по национальности, итальянец по образованию и по мыслям, он прибился в конце концов к мрачному испанскому двору, но не ужился и там. В Мадриде над всем владычествовала церковь, и хотя Эль Греко постепенно растерял и веселость сюжетов и живость красок, поддаваясь все больше и больше исступленным требованиям монахов, все-таки и церковь и король Филипп II были им недовольны. В конце концов он перебрался в Толедо, где еще сильна была оппозиция дворянства мрачному королю, но никогда уже не вернулся к радостным краскам, которые любил в молодости. Мир его последних картин аскетический, мучительный, темный. Однако же создал художник такие полотна, как «Мадонна Благородная», сделал же он и этот портрет; мне уже несомненным казалось авторство Эль Греко, схожими мнились линии и краски, и я все больше убеждал себя, что нахожусь воистину накануне крупного открытия.

Гордеев медленно повернулся к нам лицом, держа картину на вытянутых руках, и торжественно произнес:

— Видите светлое пятно? Это смыта марка музея… Частные владельцы редко ставили печати.

Адвокат сердито прошел к письменному столу, где лежала его раскрытая после предъявления документов и доверенности папка, и захлопнул ее.

— Акт будем составлять сразу? — скрипучим голосом спросил он.

Гордеев как будто очнулся, поднял голову, взглянул на нас, бережно поставил картину к стене.

— Нет. Сначала надо проделать рентгеновский анализ и созвать экспертов. Все это сделают в Москве.

— Что же я скажу моему доверителю?

Я резко ответил:

— Так и скажите, что картина краденая… До выяснения обстоятельств дела будет храниться как вещественное доказательство!

Мне уже хотелось отождествить адвоката с мистером Адамсом, со всеми, кто украл и прятал эту картину. Но адвокат вдруг усмехнулся, подмигнул нам.

— Бедный мистер Адамс, не повезло ему с большевиками! Вы не можете хоть примерно определить стоимость этой картины? — Он спрашивал Гордеева.

— Если моя догадка подтвердится, то она может стоить примерно двести-триста тысяч долларов. Количество работ Эль Греко не увеличивается, а уменьшается. Часть приписанных ему раньше картин принадлежит, как оказалось, его сыну.

— Согласен и на сына! — засмеялся адвокат. — Мне, признаться, картинка очень понравилась, и я не хотел бы, чтобы она висела в спальне у мистера Адамса. Он мне говорил, что предполагает поместить ее в спальне. Пусть картина лучше вернется в музей. Может, я с ней там еще увижусь! Пойду утешать моего доверителя.

Он отдал галантный поклон картине, потом помахал нам ручкой, сунул папку под мышку и пошел к двери. И я вдруг понял: совсем ни к чему было злиться на этого человека, он просто исполнял порученное ему малоприятное дело и теперь рад не меньше, чем мы сами.

— О наших догадках Адамсу не говорите! — окликнул его на пороге Гордеев.

— Что я, маленький? — обидчиво сказал адвокат. Он снова сделал свой смешной жест ручкой и исчез.

— Как поступить с картиной? — спросил таможенник, почтительно поглядывая на Гордеева, который, как видно, пробудил и в его черствой душе уважение к художеству.

— Вызовите хранителя местного музея и упакуйте ее под его наблюдением. Рассказывать о наших предположениях ему не стоит. Отправьте в Москву. Там мы произведем проверку и решим, как поступить с нею.

— А если этот Адамс не отступится?

— Он и сам, наверно, сообразил, что картина краденая. Просто верните затраченные им деньги. Не думаю, чтобы он стал протестовать. Эти «люди дела» понимают в искусстве меньше, чем в биржевых операциях. А в свою спальню он может повесить какого-нибудь модерниста… И позвоните, пожалуйста, на аэродром. Нам нужен ближайший самолет на Москву…

Самолет уходил утром. У нас был впереди целый день прогулок по городу, веселой болтовни, случайных наблюдений.

Я и Марта Кришьяновна провели этот день очень весело. Но Гордеев что-то притих. После обеда он часа на два покинул нас, а вернулся совсем сумрачным. Но мне не хотелось омрачать эти часы случайно выпавшего отдыха, тем более что в конце-то концов мы сделали отличное дело, и я не стал расспрашивать его.

Я сидел в номере Гордеевых, ожидая, когда Марта Кришьяновна соберется к ужину, как зазвонил телефон. Спрашивали меня.

Гордеев передал мне трубку. Слышался извиняющийся голос нашего знакомого адвоката. Он просил о встрече.

Мы с Гордеевым прошли ко мне. Адвокат уже топтался возле двери.

На этот раз он выглядел растерянным. Тщательно закрыв за собой двери, он прошел к окну, задернул штору и только тогда сказал:

— Ну, мой клиент, товарищи, танцует ковбойский танец с пистолетом! Он потребовал от меня предъявить иск вашему почтенному учреждению на двадцать тысяч рублей, которые заплатил за картину ее подлинному владельцу. Купчая на картину, нотариально оформленная, у него. Я снял с нее копию.

Адвокат вынул из портфеля бумагу и протянул мне. Это была оформленная и заверенная копия запродажной расписки на двадцать тысяч рублей, внесенных господином Адамсом гражданке Ивановой. И. Н., «паспорт… серия… номер… прописка…» — словом, ничего не было забыто. И картина называлась так же, как и в квитанции комиссионного магазина: «Копия с картины неизвестного итальянского художника — портрет женщины в красном…»

— Что же означала тогда эта комедия с комиссионным магазином? — раздраженно спросил я.

— Адамс объяснил, что картина была передана на комиссию в магазин по совету гражданки Ивановой. Иванова предупредила покупателя, что вывоз неизвестно где приобретенной картины будет затруднен. И Адамс согласился на эти условия.

— Но он уяснил, что купил краденое имущество?

— А он настаивает только на возврате мошеннически полученной с него суммы. Взыщете ли вы ее с этой «гражданки Ивановой», или оплатите за счет государства, ему все равно. Но, как я понял, судьба картины ему далеко не безразлична. В своем гневе он не удержался, буркнул, что сорвалось «выгодное дельце». Так что я посоветовал бы вам хранить ее получше! Как бы она снова не исчезла.

— Ну что ж, передайте ему, чтобы он действовал по закону, предъявил иск к «гражданке Ивановой», а уж мы его удовлетворим… когда поймаем эту торговку краденым…

— Значит, иск оформлять?

— Не только оформлять, но и тщательно защищать интересы вашего клиента. Ведь он-то потерял не только девятьсот двадцать рублей, что уплатил в магазине — уж там-то мы разберемся, как они «проводят» краденые картины, — и не только двадцать тысяч, которые дал Ивановой, но и те сто или двести тысяч долларов, которые надеялся получить со своего заказчика. Так что господина Адамса тоже надо пожалеть…

К адвокату вернулась его ехидная усмешечка. Уже спокойно собрал он свои документы и попрощался. Проводив его, я взглянул на молчаливого свидетеля этого разговора — Гордеева. Он выглядел так, как может выглядеть только дурное известие. С усилием сделав какое-то странное движение плечами, будто сбрасывая или, наоборот, принимая на себя тяжесть, он сказал:

— Какой-то коллекционер за рубежом усиленно собирает работы Эль Греко. А нам придется удвоить охрану наших сокровищ. Я звонил в Москву. Пропала «Мадонна Благородная»…

— Не принимайте этого близко к сердцу. Я привез вас сюда, надеясь обнаружить именно эту картину. А мы нашли другую…

— Я это понял, когда вспомнил ваше разочарование при взгляде на «Женщину в красном»… Но от этого нам не легче. Значит, этот «коллекционер» лучше нас знает наши хранилища! Ведь о пропаже «Женщины в красном» никто ничего не заявлял. А она, несомненно, выкрадена из какого-то музея! Как же это случилось?

— Я сообщил в управление. Там сейчас занимаются этим вопросом. Они найдут и «гражданку Иванову» и того болвана, который допустил потерю картины. Для него она, вероятно, до сих пор остается малоценной «копией»…

— На вашем месте я не был бы так спокоен. — Гордеев приглушенно вздохнул. — Если охота началась, она не окончится, пока охотник не убедится в том, что добычи не будет, или пока он не схватит эту добычу.

— Или пока не схватят его! Добыча-то в наших руках, а не в руках охотника, — довольно весело поддразнил я Гордеева.

Он промолчал, но я видел, что он очень взволнован. Однако за ужином держался спокойно. Должно быть, не хотел волновать своими переживаниями жену. Она-то ведь ничего не знала.

Утром мы вылетели в Москву.

И совершили вынужденную посадку в незнакомом городе, с рассказа о которой я и начал свою повесть.

5

И вот я сидел в своем номере гостиницы «Бристоль» в незнакомом мне городе и записывал для памяти историю с мистером Адамсом. — До назначенного Гербертом Брегманом времени оставалось не больше часа. Отложив перо, я уставился в стенку, за которой отдыхали сейчас Гордеевы. И вдруг мне показалось, что стена эта стеклянная: я отчетливо увидел все, что за нею делается.

Марта Кришьяновна, распустив свои пышные белокурые волосы и поддерживая их тяжелые волны на затылке так, словно они оттягивают голову назад, сидит за туалетным столиком и смотрит на свое отражение остановившимися глазами. Ей нужно сделать только несколько движений, чтобы сколоть прическу, но как раз на это и не хватает сил. Кажется, она сейчас уронит руки, волосы рассыплются по плечам, она склонит голову и зарыдает: для чего ей эта прическа? Кого она должна очаровывать? Мужа? Но вот он сидит рядом за письменным столом, уставившись в «Вечерние новости», и не видит ни строки — сплошные серые и черные пятна у него перед глазами. Они уже пытались поговорить о нечаянной встрече с Брегманом. Конечно, Гордеев не думает, что встреча эта намеренная, предрешенная, — столько-то здравого смысла у него есть, чтобы понимать: вынужденную посадку именно там, где находится Герберт, не спланируешь. Но и успокоить мужа Марта не может… Она действительно рада этой встрече и как только подумает о том, что через час увидит Герберта вновь, в глазах появляется беспокойный блеск, которого не скроешь ничем, разве только сидеть вот так, уставившись в одну точку, или просто прикрыть глаза ладонями. И она испуганно отпускает волосы и прячет лицо в ладонях.

Александр Николаевич молчит, хотя и видит, как рассыпалось светлое облако по плечам жены. Еще вчера он подошел бы к ней, обнял эти мягкие покатые плечи, спутал волосы, запрокинул ее лицо, прижался к нему своим лицом, но что-то произошло в мире или только в этой комнате, чье-то постороннее присутствие чувствуется все время. И ему кажется, что этот посторонний следит за ними, насмешливо кривится в улыбке, и под этим чужим глазом ничего нельзя сделать такого, что можно наедине… Александр Николаевич даже знает, чей это взгляд подглядывает за ним, — он же отражен в глазах жены!

Марта застыла перед зеркалом, неподвижная, словно неживая. Александр Николаевич выпрямляется, потом дружелюбно, весело говорит:

— Марта — весенняя птица, ты что-то долго возишься со своей прической! Наш спутник, наверно, заждался. Поедем ужинать. Как Герберт Оскарович назвал кафе? «Балтика»? Вот и поедем в «Балтику»…

Ничего не скажешь, Александр Николаевич — решительный человек. Он всегда шел напрямик, навстречу ли радости, или навстречу горю. Я так убежден, что он сейчас говорит именно это, что не выдерживаю, поднимаю трубку и звоню в сотрудничающее с нами управление. Мне хочется знать, что это за место, куда мы сегодня направимся.

Начальник отдела еще у себя. Он удивленно спрашивает:

— А чем вас интересует «Балтика»? Кафе для стиляг и иностранцев! Я в нем и не бывал ни разу.

— Там танцуют? Молодежи много?

— Кажется, да. Так, пристанище всяческой богемы. Она ведь еще не вывелась. Впрочем, там будет кто-нибудь из нашего управления, они вам дадут любую справку на месте.

Я благодарю и опускаю трубку. И сейчас же раздается звонок. Говорит Марта. Голос у нее звонкий, я бы сказал, птичий, щебечущий. Значит, она чем-то очень обрадована. Она говорит:

— Ай-ай-ай! Только приехали и уже заводите романы! Я полчаса звоню вам, и все телефон занят. Собирайтесь! Александр Николаевич приглашает нас в кафе… — Пауза, и уже с усилием: — «Балтика», кажется, оно называется. Будем танцевать и даже пить! Александр Николаевич разрешает и мне выпить рюмку коньяку.

И сейчас же ее голос сменяется рокочущим веселым баском Гордеева:

— Вы в форме? Мы сейчас зайдем за вами…

Я привожу себя в порядок. Ну что ж, «Балтика» так «Балтика»! Ничего не поделаешь!

Подойдя к кафе, я машинально взглянул на часы. Было девять вечера…

В зале оказалось очень людно, и я увидел, как просветлело лицо Александра Николаевича. Он, должно быть, подумал, что для нас просто не найдется столика и мы уйдем. Но он плохо знал предусмотрительность влюбленных или забыл о ней. К нам уже спешил старший официант, на бегу склоняясь в поклоне и делая правой рукой жест, как инспектор ОРУДа, открывающий дорогу. И мы увидели в углу свободный столик, с которого официант очень ловко смахнул и спрятал в карман табличку с надписью «Заказано». Только привычка обращать внимание на мелочи помогла мне заметить это, как и то, что рядом, за соседним столиком, сидели Герберт Брегман и еще несколько молодых людей, по-видимому его друзей. Александр Николаевич ничего не видел, он усаживал Марту, глаза которой уже приковались к розовому, чистому, освещенному насмешливой улыбкой лицу Брегмана. Гордеев тоже сел и оказался спиной к нему. Я занял место в углу, так что стала видна игра взглядов между Брегманом и Мартой. Впрочем, Марта, заметив, должно быть, как я оглядел зал, опустила голову и принялась изучать меню, с несколько искусственным оживлением советуясь со мной и мужем, что же выбрать.

— В любом месте, куда меня приводит судьба, я ем только местные блюда, — со смешной напыщенностью сказал Гордеев.

Он еще верил, что каждое его слово принимается Мартой как откровение. Может, он просто забыл, что человеку свойственно повторяться, а там, где начинается разочарование, повторы раздражают. Марта как-то сразу поскучнела и уже без всякого энтузиазма посоветовала мужу взять какие-то «цеппелины», единственное блюдо с непонятным названием.

Но выглядело кафе приятно. Мягкий свет скрытых в настенных панелях ламп, странные, трапециеобразные столики под стеклом, удобные стулья, спинка которых была похожа на старинную прялку, модернистская роспись на стенах, но такая, что не режет глаз, стилизованная под народные узоры и орнаменты.

Кафе состояло из двух залов; во втором уже играл оркестр — четыре-пять инструментов, там виднелась довольно широкая площадка для танцев, но пока исполнялась предварительная, так называемая «салонная», программа. Музыка смиряла тот однообразный гул, какой создается в большом помещении, когда разговаривают сразу много людей, но группами, обособленно, так сказать, для себя.

Возле нашего столика на крюке висели продетые в деревянные планки газеты. Я потянулся, чтобы взять «Вечерние новости».

Чья-то рука услужливо подхватила газету. Мягкий, бархатный голос сказал:

— Пожалуйста!

Я поднял глаза. Перед нашим столиком стоял Брегман. И опять глаза его неотрывно смотрели на Марту.

Я поблагодарил, но читать мне уже не хотелось. Марта тормошила мужа, похлопывала его по руке, торопливо говоря:

— Видишь, Герберт Оскарович тоже здесь. Ну, пригласи же его к нам!

Александр Николаевич смотрел перед собой, как будто только что проснулся. Брегман с сожалением, как мне показалось, взглянул на него и поспешно отклонил так и не произнесенное приглашение:

— О, я не один! Мы целой компанией: художники, журналисты, актеры…

Взглянув на соседний стол, я увидел, что там народу прибавилось. Появились две очень выразительно накрашенные девушки с фиолетовыми губами, еще какой-то молодой человек действительно артистического вида. Потом я сообразил, что вид этот придавал ему новый костюм, который выглядел так, как выглядят на сцене все новые костюмы в новой пьесе, разыгрываемой несрепетировавшимися актерами, — они словно бы все с чужого плеча.

— Может быть, мы сдвинем столики? — вдруг предложил молодой человек в новом костюме. — Многие из нас лично знают Александра Николаевича, — легкий полупоклон в сторону Гордеева, — другие наслышаны о нем. В нашем городе любят художников. Я ведь тоже учился у вас. — Снова такой же поклон.

— Помню, помню, — холодно сказал Гордеев. — Галиас. Ушли с четвертого курса.

— Что поделаешь! — Галиас усмехнулся. — Для того, чтобы признать отсутствие таланта у самого себя, тоже нужна сила воли! Обычно приятнее говорить это о других.

Он сказал это как-то так весело, что обстановка внезапно стала меняться. Уже все пятеро молодых людей за соседним столом встали, изъявили живейшее желание присоединиться к нам, девушки метали пламенные взгляды на Гордеева. Марта Кришьяновна тоже умоляюще смотрела на него, и он нехотя поднялся. Теперь столы ничто не разъединяло, и официант, исподтишка наблюдавший за переговорами, мигом сдвинул их. Гордеев сел рядом с женой, Брегман — несколько в стороне, выбрав место так, чтобы Гордеев не мог наблюдать за ним. Галиас каким-то образом оказался напротив меня, а одна из девушек — рядом.

По своим привычкам я бумагомарака. Есть у некоторых людей такая необременительная для посторонних склонность. Если меня ничто не привлекает, я машинально достаю из кармана карандаш или авторучку и начинаю чертить на первой попавшейся бумажке всякие орнаменты, рисунки. Эта механическая работа не мешает слушать и разговаривать, пока что-то вновь не привлечет тебя по-настоящему.

Я и сам не заметил, как вооружился своей авторучкой, вытащил из хрустального бокала бумажную салфетку и принялся рисовать на ней узоры. Молодежь вовлекла Гордеева в какой-то пространный спор о модернизме: они горячо отстаивали абстрактные композиции на стенах кафе, которые какой-то неумный корреспондент уже успел охаять в газете, создав тем самым рекламу и авторам росписи и кафе. Я положил авторучку на стол и закурил, прислушиваясь к спору.

— Какое приятное стило! — вдруг сказал Галиас. — По-моему, это «Наполеон», Франция! — и бесцеремонно взял ручку.

Вытащив из бокала несколько салфеток, он тоже принялся рисовать на них какой-то абстрактный узор из кругов, ромбов и точек.

— Вы знаете великолепный анекдот об авторучках? — спросил он, продолжая разрисовывать салфетку. — Американцы по всему Парижу развесили рекламы: нарисована авторучка фирмы Паркер и подпись под нею: «Эту ручку сбросили с Эйфелевой башни, и она продолжала писать! Всего десять долларов!» Тогда французы поперек их реклам развесили свою: нарисована авторучка «Наполеон» и подпись: «Эту ручку не бросали с Эйфелевой башни, но пишет она отлично! Всего два доллара!» — и загубили все усилия американцев! — Он засмеялся, продолжая расчерчивать салфетку.

Я видел: таланта у него действительно не было…

В это время оркестр заиграл медленное танго. Галиас вернул мне авторучку и пригласил девушку, сидевшую рядом со мной. Все задвигались, пропуская друг друга. Брегман подошел к Марте. Марта взглянула на мужа, уловила его небрежный кивок и положила руку на плечо Брегмана. Подругу моей соседки пригласил великан-блондин. Я, Гордеев и еще двое молодых людей остались за столиком.

Подвинув к себе исчерканную Галиасом салфетку, я принялся терпеливо разбирать его рисунки.

Галиас пользовался одним из известных мне шифров. Он отвечал на мои вопросы, которые прочитал на исчерканной салфетке. Я знал, что мне ответят, хотя и не предполагал, что это будет мой сосед. Все ответы вместе составляли обычный рисунок, какой может начертить всякий задумавшийся человек, но если разобраться…

Прежде всего Галиас предупреждал, что мы «в дурной компании». Затем он расшифровал, что под этим разумеет. Круг, сделанный волнистой линией, и треугольник в этом круге обозначали, что нас окружают спекулянты. Ниже приводились характеристики каждого соседа. Девицы, по данным Галиаса, «наводят» покупателей. Великан-блондин — недоучившийся художник, теперь специалист по перепродаже шерсти и шерстяных изделий. Два оставшихся за столом молодых человека — бывшие студенты — занимаются снабжением всякого желающего радиоприемниками, магнитофонами и «стильной» мебелью. Самый тихий из гостей — художник местного театра, а Галиас, которого я принял за актера, — сотрудник нашего управления. Брегман известен как художник, имеет деньги. Недавно он подрядился реставрировать стенную роспись и несколько икон в местном католическом кафедральном соборе…

Я скомкал салфетки и швырнул их в пепельницу. Люди эти были мне малоинтересны, разве только Брегман и из-за того лишь, что мне было жаль Гордеева.

6

Оркестр умолк, и танцующие возвращались. Марта Кришьяновна шла в центре этой шумной группы, подхваченная под руки девицами, а когда все остановились у стола, молодые люди стали перед нею полукругом, словно нарочно загораживая ее от нас своими широкими спинами. Брегман что-то тихо говорил Марте, голоса остальных создавали заглушающий хор.

Я взглянул на Гордеева. Он поднялся было, чтобы подозвать Марту или, может быть, пойти с нею танцевать, так как оркестр снова настраивал инструменты, но широкоплечие молодые люди стояли между ним и Мартой, как заслон. Гордеев виновато улыбнулся мне и снова сел.

Странно, но эта нерешительность старого приятеля как бы подтолкнула меня. «Если уж ты боишься за свое счастье, так борись!» — вот что мне хотелось сказать Александру Николаевичу. Но он лениво ковырял вилкой в тарелке, не поднимая больше глаз.

Оркестранты ударили по струнам, и снова поплыли звуки танго. Я вышел из-за стола и протиснулся между молодыми людьми, боюсь, не слишком вежливо. Марта уже протянула руку Брегману, но я перехватил ее на лету, довольно бесцеремонно сказав:

— Герберт Оскарович, очередь моя!

Лицо Марты покрылось красными пятнами, но руки она не отняла. Брегман отвернулся с безразличным видом. Отходя от столика под взвизгивания скрипки, я увидел, как он что-то заказывал официанту. Только по резким его жестам можно было понять, как он взбешен.

Танцор я не очень ловкий. Но тут, как мне показалось, танцевали одни калеки, люди на протезах. Едва ли нормальному человеку удастся так ловко изображать инвалида. Они топтались на месте, вздергивали ноги и переставляли их, как ходули, и снова принимались топтаться. Такой танец под силу и паралитику.

— Чем этот ваш Герберт занимается? — спросил я, попав, наконец, в неторопливый ритм паралитиков.

— Почему мой? — возвращаясь на стезю привычного кокетства, возразила Марта.

— Я сужу не по вас, а по Александру Николаевичу. На него смотреть тяжело!

— Ах, это!.. — Лицо ее увяло, в глазах мелькнуло что-то вроде страха. Но последнее слово должно было остаться за нею, на то она и женщина! — Гордеев знает, что мы с Гербертом старые друзья.

Я часто замечал, что женщины, перестав любить мужа или выйдя замуж без любви, называют его просто по фамилии. Называя мужа так, она как бы говорила: «Я свободна в своем волеизъявлении. Он посторонний человек! Он просто Гордеев! Я лишь по недоразумению ношу его фамилию!» — Вот как разговаривала Марта с этим Гербертом.

— Так чем же занимается Брегман? — беспощадно продолжал я.

— Он талантливый художник! — выпалила Марта.

— Ага, понятно! И для утверждения своей талантливости обновляет иконы в соседней церкви?

— Откуда вы это взяли? — с некоторым испугом спросила она.

— Пока вы танцевали, его приятели заспорили между собой, сколько он содрал с местного ксендза: пятьдесят тысяч или сто… — с легким сердцем солгал я. — Недурная сумма для богомаза! Он «трудится» сейчас в каком-то католическом соборе…

— Это неправда! — строго сказала Марта и остановилась, сняв руку с моего плеча.

Это был отказ от танца. Но он меня больше обрадовал, чем огорчил. Значит, в душе этой женщины была настоящая любовь к искусству. И лжи она, наверно, не прощает.

Я шел рядом с ней к столу, за которым нас ожидали, разглядывая с некоторым злорадством: ведь там видели, как она отказалась танцевать. Только Гордеев все не поднимал глаз. Но на тех мне было наплевать. И я бросил последний камень:

— Впрочем, ваш муж тоже переписывает иконы и, кажется, недурно на этом зарабатывает, — безразличным тоном промолвил я.

Марта даже приостановилась, лицо у нее побледнело, глаза стали темными, в них засверкали искорки.

— Плохо же вы относитесь к искусству. И хорошо, что ушли от него! — презрительно швырнула она прямо мне в лицо. — Александр Николаевич — лучший реставратор картин! — Тут она вспомнила имя и отчество мужа.

— А эти молодые люди говорят, что Брегман тоже реставрирует. Хотя, конечно, одно дело — реставрация музейных ценностей и, наверно, совсем другое — роспись соборной живописи… — подливал я масла в огонь, соглашаясь даже на то, что огонь обожжет и меня.

— Герберт никогда не унизится до такой пошлости! — решительно сказала Марта и, отойдя в сторону, быстрыми шагами пошла к тому концу стола, где уселся Брегман.

Я, покинутый ею среди зала, выглядел, должно быть, очень смешным, так как девицы захихикали. Гордеев поднял глаза, взглянул на жену, садившуюся рядом с Брегманом с видом решительным и даже мученическим, и снова уткнулся в тарелку.

Я сел рядом с ним и оказался лицом к лицу с Гербертом, разливавшим коньяк.

— Скажите, Герберт Оскарович, а как церковники оплачивают реставрационные работы? — спросил я самым невинным тоном.

Обычно, когда виночерпий начинает разливать давно ожидаемое вино, то все смотрят на это священнодействие молча. Разговоры возникают снова уже с поднятыми рюмками. Поэтому мой вопрос прозвучал, как удар барабана. К чести Брегмана, рука у него не дрогнула, коньяк лился равномерной струйкой в рюмку Марты. Она сама задержала эту руку. Впрочем, рука художника должна быть твердой.

— Вероятно, в зависимости от качества исполняемых работ… — Он вопросительно пожал плечами, обвел всех взглядом и остановил его на мне. Глаза у него были твердые, немигающие, голубые, переходящие в стальной цвет. — А вы что, собираетесь наняться реставратором?

— Нет, я собираю материал для статьи о художниках-атеистах, которые продают свой талант церкви. Предыдущая моя статья была посвящена реставраторам старой живописи, в частности нашему уважаемому Александру Николаевичу. Но я нечаянно столкнулся и с другой стороной вопроса: из его реставрационной мастерской ушло несколько талантливых художников, и — представьте себе — некоторые нашли пристанище у церковников. Для вопроса о воспитании советской молодежи это имеет значение…

— Оставим политику в покое, — капризно сказала одна из девиц и поднялась, ожидая Галиаса. Но тот не торопился.

— Я посижу, потанцуй с Яном! — предложил он.

Белокурый великан торопливо вскочил и ушел с девушкой. Брегман смотрел на Марту. Марта отрицательно покачала головой, но Брегман смотрел так умоляюще, что она не выдержала, встала… Ушла и последняя пара.

— Здесь не место говорить о политике, — укоризненно сказал один из оставшихся наших соседей — театральный художник.

— Что же, пригласить их на профсоюзное собрание? — ядовито спросил Галиас. — Так они не придут!

— Идите вы к черту, Галиас! — проворчал художник. — Плаваете вы тут, как угорь в супе, и не поймешь, какому вы богу молитесь. Сегодня вы большевик, завтра стиляга без царя в голове, а послезавтра, глядишь, попадете в фельетон о спекулянтах.

— Молодость ветрена и бездумна! — засмеялся Галиас. — А вот что вас занесло в эту компанию?

— У Брегмана есть деньги, а у меня их нет! — отрезал художник.

— А вы сходите вместе с ним к ксендзу. Может, и вам перепадет заказец! — посоветовал Галиас.

— Я не торгую кистью! — насупился художник.

Я понял, для кого и для чего говорил свои резкости Галиас, когда Брегман вдруг круто остановился возле нашего столика, отпустив Марту. Глаза у него были злые, всякое благодушие смыло с него, как будто в лицо хлестнуло морской волной.

— Галиас! В отсутствие хозяина о нем не говорят дурного! — резко сказал он.

— А я всегда плачу за себя сам! — насмешливо ответил Галиас и неторопливо выложил на стол сторублевую бумажку. — Ну как, товарищи, не пора ли на покой? Завтра всем надо работать, даже и тем, кто торгует на рынке или расписывает церкви.

Я поднялся вслед за ним. Но Гордеев продолжал сидеть, глядя на Марту. Марту опять заслонили друзья Брегмана. Мне показалось, что она сделала движение в сторону Гордеева, но Брегман цепко ухватил ее за руку. Обходя стол, я протиснулся между Мартой и Брегманом, взял ее под руку и, насколько мог, весело сказал:

— А нам завтра рано на самолет. Позвольте откланяться…

Тут только Гордеев встрепенулся, вынул деньги, положил рядом с теми, что оставил Галиас, и встал. Брегман пытался еще что-то шепнуть Марте, но я как-то нечаянно наступил ему на ногу, послышалось только шипение. Пока я извинялся, Александр Николаевич подошел к жене и повел ее к выходу. Брегман что-то сказал белокурому, сунул ему деньги; тот остался, видимо, рассчитываться с официантом, остальные пошли за нами.

Галиас ждал нас у гардероба. И в дверях он сначала пропустил нас; когда он догнал меня, шляпа у него была помята, и лицо он закрывал платком. Брегман и остальные вывалились на улицу и стояли под старинными железными фонарями, украшавшими вход, о чем-то споря. За нами они не пошли.

— Что, не повезло? — тихо спросил я Галиаса.

— Это все Ян. Как он успел, не знаю! Я же видел, он оставался у столика. Но, по-моему, он тоже несколько утратил свою мраморную красоту, — мстительно добавил он.

— Зачем это вам понадобилось?

— Не люблю ловкачей! — хмуро проговорил он. — Да вы не беспокойтесь, завтра все станет на свои места. Я ведь для них — свой брат, какой-то репортеришка из «Вечерних новостей». А то, что я Брегмана поддразнил, им как медом по губам. Но при чем тут Марта Кришьяновна? — вдруг встревоженно спросил он. — Брегман часто бывает в Москве, но не по спекулятивным делам и не из любви к искусству. Там он так ловко теряется, что мы ни разу его не обнаружили. Не в святейшем же синоде он прячется?

— А зачем вам его искать?

— Как вам сказать… Живет уж слишком широко… Тут даже церковники не помогут!

Мы подходили к гостинице. Галиас торопливо подал мне руку и свернул в переулок. Когда шедшие впереди Гордеевы остановились, я был один.

— А где же остальные? — растерянно спросила Марта Кришьяновна.

— Они решили остаться, — солгал я.

Она как-то поникла и молча стала подниматься по лестнице. У дверей, дождавшись, когда она вошла в номер, я остановил Гордеева.

— И вам не стыдно? — зло спросил я. — Вы молча наблюдаете, как какой-то шалопай ухаживает за вашей женой, и даже не пытаетесь бороться! Помните Маяковского:

Много ходит

всяческих

охотников

до наших жен…

— Это не тема для разговора! — гневно прервал он.

— Нет, именно об этом и надо говорить! Вместо того чтобы взять мокрую тряпку и снять с этого гипсового болвана всю позолоту, вы притворяетесь слепым! А вы знаете, что этот Брегман почти каждый месяц бывает в Москве и, наверно, звонит… Марте Кришьяновне… — Я с трудом вымолвил ее имя.

— Знаю, — сухо ответил Гордеев. Он открыл дверь и преувеличенно громко спросил: — Может быть, зайдете к нам?

— Нет! — отрезал я. Но, взглянув в его измученные глаза, испугался своей резкости. — Идите отдыхайте. Завтра я позвоню, как только дадут погоду. В Москве все станет проще и определеннее.

Он пожал плечами и закрыл дверь за собой. Я еще долго стоял в коридоре. Не то чтобы я подслушивал, нет, просто меня удивляло молчание за дверью. Как будто там никто и не жил. А может, и на самом деле там медленно и тихо умирала любовь? У одра смертельно больного всегда тихо…

7

Утром погоды не дали. Пообещали отправить нас в четыре пополудни с рейсовым трансъевропейским.

Когда я сказал об этом Гордеевым, Марта вдруг забеспокоилась, попросила позвонить на вокзал, нет ли поезда. Поезд уходил только в девять вечера.

Она как-то вся сжалась, побледнела, я бы сказал, даже подурнела. Неподвижно сидела в кресле, только пальцы шевелились, комкая бахрому скатерти на столе. Гордеев, одетый, выбритый, неторопливо ходил по комнате, собирая разбросанные вещи. Разговаривал он односложно: «Да», «Нет»… У меня было такое ощущение, что он ходил безостановочно всю ночь.

Но вот все было собрано, чемоданы заперты, и только тогда он остановился среди комнаты, тоскливо глядя вокруг. Ему не хватало какого-нибудь дела, чтобы занять свои руки. Так и казалось, что сейчас он сядет по другую сторону стола и тоже начнет комкать и расправлять скатерть. Картина эта представилась столь отчетливо, что я невольно поморщился, поклявшись про себя умереть, как и жил, холостяком, а если уж придется жениться, так выбрать женщину некрасивую, смирную, не моложе себя.

Впрочем, сейчас и Марта была некрасивая и смирная. А что касается возраста, так его трудно было определить. Разве лишь то, что она не забыла принарядиться, будто ждала гостей, еще говорило о ее молодости.

Мне надоела эта игра в «молчанку». Я нарочно громко и развязно предложил:

— Пойдемте-ка позавтракаем! Я давно замечаю, что самые утешительные мысли приходят после еды. Вот помню… — И принялся рассказывать первый пришедший в голову анекдот.

Супруги не поддержали меня, но завтракать пошли. Однако и за столом они не ели, а только ковыряли еду. Впрочем, мне это не помешало. Я отведал редьки с маслом и пресловутых «цеппелинов», кои оказались вполне приятными котлетами из мяса в картофельной оболочке. Выпил я и отличного кофе, после чего принялся снова расшевеливать моих спутников. Они промолчали весь завтрак.

— Пойдемте в музей, — предложил я. — Помнится, тут есть картина какого-то неизвестного живописца на весьма фривольную тему: «Месть девушки». Может, она развеселит нас, если уж приходится столько мучиться в ожидании самолета. Да и вообще музей здесь должен быть довольно богатым…

Гордеев безразлично кивнул. Марта даже не подняла свои небесно-голубые глаза.

Выходя из гостиничного буфета, мы увидели администратора. Он резво бежал навстречу.

— Товарищ Гордеева? — обратился он к Марте. — Вас просят к телефону. Пожалуйте сюда…

Редко мне приходилось видеть, чтобы лицо человека да и вся его стать могли бы так резко меняться. Марта вытянулась, как струна, взгляд стал острым, лицо украсилось оживлением, надеждой. В то же время она словно бы разглядывала мир внутренним взглядом, чувствовала его всеми нервами. Испуганно-радостно и в то же время извиняясь, посмотрела она на мужа. «Но я же не виновата, ведь это не я, а мне позвонили!» — вот что можно было прочитать в этом взгляде. И я хмуро подумал: «А может, и нельзя мешать человеку, который так чувствует другого…»

Гордеев кивнул, словно прощал ее, и увлек меня за собой вверх по лестнице: должно быть, боялся, что я услышу этот разговор, а может, и сам не хотел слышать. Со второго марша он пошел медленнее, будто вся сила ушла от него, ноги переставлял, как ватные. Впрочем, снизу уже слышался голос Марты, окликавший нас:

— Подождите меня!

Она не хотела притворяться, делать скорбное или постное лицо. Ведь все шло так, как ей хотелось. Ей позвонили. Должно быть, она все утро сидела в ожидании этого звонка и теперь была бесконечно благодарна, что он не только позвонил, но и разыскал ее.

— Что мы будем делать? — весело спросила она.

Я опять подивился тому, как может меняться человек. Она уже ничего не помнила из того, что было до звонка. Ее жизнь только что начиналась.

— Мы собирались в музей… — напомнил Гордеев.

— Ну, в музей так в музей! — словно бы пропела она, входя в номер. Но, вместо того чтобы сразу одеться, как сделал Гордеев, надолго замерла у зеркала, оглядывая себя с каким-то веселым изумлением, как будто удивлялась, что ее, именно ее, такую, какой она стоит в зеркале, любят… По-видимому, ее поражало уже не то, что она сама любит, а то, что и тот, бесконечно нужный и дорогой, любит ее…

Было жаль разрушать это ощущение сладкого и легкого сна, но я видел лицо Гордеева, поэтому довольно грубо поторопил:

— Ну что ж, пойдемте навстречу искусству!

Она встрепенулась и заметалась по комнате, похожая на птицу, которая еще только учится летать: движения робкие, неуверенные, а глаза смотрят все радостнее и радостнее. О чем она могла условиться за те короткие минуты, когда стояла наедине с телефонным аппаратом?

Должно быть, эта мысль пришла и мне и Гордееву одновременно. Он спросил:

— А найдут нас, если вдруг окажется, что можно лететь?

— Не беспокойтесь! — ворчливо ответил я.

Мне подумалось, что Марте уже не хочется лететь. Глаза ее мгновенно затуманились, но совсем не так, как это было утром. Сейчас просто пробежала тучка и рассеялась, а утром глаза были тусклыми, как у слепой.

На улице шел тяжелый, мокрый снег, и прохожие были похожи на причудливых белых гномов, которых снег пригибал к земле. Порой из переулка вырывался ветер, и тогда снег летел полосами, как нескончаемый театральный занавес, который тянут и тянут, а сцена все не открывается. Но стоило миновать переулок, как снег превращался в плотную завесу из падающих нитей, будто они тут же и прялись и ткались, и казалось, что вот-вот они опутают и тебя, и здания, и весь город, и все станет неподвижным. Только, звеня и посвистывая, будет падать с крыш и из желобов вода — единственное, что остается подвижным.

На огромной площади, которую невозможно было рассмотреть из-за снега, в низкое небо уперлась башня, стоящая так косо, что страшно было подойти к ней: вот-вот упадет. Башня сторожила вход в музей.

В здании было полутемно от пурги, залепившей окна, — мы выбрали не самое лучшее время для посещения картинной галереи. Обширный притвор бывшего храма, разделенный стендами, и широкие коридоры, и переходы были пусты. Шаги наши звучали, как барабанный бой на площади.

С левой стороны я сразу увидел пресловутую «Месть девушки» неизвестного автора. Исполненное ужаса лицо поверженного мужчины, натуралистические струйки крови, злобно-торжествующее лицо девушки, повернутое к покинувшему ее любовнику, — все было сделано на том пределе, когда трудно определить, искусство ли это, собственно, или только мазня. Скорее все-таки мазня!

Меня поразило то, что большинство картин старой школы было помечено табличками «Художн. неизв.». Да и время написания картин толковалось слишком приблизительно: не десятилетиями, а веками: «XVI–XVII вв.».

Марта Кришьяновна сразу отделилась от нас: ушла в отдел национальной живописи. Я заглянул было туда, но ни картин Чюрлиониса, ни скульптур Петролиса там не увидел, а остальные меня меньше занимали. Я вернулся к Гордееву.

Гордеев подолгу стоял у той или иной картины, недовольно бормоча: «Подделка!» — или: «Неумелая копия!» — или: «Почему бы им не попытаться установить автора?» — и шел дальше, все больше мрачнея. Я спросил:

— Чем объясняется этот разнобой в определении авторства? Невниманием? Незнанием?

Гордеев сердито ответил:

— Здесь собрано все, что удалось отыскать в бывших помещичьих усадьбах. Нельзя забывать, что народ здесь долгое время жил без собственной государственности. Им пришлось начинать с пустого места. Но вы правы, многое можно было уже сделать. Смотрите, сколько картин нуждается в реставрации!

Он остановился у стенда и принялся разглядывать пятно, под которым висела медная табличка: «Женский портрет. Художн. неизв. XVII–XVIII вв.».

Светлое пятно отчетливо выделялось на грязно-сером фоне стены. Картину, должно быть, сняли недавно.

— Ну вот, видите, — заметил я, — все-таки кое-что реставрируют!

Я пошел дальше, уже без большого интереса разглядывая эти копии с копий и лишь изредка останавливаясь перед отдельными полотнами, в которых вдруг пробивалось пламя таланта. Таких картин было, к сожалению, мало.

Оглянувшись, я увидел, что Гордеев все стоит на том же месте, но теперь он что-то измерял на стене, вызывая недоверчивое изумление женщины-служительницы, до того спокойно дремавшей возле решетки калорифера, излучавшего тепло. Потом Гордеев вдруг оторвался от стены и торопливо направился к входным дверям галереи, где сидела кассирша.

Он поговорил о чем-то с кассиршей, получил у нее книгу, как будто каталог, заглянул в него и вдруг бросился ко мне. Я поспешно пошел навстречу.

— Вы узнаете это? — воскликнул Гордеев, протягивая каталог.

Я узнал. В каталоге под № 86 была изображена «Женщина в красном», которую мы обнаружили в Риге.

Увидев творения Эль Греко один раз, их невозможно спутать с чужими. Но их зато легче и копировать, придавая ту же остроту трактовки или, как делал Эль Греко, сочетая, казалось бы, несоединимые цвета: розовое — с зеленым, черное — с изумрудным, серо-зелено-черное — с красным и так далее. Удлиненные овалы лиц, вытянутые фигуры — все остается в памяти. И на этой бесцветной фотографии из дешевого каталога мне чудились яркие краски только что найденной нами картины. Я, как и сам Гордеев, был убежден: это наша «Женщина в красном».

— Где директор галереи? — громче, чем следовало бы, спросил Гордеев у окончательно проснувшейся служительницы.

Она робко указала рукой. К нам уже спешил почтенный старец с окладистой бородой, развевающимися где-то далеко за спиной полами расстегнутого пиджака, должно быть, возмущенный нарушением чинной тишины, которое совершил Гордеев, топоча тут, как слон, и крича, как с глухими.

— Где у вас эта картина? — не понижая голоса, спросил Гордеев, протягивая директору каталог.

— Эта? — Директор пожевал губами, разглядывая нас достаточно неприязненно. Но, наверно, наш взволнованный вид что-то сказал ему, так как он сдержанно ответил: — Восемьдесят шестой номер отправлен для реставрации в мастерскую профессора Гордеева в Москву! — и умолк, с достоинством ожидая, как мы объясним свой неуместный интерес.

— Н-н-е м-может б-быть! — заикаясь, выдавил Гордеев.

— Позвольте, с кем имею честь? — уже подозрительно спросил старец, не отводя глаз от бледного лица Гордеева.

Я потянулся было взять Гордеева под руку: мне казалось, что он вот-вот упадет, но Александр Николаевич отстранил мою руку.

— Я профессор Гордеев! — странно свистящим голосом сказал он.

— Разрешите мне взглянуть на ваши документы? — дрожа и бледнея, попросил директор.

Острые колени его заходили ходуном. Теперь мне уже подумалось, что двоих падающих в обморок мне не удержать.

Гордеев лихорадочно шарил по карманам, суя в руки директора паспорт, командировочное удостоверение, билет Союза художников, еще какие-то бумаги. Старик, мельком взглянув на документы, упавшим голосом спросил:

— Что-то случилось с картиной?

— Теперь я уже и сам не знаю, что с нею случилось! — Гордеев сунул бумаги обратно, потер мокрый лоб. — Покажите мне это — требование! — приказал он.

Старик засеменил впереди, мы двинулись следом. Я все-таки взял Гордеева под руку. По-моему, у него подскочило давление и все шло кругом перед его глазами, так неуверенно он шагал.

В кабинете директора, маленькой клетушке, выгороженной в бывшем алтаре храма, Гордеев бессильно опустился на стул, да так и замер. Директор поискал в папках и передал ему документ.

Да, это было предписание директору музея отправить на реставрацию картину «Женский портрет. Художн. неизв. XVII–XVIII вв.», числящуюся в каталоге музея под № 86…

Бланк, номер, число, текст, написанный на машинке, — все было подлинным. Гордеев узнал даже машинку мастерской, да и я помнил ее неровный шрифт: нам приходилось обмениваться разными документами с мастерской. Но вот подпись… Подпись была Гордеева, со всеми ее подробностями, с прочерком в конце фамилии, с перечеркнутой на трети высоты заглавной буквой, и, однако, это была подделка…

— Что… что случилось с картиной? — робко перебил наше тяжелое молчание директор.

— Картина найдена. Но мы даже не знали, что она из вашего музея.

— Найдена? Значит, она была похищена?

— Да.

Но теперь уже нельзя было остановить любопытство директора. К счастью, я вспомнил, что Марта Кришьяновна где-то блуждает одна по улицам и переулкам галереи, и отослал Гордеева к ней. Уходя, он предостерегающе шепнул:

— Ни слова Марте!

Но и мне самому не хотелось ничего говорить о происшедшем.

Проводив Гордеева, я спросил директора галереи:

— Откуда к вам попала эта картина?

— А разве это имеет значение?

— Теперь все, связанное с картиной, имеет значение…

Директор, охая и вздыхая, копался в инвентарных книгах. А мне больше всего хотелось выбраниться. Но как его бранить? Разве мог этот чинный и вежливый человек предположить, что за вверенными ему ценностями ведется охота? И все-таки я не мог простить ему того, что он, пятнадцать лет проходя не однажды в день мимо «Женщины в красном», ни разу не подумал: «А чьей кисти может принадлежать эта картина?» Ведь теперь имеется не один десяток способов помочь ему в определении авторства! И рентгеновское просвечивание, и фотографирование ультрафиолетовыми лучами, и, наконец, перенос картины на другой холст могли бы многое подсказать вдумчивому исследователю. А он заприходовал бесценное произведение искусства и ограничился этим! А сколько у него в галерее висит еще картин, авторы которых «неизвестны», как он пишет на медных и жестяных пластинках с инвентарным номером?

Директор прекратил свое копание в пыльных книгах и равнодушно сказал:

— Картина поступила к нам восемнадцатого августа тысяча девятьсот сорокового года из Брегмановского антиквариата. В начале войны была эвакуирована со всеми ценностями музея в Киров.

— Что это за антиквариат?

— В Прибалтике действовала фирма «Брегман и Кº» по торговле антикварными предметами и картинами. В нашем городе находился филиал фирмы, который был закрыт при передаче торговых контор и крупных магазинов государству.

— Почему картина была определена как итальянская и без указания автора?

— Вероятно, со слов продавца или директора фирмы… — Он пожал плечами.

— И вам никогда не приходило в голову попытаться определить автора?

— О боже мой!.. Тогда было получено столько всяческих подделок, что это никого не могло интересовать…

— Однако же, как вы видите, кого-то это интересует! Кстати, вы не знаете, художник Герберт Брегман имеет какое-нибудь отношение к этой фирме?

— Если и имеет, то весьма отдаленное. Сколько я знаю, главная контора компании всегда находилась в Лондоне…

Я невольно присвистнул.

— Но она, по-моему, лопнула или влачит самое жалкое существование, — успокоил меня директор. — Мы уже много лет не получаем никаких проспектов этой фирмы.

Я его почти не слушал. Дело оборачивалось самым странным образом. Где-то в Лондоне живет некто, кто знает наши сокровища лучше, чем мы сами. Кто знает, не обнаружим ли мы еще не одну пропажу?

Я довольно грубо посоветовал:

— Постарайтесь усилить охрану вашей галереи. И пригласите экспертов. Очень может случиться, что среди тех картин, авторы которых для вас неизвестны, найдутся такие, авторство которых определить совсем не трудно. Лучше сделать это вам самому, а не через уголовный розыск по поводу пропажи.

Марта Кришьяновна и Гордеев стояли среди зала, ничем больше не интересуясь. Завидев меня, Марта Кришьяновна сказала:

— Я устала и замерзла. Пойдемте домой…

Вспомнив утренний звонок по телефону, я подумал: «Ей скоро нужно быть в городе в определенном месте».

Муж мог отпустить ее. Но я был другом ее мужа, у меня было больше права беспокоиться о них обоих. И я не хотел, чтобы Гордеев сдавался без борьбы.

Площадь была по-прежнему затянута дрожащей, колеблющейся пеленой снега. Мир ощутимо сжимался, его границы не превышали границ площади. Только вверх по течению реки угадывался в сером сумраке огромный купол католического собора.

Падающая башня, казалось, наклонилась еще ниже.

— А не зайти ли нам в собор? — тоном заправского гида спросил я. — Будет стыдно, если мы не посетим этот выдающийся архитектурный памятник…

Гордеев, занятый своими мыслями — я-то знал, какими! — только безмолвно кивнул. Марта Кришьяновна хотела возразить, но я уже взял ее под руку и повел к стоянке такси.

Машина затормозила у заснеженного входа. Рядом стояли два экскурсионных автобуса. Когда молебствия в храме кончались, им овладевали туристы.

Распахнулась дверь, и повеяло мертвящим холодом. Причт храма, как видно, экономил на отоплении. Огромная каменная чаша для омовения рук была покрыта льдом. Светильники перед иконами и статуями были погашены. Свет лился только сверху, точно с неба. Но при таком освещении храм производил еще более величественное впечатление.

Я шел вслед за Гордеевым и думал: если он старше, то должен быть по крайней мере умнее, с более сильной волей, чем его молодой соперник. А он боится воевать и едва ли сумеет победить в этом соревновании. Лучше бы ему жениться на тихой, спокойной женщине «сорока с лишним лет…», как говорил когда-то Есенин, может быть, та посчитала бы себя «облагодетельствованной» и вечно таила бы благодарность к человеку, избавившему ее от одиночества…

Они шли по храму, как слепые, не поднимая глаз, и я уже отчаялся, что смогу привлечь их внимание к этой чудесной лепке на стенах и колоннах, к этим статуям, вылепленным доморощенными мастерами, оставившими на каждой из них свой родовой знак как подпись, как самоутверждение. Вот один из этих мастеров лепил гроздья винограда и лавровые венки, а внутрь этой лепки вписал плетеную домашнюю сумку из корневищ сосны, в какой приносил сюда свой скромный обед. Вот другой, закончив хитрое альфрейное витье из роз, оставил внизу вместо подписи скрещенные топор и рыбацкую острогу, чтобы потомки знали: его фамилия Плотник, а занимался он рыбацким делом, эту же работу во славу бога выполнял лишь по обету или по приказу ксендза. Третий неведомый художник, писавший маслом младенца в хлеву, собрал овец возле кормушки, и написана эта кормушка из прутьев куда тщательнее, чем лица волхвов, пришедших поклониться младенцу. Кормушку-то художник видел ежедневно, а что ему было до волхвов?

И все-таки нельзя было отказать этим неведомым художникам в величественности. Статуи Христа и девы были огромны и массивны, как идолы древней религии, на смену которой пришло христианство. Приготовленные для выноса в процессиях хоругви напоминали цеховые знамена: столько украшений было навешано на них. Да и среди изображенных на стенах картин-икон наряду с итальянскими или польскими работами попадались картины-иконы местных художников, поражавшие вдруг возникающим местным сельским пейзажем, равниной или рощицей березок, полем жита или льна…

Я пытался привлечь внимание Гордеева и Марты Кришьяновны к этим внезапным, как проблеск молнии, прихотям живописцев, но они оба равнодушно отводили глаза. Наконец мне показалось, что в самом движении этих непослушных туристов есть какая-то система, и вдруг увидел, что они все время идут по кругу, тщательно обходя густую толпу экскурсантов, собравшихся возле одной из колонн, и в то же время неуклонно приближаясь к толпе, — совсем, как мальчишки, что ходят возле оставленного взрослыми запретного предмета, все суживая круги, чтобы вдруг броситься коршуном и завладеть.

Я прошел к колонне.

На небольшой стремянке, приставленной к колонне, стоял художник и резкими, точными движениями обновлял старую икону. Он стоял спиной к нам, и только по широким плечам я узнал Брегмана.

Он, видимо, торопился, а может, внезапно нагрянувшие экскурсанты раздражали его, и потому работал чисто механически. Впрочем, основное — голова мадонны, ее плечи, руки, скрещенные на груди, — было готово, сейчас художник обновлял фон. Выдавив из разных тюбиков краски на палитру, он размазывал их не кистью, а мастихином и наносил жирные точные мазки, накладывал слой на слой, как будто не писал, а лепил плоскость. Еще мазок, еще, вот еще три-четыре мазка, и бледный, выцветший уголок иконы закрашен, даже не закрашен, а залеплен жирными полосами и пятнами, не сливающимися одно с другим, наплывающими одно на другое. Вот он содрал мастихином оставшиеся краски с палитры, подумал и наложил все это несмешанное пятно в самый угол, провел мастихином для верности еще раз, сглаживая, и оно вписалось в фон, как булыжник на площади, где стоит мадонна. Да, глаз у художника был острый и верный, камень под ногами мадонны заблестел, как только что омытый дождем или ее слезами, смуглый, опаленный солнцем. Насколько я мог судить, икона была кисти одного из итальянских мастеров: мадонна стояла на площади маленького старинного городка, — может, того самого, где только что осудили и заточили ее сына. За спиной мадонны видна крепость или тюрьма, а мать обратила лицо к зрителям, словно жалуясь им.

Художник собрал свой нехитрый инструмент и спрыгнул с лесенки.

В этот миг он увидел нас.

Прежде всего он взглянул на часы. Я понял: увлеченный работой или обязанный закончить ее, он забыл о времени и удивлялся тому, что его нашли здесь. Потом перевел взгляд с Марты на нас и торопливо задернул шитым покрывалом икону, словно именно мы были недостойны смотреть на нее. Сняв с руки палитру и бросив ее на стоявший возле стремянки столик, он вытер руки заткнутой за пояс тряпкой, дружелюбно улыбнулся и насмешливо спросил:

— Пришли посмотреть, как работают современные богомазы?

Но визит наш был ему не по душе, это стало понятно, когда он оглянулся, чтобы посмотреть, хорошо ли закрыта икона.

— Это все наш гид виноват, — неловко пробормотал Гордеев, кивая в мою сторону. — Пойдемте да пойдемте, покажу вам собор.

Он оправдывался, когда следовало нападать! Марта молчала. Взгляд ее беспокойно скользил по храму, останавливаясь то на зарешеченных отдушинах исповедален, к которым приникают верующие губами, чтобы исповедник не видел их выдающих прегрешения лиц, то на каменной чаше для водосвятия, возле которой остановилась какая-то только что пришедшая верующая, тщетно пытаясь окунуть руки в покрытую прозрачным льдом воду. Брегман поискал взгляда Марты, но та сделала вид, что не заметила этого.

— Что же, пойдемте отсюда! — предложил Брегман. — Холод здесь адский, раем и не пахнет! Не будь нужды в деньгах, ни за что бы не согласился. Еще воспаление легких наживешь!

Он говорил это просто, безразлично, но я видел, каких усилий стоило ему это притворное спокойствие. Подняв край покрывала, я взглянул на смуглый булыжник, только что возникший на моих глазах из ничего и смешанной краски, спросил:

— Вы всегда мастихином пишете?

— Нет, конечно, но когда тороплюсь, то мажу. Быстрее! — односложно пояснил он. Взгляд его все время беспокойно скользил по лицу Марты, по ее согнутой фигуре, но не мог встретить ответного взгляда. — Так что же мы, собственно, стоим? — настойчиво спросил он снова.

— Да мы уже все видели! — неопределенно ответил я. — Можно и уйти.

Брегман как-то подозрительно взглянул на меня, но промолчал. Он сунул палитру, тюбики с красками и кисти вместе с мастихином в ящик столика, еще раз вытер руки, вынул из кармана своей куртки берет, опять оглядел нас, напомнил:

— Так пошли?

Мы двинулись за ним.

8

У входа в костел экскурсанты шумно усаживались в автобусы. Стало как будто светлее. Ветер утих.

Такси, на котором мы приехали, ушло. Мы двинулись пешком.

По-видимому, Брегману было неловко от нашего принужденного молчания, а может, он хотел привлечь внимание Марты, только он сразу заговорил. Говорил он беспорядочно, перескакивая с одного на другое, и я видел: это для того, чтобы не молчать. Молчание предполагает мысль. Он не хотел, чтобы мы о чем-то думали.

Возле падающей башни я остановился.

— Я еще зайду в музей, — сказал я. — Все-таки там есть несколько заслуживающих внимания картин: «Месть девушки», «Голова монаха», «Женщина в красном»…

— Плохое освещение сегодня, — спокойно возразил Брегман.

Я невольно сжался, так естественно он это сказал. И тут же он добавил:

— Впрочем, я давно там не был и не видел новой экспозиции.

— Господи, и вам не надоело? — с унынием в голосе спросила Марта. — Мы же мерзли там битый час!

Брегман взглянул на меня, и я смиренно опустил глаза.

— А что это за «Женщина в красном»? Я совсем не видела… — непоследовательно заинтересовалась Марта. — Но я туда не пойду. И не зовите! — решительно возразила она вслед за этим и обратилась к мужу: — Пойдем в «Балтику», там хоть тепло…

Александр Николаевич, безучастно слушавший наш разговор, вдруг бросил на меня острый взгляд, затем кивнул мне головой и, взяв жену под руку, неторопливо пошел с нею и Брегманом. Я видел, что Брегману очень хочется последовать за мной, но Марта защебетала, и он послушно зашагал рядом.

Возвращаться в музей я не стал, а взял такси и снова поехал в собор. Туристы уже откочевали куда-то в другое место, и никто не мешал мне.

Отдернув штору с реставрируемой иконы, я долго рассматривал работу мастера. Она так заинтересовала меня, что я сделал несколько снимков моим маленьким фотоаппаратом, останавливаясь на тех деталях, по которым только что прошелся Брегман. Если снимки получатся, то о манере реставратора можно будет написать целую статью.

Затем я отыскал ксендза, который командовал этим кораблем Христовым, плывущим по бурным волнам советской жизни. Ксендз оказался совсем еще молодым человеком. Жил он при соборе в отличной квартире, которую стерегли и обихаживали две почтенные матроны, вероятно, из «бывших», как называли когда-то у нас людей, потерявших в результате революции все свои привилегии.

Ксендз показался мне весьма осторожным и сдержанным человеком. На мои вопросы отвечал уклончиво. Однако когда я осведомился, есть ли в соборе какие-нибудь особо ценные произведения живописи, вдруг заволновался. Очевидно, мои документы подсказали ему, что вопрос я задал не из любопытства…

— Я с удовольствием покажу наш храм, — живо сказал он.

Это был умный гид. Он не стал рассуждать об архитектуре и росписи собора, просто повел меня к алтарю и отдернул одну из штор.

Передо мной было небольшое полотно, изображающее явление Христа в Эммаусе. Для тех, кто не знает евангельских легенд, поясню: Христос воскрес на третий день после казни и в Эммаусе встретил своих учеников. Когда об этом сообщили апостолу Фоме, он и произнес свои знаменитые слова о том, что, пока не вложит свои персты в раны учителя, он не поверит в его воскресение… Как мы видим, реализм и тогда боролся с мистицизмом!

Из всех картин, посвященных этому драматическому евангельскому сказанию, лучшей, вероятно, является картина Рембрандта «Неверие Фомы». Но и то, что я видел, было написано отлично. Христос предстал перед учениками не человеком, а тенью, в профиль от зрителя, и ученики не могут скрыть своего потрясения. Они боятся этой тени!

Снять картину ксендз не соглашался: она была вмонтирована в стену на шипах. Головка шипа скрыта в раме под позолотой, а шпора, сделанная под углом, врезана в кладку и затем заштукатурена. Но на этот раз я сам был похож на апостола Фому. Сделав шаг, я осторожно потрогал раму. Она сдвинулась.

Ксендз побледнел примерно так же, как бледны были ученики на картине, увидевшие Христа. Бросившись ко мне, он резко толкнул раму — она висела на одном болте. Остальные были разрезаны тонкой пилкой. Очевидно, похитителю что-то помешало…

Больше мне нечего было делать в храме. Я был уверен, что ксендз или снимет икону, или поставит возле нее самого дюжего из верующих. Своих подозрений я ему не высказал…

В «Балтику» я не пошел. Не хотелось глядеть на несчастное лицо Гордеева. Да и у Марты, я думаю, вид был не очень счастливый: ведь мы уезжали.

В «Вечерних новостях» мне показали маленькую клетушку, в которой «отписывался» Галиас, если он вообще хоть что-нибудь писал для газеты. На сей раз Галиас был там. Конечно, он не писал, а просто разглядывал в маленькое карманное зеркальце свое лицо, особенно синяк под глазом. Я думаю, только этот синяк и удерживал его на службе, а то мне пришлось бы искать его с собаками.

Жалобно поглядев на меня, Галиас спросил:

— Ну, можно ли идти с таким лицом на свидание?

— Дня три придется посидеть дома, — ответил я. — Но если она любит…

— Врет! — уверенно ответил Галиас. — Это Криста, та, беленькая, что танцевала с медведем Яном. Она была год или два женой Брегмана, и я подумал…

— Тогда идите! — весело посоветовал я. — Она сочтет вас рыцарем! Особенно, если вы скажете, что все это устроил Брегман из ревности. И посмотрите, не осталось ли у этой Кристы каких-нибудь работ Брегмана. А пока проявите мне пленку и сделайте несколько пробных снимков…

Когда снимки были высушены, я разложил их на столе и бросил рядом фотографию «копии» с «Мадонны Благородной», которую ловкий похититель оставил вместо картины. Галиас невольно присвистнул.

— А ведь манера похожая! — воскликнул он.

Да, было сходство в мазках и даже в излюбленных оттенках, которые избирал художник. Я коротко рассказал о пропаже картины и о том, как мы нашли вместо «Мадонны Благородной» «Женщину в красном», которая якобы отправлена на реставрацию в мастерскую Гордеева, где ее никто не видал. Галиас невольно заторопился на свое свидание…

Не меньше часа просматривал я комплект «Вечерних новостей». Я узнал много любопытного: о «Флирте цветов», который выпущен местным картонажным комбинатом по цене в десять рублей за комплект на потребу мещан; прочитал репортаж о десятке разных уголовных дел; узнал в «Уголке фенолога», что уже прилетели жаворонки, но откочевали обратно в связи с внезапными заморозками и метелями. Одним словом, тут было все, что положено печатать вечерней газете.

Пришел Галиас. Он, открыв дверь, подмигнул мне, отчего по синяку пробежала фиолетовая тень, и исчез. Но мне сразу стало легче ждать.

Минут через двадцать он вернулся и швырнул веером на стол с десяток только что отпечатанных фотографий, еще мокрых от промывки. Я склонился над ними.

— Когда вы это успели? — удивился я.

— Попросил Кристу сходить за вином. Она, верно, сейчас удивляется, что я исчез, но я оставил записку, что приду попозже: срочно вызвали в редакцию.

Даже и черно-белые фотографии показывали искусство мрачное, жестокое, с модернистскими преувеличениями теней, угловатости, величины мазка. Представлялось, что перед нами не работа кистью, а лепка красками, которые художник берет ножом или лопаткой и швыряет на полотно, мало беспокоясь, как они прильнут к грунту и в каком порядке лягут. Но это была работа талантливого художника.

Взгляд мой вдруг прицепился к одному из снимков, и я уже не мог оторваться. Это был хаос пятен, из которого, как птенец из яйца, проклевывался знакомый мне образ, почти неуловимый и в то же время заставляющий думать, искать, ждать, пока он проявится совершенно и вдруг встанет во весь рост. Я смотрел и смотрел на этот хаотический набросок, словно бы толкая его к пробуждению, к действию, к жизни, и вдруг отдельные пятна слились в отчетливые ассоциации, неприметные ранее линии объединились и потекли по всей картине, соединяя отдельные клочья и пятна, брошенные художником на холст, и я воскликнул вслух:

— Да это же незаконченная копия «Женщины в красном»!

— Чепуха! — уверенно сказал Галиас. — Это портрет Гордеевой!

— Портрет?

Я взглянул на Галиаса.

Он упорно смотрел на фотографию. Потом оторвался от нее, пошарил по столу, сказал:

— Вернее, набросок портрета Гордеевой. Как и вот эта работа… — И положил рядом со своим снимком мой снимок «копии» «Мадонны Благородной». — Неужели вы не видите, что это наброски одного и того же портрета? Если бы художник довел дело до конца, то даже из этой мазни получились бы два приличных портрета одного и того же человека — Марты Кришьяновны.

Теперь, когда он убедил меня, я и сам видел это.

Но я знал и другое: этой «мазней» можно было подменить «Женщину в красном», как подменили «Мадонну Благородную». И только Брегман мог это сделать, но почему-то не сделал. Возможно, дежурная сидела слишком близко. Помнится, отверстие калорифера, у которого грелись сотрудники галереи, находится как раз напротив. К калориферу постоянно подходили погреться и другие сотрудники: огромное здание галереи отапливалось плохо. А может быть, идея отправки картины на реставрацию возникла во время одной из встреч с Мартой…

Для меня главным было то, что среди работ Брегмана имелась «копия» украденной картины «Женщина в красном», пусть и незаконченная, несовершенная, но исполненная в той же манере, что и «копия» «Мадонны Благородной». А психологическую разгадку, почему на обеих этих «копиях» проглядывает лицо Марты, должен решать Гордеев.

Но, видно, я не сумел скрыть своего огорчения, потому что Галиас вдруг потупил взгляд. Больше он не высказывал никаких догадок. Собрал сырые снимки, обработал их спиртом, сложил меж листами пропускной бумаги и вручил мне. Я нехотя собирал свои «доказательства», почему-то вдруг переставшие меня радовать. Присоединив их к тем снимкам, что дал мне Галиас, я торопливо попрощался и ушел.

Когда я вернулся в гостиницу, Гордеевы были уже дома. Самолет отлетал через час.

Не знаю, о чем говорила Марта с Брегманом, — но мы снова увидели художника на аэродроме. Он стоял у кассы, регистрировал билет. Нам он непринужденно сказал, что решил взять неделю отпуска в соборе, чтобы восстановить в памяти работы Рублева.

— Уж если обновлять иконы, — посмеиваясь, иронизировал он над собой, — так делать это с блеском. А кто писал иконы лучше Андрея Рублева!

Гордеев мрачнел все больше, Марта смущалась, а я был даже рад. Я надеялся, что в Москве Брегман окажется под более строгим присмотром. Деятельность этого «мастера» мне не нравилась…

9

В Москву мы прилетели ночью. Брегман попрощался с нами на аэродроме и сразу исчез — вещей у него не было, кроме маленького ручного чемоданчика, — а нам пришлось долго ожидать разгрузки самолета. Если он о чем-нибудь и сговорился с Мартой, то незаметно; пока Гордеев таращился в ночное небо из окна самолета, подчеркивая перед женой свое благородство, я, человек незаинтересованный, потихоньку приглядывал за Брегманом.

Рано утром я был в мастерской у Гордеева.

Марта чувствовала себя плохо и не собиралась выходить из дому, это сказал Гордеев. Сам он был очень встревожен: картина неизвестного художника «Женщина в красном» действительно поступила в одной из посылок в мастерскую, ее видел экспедитор, видел регистратор. Регистратор записал картину за начальником мастерской. Почему он записал ее за Гордеевым, он не помнил: может, потому, что Гордеев любил такие работы и регистратор знал это, а может, получил устное распоряжение от самого Гордеева или его заместителя. Во всяком случае, после этого картину никто не видал.

В нашем управлении новости были тоже плохие. «Мадонна Благородная» не появлялась. «Женщина в красном» была сдана на комиссию по подложному паспорту: И. Н. Ивановой в природе не существовало. То есть были разные люди с этой фамилией, но не было той, которая предъявила паспорт при сдаче украденной картины в магазин. Оценщик магазина заявил, что картина предлагалась по дешевой цене, можно было рассчитывать на покупателя, а тут же полученные комиссионные для магазина считаются удачей. Картина была в довольно плохом состоянии, о подлинности вопрос не стоял, — ясно, какая-то грубая копия. Картину он помнил: непривычно удлиненные линии лица, резкий, как будто рукой ребенка написанный колорит. Почему он так хорошо помнит? Право, не знает. Что? Подлинник Эль Греко? Да бросьте вы шутить, товарищи!

Оставив Гордеева в кабинете, я пустился в путешествие по мастерской.

В мастерской вкусно пахло воском, медом, смолой. На длинных деревянных столах лежали гладкие мраморные плиты, на которые укладывают картины при реставрации. Тут картины проклеивали, проглаживали, медленно и осторожно снимали с изнанки старое полотно, как будто сдирали кожу, чтобы, когда на мраморной плите останется только слой краски, в давние годы нанесенной мастером, наложить на этот слой новое полотно, приклеить и дать картине вторую жизнь.

Работали человек двадцать. Они неслышно, но очень ловко возились возле длинных столов, не обращая на меня внимания, как если бы я был тенью, и только когда эта тень закрывала картину, они осторожно обходили меня.

Я зашел в запасник, где висели и лежали на стендах обновленные картины, приготовленные к отправке в музеи и галереи. С удовольствием осматривал я как бы помолодевшие полотна.

Внезапно все мое внимание сосредоточилось на одной из картин. Я еще не понимал, чем она привлекла меня: очередная голова какого-то святого — не то Иоанна Крестителя, не то какого-то пророка. Но у меня было примерно такое же ощущение, какое охватывает охотника перед встречей со зверем. Он еще не видит и не слышит затаившегося зверя, еще и собака не взлаивает, однако нервы напряглись, он чувствует: сейчас что-то произойдет… Не знаю, передал ли я это ощущение, но знаю, что часто испытывал его в лесу, и именно перед удачным выстрелом.

Широко известен анекдот об одном великом художнике, который в ответ на жалобу ученика, что вот картина написана, а все выглядит неживой, взял кисть и тронул ею написанное учеником полено возле очага. И произошло чудо: ожила вся картина, все фигуры людей, огонь в очаге, даже предметы домашнего обихода, еле намеченные учеником, стали достоверными. Был, видно, и в висевшей передо мной картине такой секрет. Ничем другим не мог я объяснить, почему именно это полотно так притягивало меня.

Я принялся оглядывать картину методично, медленно, начисто отрешившись от того, что было на ней изображено. Так осматривают комнату, в которой совершено преступление, — начиная от двери, сантиметр за сантиметром, занося в акт все, что постепенно попадает в поле зрения: коврик у порога, уроненный стул, дамская шпилька, диван, окурок у ножки стола.

Сантиметр за сантиметром оглядывал я заинтересовавшую меня картину и не находил ничего примечательного. Во всяком случае, такого чуда, о котором говорилось в приведенном анекдоте, тут явно не было. Обыкновенная картина, и только!

Я добрался до нижнего правого угла, «читая» картину примерно так же, как читают криптограмму, тайнопись, и ничего не видя. В этом углу полотна светло-коричневый фон, на котором была написана голова, постепенно переходил в глухой черный цвет. И вдруг я увидел. Фон был тоже подновлен, но мазки тут были другие: широкие, гладкие, словно их наносили не кистью, а брали краску просто комьями и потом раздавливали и разглаживали ножом или мастихином, как делал это Брегман в соборе.

— Кто реставрировал эту картину? — спросил я у экспедитора, готовившего картины к отправке.

Экспедитор, тщедушный человек, в синем, не по росту, халате, и без того уже напуганный предыдущими расспросами, долго копался в бумагах, потом с видимым облегчением ответил:

— Марта Кришьяновна…

— Бывают случаи, когда художники остаются в мастерской после рабочего дня?

— Конечно. Особенно, если есть срочная работа.

— Марта Кришьяновна задерживалась?

— Наверно. Точно я не знаю, но это можно выяснить у сторожа. Он опечатывает дверь, когда все уходят.

— Снесите картину в кабинет директора, — попросил я.

Гордеев сидел в полной отрешенности от мира и, судя по раскиданным на столе бумагам, от дел своей мастерской. Он не обратил внимания и на служащего, поставившего картину у стены.

— Ну, что вы еще нашли? — неприязненно спросил он меня.

Я понимал, как неприятно ему было видеть меня. Вряд ли вообще кому-нибудь приятно видеть постороннего человека, разрушающего твой собственный, пусть и не очень уютный, мирок. Но жалеть Гордеева я не мог: слишком дорого могла обойтись такая жалость. Я спросил:

— Брегман бывает в мастерской?

— Нет, — удивленно взглянув на меня, ответил он.

— Кто работал над этой картиной? — спросил я, поворачивая холст к свету.

— Марта…

— Давно?

— Недели две-три назад.

Он постепенно обретал спокойствие.

Я поставил картину перед Гордеевым и спросил:

— Марта работает мастихином? Да еще при восстановлении картины?

Взгляд его, как недавно и мой, скользил по картине, твердый, словно бы ощупывающий, и вот споткнулся, замер. Я понял: он увидел то же самое, что увидел и я.

— Значит, она с ним встречалась! — хрипло сказал он.

— Да! И именно тогда, когда был послан подложный вызов на «Женщину в красном», когда картина пришла сюда, когда она исчезла… В тот день, когда Брегман заполучил картину, он очень торопил Марту… Вот почему он сам помогал ей «доделать» эту работу.

— Значит…

Я понял, о чем он не договорил. И поторопился успокоить его:

— Марта ничего не знала. Брегман уговорил ее встретиться в мастерской. Он так умело разыгрывал роль влюбленного, что она поверила.

— Какой подлец!.. — У Гордеева перекосилось лицо. — Но ведь, значит, и «Мадонна Благородная» у него! — вдруг спохватился он. — Что же вы сидите здесь? Брегман может просто уничтожить картину, как опасную улику…

— Не думаю. Вероятно, он уже передал ее. И приехал сюда именно потому, что возникли какие-то осложнения с вывозом. Заказчики не простят ему исчезновения шедевра. Скорее всего, от него потребуют, чтобы он сам умудрился доставить картину через границу. Опыт с «Женщиной в красном» показал, что таможенная служба не спит…

— Но ведь он действует! — воскликнул Гордеев.

— Конечно! — согласился я. — И, возможно, Марта Кришьяновна помогает ему. — Увидев, что Гордееву не хватает воздуха, что он вот-вот задохнется, я торопливо добавил: — Конечно, без умысла. Как без умысла помогла ему заполучить «Женщину в красном».

Гордеев поднял трубку телефона.

Я знал, что он звонит домой, и знал, что он не дождется ответа. И опустил глаза, чтобы не видеть его лица.

Он прослушал с десяток длинных, тоскливых гудков. Думаю, что они звучали для него, как рев пароходной сирены в тумане, когда корабль вот-вот наткнется на скалы. Когда коротко звякнул рычаг под опущенной трубкой, я взглянул на Гордеева — и не узнал его. Лицо стало землисто-серым, словно он уже побывал на том свете и возвращение было более мучительным, чем сама смерть.

Но это был боец, который мог бы победить и смерть. Едва переведя дыхание, он строго спросил:

— Что надо делать?

— Съездим в управление. Пора подытожить наши догадки и доказательства.

Он встал из-за стола, застегивая пиджак негнущимися пальцами, молча оделся и вышел первым. Шел он так, словно покидал свою мастерскую навсегда. Оглядел кабинет, в проходной мимоходом провел рукой по стоящей на мольберте картине какого-то передвижника, словно приласкал ее. Я сердито сказал:

— Не делайте трагедии из пустяков!

Выйдя из помещения, он оглянулся, грустно спросил:

— Вы думаете, это пустяки? Я потерял все: дом, работу…

— Ерунда! Никто вас ни в чем не обвиняет!

— Я сам себя обвиняю! — резко ответил он.

— Ну и напрасно! — Я не хотел сдерживаться. — Вы должны были бороться! Когда вы увидели, что этот хлыщ сбивает Марту с пути, вы были обязаны удержать ее! Впрочем, — тут я нарочно сделал паузу, — вы и сейчас еще имеете такую возможность…

Он сделал вид, что не слышит, но я не желал уступать. Усаживая его в машину, я преувеличенно грубо сказал:

— Стоит доказать, что этот ее избранник — подлец, и Марта отвернется от него.

— К кому? — спросил Гордеев.

— К вам! К вам! — Я был готов избить его за это глупое «непротивленчество». Неужели он не видел, как мучилась его жена все это время? Ведь ей тоже не просто было сделать выбор. Не могла же она не понимать, что тот, другой, себялюбив, жесток, властен. Чем, как не приказом, действовал он, когда захотел сделать ее своей сообщницей? Да и сообщница ли Марта ему? Может быть, она так же обманута, как и все мы?

Но Гордеев не желал слушать меня. Этакое гордое самоуничижение, та простота, которая хуже воровства. Я продолжал, сердясь все более:

— Если вы не бросите это глупое донкихотство, клянусь, я не приду к вам, когда вы будете праздновать освобождение от злого духа…

— Злой дух не оставляет своих жертв.

К счастью, машина уже остановилась, а то кто знает, до чего бы мы договорились. Я вспомнил о том, что обязан изображать хозяина.

Начальник управления ждал нас.

— Ну-с, что мы теперь знаем об Эль Греко? — спросил он.

Я подивился его самообладанию. В конце концов мы знали не так уж много.

Но на Гордеева этот спокойный тон подействовал, как холодный душ. Может, мы слишком близко ходили возле огня, потому-то он и обжигал нас? А издали пожар был виднее и не казался таким опасным?

Выслушав мои предположения, начальник сказал:

— Может быть, вы и правы. Мы получили вашу телеграмму и установили наблюдение за вашим подопечным. В одиннадцать часов утра он встретился в том же магазине с одним иностранцем и о чем-то поговорил с ним, был весьма озабочен. В два часа дня у него состоялось еще одно свидание… с молодой дамой… Они прошли к нему в гостиницу…

— Моя жена… — словно выдохнул Гордеев.

— …были там не больше десяти минут. Дама вышла очень взволнованная, ваш же подопечный держался значительно спокойнее. Они позавтракали в кафе, если учесть, что подопечный еще ничего не ел, это был завтрак, хотя и пополудни. Из кафе дама направилась домой, подопечный зашел вместе с нею в квартиру, пробыл там полчаса. После этого он поехал в кассу Аэрофлота и взял билет на самолет. Сейчас… — начальник взглянул на часы, — он уже летит домой…

— Зачем же он приезжал? — с досадой воскликнул я.

— А установить это — ваша обязанность, — довольно сухо ответил начальник. — Можете попросить товарища Гордеева помочь вам. Если он уверен, что дама, с которой встречался ваш подопечный, его жена, он имеет право спросить, о чем они говорили в гостинице, затем в кафе и в его доме. Но для нас значительно важнее выяснить, где «Мадонна Благородная». В вещах Брегмана, сданных на аэровокзале, ее не было, хотя иностранец передал Брегману при встрече какой-то сверток, похожий по форме на альбом или книгу большого размера, примерно in cvarto.

— Почему же этот предмет не изъяли?

— А если это был просто чистый холст? Или картина самого Брегмана, возвращенная за ненадобностью? Или предложенная на реставрацию картина из частной коллекции этого господина? Альбом рисунков? Книга по искусству? Если заходить в своих подозрениях так далеко, так ведь и навестившая Брегмана дама имела в руках довольно объемистую сумку из этих ультрамодных, величиной с добрый чемодан. Следовательно, она тоже могла унести разыскиваемый предмет… Прикажете обыскать и ее? Думайте-думайте, тут я вам помочь ничем не могу…

Мы ушли от начальника расстроенные, огорченные, я бы сказал, злые. Только на улице мы осмелились обменяться взглядами, — все казалось, что у другого легче на душе. Нет, Александр Николаевич чувствовал себя не лучше.

— Поедемте ко мне, — вдруг жестко сказал он. — Я должен поговорить с Мартой.

Мне подумалось, что в таком разговоре третий всегда лишний. Но в то же время стало жаль Марту Кришьяновну. Гордеев мог наговорить много ненужного. Я ответил согласием.

10

Марта встретила нас несколько растерянно, но сразу захлопотала с обедом, принялась накрывать на стол. Она входила и выходила из столовой, где мы сидели, успевая переброситься со мной и мужем непринужденной шуткой, вопросом, не обращая внимания на нашу мрачность, а я мучительно думал, с чего и как начнет Гордеев свой разговор. И в то же время было странно видеть эту женщину веселой, нежной — словом, такой же, какой была всегда, хотя она только что предала мужа, если можно говорить такими высокими словами о супружеской неверности. Ведь она только что простилась с другим…

Я встал и принялся бродить по квартире, чтобы хоть как-то рассеять все возрастающую неловкость.

В кабинете Гордеева я перелистал несколько книг, поглядывая через распахнутую дверь на своего друга. Гордеев сидел в столовой у журнального столика в глубоком кресле, тяжело опустив голову. На вопросы Марты он отвечал односложно.

Ставя какую-то книгу на полку, я нечаянно взглянул на стену и увидел портрет Марты. Он висел в центре стены, одинокий, строгий, написанный в непривычной для Гордеева манере — яркими красками, не соответствующими друг другу по тону, небрежно, словно наспех, но в то же время прочно передающей сходство, как, скажем, негатив, в котором все тона даны наоборот, передает наше представление о формах предмета и о его характере. Эта импрессионистская работа была столь непривычна в чопорной, сдержанной атмосфере кабинета, где все, вплоть до переплетов книг и шкафов темного дерева, попахивало академией, что я невольно воскликнул:

— С каких это пор, Александр Николаевич, вы стали модернистом?

Гордеев воспользовался поводом, чтобы оставить Марту, и прошел ко мне.

— Ложные подозрения! — ворчливо ответил он. — Никогда не увлекался модами.

— А портрет Марты Кришьяновны?

— Мне с ее портретами не везет. Сколько ни принимался, все получается не то…

— Как? И этот вас не устраивает?

Я так удивленно взглянул на стену, что Гордеев невольно поднял глаза. Увидев портрет, он сделал движение, словно намеревался сорвать его или хоть потрогать, чтобы удостовериться в реальности.

— Ее портрет! — все еще не веря глазам, произнес он.

И тотчас же из-за двери послышался милый, удивительно веселый возглас:

— Заметили наконец? Ну, как он вам нравится?

Марта встала на пороге, теребя кокетливый передничек. Она была взволнована, горда, счастлива. Не замечая взвинченного состояния мужа, она заговорила, торопясь насладиться своим торжеством:

— Я давно думала сделать это, но все как-то не получалось. То художник не нравился, то у самой не было настроения. Когда-то Герберт… — Тут она на мгновение запнулась, но набралась храбрости и продолжала в естественной манере: — Герберт сделал набросок, но так и не дописал. И вдруг сегодня позвонил, что уезжает надолго и что он закончил тот портрет по памяти и хотел бы подарить его. Я, конечно, согласилась… — Тут ее взгляд нашел глаза мужа. Очевидно, она увидела в них что-то неожиданное, отчего вдруг запнулась и уже смущенно-нервно, как напроказивший ребенок, спросила: — Разве я поступила нехорошо? Этого не надо было делать? Но Герберт… — Она произнесла это имя с усилием и теперь уже добавила: — Герберт Оскарович попросил меня передать этот портрет тебе, как его личный подарок нам обоим. Да вот его письмо… — Она засуетилась, шаря по карманам передничка, достала конверт — видно, она заранее подготовилась к этому милому семейному торжеству и теперь недоумевала, почему оно не удалось.

Гордеев разорвал конверт, пробежал глазами письмо, спросил у Марты: «Ты разрешишь?», — показал глазами на меня и, хотя жена недоуменно пожала плечами, подал письмо мне.

Брегман писал, что дела не позволили ему засвидетельствовать свое почтение лично Александру Николаевичу, но в память о добром знакомстве он хотел бы преподнести Гордеевым свой скромный дар. Единственная его просьба состоит в том, что если когда-нибудь откроется персональная выставка его работ, он мог бы экспонировать этот портрет, разумеется, с указанием владельца. Он льстит себя надеждой, что при всей незаконченности этого произведения оно все же достойно быть показанным зрителям.

Это было обычное, весьма милое письмо, каким положено сопровождать подарки.

Гордеев посмотрел на меня. Я поторопился расхвалить и художника и портрет. Портрет действительно стоил похвал. Даже кричащие его краски, асимметричность черт, глухая чернота тона не погубили его. Гордеев облегченно вздохнул, вдруг сделал короткое движение и прикоснулся губами к голове жены. Это было как символ примирения. Марта сразу успокоилась, снова расцвела, стала усиленно приглашать к столу.

Сидя за столом и поднимая первый тост за дорогих моему сердцу хозяев, я нечаянно взглянул в открытую дверь кабинета и снова увидел портрет. Теперь я видел его издалека, ярко освещенным, и он вдруг вызвал у меня какие-то странные ассоциации. Как будто я когда-то и где-то видел нечто подобное. Я неожиданно остановился на полуслове, и только нетерпеливое движение Гордеева вернуло меня обратно к действительности. Скомкав свое приветствие, я, едва пригубив, отставил рюмку и склонился было к столу, но портрет все время словно бы притягивал мой взгляд. Марта с портрета упрямо смотрела через мою голову куда-то вдаль, и мне хотелось обернуться, чтобы увидеть, что такое она там разглядывает. И непомерно удлиненное лицо ее было таким строгим, словно она жалела нас, сидящих за этим столом, желая и в то же время не в силах предостеречь от чего-то очень трудного, что ожидает нас. Непонятная, но властная сила воспоминания волновала меня. Как будто все это уже было, как будто я уже видел и это лицо и этот взгляд, вот так же предупреждающий и предостерегающий. Ощущение было похоже на то необъяснимое, какое иногда овладевает человеком в новом, незнакомом месте: как будто ты когда-то уже был тут и точно знаешь, что за следующим бугром покажется знакомый тебе дом или пруд. Необъяснимое и таинственное чувство, всегда одинаково настораживающее человека!

Я вдруг встал из-за стола, словно управляемый таинственной силой взгляда нарисованной женщины, и, забыв о хозяевах, пошел к портрету. Чем ближе я подходил, тем быстрее улетучивалось чувство неизвестного, и вот передо мной уже опять была ординарная, в сущности, модернистская мазня, составленная из кричаще разных цветов, как будто художник нарочно задался целью соединить несоединимое.

И в то же время ощущение, что я где-то видел нечто похожее, не проходило.

Картина висела высоко.

Что-то словно толкнуло меня. Я взял стул и, забыв о бархатной обивке, встал на него и снял картину.

Сейчас я не мог бы объяснить, что заставило меня рассматривать картину со всех сторон. Она была заключена в дубовую рамку и прикреплена с обратной стороны множеством гвоздиков, холст был новый, тщательно прогрунтованный. Ее следовало повесить на место; этого, я понимал, ожидали хозяева. А я все рассматривал ее, словно надеялся понять, что именно привлекало меня к ней.

Заметив на столе серебряный нож для разрезания бумаг, я принялся выдирать гвоздики, прикреплявшие холст к рамке. Нож легко входил под широкую шляпку гвоздя, и они выпадали один за другим, хотя серебряное лезвие и покрывалось царапинами. Но я уже отогнул угол холстины.

Тогда я увидел то, что бессознательно искал. В рамке было три холста: нижний — чистый, новый и еще пахнущий льном, второй — старый, ломкий, ставший похожим на промасленное дерево, и еще один — тоже новый, на котором был написан портрет. И когда я разъял уголки холстов, перед моими глазами и перед глазами беззвучно подошедших Гордеева и Марты предстало лицо «Мадонны Благородной»…

— Что это? — удивленным голосом, упавшим до шепота, спросила Марта.

— Подлинник Эль Греко. Вы, вероятно, слышали, что из Народного музея пропала картина Эль Греко «Мадонна Благородная»? Вот эта картина…

— Но… но как она попала сюда?

— Об этом надо спросить Брегмана. Кстати, где он писал ваш портрет?

— В реставрационной мастерской. Я тогда реставрировала «Голову Иоанна Крестителя»… — Она отвечала замедленно, но точно. — Брегман попросил меня попозировать немного, я достала ему пропуск.

— Когда это было?

— В конце февраля. Да, да, он еще шутил, что пришел в такой день, который повторится только через четыре года… Это было двадцать девятого февраля.

Я вынул из кармана снимки «Женщины в красном», фотографию той подделки, что осталась вместо «Мадонны Благородной», несколько снимков работы Брегмана в соборе.

— Вы видели эту картину? — Я показал снимок «Женщины в красном».

— Да, но это было позже. В середине марта…

— В тот день, когда Брегман помог вам закончить работу над «Головой Иоанна Крестителя»?

— Он не помогал! — Она даже испугалась. — Я предупредила, что мне придется все смыть.

— И не смыли…

— Я была занята.

— А знаете ли вы, что двадцать девятого февраля Брегман подделал подпись вашего мужа и направил требование о высылке в мастерскую картины, которая не нуждалась в реставрации, а в середине марта, когда он торопил вас уйти из мастерской, эта картина была им украдена?

— Не надо так резко… — сказал Гордеев.

Я замолчал. Марта сидела без кровинки в лице. Гордеев дал ей воды и принялся успокаивать.

Я не слушал, что он говорил. Я думал, что на его месте постарался бы еще больше испугать ее: слишком долго она мучила мужа, чтобы быть доброй к ней. Разбросав снимки по столу, как пасьянс, я подозвал и ее и Гордеева.

— Вот так называемые «работы» Брегмана. Вы видите, они выполнены в одной манере. Возможно, что это даже талантливый мастер. Но он гнался только за деньгами и отдал свой талант для преступления. Одних этих снимков, без дополнительной экспертизы, достаточно, чтобы сказать: лицо, укравшее «Мадонну Благородную», оставив на месте картины подделку, затем сделавшее несколько мазков на реставрированной «Голове Иоанна», позже расписавшее соборную живопись, написавшее несколько картин, хранящихся у его бывшей жены, — одно и то же. И это лицо охотилось за работами особой ценности. Правда, благодаря этому мы узнали о существовании в наших музеях еще одной работы Эль Греко. Но обе эти картины были выкрадены для передачи за рубеж…

— Но как… как вы определили, что «Мадонна Благородная» спрятана под портретом? — робко спросила Марта.

— Брегман так хорошо изучил «Мадонну Благородную», что мог бы воспроизвести ее и во сне. И он воспроизвел… И именно во сне… Когда писал вас…

— Так, значит, он…

— Нет, Марта! Вы были только бессознательной помощницей. Он не любил вас! Но когда понадобилось укрыть картину, он вспомнил о вас… А думал он только о «Мадонне Благородной». Взгляните на ваш портрет и сравните с картиной Эль Греко…

Марта гордо вскинула голову и вышла в столовую. В дверях она ядовито спросила:

— Надеюсь, меня не подозревают в сообщничестве? Я свободна?

Я не успел ответить. Она закрыла дверь за собой.

Квартира казалась вымершей.

Гордеев умелыми руками размонтировал соединенные картины. Портрет Марты он снова включил в рамку и повесил на то же место. «Мадонна Благородная» заслуживала другой рамы для своего возвращения на место. Я позвонил в управление, чтобы прислали охрану и ящик для перевозки картины.

— Что теперь будет? — спросил Гордеев.

Я не ответил. Я не знал.

То есть в общих чертах я знал. Гордеев снова будет работать в мастерской. Марта останется с ним. Но никогда и никто не утешит ее. Она знает, что ее любили! И зачем только я сказал, что Брегман писал ее портрет, как во сне!..

И когда-нибудь она уйдет. Уйдет искать настоящую любовь. Тут я ничем не мог помочь Гордееву.

Взятие Громовицы

Пролог

Совсем недавно я узнал, что подполковник Синицын наложил дисциплинарное взыскание на старшего лейтенанта Сиромаху со странной формулировкой: «За вмешательство в дела церкви…» Позже я выяснил, что летчик Сиромаха считает меня виновником случившейся с ним неприятности.

Я был огорчен этим взысканием не меньше, чем сам летчик, и предпринял розыски подлинного виновника. К сожалению, им оказался… я.

Увлеченный романтической историей летчика Сиромахи, я как-то рассказал ее в кругу знакомых. И вот одна из слушательниц, дама чрезвычайно литературная, решила, что эта история может служить основанием для прелестного, как она выражается, сценария и даже как будто написала и предложила какой-то студии заявку или что-то в этом роде. Не являясь свидетельницей, ни тем более участницей всей этой истории, дама обратилась за сведениями к подполковнику Синицыну, командиру части, в которой служил старший лейтенант Сиромаха, — единственному человеку, к которому обращаться не следовало.

Обеспокоенный подполковник сам потребовал от незадачливой интервьюерши сведений: где, когда, как это было. Выслушав лживый, бессвязный пересказ из уст дамы, подполковник и задал Сиромахе незаслуженную взбучку.

По просьбе Сиромахи я должен теперь по возможности правдиво изложить все приключение и даже попытаться во избежание всяких кривотолков опубликовать свой скромный рассказ.

1

За окном слышится раздраженный женский голос. Голос молодой, но раздражение, звучащее в нем, старо, как мир. От этого кажется, что во дворе разговаривает дряхлая колдунья. Но я знаю, что это жена начальника альпинистской экспедиции Зина — молодая, красивая женщина, с сильными ногами, большим круглым лицом и светлыми, вспыхивающими под солнцем волосами. Таким голосом она разговаривает только с мужем Володей, который старше Зины лет на пять, а при этих разговорах кажется мальчишкой. Он смущается и краснеет, как только послышится вот такой резкий, скрипучий голос жены. Ему, должно быть, стыдно за нее.

Я подхожу к окну.

Зина стоит в дверях палатки. Палатка раскинута во дворе гостиницы. Это выдумка Зины — закаляться. На дворе март, и хотя здесь юг, земля еще не оттаяла после большого снега. Просто Зине приятно находиться среди пятерых мужчин и принимать их поклонение. Она единственная женщина в этой экспедиции.

Экспедиция готовится штурмовать гору Громовицу, массивная снежная шапка которой надвигается на город. В экспедиции — студенты геологоразведочного факультета, молодые, здоровые парни; кажется, все они втихомолку влюблены в Зину, но «переживают» за Володю и после таких вспышек долго не разговаривают с нею.

Володя молча разматывает и проверяет веревочную лестницу с «кошкой» на конце. Такую лестницу забрасывают на выступ скалы, чтобы миновать расселину или трещину. «Кошка» должна зацепиться за камень и удержать человека на весу. Я частенько думаю о том, что случится, если «кошка» сорвется. Володя говорит, что это случается редко. Веселое утешение!

— Нет, ты скажи, долго мы будем тут стаптывать башмаки? — почти кричит Зина.

Башмаки у нее новенькие, ничуть не стоптанные. Носить такие башмаки здесь, в городе, неразумно: они тяжелы, как гири, — но в этом тоже свое щегольство: «Смотрите, я альпинистка!»

— Вот натренирую двух новеньких, и пойдем! — тихо, стараясь даже и голосом выразить благоразумие, отвечает Володя.

«Новенькие» стоят тут же, сделав беспечные лица и поглядывая на небо. Им явно не хочется смотреть на Зиночку. Я не понимаю, чем они досадили жене начальника. Может, тем, что с самого прихода не обратили на нее внимания? Они появились вчера, разговаривали с Володей без Зины, он взял их в свою группу, не спросясь у нее. Может, поэтому она чувствует себя уязвленной?

Одного из новичков я знаю. Это летчик, старший лейтенант Сиромаха. Он служит на аэродроме. Последние два месяца он раза по два в неделю приезжал в город и, когда не было отдельных номеров в гостинице, ночевал у меня. Человек он тихий, скромный, с мягким сердцем. И, видя его на земле, никогда не подумаешь, что это именно он часа два назад пролетел высоко в небе, оставив за собою белый, долго не тающий след. Сейчас Сиромаха в спортивных штанах и в майке, гибкий, тонкий, как лозина, и я с чувством облегчения думаю, что на тренировке он не подведет.

Рядом с ним стоит и молчит его дружок, коренастый, смуглый от весеннего загара, — наверно, до конца снеготаяния катался без рубашки на лыжах, — тоже летчик. Он появился здесь впервые, но то, что он и Сиромаха — дружки, понятно. Когда Сиромаха о чем-нибудь разговаривает, он неприметно косится на этого крепыша, словно спрашивает: «Так ли говорю?» И тот глазами показывает: «Так, так. Дуй дальше!»

Зина презрительно и гордо поворачивает лицо к летчикам. В ее карих глазах вспыхивают и гаснут искорки. Летчики равнодушно смотрят в небо, как слепые. Зина вздрагивает от злости и стремительно скрывается в палатке. Володя вздыхает, взваливает лестницу на спину, сует в руки летчикам ледорубы и уводит их за собой.

Место тренировки рядом: гостиница прилепилась одним уголком к скале. Двор упирается в скалу. На скале до черта всяких гребней, ям и расселин. Она неприступна ни сверху, ни снизу, так что с той стороны даже гостиничный сад не огорожен. Долголетний опыт показал, что соблазненные абрикосами и яблоками мальчишки не могут одолеть скалу: у мальчишек нет такого классного альпинистского оборудования, какое привезла группа Володи.

Я долго смотрю из окна, как лейтенант Сиромаха и его товарищ бросают «кошку». «Кошка» достаточно тяжела, и это примерно то же самое, что толкать ядро. «Кошка» постоянно срывается, едва Сиромаха или другой летчик начинают подергивать ее, повисая всем телом на веревочной лестнице. Видно, есть свой секрет и в том, как «кошку» забросить. Вот за дело берется Володя; «кошка» со свистом летит вполнеба, падает на уступ. Володя дергает ее раз, другой, потом быстро, по-обезьяньи цепляясь за узлы на веревке и ногами и руками, взбирается вверх, и вот он уже стоит на уступе, а внизу Сиромаха и его дружок виновато опустили головы и вытирают пот с лица.

Потом Володя спускается к ним, что-то горячо говорит, и они снова принимаются метать свой снаряд. В дверь моего номера тихо стучат три раза. Отходя от окна, я замечаю, как Сиромаха вдруг начинает быстро карабкаться по зацепившейся, наконец, лестнице.

Открыв дверь, я с удивлением вижу перед собой пожилую монахиню в длинной черной рясе, в черном платке, краем которого она прикрывает лицо, как это делают женщины на Востоке, — символ покорности и смирения, по-видимому, одинаковый для всех, согласившихся на покорность. Мельком я вспоминаю, что в городе есть большой женский монастырь — я видел его издали, — и, сообразив, что монахиня, видно, пришла за подаянием, думаю о том, как бы отказать ей поделикатнее. Ведь подаяния обычно выпрашивают не на монастырь, а на «помощь бедным прихожанам», «на праздничные подарки детям-сиротам», «на приданое невесте-бесприданнице» и под другими такими же предлогами. Я уже собираюсь сказать, что, как атеист, не признаю за монастырями права на благотворительность за чужой счет, но монахиня произносит скороговоркой уставную фразу: «Во имя отца, и сына, и святого духа!» — и спрашивает:

— Пан журналист?

— Да, — в некотором замешательстве отвечаю я.

— Из Москвы?

Я утвердительно киваю.

— Мать-настоятельница монастыря Пресвятой Девы просит пана журналиста навестить ее…

Я невольно хватаюсь рукой за косяк двери, потому что все вокруг вдруг становится нереальным. Однако косяк прочен, как само мироздание. Я отвешиваю неловкий поклон, благодарю за приглашение и сообщаю, что почту за честь посетить монастырь в любой удобный для настоятельницы час. Поскольку церковь отделена от государства, я неожиданно чувствую себя как бы на дипломатическом посту. Монахиня вздыхает с явным облегчением и произносит более торжественно:

— Мать-настоятельница просит пана журналиста прибыть к двенадцати часам дня.

Затем губы у нее складываются в трубочку, как у сюсюкающих по-детски женщин, морщины на лице расправляются, она тихо отборматывает свою уставную фразу: «Во имя отца, и сына, и святого духа!» — кротко склоняет голову и уходит. Я стою в открытых дверях и смотрю вслед со странным ощущением той же нереальности. Длинная ряса монахини взвивается на повороте, как шлейф бального платья. Потом все исчезает. Не слышно даже шороха шагов. Однако косяк под моей рукой по-прежнему прочен, как само мироздание.

2

Я выхожу в сад, чтобы подумать о странном приглашении и о том, как вести себя во время будущего визита. В дверях я сталкиваюсь плечом к плечу с летчиком Сиромахой. Он бледен, лицо его покрыто крупными сверкающими на солнце каплями пота. «Уж не сорвался ли он со скалы?» — думаю я.

Сиромаха хватает меня за руку и хриплым шепотом спрашивает:

— Зачем приходила к вам эта старая ворона?

Такой шепот должен быть слышен далеко за каменной оградой гостиничного двора. Я невольно оглядываюсь.

— Я видел, что она прошла в ваш номер! — яростно шепчет Сиромаха.

Слышен свист «кошки» под скалой — это бросает Володя. Второй новичок, забыв, что бросок делается в поучение ему, смотрит на нас. Мне кажется, что в его черных глазах затаилась злоба. Володя, заметив, что новички отвлеклись, сердито срывает «кошку» со скалы и принимается сматывать лестницу. Он проходит мимо нас, швыряет лестницу возле палатки и спрашивает:

— Что же, мне неделю вас обучать?

Из палатки доносится до противности резкий голос Зины:

— Завтра мы уходим в горы, Володя! Так и скажи своим новеньким…

Она появляется из палатки в нейлоновой кофточке и шортах, голые ноги обуты в лаковые туфельки на высоких каблуках и проходит мимо, презрительно покачивая высокой грудью и полными бедрами. Это у нее называется «покорять». Но мы — теперь уже втроем: приятель Сиромахи подошел беззвучно, словно подкрался, — не обращаем внимания на Зину. Зина насмешливо улыбается и, толкнув меня грудью, протискивается в дверь. Крепыш, в глазах которого по-прежнему поблескивает ярость, говорит:

— Пройдемте в буфет, выпьем пива и поговорим, как мужчины. Там сейчас пусто.

Этот таинственный оборот сулит какое-то открытие. Я иду за летчиками.

Вместо пива крепыш заказывает бутылку коньяку. Сев за стол, он тычет себя пальцем в грудь.

— Лейтенант Зимовеев. Вас я знаю. По его рассказам. — И тычет тем же коротким, обкуренным пальцем в сторону Сиромахи. Глаза его все еще не утратили ярости.

Буфет пуст. Румяная женщина — буфетчица, выдав Зимовееву бутылку и разрезанный лимон, опускает голову на руки и словно бы дремлет. Сиромаха отодвигает рюмки и разливает коньяк в фужеры. Я вспоминаю о предстоящем визите и подставляю рюмку.

— Боитесь? — Зимовеев таращит на меня черные выпуклые глаза, в которых затаилась непонятная мне злость.

Сиромаха каким-то усталым до ломкости голосом говорит:

— Брось, Петро, товарищ вообще пьет мало!

Я пристально оглядываю обоих. Они в одних годах — примерно по двадцать пять. У Сиромахи глаза прозрачные — небо, что ли, высветлило их. У Зимовеева черные, навыкате, такие и небо не просветлит. Лицо у Сиромахи усталое, с какой-то печалью, проступившей изнутри; у Зимовеева — грубое, сердитое, как у обиженного ребенка, с надутыми толстыми губами, с толстым носом. Но видно, что из них двух он главный, да к тому же еще и опекающий. За таким, как говорится, и жить спокойнее.

— Зачем она приходила? — снова спрашивает Сиромаха, кивая на дверь гостиницы.

— Игуменья приглашает меня в гости, — улыбнувшись, объясняю я.

Оба таращатся на меня так, будто я заморское чудо. Мне становится смешно, однако я тут же вспоминаю, что я лицо в некотором роде официальное, и тут уж не до смеха. Я никак не могу представить, как же мне держаться во время визита.

Оба офицера молчат, а мне почему-то вспоминается все, что я знаю о церкви. Знаю о ней я до обидного мало. Кое-что о коварных приемах уловления душ, отрывочные и неточные цитаты из евангелия, вроде «Устами младенцев глаголет истина!», или: «Камо грядеши?». Впрочем, последнее, кажется, вообще название романа. А может быть, кто-нибудь у кого-то и спрашивал нечто подобное…

Однако тут мне на память приходят события последних лет. Склады оружия, обнаруженные в подвалах нескольких костелов и предназначавшиеся для бандеровских банд; укрывательство тех же бандеровцев; разгром последних вооруженных банд; и, наконец, отказ униатской церкви от союза с католичеством. Последнее событие произошло несколько лет назад и, можно сказать, на моих глазах. Торжественное собрание церковных иерархов, на которое были приглашены и советские и иностранные корреспонденты, речи представителей белого и черного духовенства о связи освобожденного народа с матерью-родиной и православием, истерический визг какого-то прелата, прибывшего из-за рубежа…

— И вы пойдете? — вдруг отрывисто спрашивает Зимовеев.

— Наше дело такое! — притворно вздохнув, отвечаю я.

Мне и на самом деле становится интересно, зачем это я понадобился матери-игуменье женского монастыря Пресвятой Девы.

— Что ты на товарища бычишься? — сердито говорит Сиромаха. — У него должность такая — корреспондент! — Последнее слово он произносит весьма уважительно, за что я в душе ему очень благодарен.

Дело в том, что Зимовеев смотрит на меня с таким подозрением, будто я собрался объявить себя новокрещенным.

— Ой, боюсь, что нам после этого визита станет жарко!.. — ядовито говорит Зимовеев, пристально глядя на Сиромаху. И морщится: это Сиромаха ударил его под столом своим подкованным шипами горным башмаком. Зимовеев не выдерживает, наклоняется под стол и потирает ногу. — Ну вот, — жалобно говорит он, — теперь синяк будет! — И обиженный его голос никак не вяжется с сердитым лицом и грубым характером. — А может, это и лучше, — продолжает он, выпрямляясь, — что товарища корреспондента даже игуменья уважает…

Этот странный переход так поражает меня, что лицо мое, должно быть, становится совсем глупым. Даже опечаленный чем-то Сиромаха улыбается. А Зимовеев, вдруг веселея, говорит:

— Слушай, а может, мы с ним вместе туда закатимся? Известно: не согрешишь — не покаешься, а покаявшись, и грешить легче.

Я вижу, как лицо Сиромахи постепенно бледнеет. Мне кажется, что он вот-вот упадет в обморок. Наверно, так меняется его лицо, когда он испытывает перегрузку при полете. Он молчит, судорожно сжимая в руке фужер с вином. Фужер со звоном лопается.

Сиромаха растерянно смотрит на пролитый коньяк и на мелкие осколки стекла, впившиеся в руку. Буфетчица, неожиданно проснувшись, произносит, как некая пифия:

— С вас двадцать семь рублей пятьдесят копеек…

От неожиданности мы все молчим. Сиромаха осторожно вынимает из ладони стеклянные искорки. Зимовеев, становясь снова привычно грубоватым, гудит:

— А вдруг какой-нибудь осколок под кожу ушел? Как ты теперь будешь по веревке лезть?

Сиромаха вытирает руку платком и для верности прощупывает ладонь другой рукой, потом сухо говорит:

— Ничего нет.

Верно, порезов нет. Выступают только мельчайшие капельки крови.

— Что же вы сидите? — вдруг несвойственным ему резким тоном спрашивает он меня. — Мать-игуменья, поди, ждет!

И поднимается из-за стола, тонкий, гибкий, как лозина. В глазах у него холодное осуждение, будто совсем и не он только что защищал меня от нападок своего друга. За этой его резкостью мне видится что-то очень беспокойное; хочется спросить, в чем дело, но Сиромаха уходит не оглядываясь.

Зимовеев вскакивает, чтобы броситься за ним, но еще задерживается.

— Вы его извините, — просительно говорит он, что тоже не в его характере. — Дело у нас такое… трудное, — непонятно объясняет он и, швырнув на буфет деньги, торопливо выскакивает вон.

Я в полном недоумении выпиваю свою рюмку и выхожу из буфета на улицу.

3

Мартовский день необыкновенно ярок. Гора Громовица, на которую должна подняться Володина группа, как будто приблизилась к городу. Ее целиком закрывает белая сверкающая шапка снегов и льдов. Должно быть, ледники опускаются до самого подножия, похожие на откинутые наушники из заячьего зимнего меха, но отсюда подножия Громовицы не видно: оно закрыто цепью мелкорослых гор, начинающейся тут же, за городом.

От солнца режет глаза. Школьники на велосипедах торопливо едут серединой улицы, нагруженные рюкзаками и позвякивающими на рамах закопченными ведрами. Весенние каникулы. За школьниками, тоже на велосипедах, привязав к рамам хозяйственные сумки с продуктами, поспешают бабы и деды, взявшие на себя наблюдение за экскурсией. По тротуару идут голоногие туристы-пешеходы, волоча на спинах тяжелые палатки и такие же, как у школьников, рюкзаки и закопченные ведра. Туристы очень похожи на улиток, волокущих на себе свой дом. Завтра или послезавтра Володина группа вот так же отправится в путь. Это будет зависеть от успеха Сиромахи и Зимовеева. Сейчас гуляющая по городу Зина, наверно, с завистью смотрит на проходящих туристов, на школьников.

Гуцулы в высоких мерлушковых шапках ровным шагом горцев идут по улицам, спокойно равнодушными глазами поглядывая на витрины магазинов.

Монастырь находится на окраине города, за рекой, но он виден в городе отовсюду: стоит в седловине между двух гор на самом берегу. Я медленно перехожу через реку по висячему пешеходному мосту. Тут даже велосипедисты, которых в городе не счесть, спешиваются и ведут велосипеды, словно коней в поводу. Под мостом бурлит и клокочет коричневая, в белой пене горная река.

Перейдя мост, я отделяюсь от остальных пешеходов и сворачиваю к монастырю. Мне кажется, что все, кто идет по мосту и кто перешел его, останавливаются и глядят мне вслед. Все-таки теперь богомольцев маловато. Проезжая дорога поросла зеленой травкой, похожей на тонкие ножи клинками вверх. Кажется, что она прокалывает подошвы.

Расположен монастырь очень красиво и напоминает старую крепость. Белая каменная стена высотой не меньше восьми метров да еще глубокий, ныне обезводевший ров перед нею, а уже за стеной — высокое здание с зарешеченными по нижнему, что над стеной, этажу окнами и еще этаж с окнами, уже без решеток. Некоторые из них открыты; там развеваются от ветра белые занавески. Но никого не видно. То ли монахини где-то внутри, то ли они не глядят в «мир».

Я поднимаюсь на гору, к монастырскому входу, и мне становится виден двор: он расположен на горной террасе, по которой бегут во все стороны выложенные белым камнем дорожки.

За зданием, в котором находятся покои, то есть кельи, монахинь и матери-игуменьи, виднеется монастырская церковь. А еще дальше, в гору, — службы. Среди служб приметен винный заводик и погреба — монастырское вино славится в городе, я его пробовал. Сестры во Христе не увлекаются новомодными выдумками с искусственным сбраживанием сусла, у них вино выдержанное. Его с удовольствием берут и в рестораны, и на базаре у монастыря есть свой ларек; торгует в нем старик в подряснике, взятом для этого напрокат в соседнем мужском монастыре. Старик не удостоен чина ангельского, но сестры ему доверяют. Тем более что самим им не пристало торговать плодами земными, а нанимать человека со стороны, наверно, опасно.

Я подхожу к окованным медью воротам и рассматриваю маленький образок богоматери с младенцем, врезанный в дубовый верхний косяк, круглое медное кольцо, висящее над медной же пластиной, вделанной в дверь. Ударом этого кольца о пластину посетители извещают о своем появлении. На уровне моего лица в двери проделано оконце, закрытое с той стороны дубовой доской, скользящей в пазах. Оконце это, в которое не пролезть и кошке, все-таки зарешечено. Это уж, наверно, от соблазна. Тут я примечаю в боковом косяке белую пластмассовую кнопку электрического звонка — техника пришла и сюда! — но из любопытства трижды ударяю тяжелым кольцом по медному билу.

Должно быть, этот способ извещения давно не практикуется, так как окошечко в двери распахивается слишком поспешно, да и лицо привратницы, выглядывающее из-под черного клобука, как галка из гнезда, слишком испуганно. Привратнице лет под шестьдесят, лицо ее иссечено морщинами вдоль и поперек, будто дожди и ветры прорубили на нем борозды, как на камне.

Она молчит и чего-то ждет, вглядываясь в меня испуганными, но колючими глазами. Я догадываюсь: надеется услышать уставное приветствие, указывающее, что пришел верующий. Я тоже молчу.

Тогда привратница бормочет про себя одними губами: «Во имя отца, и сына, и святого духа!» — сама же отвечает: «Аминь!» — и только тогда спрашивает:

— Пан до матери-игуменьи?

Я киваю. Как-то странно и неловко разговаривать с человеком через решетку. Видишь, собственно, отдельно один глаз, шевельнешься — другой, посмотришь вниз — увидишь черные, словно закопченные на огне губы.

— Пан ест корреспондент? — продолжает свой допрос привратница.

Теперь я слышу в голосе любопытство, а в глазах вижу первый проблеск интереса.

— Пан из Москвы?

Я снова киваю. Привратница опять бормочет что-то уставное, затем окошечко захлопывается, долго и нудно гремит ключ в замке, и калитка в воротах, наконец, открывается. Монахиня захлопывает ее сразу за моей спиной, бормоча молитву, чтобы мирской соблазн не проник вслед за мной. С треском и звоном поворачивается ключ. Скосив глаза, я вижу его круглую головку — ключ весит не меньше килограмма.

— Прошу пана! — произносит монахиня, обгоняя меня, и идет впереди, опустив голову.

Меня распирает любопытство, и мне несколько неловко от этого, но все равно я веду себя, как соглядатай во вражеском стане. Бросив взгляд вокруг, я понимаю, почему все окна покоев были пусты. С горы спускается большая процессия монахинь. Все они в черном, над их плечами отливают золотом какие-то, как мне кажется, хоругви или кресты. Только приглядевшись внимательно, даже приотстав от провожатой, я различаю, что монахини несут тяпки, и понимаю: окапывали лозы на монастырском винограднике. Виноградник у монастыря раскинулся на трехстах гектарах, в такую горячую пору, пожалуй, монахиням не до молитв.

Привратница замечает, что я отстал и глазею на процессию, и окликает меня:

— Пшепрошем пана!

Но я уже замечаю, что монахини идут совсем как солдаты. Даже строй у них солдатский — воины во Христе! Они разбиты как бы на взводы. Во главе каждого взвода и замыкающими идут старухи. Самые молодые — а я вижу и совсем еще девочек, по шестнадцати-семнадцати лет — занимают в строю места в середине. Для лучшего присмотра.

В это время привратница открывает двери обители и передает меня с рук на руки, как арестованного, другой монахине. Эта немного помоложе, лицо у нее белое: видно, редко покидает покои. Новая провожатая произносит свое уставное обращение и, уже не задавая вопросов, спешит впереди меня по длинному коридору, в котором пахнет рыбой и капустой. Я вспоминаю: сегодня среда, постный день.

Запах этой постной пищи преследует меня довольно долго: мы идем мимо трапезной. Двери в трапезную открыты, столы застелены холщовыми скатертями, на них стоят миски и железные подносы с хлебом, с деревянными ложками.

Провожатая сворачивает на лестницу, и мы поднимаемся на второй этаж. Тут углом сходятся коридоры, и в каждом коридоре двери с иконками на косяках. Это и есть кельи.

Проходя мимо одной полуоткрытой двери, заглядываю в нее. Две солдатские кровати, застеленные серыми суконными одеялами, комод, стол под клеенкой, два стула, несколько икон в «красном» углу, и ничего больше. И это обиталище женщин! Или тут живут только старухи?

Провожатая все ускоряет шаг, вот-вот побежит, и я вынужден поспевать за нею. Коридор застелен дерюжной дорожкой, монахиня идет точно по середине дорожки. Глядя на ее мелькающие из-под длинной рясы ноги в грубых нитяных чулках и чеботах, я замечаю, что дорожка истоптана только на самой середине, и невольно иду след в след за провожатой.

Поворачиваем еще в один коридор. По лучу света, пробивающемуся сквозь зарешеченное окно, понимаю: это южная сторона здания. По тому, что дорожка здесь шерстяная, чувствую: мы у цели.

В стене этого длинного коридора всего одна дверь, обитая черной кожей. По-видимому, за этой дверью находятся покои самой матери-игуменьи. Провожатая останавливается перед дверью, стучит в косяк костяшками пальцев, затем смиренно складывает на сухой груди руки крестиком. Выглядывающие из-под широких рукавов рясы руки сейчас похожи на желтых птиц, выставивших клювы.

Дверь открывается бесшумно. Провожатая шепчет все те же слова: «Во имя отца, и сына…», — из-за дверей доносится ответное «Аминь!», и провожатая отступает в сторону, пропуская меня. Передо мной все еще не мать-игуменья, а новая служка, на этот раз молодая, с болезненно-белым лицом затворницы, с высоким лбом, с черными, причудливо изогнутыми бровями, придающими лицу гордое выражение. Она тоже отступает на шаг в сторону и пропускает меня через прихожую к следующей приоткрытой двери.

Это, по-видимому, рабочий кабинет настоятельницы. У окна большой шведский письменный стол с высоким бюро, в котором множество ящичков, рядом кресло с «тронной», очень высокой спинкой, в углу, вдоль стены, диван с кожаной обивкой, три кожаных кресла, между ними низкий столик. На столике корзинка с рукоделием. В правом углу киот, очень большой, с горящей лампадой, со множеством старинных икон, на полу ковер с длинным ворсом, скрадывающим шаги, направо и налево полуоткрытые двери во внутренние комнаты.

— О пан корреспондент, простите, я заставила вас ждать! — произносит мягкий женский голос, и в дверях справа появляется настоятельница.

За ее спиной возникает невысокий чернявый человек в отличном черном костюме, белой сорочке, с галстуком-бабочкой и лаковых ботинках.

— Познакомьтесь, — говорит настоятельница и делает приглашающий жест в сторону чернявого, — ваш коллега господин Джанис…

— Мы знакомы с паном корреспондентом, — произносит Джанис на отличном русском языке.

Я вспоминаю: в прошлую субботу на пресс-информации в облисполкоме, которая проводится для корреспондентов еженедельно, заместитель председателя исполкома представлял нам только что прибывшего представителя какого-то иностранного телеграфного агентства. Может быть, господин Джанис и подстроил эту встречу в монастыре?

Мы с Джанисом раскланиваемся, и я снова обращаю взгляд к настоятельнице. На вид ей не больше сорока, она еще очень красива, хотя на лице признаки нездорового ожирения. Большие серые глаза чуть навыкате, мягкие, не утратившие окраски губы, черный высокий клобук на голове, черная шелковая ряса в талию, больше похожая на изящное вечернее платье, «в пол», так, что ног не видно. Настоятельница проходит к дивану, садится, а подол рясы опускается, так и оставаясь словно приклеенным к полу.

Мы усаживаемся в кресла за низеньким столиком.

— Не желаете ли кофе, панове? — спрашивает настоятельница и, не ожидая ответа, ударяет ладонью о ладонь. Руки у нее выхоленные, белые, без украшений, ногти длинные, ухоженные.

На всплеск ладоней слышатся шаги, и из двери слева появляется молодая послушница, что встречала меня. В руках у нее китайский поднос. На подносе три маленькие китайские чашечки с кофе и две тонкие длинные рюмки с коньяком. Каждая чашка и рюмка стоят на отдельной вышитой гарусом мягкой подставке. Послушница ставит поднос на стол перед нами и, склонив голову, уходит.

Мы молча отпиваем кофе. Джанис, лукаво взглянув на меня черными поблескивающими глазами, тянется за рюмкой. Я следую его примеру.

Коньяк в меру старый, обжигающий, кофе в меру крепок. Но меня же пригласили не ради дегустации напитков! Помогать настоятельнице своими вопросами я не стану. Пусть начинает сама.

Ей помогает Джанис. Он расхваливает местоположение монастыря, его хозяйство, роспись монастырской церкви, древние иконы. Похоже, что этот корреспондент уже не один день провел в пределах обители.

— Все так, все так, — благостно вздыхая, произносит настоятельница, но тут на лице ее появляется обиженное выражение, в голосе звучат трагические нотки: — Только местные власти относятся к нам с небрежением, обижают лучшие чувства верующих…

Я упрямо молчу. Джанис, подождав, не попадусь ли я на крючок, спрашивает сам:

— Позвольте, мать-игуменья, но ведь в вашей стране церковь отделена от государства. Они могут жить мирно, как подобает добрым соседям…

— Но если в ваш дом забрался вор, то добрый сосед спешит на выручку. А местные власти на все мои жалобы…

— Но может ли какой-нибудь вор покуситься на дом божьей матери? — удивляется Джанис.

Я, конечно, понимаю, что этот разговор не отрепетирован заранее. Просто оба мои собеседника достаточно талантливые актеры, чтобы вовремя подать нужную реплику друг другу. Но так как мне-то разыгрываемая ими пьеса неизвестна и я не знаю, какая роль в ней отведена мне, то пока предпочитаю оставаться актером без слов.

— О! — Мать-игуменья беспомощно машет рукой, становясь похожей на обиженного ребенка, а Джанис ловит эту пухлую руку на лету, почтительно прикасаясь к ней губами. — Богохульство никогда и нигде не поощрялось, но наши местные власти слепы и, боюсь, неразумны. — Мать-игуменья отбирает свою руку у Джаниса и снова становится строгой и властной. — Да вот послушайте, панове! — Она бросает выразительный взгляд в мою сторону, и я понимаю, что слушать предложено мне. — Советский офицер — подумайте, офицер! — еще взгляд на меня, — собирается украсть одну из агниц божьих, Христовых невест, отдавших свои души на мое попечение!

Джанис делает удивленно-оскорбленное лицо, что-то похожее на «ах!» вырывается из его скорбно поджатых уст. Он выпрямляется в кресле, словно ставит «кол» за поведение неизвестному советскому офицеру. Я весь превращаюсь во внимание — столь удивительно сообщение настоятельницы. Вполне, видимо, удовлетворенная тем впечатлением, какое произвели ее слова на слушателей, настоятельница делает неуловимое движение правой рукой, и рука, словно белая мышка, ныряет в левый рукав и вот уже появляется перед нами на столе. В ней веером лежат смятые, оборванные бумажки величиной с конфетную обертку. Настоятельница рассыпает их по столу, как игральные карты.

С острым чувством горького изумления просматриваю я эти короткие записки, полные страсти и нежности. Настоятельница настороженно следит за моими пальцами, помимо моей воли тщательно расправляющими скомканные листки. Наконец она не выдерживает и придвигает записки к себе.

— Не в этих посланиях греха дело, — сурово произносит она, — а в том, что надо предотвратить беду. Иначе она обрушится с одинаковой силой и на наши и на ваши головы… — Слово «ваши» она подчеркивает так выразительно, будто точно знает меру божьего гнева.

— Как зовут офицера? — спрашиваю я. Почему-то мне вспоминается злое лицо лейтенанта Зимовеева.

— Эта негодница оторвала кусок записки с именем и адресом офицера и проглотила, — сухо произносит настоятельница, не замечая, каким обвинением против нее самой звучат эти слова. Как же должна была бояться маленькая монахиня, и не за себя — она уже попалась, — а за своего возлюбленного, если можно назвать любовью это обручение записками в монастыре!

— Он уговорил богоотступницу бежать, — гневно говорит настоятельница. — Вы обязаны предупредить этого богохульника, что милость господа не распространяется на вероотступников.

— Но церковь отделена от государства, — напоминаю я. — К тому же мы не знаем даже имени этого офицера. И потом он, по-видимому, атеист. Я еще не встречал верующих офицеров.

— Божий меч падает на голову и того, кто бежал от бога, и того, кто смутил его слабый дух. Вспомните Савла! — Настоятельница предостерегающе поднимает тонкий длинный палец с розоватым, ровно отшлифованным ногтем. Слова о Савле обращены, собственно, к господину Джанису, и тот почтительно кивает. К счастью, я знаю эту историю о преследователе христианской секты в языческом Риме, которому бог послал знамение, после чего Савл, приняв имя Павел, стал яростным проповедником христианства…

— Вряд ли господь бог будет посылать знамения советскому офицеру… В наш атомный век чудеса в основном творят люди. Даже из вашего окна по ночам можно увидеть летящий в пространстве спутник.

— Бог может покарать вероотступницу! — Настоятельница вновь поднимает свой указующий перст. — Таким образом будет косвенно покаран и смутитель ее души. Если он действительно любит, как пишет в этих посланиях, — назидательно добавляет она, и мое сердце вдруг тоскливо сжимается.

Я представляю, как неизвестный мне влюбленный узнает, что его любимая исчезла. Что мы знаем о монастырях и о порядках, существующих в них?

Я нечаянно замечаю на обороте одной из записок адрес, написанный энергичным мужским почерком: «Послушнице Софии». Эти два слова заполняют весь листок, тогда как тексты записок на обороте сделаны микроскопическими буковками, чтобы и на малой площади тайного письмеца вместить как можно больше любви и страсти.

— Кстати, мать-настоятельница, эта, как вы говорите, вероотступница даже и не монахиня, а всего лишь послушница. Значит, грех ее не так уж велик, да и душа ее еще не отдана Христу, так что она вполне может стать невестой живого человека.

— Пострижение состоится в среду! — резко обрывает меня настоятельница.

Молчаливый Джанис сухо покашливает, то ли предупреждая ее о том, что мне не все можно говорить, то ли напоминая о своем присутствии. Мать-игуменья молниеносно включает его в свое наступление.

— Господин Джанис не откажется сообщить верующим всего мира о том, как Советская Армия вмешивается в дела церкви!

Этим «господин» она начисто отделяет Джаниса от меня. Только что мы оба были «панове», теперь же Джанис — представитель другого мира.

— Один офицер, мать-игуменья, а не вся Советская Армия, — живо уточняет Джанис. — Мы весьма высоко чтим моральные устои Советской Армии. Она освободила мир от фашизма, в том числе и мою родину… — Эти слова явно предназначены только для меня.

— Но чем я могу помочь, если невесты Христовы предпочитают любовь живого человека? — Я больше не хочу скрывать свою досаду. — За их души отвечаете только вы, настоятельница монастыря. Не могу же я прочитать в вашем монастыре лекцию о том, как грешно любить мирского человека.

Лицо настоятельницы передергивается, но усилием воли она возвращает на него привычную улыбку. Однако голос изменяет ей, он звучит жестко и властно:

— Обратитесь к здешнему командованию, пусть военачальники расследуют этот поступок. Офицер — мне даже стыдно называть его таким высоким словом — переписывается с нашей сестрой во Христе шесть месяцев, значит, он служит в местном гарнизоне.

— Почему бы вам не обратиться самой? — спрашиваю я.

— Мне это неудобно, — отрезает она.

— Да, настоятельнице неудобно, — подтверждает Джанис. — Она не может сказать, что этим делом заинтересовались представители иностранной прессы. Неудобно ей также напоминать и о том, что униатская церковь совсем еще недавно отпала от истинной церкви Христовой и что в Риме и в Ватикане весьма интересуются положением дел в доме отторгнутой младшей сестры… — Эти фразы он произносит напыщенно, и так и кажется, что из-под пиджака у него вот-вот выглянет краешек сутаны католического патера. Но как остроумно все это они придумали!

— Тем не менее вам придется обращаться к командованию самой, — не соблюдая больше никаких правил хорошего тона, отвечаю я. — Впрочем, господин Джанис тоже может попросить аудиенцию у командующего! — швыряю я последнюю мину и встаю первым, хотя это и не положено по правилам хорошего тона.

Все мое любопытство иссякло. Душу тревожит судьба несчастной возлюбленной офицера. Он-то им неизвестен, но ее-то они уже преследуют! Я задаю последний вопрос:

— Могу ли я побеседовать с этой послушницей?

— К сожалению, она больна! — чеканным голосом, из которого на этот раз изгнано даже притворное сожаление, отвечает настоятельница и, не протягивая мне руки, трижды хлопает в ладоши.

Из-за двери вырастает послушница с белым лицом.

— Проводите пана! — изрекает настоятельница и совсем другим тоном обращается к Джанису: — А вы, надеюсь, согласитесь разделить мою трапезу?

Господин Джанис любезно кланяется ей, затем поднимается, чтобы ответить на мой поклон. Когда послушница закрывает за мной дверь, я уже слышу веселый разговор на французском. Я больше для них не существую.

Но они существуют для меня. Я помню их лица. И мне становится все тягостнее думать о той, что приговорена теперь к затворничеству уже не по своей воле, как когда-то пришла сюда, а по воле посторонних людей, самовластно взявших на себя роль судей и палачей. И еще я думаю об этом офицере, любовь которого оказалась такой несчастливой.

Выход из монастыря сопровождается такими же церемониями, как и вход. Меня опять передают с рук на руки; но теперь я смотрю на зарешеченные окна, на покрытый белолобым камнем двор, как на тюрьму. Со двора, закончив свой скудный обед, уходят последние сельскохозяйственные взводы этой общины Девы Марии, и я пристально вглядываюсь в молодые и старые лица, удивленно обращенные ко мне, мирскому человеку, и мне кажется, что каждое лицо выражает горькую грусть о покинутом мире, неизбывную печаль об утраченном материнстве, а может, это запах мяты и винограда от воза только что вырубленной на виноградниках лозы, что стоит у ворот, вызывает во мне сожаление о чужих изломанных судьбах.

4

Я иду через город и только теперь обращаю внимание на то, как много здесь церквей, которые чертят своими крестами быстро бегущие облака.

Душа моя неспокойна, и оттого чувство зыбкой неуверенности то толкает меня вперед, то заставляет задержаться среди тротуара под неодобрительный ропот прохожих. Я все раздумываю: нужно ли вмешивать в это дело власти? Зайти в комитет партии? В исполком? Может, действительно стоит обратиться к командующему местным гарнизоном?

Но ведь именно этого и хотят настоятельница монастыря и господин Джанис. Вероятно, они твердо уверены в том, что власти «вправят мозги» несчастному влюбленному офицеру. И когда я уже готов повернуть на центральную улицу, где расположены главные учреждения города, что-то толкает меня в сердце: «Не торопись!» И я медленно бреду к гостинице.

Красивая королева альпинистов Зина беззастенчиво флиртует с начальником метеостанции Довгуном, три дня назад спустившимся с Громовицы. Довгуну еще вчера следовало бы возвратиться на станцию, но он увидел Зину и… погиб. Теперь Довгун уговаривает Зину, чтобы та, в свою очередь, уговорила Володю взять его с собой в состав экспедиции. Метеостанция находится на половине подъема. Довгун здоров и силен, ему ни помощь, ни страховка не нужны, ему просто хочется побыть еще немного возле Зины. И Зине он тоже не нужен, однако Зина не гонит его прочь, наоборот, хохочет, будто слова Довгуна ее щекочут, прижимается к могучему плечу метеоролога своим горячим плечом, ее ноги на высоких каблуках беспокойно переступают, и кажется, что она вот-вот забудется и упадет в объятия метеоролога.

— Зи-ина! — доносится сверху, из окна второго этажа, плачущий голос Володи.

— Ну, что тебе? — лениво отзывается Зина.

— Пойдем обедать!

— Я поела в городе…

Она с неохотой отрывается от плеча метеоролога и совсем другим голосом, деловитым, властным, говорит:

— Володя, спустись вниз. К тебе Довгун пришел!

Мне видно, как Володя в окне, заметив это ее движение, облегченно вздыхает и отваливается от подоконника. Довгун внизу приосанивается. Зина прислоняется к нагретой солнцем стене чуть в стороне от метеоролога. Я с горечью думаю: «Зачем студенту, физкультурнику, будущему геологу понадобилась такая жена, как Зина?» Все эти дни только и слышишь ее командирский голос. И все эти дни она флиртует с кем попало и обязательно напропалую. И Володя все это терпит!

Только Зимовеев и Сиромаха отказались поддержать эти ее любовные игры. Но зато она и мстит им как умеет. А умеет она многое!..

Кстати, где же эти офицеры? Вот с кем можно посоветоваться без обиняков.

И, едва подумав о них, замечаю обоих в зеркальном окне ресторана. Они уже в форме, в парадных рубашках с галстуками, сидят за столом, отдернув штору, и смотрят на меня. Заметив мой взгляд, оба начинают кивать, призывающе машут руками. И я торопливо прохожу мимо Зины и Довгуна в прохладный подъезд гостиницы.

— Ну, как вас встретила мать-игуменья? — улыбаясь, спрашивает Зимовеев.

На этот раз нет и следа злости на его загорелом лице, он весь — любопытство.

— Кофе с коньяком… — Я тоже пытаюсь улыбаться, но мне это, наверно, не удается.

— В свою веру не обратила?

— Почти…

Сиромаха меланхолически поглядывает в окно на прохожих. Он, кажется, не слышит нашего разговора. Летчики уже пообедали, потягивают «шприц». Так здесь называют освежающее питье из местного красного вина, разведенного на две трети фруктовой или минеральной водой. Я заказываю суп-гуляш по-венгерски и большую рюмку водки. Зимовеев насмешливо говорит Сиромахе:

— Смотри-ка, как перевернуло товарища корреспондента после кисло-сладких разговоров с настоятельницей! Сразу захотел и острого и горького.

— Там не одна настоятельница была. Был еще и иностранный корреспондент. После такой встречи и огуречный рассол не поможет.

— Рекомендую чаламаду, — серьезно говорит летчик и кивает официанту.

Чаламада — настолько острая закуска из маринованных перцев, лука и огурцов, что у меня захватывает дух и на глазах выступают слезы. Подождав, когда я перестаю махать рукой перед обожженным ртом, Зимовеев настойчиво спрашивает:

— И что же постановило столь высокое собрание?

Я вдруг вспоминаю промелькнувшие у меня там, в монастыре, подозрения, откладываю вилку, смотрю прямо в глаза летчику и говорю:

— Настоятельница перехватила письма, адресованные послушнице, и собирается обратиться к командованию. В свидании с послушницей мне отказали под тем предлогом, что она больна. На среду назначено пострижение ее в монахини.

Зимовеев сидит неподвижно, только взгляд его уходит куда-то в сторону. Зато рядом я слышу шепот, похожий на голос умирающего: «Софьюшка!..» — и, встрепенувшись, вижу искаженное лицо Сиромахи. Зимовеев вскакивает, бросается к нему, пытаясь влить сквозь стиснутые зубы глоток «шприца».

— Разве можно так?!. — шипит он на меня.

— Но я же не знал, — растерянно бормочу я.

Он помогает Сиромахе подняться и ведет его через внутреннюю дверь ресторана в гостиницу. На пороге кивает мне, и я понимаю это как приглашение поторопиться с обедом и подняться к ним в номер. Но у меня уже нет никакого аппетита. Торопливо расплатившись, я спешу за летчиками.

Сиромаха сидит у окна и все так же неотрывно смотрит на улицу. Следов потрясения больше не видно. Зимовеев мечется по номеру, ругаясь так виртуозно, что я тороплюсь прикрыть двери. Увидев меня, он поворачивается на носках и бешено кричит:

— Да рассказывайте же!

Я еле удерживаюсь от желания накричать, в свою очередь, на него. Сажусь так, чтобы видеть лицо Сиромахи, и холодно говорю:

— Нет уж, лучше рассказывайте вы.

— Сядь, Зимовеев, — каким-то усталым, без выражения, голосом говорит Сиромаха. — Товарищ корреспондент тут ни при чем. Сначала уж я расскажу, а потом он, может, что посоветует… — В голосе его появляется слабая надежда, и мне хочется сделать черт знает что. Может быть, ворваться в монастырь, силой отбить девушку, лишь бы вернуть ему радость, наполнить бесцветный голос красками жизни.

— Вы Софью не видели, а я знал ее еще школьницей, — говорит он, и при одном только имени девушки голос летчика снова полнится силой. — Мы росли в одном селе…

Из путаного, со многими отступлениями рассказа Сиромахи я выясняю и отбираю для себя только главное. Девушка жила сиротой. В последний год войны бандеровцы убили ее отца и мать. Софье только что исполнилось пять лет. Дом, в котором жили родители, уцелел. К Софье переселилась сестра матери. До окончания седьмого класса девочка была общительна, любознательна, но потом тетка запретила ей учиться. Сиромаха в это время поступил в летную школу и о дальнейшей судьбе Софьи ничего не знал. Тут голос летчика снова стал срываться. Зимовеев посмотрел на меня волком, но Сиромаха остановил взрыв его негодования слабым взмахом руки.

Осенью прошлого года, приехав в город по делам авиаотряда, Сиромаха обратил внимание на проходивший из монастыря в городской кафедральный собор хор монахинь. Монахини шли попарно, опустив глаза долу. Большинство их были молодые, но сопровождали хор старые монахини, выступавшие как взводные по сторонам этой роты Христовых невест. Сиромаха прижался к стене дома и пережидал, когда пройдет эта удивительная процессия, с любопытством разглядывая молодые печальные лица. И вдруг в последнем ряду увидел Софью…

Встреча эта была так удивительна, что он невольно окликнул девушку. Та подняла на него глаза, вскрикнула, рванулась навстречу, но одна из старших сестер толкнула ее в плечо, заслонила от офицера, другая ухватила девушку за руку, и получилось, что они словно бы силой втащили ее во врата церкви.

Первым побуждением Сиромахи было войти в собор. Но он был в форме, вокруг стояла толпа верующих; по-видимому, начиналась какая-то особо торжественная служба.

Сиромаха прикинул про себя, что служба продлится не меньше двух часов.

За эти два часа он исполнил дело, приведшее его в город, заехал к одному из товарищей-офицеров и переоделся у него в штатский костюм. И вот он опять стоял у церкви, а в руке у него было зажато небольшое послание Софьюшке.

В этом месте рассказа Сиромаха поднял на меня глаза и попытался пояснить, что толкнуло его на это простое сочувствие односельчанке. Ведь когда Сиромаха покинул село, Софьюшке было всего пятнадцать лет. Правда, и ему в то время было только восемнадцать, они встречались на майдане, где отбивали казачка или гопака, он провожал ее несколько раз после этих вечеринок, они даже как-то поцеловались, но все это помнилось как детство. А вот ее рвущий душу вскрик, испуганно-жалобный взгляд Сиромаха забыть не мог. Это уже было страдание человека, знакомого, доброго, хорошего, и страдание бессмысленное, непонятное, стоящее почти что на пороге тайны… Как могла Софьюшка стать монахиней? Сиромаха тогда не очень-то разбирался в чинах ангельских и в монастырских званиях. Он не обратил внимания на то, что одни монахини были одеты в белые воротнички, другие в сплошь черном одеянии. Потом уже он выяснил, что хор-то состоял в основном из молодых послушниц, а монахини лишь сопровождали их, чтобы оградить от соблазнов неустойчивые души.

Сиромаха постоял возле кафедрального собора с полчаса. Он запомнил, что Софьюшка шла в последнем ряду крайней слева. Если старшие монахини и станут оберегать ее, так только от офицера, которого могли приметить. Но в штатском костюме они его не распознали бы в толпе.

На этот раз он встал с внешней стороны тротуара, замешкавшись среди зевак. И ему повезло.

Софья снова шла в последнем ряду, но уже справа, как он и предположил. Старшие монахини шли впереди, шныряя глазами по толпе: должно быть, искали смутившего Софью офицера. А Сиромаха сразу заметил белое, «будто меловое», как сказал он, лицо, глубокие грустные глаза, вдруг засветившиеся радостью, когда Софья увидела его, и успел втолкнуть в ее слабо сопротивлявшуюся руку приготовленную заранее записку. Он так ждал от Софьюшки какого-нибудь знака, сигнала, обещания, что словно бы толкнул ее. Она слабо шепнула:

— Завтра здесь…

Сиромаха позвонил в часть и попросил разрешения задержаться на одни сутки.

Утром он с рассвета дежурил возле собора. На дверях собора он прочитал объявленьице о том, что тут состоится служба в день покрова богоматери с присутствием хора женского монастыря Пресвятой Девы, и решил ждать хоть до окончания службы; если понадобится, пройти в собор, пробраться к самому клиросу.

Ему вновь повезло. Монахини шли той же дорогой. Опять он стоял у стены дома, снова увидел лицо Софьюшки, ее обрадованные глаза, а рука его перехватила маленькую, похожую на облатку, какую когда-то Сиромаха получал на причастии, записку.

Софья писала, что тетка ее неожиданно вышла замуж и принудила племянницу продать ей отцовский дом и пойти в монастырь. За дом Софья получила пять тысяч рублей и внесла эти деньги как монастырский вклад.

Произошло это три года назад. Теперь Софья, раскаивалась в своем поступке, но никакого выхода не видела. «От нас уходят, — писала она на маленьком клочке бумаги, — только в могилу…»

Сиромаха бросился на почту. Там он написал первое любовное послание. Столь тягостна была судьба Софьюшки, что он не удерживал своих чувств. Он просил только у Софьюшки разрешения помочь ей, а уж там он сделает все: взорвет, если надо, стены монастыря, украдет ее прямо из монастырской процессии, когда Софьюшка снова пойдет с хором в кафедральный собор… Одним словом, боюсь, что это было весьма необдуманное письмо. Впрочем, Сиромаха и сам подтверждал, что написано оно было сердцем, без участия разума.

Но с этим письмом произошла неудача. Шедшая следом старшая сестра заметила, как он что-то передал Софьюшке. И хотя Софьюшка писала в своем первом письме, что еще два дня будет петь в соборе, назавтра ее не оказалось среди монахинь. А Сиромаха, просидевший в городе лишние сутки, получил первое за всю службу взыскание.

Приехав в город через несколько дней, Сиромаха пошел в монастырь к воскресной службе. Софья пела в хоре.

Переждав, когда кончилась служба, Сиромаха стоял в притворе небольшой монастырской церкви. Монахини проходили мимо него парами. Софья не рискнула ни сказать что-либо, ни передать записку. Она прошла, не поднимая глаз. Но когда Сиромаха, отчаявшийся и даже обиженный, выходил из церкви, какая-то пожилая монахиня сунула ему молитвенник.

В молитвеннике была записка от Софьи. Девушка писала, что им надо быть осторожными, и советовала обратиться в городе к одной богомолке, которая часто бывает в монастыре, знает Софью и предупреждена, что к ней может зайти Софьин односельчанин.

Так наладился регулярный обмен письмами между монастырем и «волей», как называла Софья тот мир, в котором жил Сиромаха. И летчик понял: для Софьи монастырь давно стал тюрьмой…

Однако она боялась.

Она боялась всего: настоятельницы, другой жизни, любви, начальников Сиромахи. Боялась верующих и безбожников. Боялась побега и боялась оставаться в монастыре.

В нескольких письмах Сиромаха предлагал ей план побега. Она отказывалась.

Зимой монахини почти не появлялись в городе. В монастырскую церковь Сиромаха не ходил: он мог примелькаться там, возбудить подозрения. Всех «истинно верующих» молодых людей привратницы монастыря знали: частое появление постороннего человека могло их насторожить. Он видел Софью всего три раза за зиму, и то приходилось испрашивать отпуск в город.

Но весной что-то случилось: Софья прислала записку, в которой просила о помощи. И вот Сиромаха и Зимовеев приехали в надежде вырвать ее из монастыря.

Зимовеев сидел у двери на стуле, часто курил и все прислушивался к шагам в коридоре. В путаную речь Сиромахи он не вмешивался. Только когда тот замолчал, буркнул:

— Теперь понятно, что там произошло. Переписку у Софьи отобрали и переполошились, как бы она не сбежала и не потребовала свои пять тысяч.

Только тут я вспомнил о вкладе Софьи.

— Не нужны нам эти деньги! — страстно вымолвил Сиромаха.

— Так они тебе и поверят, — иронически заметил Зимовеев. — Они все на деньги расценивают, даже свои убеждения. А кроме того, кому из церковников приятно будет, если монахиня уйдет?

— Она еще не монахиня, — вмешался я.

— В среду будет, — напомнил Зимовеев. — Настоятельница просто так не скажет!

Мы все подавленно молчали.

Вдруг Сиромаха вскочил, бросился к двери. Зимовеев попытался остановить его, но он резко отстранил друга, буркнув:

— Я этого не оставлю! Пошли к Володе!

Он выскочил из номера, оставив дверь распахнутой. Зимовеев пожал плечами, словно извиняя его, взглянул на меня, ожидая, когда я выйду.

Вернувшись к себе, я снова услышал звон и царапанье металлической «кошки» по камню. Выглянув в окно, увидел Сиромаху и Володю. Сиромаха, сбросив китель и сорочку, в одной майке, старательно швырял «кошку» на выступы скалы, потом пробовал, как она зацепилась, и полз по выщербленному годами и непогодой камню, как настоящий скалолаз. Зимовеев держался в стороне, наблюдая за его удачами и неудачами. Довгун и Зина опять стояли рядом у палатки в такой позе, будто собирались вот-вот обняться, а Володя с хмурым лицом то подавал Сиромахе советы, то поглядывал на жену и метеоролога. И я снова подумал: «Как такой тихий, приятный паренек стал мужем этой девушки со злым голосом и безрассудным тяготением к любому мужчине, который появляется на ее горизонте? Уж у них-то, наверно, не было преград на пути к браку…»

Мне стало почему-то горько от этой мысли. Может быть, пройди они половину пути, какой предстоял Сиромахе, бегущему за своим счастьем, и эта пара была бы счастливой, доброй… Почему-то мне уже казалось, что счастье Сиромахи, если он отыщет и добудет его, окажется сильным, чистым, светлым.

Сиромаха швырял «кошку».

5

Ночью меня разбудил телефонный звонок.

— Разве вы спите? — спросил насмешливый голос Зимовеева, когда я пробормотал что-то спросонья. — А мы думали, вы пишете: лампа-то горит!

Лампа действительно горела. И я на самом деле писал статью, а потом прилег, чтобы получше обдумать следующий абзац, и нечаянно заснул. Но какое до этого дело летчику? И я, уже сердясь, ответил, что для разговоров вполне хватит дня, нечего будить людей среди ночи.

— А мы собирались пригласить вас на роль наблюдателя! — разочарованно произнес Зимовеев.

— Что вы собираетесь наблюдать? — спросил я.

— Да не мы, а вы должны были наблюдать, — сухо сказал Зимовеев. — Мы собираемся навестить монастырь и боимся, не подстроят ли нам какую-нибудь провокацию.

— Навестить монастырь? Ночью-то? — только и нашелся я сказать.

— Мы же не журналисты, нас игуменья на кофе с коньяком не приглашает, — с прежней насмешливостью напомнил Зимовеев.

И я вдруг понял все.

— Подождите меня пять минут! — Я говорил торопливо, и Зимовеев усмехнулся в трубку. — Где вы находитесь?

— Мы будем ждать вас за углом гостиницы, на Жолнерской. Только поторопитесь. Теперь светает рано.

Я швырнул трубку и заметался по комнате. Мне было не по себе. Если летчики задумали проникнуть в монастырь под покровом темноты, это может привести к грандиозному скандалу. Мне вспомнилось лисье личико господина Джаниса. А не ждет ли он от неизвестного советского офицера именно такого поступка? А что, если я и сам-то стал только орудием какой-нибудь провокации?

Может быть, игуменья лучше меня знала, какого офицера имела в виду, рассказывая мне всю историю с послушницей?

Вот какие вопросы мучили меня, пока я поспешно одевался и сбегал с лестницы. Только в вестибюле я принудил себя идти спокойно. Ведь и здесь могли быть соглядатаи монастыря…

За углом на Жолнерской стоял крытый вездеход «ГАЗ-69». Чья-то рука протянулась ко мне из машины. Я узнал короткопалую руку Зимовеева, ухватившись за нее. В следующее мгновение машина тронулась, и я упал на чьи-то колени. Кто-то недовольно пробормотал:

— Осторожно, товарищ корреспондент!

К своему безмерному удивлению, я узнал голос Володи. Он сидел рядом со мной, склонившись вперед и придерживая длинными руками какие-то железные крюки и палки, чтобы они не очень гремели.

— Что все это значит? — пытаясь казаться строгим, спросил я.

Теперь, привыкнув к темноте, я уже разобрал, что в машине нас четверо, кроме незнакомого шофера. Рядом с шофером сидел Сиромаха. Он коротко указывал, куда вести машину: «Направо!», «Еще направо!», «От моста налево!» В кузовке «газика», теснясь, сидели я, Зимовеев и Володя. У ног валялись веревки, «кошки», крючья…

— Что это значит? — повторил я.

— Неужели все журналисты так непонятливы? — с притворным стоном вымолвил Зимовеев. — Володя, объясни этому товарищу, что мы едем на военную операцию… — Так как Володя стесненно молчал, только задышал чаще, он продолжал сам: — Мы знаем, в какой камере, то есть келье, сидит Софья. Игуменья проговорилась, что в среду ее постригут в монахини. Тогда увезти Софью будет невозможно. То есть увезти-то можно, да шума будет больше. Попробуем ее сегодня же выкрасть…

— А Зина знает, что вы ввязались в это дело? — невольно спросил я у Володи.

Володя промолчал.

— К чему эти вопросы? Не рвите вы ему душу! — сердито буркнул Зимовеев.

Я заметил, что и он постепенно терял свой юмор.

Выглянув в окно машины, я увидел, что мы едем уже под монастырской стеной. Сиромаха что-то сказал шоферу, и тот остановил машину.

Сиромаха выскочил из машины. Я неловко вывалился вслед за ним. Володя и Зимовеев разбирали свои инструменты.

Слева от нас глыбилась белая монастырская стена. Голову надо было запрокидывать, чтобы увидеть верхний, крытый железом навес в два кирпича. Справа шумела река, переполненная от таяния горных снегов. Машина стояла на узенькой дорожке. Шофер почему-то не развернул ее к городу. Позади темнел пешеходный мост, по которому я переходил из города к монастырю.

— Это я сделаю сам! — твердо сказал Сиромаха.

Я увидел в руках у него злополучную «кошку».

Теперь «кошка» была обмотана тряпками, только острые зубья ее виднелись из-под тряпья. «Так будет бесшумнее», — подумал я.

Сиромаха метнул «кошку» с привязанной к ней веревочной узловой лестницей; «кошка» перелетела через стену и глухо ударилась о кирпичи. Сиромаха потянул. Подошел Володя, перехватил из рук Сиромахи лестницу, подпрыгнул и повис на ней всем телом. Раньше, чем я успел сказать, что это неосторожно, опасно, неразумно, то есть одно из тех слов, что у меня были в запасе, чтобы остановить увлекшихся людей, Сиромаха вдруг перехватился раз, другой руками и оказался на стене. За ним последовал Зимовеев.

Сиромаха задержался на стене — опускал вторую лестницу, — а Зимовеев уже исчез по ту сторону, за ним исчез и Сиромаха. Тут Володя сунул мне в руки жесткую, ворсистую веревку, уколовшую мне ладони, буркнул: «Держите! Одни они не справятся!» — и полез вслед за ними, а я, только еще собиравшийся с мыслями, чтобы отговорить их от опасного предприятия, уже стал сообщником. Я держал лестницу, чтобы она не качалась, не билась об стену, а Володя уже перелезал через стену. Но вот лестница ослабла. Володя исчез.

Шофер сидел в машине, словно спал или нарочно закрыл глаза. Мне страстно захотелось увидеть, что же происходит за стеной. Я попробовал подтянуться на лестнице, но она моталась из стороны в сторону, и меня крепко ударило о стену. Я попросил шофера:

— Товарищ водитель, подержите лестницу.

— Ни, я из другой части, — равнодушно ответил он.

Я стиснул зубы и полез. Меня било, мотало, колотило, белило мелом, осыпало красной пылью там, где я слишком близко соприкасался с кладкой, но я все-таки сел на гребень и заглянул через стену. Еле видимые тени вылезали из глубокого рва к подножию обители. Вот они остановились под третьим с краю окном, прислушиваясь к монастырской тишине. Затем Володя — я узнал его по росту и широким плечам — отделился, встал на самый край рва, что-то засвистело в его руках, и тонкий клубок шнура с привязанным на конце мягким шаром взвился в воздух — он был отчетливо виден на белой стене, — как свистящая змейка. Шар взлетел до уровня третьего этажа и мягко упал в открытое окно.

В ту же минуту чья-то рука выбросила шар обратно; шнур, сплетаясь в комок, повалился вниз; из окна высунулась простоволосая старушечья голова, и хриплый голос произнес надрывным шепотом:

— Нема Софьюшки, нема! Увезли в скит на Громовицу!

И произошло так, будто этот старческий шепоток прозвучал громче трубы иерихонской; сразу начали хлопать окна, послышались встревоженные женские голоса, и в то же время на колокольне монастырского храма ударил набат.

— Бегите, хлопцы, бегите! — прохрипел старушечий голос, потом голова исчезла.

Послышалось падение тяжелого тела, в окно выглянули сразу несколько голов, и я мог бы поклясться, что одна из них была мужская, и скорее всего господина Джаниса. А сзади, на пешеходном мосту, уже слышался топот, такой слитный, будто это одно длинное черное тело перебирало множеством ног, и мост осветился фонариками, факелами, словно там только и ждали сигнала, чтобы принять участие в облаве.

Сиромаха, Зимовеев и Володя взлетели на стену, волоча за собой веревочные лестницы, шнур с мягким шаром на конце, и я поторопился уступить им дорогу. Обрывая кожу с ладоней, я вдруг оказался внизу; тут меня впихнули в машину, шофер включил мотор, и «газик» ринулся вдоль стены в гору, туда, где все еще царила спасительная темнота, где не было ни людей, ни домов, ни огней.

Володя сматывал тянущийся по земле за машиной шнур. Зимовеев, перебирая лестницы, проворчал:

— Одну оставили!

— Это на стене, — устало сказал Володя. — Ну черт с ними, пусть приобщат к вещественным доказательствам. Я думаю, они еще будут ее продавать по кусочкам, как свидетельство чуда.

Сиромаха молчал.

И тогда я, которому так хотелось предостеречь молодых людей от опасных поступков, я, который был всех старше и, как мне думалось, опытнее, если не умнее, буркнул:

— А все-таки мы их перехитрили! Мы узнали, где Софья.

— Что? Что вы сказали? — вдруг повернулся ко мне Сиромаха, и я увидел его блестящие, мокрые глаза. — Что мы узнали?

— Я говорю, что мы узнали, где Софья! — весело и зло закричал я. — Разве вы не слышали? Старуха крикнула, что она в скиту на Громовице!

— В скиту! Но почему же мы не поняли? Она что-то прошептала сначала, потом закричала: «Бегите, хлопцы!»

— Черт возьми! Вы же были внизу, а я сидел на стенке, как раз против окна. Я-то слышал явственно. Она сказала: «Нема Софьюшки, нема! Увезли в скит на Громовицу!» Даю голову на отсечение!

— Зачем же такую голову отсекать! — закричал Зимовеев и вдруг чмокнул меня прямо в губы. Машину как раз толкнуло, и он чуть не откусил заодно и мой нос. — Нет, такая голова нам еще пригодится! — все веселее кричал Зимовеев, а Сиромаха только смотрел на меня блестящими глазами, и они словно бы светились в темноте.

Зимовеев потянулся, хлопнул шофера по плечу.

— А ну, теперь давай в город. Да побыстрее! А то еще, чего доброго, монахини на всех въездах поставят патрульных! Тут-то мы их тоже перехитрили. Они думали, мы кинемся обратно, там они нас и сцапают, а мы чуть не из другой республики въедем.

Шофер вывел машину на какой-то проселок, и она пошла, отсчитывая километры так, что у нас зарябило в глазах от придорожных распятий, мадонн с младенцем и без младенца, телеграфных столбов и тополей…

6

Подъем на Громовицу отложили еще на один день. Метеоролог Довгун после обеда исчез. В результате Зина ходит мрачная, надутая. Когда Володя спросил у нее, где Довгун, она ответила с вызовом:

— Он не захотел дожидаться вместе с вами тут второго пришествия и пошел один.

Что-то в ее словах резануло мой слух. Как будто она говорила с чужого голоса. Современные студенты мало знают библию и не пользуются такими оборотами речи.

Сиромаха и я лечим руки. У Сиромахи остались еще следы порезов, да и ночью он не уберегся, а я по непривычке к веревочным лестницам так ободрал ладони, что Володя всерьез отказывается взять меня на Громовицу.

Никогда раньше я не думал, что у меня появится такое пристрастие к альпинизму. До сих пор у меня кружилась голова на лестничной площадке второго этажа. А сейчас я обижаюсь на Володю и даже перестал с ним разговаривать. Знай я, что Довгун пойдет один, честное слово, попросился бы с ним!

Дело в том, что мы уже все знаем о монастырском ските на Громовице. Он построен лет триста назад и является особо доходной статьей монастыря, хотя посещается богомольцами только в летние месяцы. Скит известен и как исторический памятник. Во все прошлые войны скит был хранилищем монастырской казны и убежищем для монахинь. В сказаниях о чудесах, связанных с монастырем Пресвятой Девы, — а у какого уважающего себя монастыря нет своих сказаний о чудесах! — постоянно упоминается о том, как те или иные вороги пытались достичь скита и как они терпели неудачу. Иногда злоумышленников останавливали бури, в другой раз постигала слепота, в некоторых случаях сама Громовица вступалась за святых сестер и обрушивала на насильников обвалы и лавины. На самом же деле скит приносит монастырю и другой доход, кроме подаяний от верующих. В нем живут монастырские пастухи, и там же летом содержится большое овечье стадо. На зиму пастухи спускаются с горы в низины, а когда оттаивают полонины, как называют здесь альпийские луга, в скиту ставят овечьи кошары, там делают брынзу и сыр, заготовляют мерлушку, дубят овчины.

Скит расположен примерно на половине подъема. Все туристские и альпинистские группы обычно останавливаются в скиту перед последним рывком. Здесь они устраивают и свои вспомогательные базы.

Сейчас дорога в скит еще закрыта снегами. Но на лошадях туда можно добраться. По-видимому, Софью увезли пастухи, которые порой спускаются в монастырь за продуктами. Выше скита расположена только метеостанция, но она недалеко от скита, дальше начинается самый трудный подъем к вершине Громовицы. Но именно за трудность Громовицу и избирают альпинисты для своих тренировочных походов.

Мы очень жалеем, что Довгун ушел, не поговорив с нами. Он человек местный и мог бы произвести разведку в скиту, не вызывая подозрений. Теперь нам придется все делать самим.

Расчет у нас простой: мы идем на Громовицу не по дороге, а так, как обычно поднимаются альпинисты, в лоб, потом поворачиваем и останавливаемся в скиту. Здесь остается вспомогательная группа экспедиции: Сиромаха, Зимовеев и я. Володя со своими альпинистами идет на вершину Громовицы. Мы разыскиваем послушницу, готовим ее к бегству, а когда альпинисты вернутся с Громовицы, уводим Софью с собой. Она заявляет при свидетелях — а их окажется почти десяток, — что желает покинуть скит и монастырь, и тогда ни пастухи, ни монахини не осмелятся помешать нам. В крайнем случае мы пригласим в свидетели и работников метеостанции. Тем более что на метеостанции есть радио, мы всегда можем связаться с городом…

Так выглядит наш план.

Но сегодня Громовица курится туманом, и нам немного страшновато за Довгуна, который рискнул идти один в такой туман, а может быть, и в снегопад. Во всем остальном мире светит солнце, а вот гора стоит темная, угрюмая, и кажется, что она постепенно отдаляется от города.

Спать я ложусь с тяжелым сердцем.

Утром ко мне врывается Сиромаха. Он размахивает синим бланком радиограммы.

— Ура Довгуну! — кричит он. — Дошел! Дошел бродяга!.. Вот прогноз! — Он швыряет бланк на стол, бросается к окну, отдергивает штору. — Да что прогноз! — кричит он. — Посмотрите на Громовицу!

Не успев завязать шнурки на ботинках, я бросаюсь к окну. Громовица видна во всем блеске.

Сиромаха принимается танцевать под неслышную для меня музыку. Я и сам, кажется, готов танцевать. Омолодили они и меня, что ли, эти молодые люди?!

Под окном слышны бодрые голоса альпинистов. Они снимают и увязывают палатку. Мне не терпится пойти помочь им. Но Сиромаха уже командует:

— Товарищ наблюдатель, к столу! Завтрак подан! Ребята уже поели.

Я подчиняюсь этому новому для меня ритму жизни, где на размышление не остается времени, требуется только действие, и шагаю за старшим лейтенантом через две ступени лестницы, будто от секунды промедления может зависеть жизнь.

Зимовеев уже в буфете. Завтрак заказан такой обильный, что я ужасаюсь. Давно уже я не ел за завтраком мясо, сало, ветчину, не пил ничего крепче чая. А тут…

Но Зимовеев не дает мне поразмыслить. Он наливает полные рюмки сливовицы, поднимает свою и весело говорит:

— За успех!

Такой тост не пропустишь без ответа.

А за окном уже шумит грузовая машина. Это Володя позаботился о том, чтобы мы не выдохлись на первых километрах. Голос его жены сегодня звучит музыкой. Может быть, оттого, что ей надоело бездействие, а может, надеется на встречу с Довгуном.

Но мне не хочется сегодня думать о людях дурно.

Через полчаса мы все сидим в машине. По бокам в открытом кузове поставлены скамейки. Сначала мне предложили сесть с шофером — из уважения к моему возрасту. Я уступил это место Зине. Но Зина тоже не пожелала расставаться со спутниками. В конце концов в кабину усадили Зимовеева, а мы сидим наверху и поем песни. Собственно, поют развеселившиеся альпинисты, мы с Сиромахой можем только подтягивать, так как песни у альпинистов свои, необычные: о подъемах и о товарищеской выручке, о кострах и о разреженном воздухе, о любви к горам и о коварных пропастях.

Но вот и мы, наконец, усваиваем необычные мотивы и слова, и скоро наши голоса тоже вплетаются в хор. Мы, пожалуй, как новички, поем даже более страстно, нежели сами альпинисты:

Солнце скрылось, за горою,

Над долиной всходит месяц серебристый,

А вечернею порою

Возвращались из похода альпинисты…

Сиромаха поет тоненьким тенорком-подголоском. Ему нравятся эти ребята, безоговорочно согласившиеся помогать, хочется быть приятным им, вот он и заливается:

Много дней они бродили,

Штурмовали неприступные вершины,

Перевалы проходили,

Попадали даже в снежные лавины…

Меня в этих песнях больше привлекают необычные слова и их сочетания. Поэтому я выделяю своим малопригодным для «спивания» баском:

Через трещины мосточком

По-пластунски, чуть дыша, переползали

И, свернувшися комочком,

В ночь на стенке дробь зубами выбивали…

Машина режет синий весенний воздух, мимо опять мелькают тополя, распятия, статуи мадонн с младенцем на руках — все атрибуты прикарпатской дороги. А слева и справа уступами поднимаются уже начинающие зеленеть поля, покрытые первым пухом зелени сады, крашенные красным — из-за черепичных крыш — села. Мы едем по впадине между двух горных, размытых временем и давно уже сглаженных хребтов, а впереди, как сияющее белое облако, стоит Громовица, почти не приближаясь.

7

В странном находимся мы месте. Здесь как бы спорят между собой зима и лето. И разделяет их узкая полоска, не шире полукилометра. Внизу все зелено, там на полях видны крестьяне, откапывающие и распрямляющие первые позеленевшие побеги виноградника, ходят тракторы по полям, оставляя за собой шлейфы темного дыма и густой пыли, там жаркое солнце, когда хочется скинуть рубашку или хоть воротник расстегнуть, а здесь, у границы зимы, зуб не попадает на зуб, плывет под ногами вода, скользя и звенькая по камням. А выше в гору дымятся легким туманцем снежные языки, сползающие в долины и постепенно истончающиеся, сходящие на нет, посверкивающие льдистыми, хрупкими закраинами. А еще выше снега и снега, среди которых редко проглянет выступ скалы, обдутый ветрами, камень-останец, торчащий, как одинокий зуб, среди выветренной и разрушенной породы. И зима, зима…

При взгляде на огромную, словно бы надвинувшуюся на нас белую зимнюю шапку горы я чувствую озноб, а вместе с ним и сожаление: что, собственно, понесло меня сюда? В городе, ей-ей, лучше!

Но Володя уже расставляет альпинистов в цепочку, оделяет их веревками; ребята разбирают ледорубы, послушно выстраиваются. Мы, трое самых неумелых, оказываемся разъединенными, каждого из нас «страхуют». Володя становится замыкающим, я оказываюсь между ним и Зиной, дальше, через человека, — Сиромаха, еще через двух — Зимовеев, а впереди — ведущий, Володин помощник по экспедиции, широкоплечий студент Гриднин. Наконец мы делаем первые шаги.

Если считается, что путь до скита и метеостанции легкий, то я не представляю, что же такое тяжелый путь? Уже на первых шагах я чувствую, как мое сердце, давно уже испорченное крепким чаем, кофе, ночными бдениями и предобеденными рюмками, начинает медленно опускаться куда-то вниз, чуть ли не в желудок. Дыхание, на которое я никогда не жаловался, становится коротким, прерывистым, словно мне все время недостает воздуха. А Володя терпеливо инструктирует меня:

— Свободнее шаг! Не наклоняйтесь так сильно вперед! Не отклоняйтесь назад, а то упадете на спину! Молодцом! Так держать! — И вдруг притворно восхищенно: — А вы хорошо идете, хорошо!

Но я-то знаю, что это только доброе притворство с его стороны, знаю, что в душе он клянет себя за то, что связался с неумелыми людьми, что при таком подъеме нам обеспечен ночлег в снегу, ни за что мы не доберемся до скита без привала.

В то же время он успевает наблюдать за своей группой, смотреть на небо, видеть там каких-то птиц, говорить о них. Я-то иду, уткнувшись почти самым носом в снег, согнувшись в три погибели, а ведь у меня нет груза, что волокут на себе настоящие альпинисты: у них и рюкзаки с едой, и палатки, и веревки, и кинофотоаппараты. Но у меня еще есть гордость! И моя гордость не позволит мне остановиться первым, не даст мне заныть, просить пощады. И я иду, превратившись в вопросительный знак, чуть-чуть не процарапывая носом борозду в снегу, — так низко согнулся я под грузом моих лет и забот, моего решения выдержать этот крестный путь.

Тут я вспоминаю, что летом сюда и на самом деле прокладывают крестный путь. Сотни верующих, таща на себе тяжелые хоругви и иконы, бредут к скиту, чтобы побывать в святых пещерах, где прятались от врагов монахини, испить святой водицы, выбившейся, если верить преданию, из голой скалы по одному только слову святой Анны, одной из прежних настоятельниц монастыря, когда вверившиеся ей души возроптали от жажды и страха. Я вспоминаю об одинокой ропщущей душе послушницы Софьи, о том, что ее ждет, и вдруг чувствую, что мне становится легче идти, я уже не так сгибаюсь, мне даже хочется выпрямиться, хотя это еще пока трудно.

На первом привале я опускаюсь в снег без сил, без желаний. Даже неприязненные слова Зины о том, что новички измучают всех, хотя они и сказаны для меня, проходят словно бы мимо моего слуха.

Потом снова идем. И вдруг я чувствую, что со мной происходит что-то странное. Казалось, бы, каждый следующий метр подъема должен даваться труднее, однако сердце как будто успокоилось. Правда, бьется оно все еще рывками, но я уже могу попасть в такт его прерывистому биению, дышать ровнее, — и тогда идти легче. Но минут через пятнадцать это ощущение опять пропадает, я снова начинаю задыхаться, и тут удивительный знаток человеческого сердца Володя снова дает сигнал отдохнуть.

Так мы ползем — иного слова я не подберу по своему состоянию — час, два, три. Иногда я оглядываюсь назад, но равнина все еще ближе, чем первый отрог Громовицы, у подножия которого находится скит. И мне все еще трудно оторвать взгляд от ровного зеленого плато и вновь обратиться лицом к суровой снежной горе.

На очередном привале я вдруг замечаю, что шапка горы начинает куриться. Ощущение такое, словно бы на гору прилегло лохматое облако и дышит там трудно, прерывисто, нагоняя на нас этот пронизывающий холод. Я машинально говорю:

— А все-таки долговременный прогноз погоды был точнее.

— Какой долговременный? — настороженно спрашивает Володя.

— Да для сельскохозяйственного управления! — поясняю я, не понимая, что беспокоит Володю.

Володя надвигается на меня всем своим мощным телом. Мы сидим рядом на ледяном ропаке, но я — на нижнем уступе, он — на верхнем. Мне кажется, что он сейчас задавит меня: так близко придвигается.

— Что было в долгосрочном прогнозе? — тихо спрашивает Володя.

— Ну, как всегда, для колхозов пишут! Где можно пахать, где будут заморозки. Громовица, я помню, была в зоне осадков и вечерних туманов с заморозками. Вы же видели: по всей долине колхозники откапывали виноград, а под Громовицей нет. Даже выпас скота у Громовицы запрещен. И о пахоте сказано, что будет затруднена из-за снегопада и последующего заморозка.

— Так что же вы молчали?! — вдруг вскрикивает Володя.

— Но Довгун…

— Эх вы, журналист!.. — И это слово звучит так презрительно, словно только журналисты и были всегда виноваты во всех непорядках мира. — А если Довгун не дошел до метеостанции? Если радиограмму дал не он?

Володя замечает, что его гневные, порывистые жесты и громкий голос привлекают внимание остальных альпинистов, и вдруг шепчет:

— Ни слова о ваших прогнозах! Никому!..

Он встряхивается, встает и, словно ничего не произошло, командует:

— А ну, ноги в руки — и вперед!

Это его обычная манера уснащать свою речь всякими поговорками, и я успокаиваюсь. Очевидно, вспышка гнева уже окончилась.

Мы снова ползем в гору.

Но теперь идти становится труднее. Плотный, хотя и разорванный ветром на клочья туман все чаще загораживает нам путь. Поначалу мне даже смешно наблюдать, как человек вдруг исчезает в тумане. Вот был виден весь, а теперь уже только голова торчит из тумана, недоуменно поводя во все стороны глазами, а еще дальше впереди видны одни только длинные ноги Сиромахи, будто все его туловище вдруг съел туман. Очень напоминает фантастический роман Уэллса о человеке-невидимке.

Но когда я сам попадаю в полосу такого тумана, мне становится не по себе. Туман закрывает меня по грудь, я не вижу, куда ставлю ноги, и все кажется, что под ногами пропасть.

Выждав мгновение, когда туман сбрасывает вниз, а волна сверху еще не дошла, Володя останавливается и достает карту. Я и Зина ближе всех к нему, и мы слышим его бормотание.

— Где же тут пещеры? Ага, пик Палец влево, так, так!.. — бормочет он, поглядывая то на карту, то на показавшиеся меж двух волн тумана окрестные возвышенности и скалы. Потом кричит ведущему: — Гриднин, видишь пик? Это Палец. Двигай к нему!

— Вижу! Иду!

В это время приблизившаяся волна тумана достигает Пальца и накрывает его вместе с ногтем, если на этом чертовом пальце есть ноготь. Я успеваю только прикинуть, что по прямой до Пальца метров восемьсот, а вот сколько времени мы будем ползти эти восемьсот метров, мне знать не дано. Я просто подчиняюсь подергиваниям веревки, которой мы все связаны, и делаю шаг направо.

Больше разрывов в тумане нет.

Ощущение у меня тягостное и странное. Я не то чтобы ослеп, но на глаза надели серую непроницаемую пелену из неосязаемо легкой ткани, а тело окутали словно бы мыльной пеной. Каждое движение в этой взболтанной вместе с воздухом воде дается с огромным напряжением. Я перестаю верить во все: в твердость почвы под ногами, в синее небо, которое где-то должно бы существовать, в ветер, который должен бы разгонять туманы. Я не верю уже и в то, что живу; мне кажется, что я умер и осужден вечно карабкаться в этой неосязаемой темноте, не видя ни друга, ни себя. Даже рук своих, веревки, которой я скреплен с другими, я не вижу. Только голоса доносятся громче, будто эта серая пелена обладает способностью отталкивать их и усиливать, но и от этого излишнего звучания мне не легче, так как теперь я не понимаю, откуда доносятся голоса.

Я двигаюсь в ту сторону, куда меня тянет веревка.

Почему-то приходят мысли о том, что я буду делать, если веревка оборвется…

Но впереди идет опытный альпинист, впереди Гриднин! Он взял пеленг на Палец и выведет нас на этот Палец даже в темноте. У него отличный компас, у него опыт, ему приходилось бывать и не в таких переделках. Так успокаиваю я себя.

Где-то впереди я слышу трудное дыхание и понимаю, что так может дышать только неопытный альпинист. Наверно, это Сиромаха или Зимовеев. Я перестаю думать об одном себе и начинаю жалеть за компанию и их. Но тут же вспоминаю, что летчикам, пожалуй, тоже приходилось переживать самые различные приключения, и мне опять становится жалко только себя самого. В конце-то концов могли бы они оставить меня в покое!

Но тут мне становится стыдно за свой эгоизм. Мне даже кажется, что я покраснел. Во всяком случае, у меня горят щеки и уши, и я почти доволен, что меня никто не видит.

Внезапно туман словно бы сдвигается в сторону, и мы все видим прямо перед собой Палец. Выше пика и совсем недалеко я вижу какие-то строения и догадываюсь: скит. Но Володя, которому я говорю о ските, как будто и не слышит меня; он глядит на темное пятно в скале перед нами, похожее на лаз медвежьей берлоги, также припорошенное по краям инеем, и облегченно говорит:

— Пещера!

В это время туман надвигается снова, но теперь он не влажный, а как бы подсушенный морозцем, покалывающий лицо, легкие, едва я вдыхаю его. И вдруг я отчетливо слышу высоко над нами три легких хлопка, похожие на отдаленное щелканье пастушьего бича.

— Что это такое? — спрашиваю я.

Володя поднимает голову и становится похожим на прислушивающегося лося — такой же широкоплечий, с отогнутыми, похожими на рога ушами шапки, — потом он кричит:

— Смотрите!

Мы видим, как туман начинает клубиться, словно ему тесно в этой впадине; вот он отрывается, и между туманом и горой возникает щель; видно далеко вверх, но щель эта заполнена страшным гулом и движением. И то, что движется, уже не туман, — движется стена снега, а может, камня.

Володя кричит, и голос у него такой отчаянный, словно он увидел убийцу:

— В пещеру! Быстро!..

Мы все бросаемся вперед, но я уже не бегу, меня волокут, как если бы две пристяжные волокли сопротивляющегося коренника. Впереди, слева от меня бежит Зина, оглядываясь с такой злобой, что мне кажется, вот сейчас она обрежет связывающую нас веревку, и я останусь один на один с катящейся на меня снежной, а может, и каменной тучей. Справа бежит Володя, он кричит: «Скорее! Скорее!..» — как будто этим может понудить не только меня, но и мое останавливающееся сердце. Я вижу, как Володя и Зина исчезают в пещере, и в то же время на меня с ревом накатывается нечто неудержимое, бессмысленное, страшное… Но тут меня выдергивают из снежной, уже обволокшей меня пучины, как рыбу из воды, и швыряют к стене, под ноги сгрудившимся и немотствующим людям.

Я лежу, не в силах вдохнуть воздух, только слабо разеваю рот. В глазах темно. Кажется, что я умираю, и в то же время я рад, что умираю не от лавины, а на земле, на камнях, у ног товарищей.

Володя становится на колени, щупает мой пульс, расстегивает ворот куртки, потом начинает делать искусственное дыхание. И я, хотя еще жив, все как будто бы вижу и слышу, все равно не могу вздохнуть, не могу сам шевельнуть рукой, подать голос.

— Гриднин, флягу!

Это голос Володи, но мне становится еще больнее. Вокруг все тихо, я уже не слышу даже рева лавины, не вижу света — значит, я действительно мертв. Но тут в рот попадает несколько капель спирта, я начинаю кашлять и вскрикиваю, как новорожденный, которого пробудили к жизни шлепком.

— Почему темно? — спрашиваю я, еще не веря, что жив.

— Завалило! — сухо отвечает Володя.

Но это меня уже не пугает. Самое страшное — умирание — позади. Все-таки я жив. Я приподнимаюсь и сажусь, приваливаясь спиной к стене. Я жив!..

— Хотел бы я знать, кто сказал, что мы собираемся зайти в скит? — задумчиво говорит Володя.

— Я сказала… Довгуну… — всхлипывая, отвечает Зина.

— Так!.. — очень тяжело, будто звуки перекатываются во рту, как камни, произносит Володя. — Значит, он нарочно заманил нас в эту ловушку.

— Что ты говоришь?! — вскрикивает Зина.

— Молчи! — страстно, с сиплым присвистом произносит Володя. Остальные придвигаются к нему, загораживая Зину. — Да, он сделал это нарочно! — с огромным убеждением говорит Володя, и нам всем становится нечем дышать. — Он сделал это по приказу из монастыря. Через месяц нас откопают, и монастырь объявит о чуде: безбожники шли в скит, чтобы украсть монахиню, и бог покарал их. Вот что скажут о нас!

— Так вот зачем ты шел в скит! — вдруг кричит Зина. — Я говорила, чтобы ты не путался с этими подлецами. А теперь… а теперь…

— Молчи! — снова яростно говорит Володя, и слышится скрип зубов. — Если мы выберемся отсюда, можешь выходить замуж за своего Довгуна. Только, тебе придется подождать лет пять, пока он освободится из тюрьмы.

— Он-то тут при чем? — взвизгивает, словно разъяренная кошка, Зина. — Он благородный человек. Он предупреждал, чтобы мы не вмешивались в монастырские дела.

— Вы слышите, ребята? — спрашивает Володя, и в голосе его звучат такие ноты, что Зина вдруг замолкает и отодвигается к самой стене. — И я, болван, сказал ей, что мы не могли выручить монахиню! А она сказала Довгуну. Ну, если он попадется мне!..

— Но не Довгун же наслал на нас лавину! — рассудительно говорит Гриднин. — Ты что-то преувеличиваешь, Володя. Я разговаривал с этим Довгуном, он показался мне хорошим парнем…

— Вот слышишь, слышишь?! — снова кричит Зина с торжеством.

— Довгун — подлец! — убежденно и устало отвечает Володя. — Он знал, что на Громовицу идти нельзя, и дал нам неверную сводку погоды. Вот товарищ журналист видел в исполкоме настоящую сводку. В ней говорилось о туманах и заморозках, об осадках и обвалах…

— Да, — подтверждаю я, так как даже в темноте видно, как все поворачиваются ко мне.

— И что тут говорить о лавине! Вы все слышали выстрелы в горах? Достаточно было выстрелить один раз, чтобы обрушить какой-нибудь надув снега, а тут стреляли трижды. И если мы умрем здесь, тот же Довгун скажет, что стрелял в тумане, чтобы подать нам сигнал. Он не скажет, где он стрелял…

— Но как же я? — вдруг совсем по-бабьи вопит Зина. — Ведь он говорил…

— Довольно! — яростно кричит в темноту Володя. — Я сказал: если мы выкарабкаемся, ты будешь его женой. Только не сразу. Подождешь лет пять. За это время ты о многом подумаешь… И о том даже, почему это Довгун не предупредил тебя, что тебе не надо идти с нами. И ты поймешь, что была для него только помощницей, от которой лучше избавиться.

Зина начинает рыдать, но грубый рывок веревки, которой она все еще связана через меня с Володей, бросает на пол и меня и ее. Она поднимается снова и теперь только всхлипывает, размазывая слезы по лицу. В темноте мне видно, как двигаются ее руки.

— Отдохнули? — спрашивает Володя совсем другим тоном. — Сейчас начнем разведку.

Он освобождается от веревки. Мы послушно следуем его примеру. Кто-то шуршит спичками. Володя разрешает закурить. По его мнению, воздуха здесь достаточно да и лавина снежная, не земляная, она пропустит воздух. Он только просит, прикурив, осмотреться при свете спичек и поискать что-нибудь горючее, у кого что есть: бумагу, записную книжку.

— У нас есть кусок провода, свет в палатку проводили, — примирительно бормочет Зина.

— Достаньте провод! — приказывает Володя.

Вот уж никогда не думал, что провод может служить осветительным материалом!

Однако в руках у Володи вспыхивает что-то вроде факела с ядовито-горьким дымом. Если доступ воздуха в пещеру закрыт, мы скоро задохнемся.

Гриднин пробует пробить ледорубом завалившую нас лавину. Наткнувшись на камень, стучит по нему, и мы слышим глухой звук, словно находимся в могиле. Я с трудом унимаю дрожь в руках.

Вдруг Володя останавливает Гриднина и указывает на пламя факела. Огонь изгибается в сторону пещеры, и дым, оторвавшись от факела, змейкой ускользает мимо нас куда-то в глубь черного мрака, будто жаждет соединиться с этой чернотой.

— А что, если пещера имеет второй выход? — спрашивает Володя. — Не все же в этих монастырских преданиях ложь. Куда-то монахини уходили, когда на скит нападали?

Мы нерешительно смотрим на нашего вожака.

Володя собирает все, что может гореть. Он берет и записные книжки, и носовые платки, и плитки сухого спирта, на котором мы собирались разогревать пищу во время привала. Один конец веревки, которой мы были связаны во время подъема, он прикрепляет к камню у входа в пещеру, и мы трогаемся в путь. Впереди идет Володя, замыкающим становится Гриднин. Только Зина теперь держится где-то в конце группы. Мне все время слышны ее вздохи. Но даже в эту не очень веселую минуту мне не хочется, чтобы она разжалобила Володю.

Мы поспешно идем за Володей. Во всяком случае, это какое-то действие. Хуже всего было бы для нас теперь покорное ничегонеделание. Мне даже кажется, что у меня прибавилось сил.

Внезапно Володя останавливается и освещает стену. Мы видим деревянную дверь. Володя толкает дверь и освещает факелом внутренность помещения. Это келья. Камера-одиночка с деревянным, проплесневевшим и прогнившим ложем, каменным столом, на котором лежат деревянная, полуистлевшая от старости чашка и деревянная же ложка.

Теперь мы примечаем, что стены пещеры обработаны человеком. Некоторые углы спрямлены, выступы отбиты. Во многих местах выбиты углубления, но ни дверей, ни косяков нет. Очевидно, это временные убежища на одного, на двух человек, а в запиравшейся келье-камере, может быть, доживала свой век какая-нибудь затворница…

Внезапно мы слышим слабый стон.

Это так страшно, что нас охватывает оторопь. И хотя никто из нас не верит в привидения, но так и кажется, что сейчас от стены отделится фигура какой-нибудь монахини в черном (или мертвые появляются в белом?) и двинется на нас, на наши приглушенные голоса, на робкий свет Володиного факела. Мы останавливаемся, словно у нас отнялись ноги, а Зина просто садится, вытянув руки вперед, будто отталкивая уже появившееся перед нею видение. Только Сиромаха внезапно выхватывает из рук Володи факел и бросается вперед.

Стон слышится снова.

Мы стоим в темноте, не успев сделать и шага вслед за исчезнувшим светом факела, как впереди слышится плачущий голос Сиромахи:

— Софьюшка, Софьюшка, что же они с тобой сделали?! — И вслед за этим плачущим зовом грубый, злой: — Да идите же сюда, помогите мне! — И треск дерева, будто он всем телом ломится в закрытую дверь.

Мы делаем несколько шагов в темноте и видим факел в руках Сиромахи, его самого, упершегося плечом в стену, опять слышим треск дерева. Володя подбегает с ледорубом, подсовывает его в щель между дверью и полом. Только теперь мы видим железные полосы на двери, тяжелый замок, с телячью голову величиной, и там, за дверью, слышится тяжкий стон, по-видимому, обеспамятевшего человека, потому что человек этот не слышит, как трещит дверь, не отвечает на горячий шепот Сиромахи: «Софьюшка, Софьюшка, потерпи! Мы здесь, Софьюшка!..»

Дверь не поддается. Замок, вставленный в две грубо откованные петли, висит, как мертвый.

Теперь уже пять ледорубов подсунуто под дверь. Сиромаха решил правильно: не возиться с замком, который все равно сбить нечем, а попытаться сорвать дверь вместе с косяком! Дерево простояло в пещере долго, оно должно было истлеть, выветриться, надеется он, но толстые плахи двери только гудят от наших усилий. А стон за дверью все слабеет…

— Надо поджечь дверь! — советует Гриднин.

— Ну да, чтобы дым заметили и нас всех замуровали тут! — настороженно отзывается Зимовеев.

— Дайте кирку! — говорит Володя.

Маленькая кирка у кого-то в руках.

— Долби здесь! — приказывает Володя и показывает на верхнюю часть двери, где в камень вделан деревянный косяк. — Товарищ Зимовеев, Гриднин, пройдите по пещере до конца, выясните, куда она выходит. Если пещера выходит к скиту, приглядитесь, что там делается, не слышен ли наш шум. Гриднина пошлите обратно, сами останьтесь там! — Володя говорит таким командирским голосом, словно всю жизнь занимался спасением людей, заключенных в пещерах, и предугадывает все, что может произойти.

Зина просит:

— Я пойду с ними, Володечка! — Голос у нее смирный, тихий, даже нежный.

— Нет! — резко отвечает Володя. — Мы тебе не доверяем!

Это звучит, как пощечина. Зина снова садится, приваливаясь спиной к стене, и тихо плачет. Вероятно, это первые ее настоящие слезы. Раньше она просто устраивала истерики.

Зимовеев и Гриднин, оберегая слабенькое пламя спиртовки, уходят. Мы по очереди бьем киркой. Сиромаха все еще пытается расшатать хоть одну доску крепко сбитой двери. Он зовет и зовет, то громко, то тихо-тихо, как во сне: «Софья! Софья! Софьюшка!..» — и от этого отчаянного зова страшно ноет сердце. А стон за дверью умолк: то ли там беспамятство, то ли смерть…

Вдруг верхний козырек каменной дверной «пяты» отлетает, и дверь медленно ползет в сторону. В образовавшуюся щель веет таким затхлым запахом сырости и плесени, что мы невольно отшатываемся. Но Сиромаха, ухватившись за дверь, рывком отворачивает ее и бросается вперед. Володя с факелом ступает за ним.

Под ломким, срывающимся светом факела мы видим лежащую на каменном полу девушку в черной монашеской одежде. Белое лицо ее кажется мертвым. Сиромаха, упав на колени, припадает к ней, целует мертвое, как нам кажется, лицо, потом поднимает ее и говорит странно спокойным голосом:

— Помогите мне вынести ее. У нее обморок.

Но тут голос его срывается, зубы скрипят, он страшно вскрикивает:

— Ну подождите, святоши!..

Мы изо всех сил оттягиваем накренившуюся дверь, и Сиромаха протискивается в щель со своей неподвижной ношей. Я нечаянно прикасаюсь к руке Софьи. Рука холодна, как у мертвеца.

Мы срываем с себя куртки, раскладываем их на полу пещеры. Сиромаха опускает Софью на это ложе. Двумя куртками прикрывает девушку и усаживается рядом, безучастный ко всему, кроме той, что лежит перед ним, кроме ее неподвижной, холодной руки, которую он отогревает своим дыханием и, может быть, горячими слезами. Нам неловко смотреть на него, и мы делаем вид, что заняты сборами.

Володя, усевшись в сторонке, дает мне подержать факел и пишет что-то в дневнике экспедиции. Я вижу, как он морщится, будто ему трудно дышать, потом встает, подходит к двери, обмеряет ее, разглядывает металлические полосы, замок, проходит в камеру — иначе помещение, в котором была заперта Софья, не назовешь, — измеряет и там что-то, сердито ворча:

— Да посветите же.

Потом он опять садится и пишет.

— Что вы пишете? — спрашиваю я.

— Акт! — сердито говорит он. — Подпишите!

Я читаю протянутый мне дневник. Это действительно составленный по всем правилам акт о преступлении против человечности. Мы по очереди подписываем этот документ. Только Зина сидит неподвижно, и мы не подзываем ее.

Появляется Гриднин. Он весь в грязи. Спиртовка догорает жалким синим огоньком.

— Ну? — сурово спрашивает Володя, словно готов к самому плохому.

Но мы видим, как Гриднин улыбается во весь рот: он увидел спасенную. Потом лицо его мрачнеет:

— Что с ней?

— Обморок, — коротко отвечает Володя. — Говори! — приказывает он.

— Есть два выхода, — говорит Гриднин. — Один в скиту, под молельней. Но молельня на замке: мы подходили к дверям. Зимовеев там остался на всякий случай. Второй — прямо в гору, недалеко от лавины. Но… — он мнется, — видишь, как я там полз? Ее, — он кивает на Софью, — там не протащишь.

— Пошли через молельню! — все так же сердито говорит Володя.

Я понимаю: он боится за всех нас. Но Софья нуждается в неотложной помощи. От скита есть относительно ровная дорога. Есть в скиту и подводы. Наше появление всполошит всех скитских обитателей — это ясно, но они, вероятно, не осмелятся ни протестовать, ни вредить нам, когда мы окажемся на свободе. И потом там же могут оказаться посторонние свидетели, те же работники метеостанции. Хотя поступок Довгуна…

Володя прерывает мои размышления:

— Пошли! Гриднин, помоги товарищу Сиромахе…

— Я сам! — Сиромаха отстраняет Гриднина и легко поднимает девушку.

Володя идет впереди. Замыкает нашу печальную процессию Зина. Не знаю, что с нею творится, но она то и дело спотыкается, будто ослепла от слез.

Подземный ход все время поднимается в гору. Со стен каплет, сырость пронизывает до костей. Сиромаха закутал Софью в наши куртки, и мы все ждем, когда же она хоть застонет, хоть вздохнет в полную силу. А девушка недвижно лежит на сильных руках Сиромахи.

Гриднин показывает на расселину в стене. Мы понимаем: второй выход начинается здесь. Но при одном взгляде в эту узкую мокрую щель ясно, что с Софьей тут не пройти.

Но воздух незаметно становится все суше и теплее. Мы уже не поджимаемся, как побитые собаки, идем быстрее. Даже мрачный Сиромаха вдруг шепчет:

— Отогревается. Дышит.

Володя делает предостерегающий знак: быть тише воды, ниже травы. И проскальзывает вперед. Когда он исчезает в проходе, мы замечаем впереди свет, затемненный его гибкой фигурой.

Он возвращается, шепчет: «Тише!..» — и ведет сначала Сиромаху с его ношей. Тем же порядком он выводит каждого из нас. Только Зина выходит из подземелья сама.

Мы находимся в молельне. Собственно, это маленькая часовня. Она недавно натоплена, в ней жарко, пахнет ладаном и воском. Сиромаха стоит среди молельни, освещенный сверху косыми полосами света, все еще держа Софью на руках. Но что-то изменилось в позе Софьи. Тут я замечаю, что она обняла одной рукой Сиромаху, и это уже живая рука. И дышит она спокойнее, сильнее: заметно, как волнуется ее грудь.

Зимовеев на страже у дверей. В руках у него тяжелая кочерга, и я не сомневаюсь, что он может убить каждого, кто сунется к нам с враждебными намерениями.

Я продолжаю осматривать молельню. Она убрана в двух церковных стилях: во всю стену иконостас, как полагается в православной церкви, а у подножия — статуи святых и Христа с богоматерью — дань унии.

И опять происходит что-то. Слышится слабый вскрик Софьи, и, когда я оглядываюсь, она пытается выскользнуть из рук Сиромахи, а он удерживает ее и шепчет одними губами:

— Это я, Софьюшка, я! Я пришел за тобой!

И девушка покорно замолкает, только прячет лицо на груди Сиромахи.

Зимовеев шепчет:

— Сюда идут. Все ко мне! Как только они откроют дверь, вырваться всем, стать кучно! По двору не рассыпаться! Слышите… — и умолкает.

Мы придвигаемся к нему, прислушиваясь, как стучат чьи-то каблуки по каменным плитам двора возле порога молельни, как гремит ключ в замке.

В тот миг, когда дверь начинает скрипеть, Зимовеев наваливается на нее плечом и резко распахивает. Мы вдруг все вываливаемся наружу, жмурясь от яркого солнца, бьющего прямо в глаза. Вопль испуга замирает медленно и протяжно. И мы видим перед собой группу монахинь и нескольких мужчин. Я узнаю среди этой потрясенной нашим появлением толпы настоятельницу монастыря и машинально вспоминаю: «Сегодня среда, она прибыла на обряд пострижения!», — вижу господина Джаниса, Довгуна, двух или трех пастухов и перепуганную толпу монахинь.

Софья вдруг выскальзывает из рук Сиромахи и встает, опираясь на него. Она медленно переводит свой взгляд с лица на лицо, и все эти люди перед нею опускают головы, не в силах выдержать ее взгляда. Тут ее глаза встречаются с глазами Довгуна. Она кричит страстно, почти исступленно:

— Это он! Это он!.. Он убил и отца и маму! Он! Он!.. Бандеровец клятый! Он! Он!..

Этот вопль потрясает, хочется закрыть уши руками, но мы видим, как Довгун меняется в лице, отшатывается и вдруг бросается бежать. Тут Зимовеев делает прыжок вперед, сбивая его с ног, и кричит:

— Что же вы стоите? Вяжите его! Это же убийца!

Пастухи, словно разбуженные этим приказом, суетливо бросаются к Зимовееву, но Володя отстраняет их. Он и Гриднин одним движением опутывают «метеоролога» веревкой, а Зимовеев ловко обыскивает беспомощного убийцу и с торжеством вытаскивает из его кармана плоский пистолет и длинный складной нож с пружиной, выбрасывающей клинок.

Потрясенная толпа все еще молчит; слышно только, как люди редко-редко, когда уже невмоготу терпеть, переводят дыхание.

Я вежливо спрашиваю у настоятельницы:

— Не разрешите ли вы, преподобная мать, воспользоваться вашим экипажем? Вашей бывшей послушнице требуется срочная медицинская помощь. Пытка голодом и холодом даже в монастырских условиях никогда еще не способствовала здоровью. Господин Джанис, вероятно, согласится подождать и разделить ваше огорчение?

Настоятельница, словно только что очнувшись, вдруг резко поворачивается и уходит. Ветер развевает ее рясу. Шагает она так порывисто, что даже ноги ее видны: в тонких чулках-паутинке, в модных черных полубашмачках на меху. Джанис, словно подтолкнутый в спину, бежит за нею коротенькими, спотыкающимися шажками.

Сиромаха резко говорит:

— Ну, люди, вы видели? Если хотите, оставайтесь с этим богом, а нам помогите уехать отсюда.

Монахини, сбившись в кучу, смотрят на нас с жадным любопытством, никто не гонит их от нас. Один из пастухов бежит к сараю и выводит оттуда лошадь с санками. Помогая Сиромахе устроить в санках Софью, он бормочет:

— Кто же знал? Кто же знал? Сказали: «На увещевание!» Кто же знал… — И обращается к Сиромахе: — У подножия стоит бричка, там перепрягите коня. Да нет, я сам, сам!..

— Еще подвода найдется? — спрашивает Зимовеев и кивает в сторону усаженного на приступок Довгуна. — Для него.

— Найдется, как не найтись для такого дела!.. — бормочет тот же пастух и опять уходит в сарай.

Оттуда он появляется с лошадью, запряженной в волокушу.

— Садитесь, господин Довгун! — сурово распоряжается Зимовеев. — Эх, жаль, не могу я посадить рядом с вами и мать-игуменью и этого иностранного господина! — Он взглядывает на окна чистого домика, в котором скрылись игуменья и Джанис, и там немедленно задергивается штора.

Лошади трогаются, и мы выходим плотной небольшой толпой. За нами из ворот скита выходят и монахини. Они стоят черной стайкой, похожие на бескрылых птиц.

Мы удаляемся все дальше, и тогда в этой стайке бескрылых птиц кто-то машет нам рукой. И кажется, что это у птиц отрастают крылья. Может быть, эти черные птицы так и не взлетят никогда, но у какой-то из них такое желание возникло.

Мы идем молча возле тех саней, на которых полулежит поддерживаемая Сиромахой Софья. Девушка снова в беспамятстве: слишком дорого стоила ей встреча, с игуменьей и с убийцей ее родителей.

На повороте в ущелье мы все, как по команде, оборачиваемся и смотрим на Громовицу. Володя громко говорит:

— Да, так и не взяли горушку! Но это от нас не уйдет…

Эпилог

Вскоре после описанных событий я выехал из этого отдаленного города в Москву. Сиромаха был счастлив. Софья довольно быстро поправилась и даже смогла свидетельствовать, когда судили Довгуна. На суде выяснилась оригинальная подробность. Игуменья, зная о причастности Довгуна к бандеровцам, нарочно свела этого «верующего» с Софьей, а когда послушница опознала Довгуна, пригрозила «метеорологу», что уход Софьи в «мир» приведет к его разоблачению. Довгун всячески старался помочь настоятельнице.

Он признался, что замыслил похоронить альпинистов под лавиной, когда узнал от жены начальника экспедиции о неудачной попытке проникнуть в монастырь. Это признание Довгуна окончательно сразило Зину. На другой день она уехала, не ища больше примирения с мужем.

Мне бы и в голову не пришло публиковать сделанные тогда по следам событий записи. Но этой зимой я получил, как уже писал в кратком предисловии, сообщение от старшего лейтенанта Сиромахи о том, что на него наложено взыскание за… «вмешательство в дела церкви». Литературная дама, о которой шла речь в предисловии, очевидно, решила, что чужие страдания вполне могут стать поводом для ее рукоделия. Будучи решительной по характеру, она ринулась на розыски. Кто-то из авиаторов сообщил ей, что в Москве находится командир той части, в которой служит старший лейтенант Сиромаха. Так она добралась до подполковника Синицына и оказала своим пересказом неизвестных ей событий медвежью услугу и мне и Сиромахе.

Надеюсь, что опубликованием этих моих правдивых записей я сделаю по крайней мере два добрых дела: заставлю товарища Синицына снять незаслуженное взыскание со старшего лейтенанта Сиромахи и лишу мою случайную слушательницу возможности стряпать произведения искусства по слухам. Пусть попробует написать о себе и своих страданиях, если таковые у нее случались.

Путешествие не состоится

1

Староверов, закончив осмотр института, стоял в вестибюле и, сердито, рывками, сдирая с плеч слишком узкий халат, высказывал директору свое не очень лестное мнение о том, что он увидел.

Неделю тому назад в Москве он с удовольствием принял приглашение директора проконсультировать несколько работ этого южного института, недавно созданного для борьбы с вирусными болезнями. В приглашении все выглядело заманчиво: и перечень научных трудов, подготовленных институтом, и сообщение о новых опытах, близких сердцу Староверова. Кроме того, была и другая причина, которая заставила Староверова искать какого-нибудь занятия на время отпуска. После тяжелого потрясения, которое Староверов пережил совсем недавно, в нем осталось чувство зыбкой неуверенности и смутной тревоги. В таком состоянии душа как бы лишается защитной оболочки и любой толчок может нарушить неустойчивое равновесие, в котором пребывает измученный человек. Единственным лекарством от этой душевной боли, считал Староверов, может быть труд…

В институте все оказалось куда хуже, чем описывал велеречивый директор в своем приглашении. Новая вакцина, о создании которой сообщил директор, вызывала у больных осложнения. Две кандидатские диссертации, на защите которых Староверов должен был выступить оппонентом, пришлось отложить — столь мал был кругозор диссертантов и так наивны их представления о вирусах, с которыми они собирались бороться. Матрос, подцепивший где-то злокачественную форму тропической лихорадки, которая особенно интересовала Староверова, находился в тяжелом состоянии.

Раздражение Староверова усиливалось от того, что на море третий день бушевал шторм, в городе было ветрено и пыльно, и от перемены атмосферного давления портилось настроение. А тут еще поверье, о котором кто-то из горожан рассказал Староверову: будто бы, если шторм не утихнет на третий день, то будет продолжаться шесть или девять суток. Староверов не мог понять, при чем тут троичное счисление, но с беспокойством ожидал конца этого третьего дня, а шторм никак не утихал.

Стоя в вестибюле, Староверов уже собирался заявить директору, что лучше бы тому торговать минеральными водами, чем руководить столь сложным учреждением, как вдруг у входа послышался шум. Кто-то рвался в дверь, а швейцар протестовал. Его негодующий возглас: «У нас не больница!» — отчетливо донесся до Староверова. «А что же здесь, если не больница?» — пробормотал Староверов, быстро подошел к двери и распахнул ее.

Происходящее было ясно без слов. Мужчина и женщина держали на руках мальчика лет восьми с мертвенно-бледным лицом. Сквозь неумело наложенные повязки выступила кровь. Рядом стояла бледная, очень красивая женщина с сумочкой в руках, которую она нервно теребила, не замечая, что уже оборвала ремешок. «Мать», — подумал Староверов. Швейцар все еще убеждал:

— Здесь не больница! — и заслонял широкой спиной вход.

Староверов потеснил швейцара и пропустил процессию. Директор кинулся было к нему с протестующим жестом, но Староверов только буркнул:

— В операционную! И немедленно, иначе мальчик умрет!

И директор, как-то странно пискнув, торопливо побежал вверх по лестнице. «Наверно, будет кому-нибудь звонить и жаловаться!» — подумал Староверов. Однако сверху спустилась дежурная сестра, за нею бежали врач и сам директор, а швейцар, подав Староверову его халат, решительно задержал тех, кто доставил пострадавшего, и усадил их на узенький диванчик возле стены, где они застыли, прижавшись друг к другу. Проходя в операционную, Староверов заметил, что женщина все еще продолжает крутить свою сумочку, но лицо у нее стало спокойнее.

— Что с ним произошло? — спросил он, останавливаясь перед диванчиком.

— Я не знаю, — женщина растерянно пожала плечами. Голос у нее был низкий, звучный. — Когда я подошла, он уже лежал.

— Стекло! — сказал мужчина. — В здании кинотеатра ветер ударил рамой окна, и стекла посыпались вниз. Мальчик рассматривал афишу. На него упали пять или шесть крупных осколков. Это, как пилой… — Мужчина вздрогнул. — Из руки я вынул, когда мы его перевязывали, другие проскользнули…

Староверов прошел в операционную. Объяснение «как пилой» не оставляло времени для расспросов.

Молодой врач накладывал жгуты. Директор ассистировал, но больше мешал. Сестра, пожилая женщина с бледным лицом, довольно ловко справлялась с инструментом. «Очевидно, вспомнила военный опыт!» — подумал Староверов. Врач, испуганно расширив глаза, шепнул:

— Нужно срочное переливание крови, иначе мальчик не выдержит!

Староверов снова вышел в вестибюль. Народу там прибавилось. Какая-то пожилая женщина лежала на диване у противоположной стены в обморочном состоянии, около нее суетились швейцар и еще какой-то мужчина. Трое, пришедшие вместе с мальчиком, все так же оцепенело сидели рядом. Староверов подошел к ним:

— Вы — мать? — обратился он к молодой женщине.

Женщина прижала сумочку к груди, испуганно взглянула на Староверова.

— Нет. — И без паузы: — Он умер?

Услышав вопрос Староверова, швейцар оглянулся, показал рукой:

— Вот мать и отец. Им только что сказали о несчастье.

Староверов подошел к отцу.

— Необходимо срочное переливание крови. Вы знаете, какая группа крови у вашего сына?

— Н-нет. Но он у нас такой слабенький… — бессмысленно добавил отец.

— Ваша группа?

— Н-не знаю. Только у меня все равно туберкулез. Как раз вчера поддували правое легкое.

Глядя на этого беспомощного человека, Староверов почему-то рассердился. Мать он сразу исключил из возможных доноров: желтое, отечное лицо, нездоровая полнота… Насколько лучше было бы, если бы его первое предположение оказалось правильным и матерью была бы эта красивая молодая женщина со здоровым цветом лица. На то, чтобы созваниваться с больницами, искать донора или консервированную кровь, времени не оставалось. Староверов все больше раздражался.

— Может быть, я смогу помочь? У меня первая группа… — Молодая женщина с сумочкой подошла к Староверову. Лицо ее порозовело от волнения, чистые большие глаза с зеленоватым отливом глядели просительно.

«Да, и красива и сильна. Вероятно, занимается спортом, потому и знает группу крови. Но понимает ли она, как много понадобится крови?» Однако прямой настойчивый взгляд требовал ответа, и Староверов, по-прежнему сердясь, кивнул:

— Попробуем. Идите за мной!

Женщина как-то растерянно оглянулась на мать мальчика, все еще лежавшую в беспамятстве, на отца, который смотрел на нее повлажневшими глазами, вскинула голову с копной каштановых волос и пошла рядом со Староверовым.

Войдя в операционную, Староверов приказал:

— Сделайте анализ крови пострадавшему и донору, — он кивнул в сторону замершей женщины.

Меж тем врач влил противошоковый препарат, вынул из рваных, теперь уже обескровленных ран осколки стекла, соединил разорванные артерии, вены и нервные сплетения и заканчивал перевязку. Но вот он схватил руку мальчика, нащупывая пульс, и Староверов, снова рассердившись, крикнул:

— Что с донором?

Сестра поспешно ввела женщину в больничном халате, накинутом на обнаженные плечи, протянула листки анализов Староверову:

— Группа совпадает.

На лице у сестры было такое выражение, будто это она сама все придумала и сделала. Женщина держалась с той независимой храбростью, какую напускают на себя люди, преувеличивающие грозящую им опасность. Но Староверов обязан был предупредить ее о последствиях и сухо проговорил:

— Должен сказать, что крови потребуется много. После переливания вам придется полежать два-три дня…

Женщина попыталась улыбнуться, но не смогла, однако глаза ее были спокойны. Она только кивнула в ответ. Староверов отвернулся, чтобы не смущать ее.

Сестра и санитарка пододвинули второй стол к операционному, поставили аппарат для переливания крови и помогли женщине лечь. Староверов, накладывая жгут на ее обнаженную руку, увидел расширенные глаза, которые как бы силились рассмотреть нечто большее, чем было в операционной: мужчин, женщин, мальчика, громоздкий металлический аппарат. Наспех накинутый халат сбился, открыв высокую грудь с темной родинкой возле соска. Староверов сердито приказал:

— Закройте донора! — И, снова взглянув в глаза женщине, добавил: — Лицо тоже!

Но вот алая жидкость хлынула в бессильное тело мальчика, и пульс, только что еле прощупываемый, стал наполняться живительной силой. Врач облегченно вздохнул, попросил Староверова вытереть пот с его лица. Староверов наложил салфетку и промокнул капли, как в детстве накладывал промокашку на исписанный лист бумаги. Искоса он наблюдал за женщиной-донором. Теперь он уже жалел, что приказал закрыть ее лицо, — ему казалось, что тонкая кожа на плече бледнеет, ровный гладкий загар становится пятнистым. Он хотел спросить врача, не довольно ли, не пора ли прекратить операцию, но тот сам выключил аппарат.

Мальчик спал. Слабое, прерывистое дыхание еще говорило о том, что этот сон мог бы стать смертельным, но пульс был ровным, синяя краска сошла с губ, они стали влажными и розовыми, и Староверов с чистым сердцем покинул операционную.

Теперь он уже не торопился в свой пустой гостиничный номер. Поднявшись на второй этаж, где ему отвели рабочий кабинет, он долго стоял у окна и вдруг заметил, что стекла уже не дрожат, не попискивают по-птичьи, как все эти три дня, и только тут понял, — шторм, так бесивший его, кончился. Он с шумом распахнул раму и высунулся из окна. Деревья стояли неподвижно, пыль улеглась, солнце, правда, выглядело еще мутно-желтым пятном — там, в атмосфере, передвигались куда-то тучи земной пыли, — но здесь, внизу, наступил отдых.

Подвинув кресло к окну, Староверов долго сидел в неестественно напряженной позе, силясь вспомнить, почему, собственно, весь этот день он только и делал, что кричал на всех, сердился, обижал людей. В сущности, даже и директор, которому так попало от него, не столь уж виноват. И то, что он боялся принять раненого мальчика, в порядке вещей: институт действительно не приспособлен для таких операций, а если бы они не сумели помочь пострадавшему, с директора, конечно бы, спросили. А уж Староверов знал: в таких случаях спрашивают строго. Он жестоко осуждал себя за неуравновешенность характера, за свою подчас несправедливую гневливость и в то же время думал о том, почему был так несправедлив к людям именно сегодня.

И, наконец, вспомнил. В кармане лежало до сих пор не распечатанное письмо. Он расстегнул полы халата вдруг задубевшими руками, достал письмо и положил перед собой на подоконник. До чего же невзрачно выглядят эти канцелярские послания! Конверт какого-то серого, мрачного цвета, плохо оттиснутый штамп учреждения, не хватало только тяжелой сургучной печати. Он вскрыл конверт и вытащил маленькую, в четверть листа, бумажку: постановление суда по жалобе истицы Староверовой В. А. о разводе с ответчиком Староверовым Б. П. Истица пожелала вернуть себе девичью фамилию и отныне именуется В. А. Алексина.

Итак, она стала свободной и может немедленно выйти замуж за своего кавказского красавца с черненькими, похожими на ласточкин хвост, усиками, благо Староверов не стал спорить об имуществе, а просто вывез свою библиотеку и письменный стол на дачу к приятелю. Конечно, можно было заранее предсказать, чем кончится их скоропалительный брак, но остановить эту женщину все равно невозможно. Теперь, на свободе, он поразмыслил над случившимся и понял, что, пожалуй, иначе и быть не могло. Что, в сущности, связывало жену с ним? Крупный заработок известного ученого, уважение «общества», состоящего из таких же профессорских жен и почтительной молодежи, предпочитавшей продвигаться в науке через квартиры учителей, да еще, может быть, легкое удовлетворение от шепота, провожавшего ее на официальных приемах: «Жена известного вирусолога…» Детей у них не было, он вечно находился в разъездах, в отлучках, в командировках, о которых порой не мог и рассказать ей.

Староверов скомкал было бумажку, чтобы швырнуть ее за окно, но тут же опомнился — как же, ведь это документ, пусть и весьма неприятный, — и, устало поднявшись, пошел еще раз навестить оперированного.

Врач и сестра сидели у постели больного, и на их лицах сияла такая радость, что Староверов даже позавидовал им. Директор стоял в ногах кровати и все с той же тревогой разглядывал неожиданного пациента. Ему это ощущение радости было недоступно.

— Ну как? — спросил Староверов из чистой вежливости, чтобы лишний раз доставить врачу удовольствие.

— Отлично! — воскликнул врач.

— А где донор?

— Она ушла, — несколько смущенно ответил врач.

— Как ушла? — пораженный Староверов наклонил голову набок, словно боялся, что ослышался. — Ей же надо лежать не меньше трех дней после такой потери крови.

— Я говорил, но она отказалась.

— Вы хоть машину-то ей дали? — Он подозрительно посмотрел на директора.

Тот испуганно потупился, прячась от сурового вопрошающего взора Староверова.

— Машина ждала вас…

— Так!.. — зловещим тоном сказал Староверов. — Значит, одного мы спасли, а другую подвергли опасности. Отлично! Где ее адрес?

Сестра торопливо вышла и вернулась с регистрационной книгой. Последней в книге была записана Галина Сергеевна Левада. Староверов отметил про себя, что у этой женщины и фамилия необыкновенная, и тут же возмущенно воскликнул:

— Да она и живет-то в гостинице. Значит, это приезжая. Кто же о ней позаботится? Как вы могли это допустить? — Он обвел взглядом всех троих. — Надо немедленно навестить ее.

Врач быстро поднялся. Директор растерянно сказал:

— Я не могу. У меня на руках целый институт.

Староверов хмыкнул и вышел. Врач пошел за ним.

…Возле магазина Староверов попросил шофера остановиться. На вопросительный взгляд врача он сердито ответил:

— Не можем же мы явиться с пустыми руками. Ей сейчас требуется что-нибудь подкрепительное и освежающее.

Вернулся он с бутылкой красного вина и с большим пакетом. Врач молчал, и в этом молчании Староверов безошибочно угадал неодобрение. Но Староверов не хотел этого замечать. Он-то знал, как бывают одиноки люди, живущие в гостиницах. А кроме того, ему очень хотелось сделать приятное этой неизвестной, но такой храброй женщине.

Галина Сергеевна жила в той же гостинице, что и Староверов, выше этажом. Только у Староверова был «люкс» с окнами на море, а молодая женщина, как Староверов и ожидал, ютилась в маленькой комнатенке, выходившей во двор, откуда в коридор все время тянуло запахом ресторанной кухни. Староверов решительно постучал.

Голос, ответивший из-за двери, звучал слабо. Староверов понимал, что Галина Сергеевна сгоряча могла пройти от института до гостиницы и пешком, но сейчас-то она лежит, наверно, такая же, каким был мальчик, когда его внесли в институт, — в гроб краше кладут. Он толкнул дверь и вошел, выставив свои свертки. Врач остановился в дверях, вглядываясь в сумрак, — штора на окне была задернута.

— Ну-с, как вы себя чувствуете? — бодрым голосом, каким говорят только врачи, спросил Староверов. Он положил свертки на стол и нетерпеливо раздвинул штору, словно боялся, что попал не туда. Нет, это была она. Видно, она добралась из последних сил — платье, туфли, еще какие-то принадлежности женского туалета были разбросаны где попало: на столе, на стульях, даже на подоконнике.

— Доктор? Вы? Но зачем…

— Каждому донору требуется прежде всего добросердечный уход и затем подкрепляющее питание, — с грубоватой веселостью ответил Староверов.

Он и сам стыдился этой веселости, глядя на бледную тень той женщины, что совсем еще недавно стояла перед дверью института, свежая, сильная, пышущая здоровьем. Но иначе говорить он не мог: привычка — вторая натура, а он слишком долго имел дело с больными.

Молодой врач, словно бы не замечая беспорядка в комнате, передвинул ногой туфли, перекинул платье женщины на тот стул, спинка которого была украшена чем-то голубым, освободившийся стул поставил возле кровати и взял руку больной, чтобы пощупать пульс. Староверов неловко распаковывал свои свертки и раскладывал прямо на столе яблоки, виноград, шоколад. Галина Сергеевна слабо улыбнулась, сказала:

— Видно, что вы не приучены заниматься хозяйством. В шкафу, в левом отделении, лежат тарелки.

Староверов послушно вытащил посуду.

— Ну-с, а теперь давайте знакомиться! — сказал он тем же, самому себе противным, бодряческим тоном. — Ваше имя, отчество и фамилию мы выяснили по регистрационной книге. Итак, Галина Сергеевна, врача, который лишил вас сегодня жизненной силы, зовут Федор Павлович Сказкин. Меня — Борис Петрович Староверов.

— О!.. — ее удивление было безмерным. — Знаменитый вирусолог?

— Никогда не поверю, чтобы молодые женщины интересовались такой наукой, — проворчал он. — Кто вам сказал?

— Ксения Львовна, — лукаво ответила она.

— Как, эта дама здесь? — испуганно воскликнул он и даже оглянулся, словно боялся, что Ксения Львовна вдруг выйдет откуда-нибудь из-за угла.

Эта женщина была его кошмаром почти полгода. Она явилась к нему из какой-то редакции с намерением написать о его работе книгу или статью — он так и не понял, — вошла в его дом, и с той поры он всюду натыкался на нее, словно это был какой-то шестиугольный шкаф, поставленный посреди комнаты. Только история с разводом заставила ее уйти, но — на время! — как многозначительно заявила она, прощаясь.

— Нет, нет! — успокоила его Галина Сергеевна, невольно засмеявшись над его испугом. — Просто она моя старая приятельница.

— Не завидую вам, — откровенно сказал он.

— Как это просто — осуждать людей, не зная их намерений! — иронически заметила Галина Сергеевна. И, словно освобождаясь от неловкого разговора, обратилась к врачу: — А что с моим крестником?

— Спит. И я уверен: чувствует себя лучше своей крестной матери, — ответил врач. — Родители просили передать вам свою горячую благодарность.

Окинув взглядом Староверова и замолчавшую пациентку, врач стал прощаться: в институте могло потребоваться его присутствие. Староверов, словно бы и не замечая неловкости того, что врач уходит, а он остается, продолжал рассматривать бледное лицо женщины. Но вот он заметил, что она и сама наблюдает за ним сквозь полуопущенные ресницы. Он встал, проводил врача до двери и вернулся к столу.

— Разве я так слаба, что необходимо постоянное врачебное наблюдение? — вдруг спросила Галина Сергеевна.

— Через три дня вы снова будете плавать и загорать. Я думаю, вы приехали сюда отдыхать? А мне просто захотелось узнать, кто вы.

— Неужели в регистрационной книге это не записано? — усмехнулась она.

— Увы, нет!..

— Я искусствовед, — сказала Галина Сергеевна. — В этом году заканчиваю аспирантуру. Вы когда-нибудь интересовались историей театра?

Он отрицательно покачал головой.

— Я бы скорее предположил, что вы — актриса.

— Была. Но недостало таланта. — Она сказала это без сожаления.

— Жаль!.. Искусство тем и прекрасно, что учит делать добро людям.

— Всем? — спросила она.

— Это было бы самое лучшее, — серьезно ответил он. — Но даже если добро будут делать только маленьким мальчикам, и то уже хорошо.

Она внимательно посмотрела на него. Потом задумчиво сказала словно про себя:

— Как же вы трудно жили!..

Ему стало неловко, словно она заглянула в его душу. Кто она, в сущности? Посторонняя, незнакомая женщина. И какое у нее право рассуждать о его жизни?

Вернувшись к грубоватому и ворчливому докторскому тону, он объяснил ей, какой диеты держаться, приказал лежать и, отыскав шляпу, попрощался. Было неудобно пожать руку лежащей женщине, поэтому он торопливо отступил к порогу и уже оттуда воскликнул все тем же бодряческим тоном:

— Мы с вами еще сходим в здешний театр, он великолепен!

— Вы разговариваете так со всеми женщинами? — вдруг спросила она с наигранным любопытством.

— Нет, только с больными, — ответил он и поспешил выйти, довольный тем, что последнее слово осталось за ним. Но за порогом подумал: «С ней трудно говорить. Будет лучше, если это странное знакомство тем и закончится…»

2

Утром он поймал себя на том, что стоит перед зеркалом, изучая свое лицо, волосы, фигуру. Не все ему нравилось в том Староверове, что торчал в зеркале и поворачивался из стороны в сторону. Лицо помято, — но тут утюг не спасет, не отгладишь! — волосы посерели, — не станешь же пользоваться восстановителем! — а вот животик можно бы и убрать. Необязательно опускаться и в сорок пять лет походить на больного водянкой. И вспомнил: за эту проклятую зиму ни разу не встал на лыжи, а летом не вышел на теннисный корт. Усмехнулся: мать, приехавшая из деревни в самые трудные для него дни, сказала: «Поставить бы тебя на лето бригадиром — и вздыхать бы перестал, и жиру бы стало поменьше! С него, с жиру-то, и беситесь!..»

Тут он внезапно опомнился. Что, собственно, с ним происходит? Что понудило его торчать целый час перед зеркалом? Неужели это случайное знакомство?

И вдруг понял: да! Ему хочется снова увидеть Галину Сергеевну, разговорить ее, понять ее, узнать, о чем она думает, когда глаза ее из серых становятся прозрачно-зелеными, — это он заметил еще вчера. Рассердившись на себя, он швырнул в чемодан сиреневую сорочку, которую решил было надеть, повесил обратно в шкаф новый костюм и направился в институт.

Там все было по-прежнему. Суетился директор, и было ясно, что ему смертельно надоела эта вызванная им самим суета, хочется вернуться к первобытному состоянию, когда никто ничего с него не спрашивает, благо лето, шторм кончился, можно ехать на пляж, на дачу…

Староверов заглянул в палату к больному мальчику, застал его за завтраком, — мальчик был весел, ел с аппетитом, только порой с испугом оглядывал свои повязки и боялся поворачиваться. Староверов поднялся к себе и вдруг набрал номер телефона гостиницы.

— Знаете, ваш крестник чувствует себя отлично! — сообщил он, услышав все еще слабый голос Галины Сергеевны, и без перехода добавил: — Не разрешите ли пригласить вас позавтракать?

— Вы же запретили мне подниматься, — напомнила она.

— О, мы организуем завтрак у постели больной! — поспешил он.

Она помолчала, словно обдумывала его предложение, потом довольно сухо ответила:

— Пожалуйста. Через полчаса.

— Вот и отлично! — опять переходя на тот же противный «докторский» тон, сказал он. На мгновение представил, как она морщится, и чуть не с облегчением услышал:

— Почему вы разговариваете со мной так, словно я при смерти?

— Нет, нет, что вы! — испуг его был таким откровенным, что она засмеялась в трубку и уже более миролюбиво сказала:

— Я жду вас через полчаса.

В институт он так и не вернулся. Сначала они завтракали, потом — он пошел за газетами, прихватил попутно цветов, позже явился к обеду, затем навестил перед ужином, а в промежутках между этими священнодействиями бродил по городу, стоял на Приморском бульваре, наблюдая, как отходят в дальние страны пароходы из порта, и удивлялся тому, что еще вчера ничто подобное не приходило ему в голову.

Это восхитительное ничегонеделание продолжалось несколько дней. Борис Петрович с утра звонил Галине Сергеевне, ревниво вслушиваясь в тон ее голоса, — не надоел ли? — и, уловив нотку радушия, торопливо бежал в ресторан заказывать завтрак. Это можно было сделать и по телефону, но ему казалось, что личное участие в обсуждении столь важного вопроса обязательно…

После завтрака они болтали еще час-полтора, потом Борис Петрович с сожалением уходил. С трудом проводил он время до обеда, когда вновь мог сидеть напротив молодой женщины, слушая ее иронические высказывания о медицине. О, она умела говорить колко и зло!

— Скажите, а почему вы, медики, лечите больных до сих пор по методам Гиппократа и Лукмана? — спросила как-то она. — Ученые за это время подарили вам микроскоп Левенгука, атомную пушку, изотопы, а вы все прописываете экстракт из корня валерианы, белладонну да каскара саграда. В дореволюционной «Ниве» была такая реклама на обложке. Когда я рассматривала старые журналы, мне все хотелось узнать, что это такое — каскара саграда…

— …слабит легко и нежно, — безжалостно закончил он. И хмуро объяснил: — Ольховая кора. — Выведенный из терпения ее нападками, которые порой и сам признавал справедливыми, он вдруг перешел в наступление: — Ну, а тот аппарат, благодаря которому вы спасли жизнь мальчику, тоже существует со времен Гиппократа и Лукмана?

— Это запрещенный прием! — объявила она. — Кстати, и Гиппократ лечил сбрасыванием крови, а ваш аппарат для переливания — только оборотная сторона его метода.

Заметив, что Староверов начинает злиться, она вдруг прикидывалась ужасно заинтересованной его работами. Ей всегда удавалось изменить его настроение.

— Ксения Львовна рассказывала, что вы участвовали в борьбе с пандемией гриппа. Как вы это делали? — и чуть насмешливее, чем это было бы уместно, добавляла: — С детства люблю рассказы о героях.

— Грипп есть грипп, — неохотно говорил Староверов, пытаясь еще бороться с искусительницей.

— Грипп есть болезнь. Все прочее есть гиль! — передразнила она, перефразировав строчку Грибоедова. — Скажите, а со студентами вы так же разговариваете? Нет? Отлично. Представьте себе, что перед вами непонятливый студент, объясните ему внятно и отчетливо, что это такое.

И Староверов тут же убеждался, что если перед ним и студент, то очень понятливый. Он увлекался рассказывая, даже переставал искать синонимы для медицинских терминов, и Галина Сергеевна ничем не показывала, что ей скучно.

В его объяснении дело обстояло так: появление новой вспышки гриппа, с катастрофической быстротой охватившей почти половину земного шара, свидетельствовало о том, что возбудитель болезни претерпел какие-то изменения и стал более опасен. Такие явления случались и раньше. Вирусы появляются и исчезают, чтобы потом, возникнув иногда через годы, а порой и через сотни лет, дать новые эпидемические вспышки. Так случилось после первой мировой войны, когда внезапно вспыхнула эпидемия испанки. Тогда болезнь унесла едва ли не больше жертв, чем сама война.

Сопоставив все известные факты, группа вирусологов, к которой принадлежал и Староверов, решила остановить новую эпидемию на границах Советского Союза. По широте охвата и быстроте распространения ее давно уже определили как пандемию, то есть всеобъемлющую эпидемию.

В течение полугода шли опыты и исследования. В это время и произошло семейное несчастье Староверова, но об этом он умолчал. Наконец ученые смогли предъявить несколько сильнодействующих средств, убивавших возбудителя болезни. К этому времени пандемия подошла к границам Советского Союза и во многих местах на Западе перешагнула их. Группа ученых выехала в Киев, Минск и другие города, где они и дали первый бой этой болезни. И победили…

— Бой… — задумчиво повторила Галина Сергеевна. — Да, вы правы, именно бой!

В этот день, перед приходом Староверова к обеду, она впервые встала, оделась и даже успела уложить волосы в какую-то новомодную прическу. Она сидела в кресле за столом напротив гостя, расслабленно откинувшись, но к концу рассказа сжалась в комок, подобрав ноги под себя, словно ей вдруг стало страшно. Глаза ее потемнели, переменчивое лицо было неподвижно-серьезным, и Староверов с радостью подумал, что ей все это интересно. Конечно, это всего-навсего интерес к делу, а не к самому человеку, который этим делом занимается, однако… Впрочем, он не стал продолжать эту мысль.

Все эти дни он как бы играл в странную игру «Угадай-ка!». Игра эта сводилась к тому, что Староверов, не задавая вопросов, на которые ему могли бы и не ответить, пытался составить представление о воспитании, характере, знаниях и, главное, о прошлой жизни Галины Сергеевны. В сущности, интересовало его именно прошлое. Он и не подозревал, что действует, как самый настоящий ревнивец, пытаясь собрать воедино разрозненные зернышки разных сведений, иногда проскальзывавших в речи его собеседницы.

К сожалению, оказалось, что Галина Сергеевна куда лучше знает законы этой занятной игры. Она почти никогда не проговаривалась о своем прошлом, а вот он… Под воздействием ее лукавого интереса он порой превращался чуть ли не в Демосфена, а о чем может говорить доморощенный оратор, как не о себе? Ловя себя на этом, он вдруг смущенно бормотал: «Ну, распустил павлиний хвост!» — и надолго умолкал. Но Галина Сергеевна и тут умела поймать его.

— А что такое павлиний хвост? — с невинным видом спрашивала она.

— Архитектурное украшательство дрянного фасада! — с досадой говорил он. — Один надевает пестрый галстук, другой запускает фейерверк красноречия. Зависит от характера.

Галина Сергеевна рассмеялась, смех был высокого тембра — о таком говорят: серебристый, — и сказала:

— Если мужчина не распускает павлиньи перья, не острит, не цитирует сам себя, не рассказывает анекдоты, значит он наблюдает. А я не люблю, когда за мной наблюдают.

«Да, с ней надо быть осторожным! — подумал он. — Как видно, ее избаловало мужское внимание, да и ум ее похож на мужской. Мне ее разгадать будет потруднее, чем ей меня…»

Ему помог случай.

Несколько раз ей при Староверове звонили по телефону. Она неохотно брала трубку, отвечала односложно: «Больна!», «Плохо себя чувствую!», «Нет, нельзя!», или: «Нет, не могу…» — и он каждый раз начинал злиться. В конце концов ему даже захотелось, чтобы это свидание, о котором ее просили, состоялось, только бы оно произошло при нем.

Вечером Галина Сергеевна впервые согласилась спуститься к ужину в ресторан гостиницы. Он ждал, когда она кончит прихорашиваться, как вдруг в номер ввалилась толпа гостей. Это была шумная орава, состоявшая из пожилых людей, одетых под мальчиков, в слишком узких штанах и в клетчатых рубашках навыпуск, и женщин в широких ситцевых юбках и прозрачных нейлоновых кофточках. Держались эти люди с такой претенциозной непринужденностью, что в них можно было сразу признать мастеров кинодела. Галина Сергеевна представила им Староверова, лукаво добавив:

— Мой доктор.

Гостей она называла какими-то странными именами, похожими на собачьи клички: Мяка, Тяпа, Буся, а так как эти клички относились к вполне солидным мужчинам с поношенными лицами, с брюшками, то Староверову стало даже весело.

Однако надо было знакомиться, называть себя, слушать чужие имена, произнесенные так неотчетливо, словно эти люди были уверены — их все и так знают, а если не знают, то виноваты именно те, кто не знает. Впрочем, Староверова интересовал один только человек, толстяк, который подошел к Галине Сергеевне с таким повелительно-хозяйским видом, что Староверову захотелось оттолкнуть его. Он с трудом подавил это нелепое желание.

Ввалившись в ресторан, компания расшумелась еще пуще. Два мальчикообразных старика, исполнявших, как понял Староверов, роль адъютантов при толстяке, ринулись по его громогласному приказанию искать шеф-повара, метрдотеля, директора ресторана. И через несколько минут на сдвинутых столах был накрыт ужин, стояло много вина, а вокруг глазели любопытные и, как казалось Староверову, гадали меж собой о нем: «А этот-то как попал к небожителям?»

Он и сам не мог бы ответить на такой вопрос.

Но толстяк уже наливал в его рюмку коньяк, кто-то произносил тост, кто-то чокался, а два мальчикообразных старика уже успели хлопнуть по одной и тянулись за бутылкой, чтобы успеть налить еще раз. Староверов уловил на себе взгляд Галины Сергеевны и увидел протянутую к нему руку с рюмкой. Не слушая тоста, она громко сказала: «За добро!» — и, чокнувшись со Староверовым, выпила. Кто-то услужливо протянул ей фужер с водой, и она запила коньяк, как истый пьяница.

Веселье это казалось Староверову неискренним, «великое шумство», учиняемое на его глазах, бессмысленным и наигранным. Ему хотелось встать и уйти, но в эту минуту, хотя он еще ничем не выказал своего желания, Галина Сергеевна опять потянулась к нему, тронула его руку и шепотом сказала:

— Не уходите, мне с ними нехорошо…

К его счастью, а может быть, и к счастью толстяка со всей его компанией — потому что Староверов уже боялся, что вот-вот взорвется, — в ресторан, даже не сняв пальто, вошел директор института. Отыскав глазами Староверова, он подошел и шепнул:

— Администратор хотел вас вызвать, но я решил сам порадовать: матрос пришел в сознание! Машина у подъезда…

За это сообщение Староверов сразу простил ему все грехи, и мнимые и настоящие. Ведь вот болел же он всей душой за лежавшего в его институте матроса… Положив рядом со своим прибором деньги, он торопливо вышел, не оглянувшись на Галину Сергеевну.

Да, матрос вылез из смертельного беспамятства. И то, что предложенная Староверовым вакцина спасла больного, сладко холодило душу.

Он расспросил матроса, где и как подцепил тот свою болезнь, выяснил, что случилось это в Гонконге, что судовой врач сразу наложил карантин. Все совпадало с выпиской из судового журнала и справкой врача, что на судне других случаев заболеваний не было. Следовательно, опасная болезнь была остановлена сразу, что больше всего волновало Староверова. Успокоив больного и дав несколько советов врачу, Староверов с легким сердцем вернулся домой.

Но дома он вдруг затосковал. Вряд ли он мог бы связно и спокойно рассказать свои думы. В них присутствовала и Галина Сергеевна, только она была окружена болтливыми, бесцеремонными людьми, до такой степени не похожими на Староверова и на тех, с кем он привык общаться, что даже в мыслях происходили обвалы, взрывы и всяческие другие катастрофы.

«Что я должен делать? — думал он среди ночи, вконец измаявшись от духоты. — Вряд ли можно оторвать ее от прошлого?» — спрашивал он самого себя, как-то преднамеренно забыв о том, что только от Галины Сергеевны зависит, согласится ли она вообще следовать его советам. За ее плечами — целая жизнь. И кто такой этот толстяк? Он держал себя так, словно был полновластным повелителем Галины Сергеевны. Но если ей нравится ухаживание Староверова, то зачем было тащить их вместе в ресторан? «Ах, она просто и не думает обо мне!»

Как ни странно, этот неожиданный вывод в какой-то мере облегчил его страдания. Он стал рассматривать Галину Сергеевну отдельно от всей пошлой и нелепой компании, представлять, что она попала в нее случайно. И тут же вспомнил, что все взгляды и все слова вчерашних гостей были обращены только к ней.

Он пытался заснуть — ничего не получилось. Встал, принял душ, но теплая вода не принесла облегчения. Пытался читать, но книга показалась скучной. Долго мерил шагами номер — девять на девять, — но только уставала голова на поворотах. И вдруг внезапно понял: надо уезжать!

Только это молниеносное решение и показало ему, как он влюблен. Попался, как мальчишка! И это в то самое время, когда он впервые почувствовал покой, когда кончилось грубое наваждение развода, суда, взаимных обид, неприличных распрей… Год тому назад, когда он узнал об измене жены, заявившей об этом так нагло и беззастенчиво, словно она сознательно ждала от него бурной сцены, может быть даже побоев, чтобы потом заявить на суде: он — изверг! — Староверов поклялся себе, что никогда больше не попадет в ловушку. С той поры всякая женская нежность, интерес к нему, даже забота о нем казались ему именно ловушкой, в которую его заманивают, как птицелов своим нежным посвистом заманивает птицу. К черту всех птицеловов на свете! А если это он сам себе расставил ловушку, выдумав бог знает что о незнакомой, посторонней женщине, которой совершенно безразличен, так уж из этой сети сам бог велел уйти! И, скрипнув от злости зубами, он вдруг начал швырять вещи в чемодан, словно собирался вот сейчас, на ночь глядя, убежать из гостиницы. Сообразив, наконец, что все это выглядит довольно глупо, он успокоился немного, лег и мгновенно заснул тяжелым сном.

3

Утром он употребил все: и свое имя, и звание, и беззастенчивую ложь, чтобы убедить пароходного служащего продать ему каюту. Зато чуть позже он не отказал себе в удовольствии позвонить так надоевшему ему директору института, чтобы сообщить, что уезжает. Матрос уже выкарабкался, он вне опасности, все остальное сделает и сам директор. На его тревожный вопрос: «Куда же вы?» — Староверов довольно весело ответил: «Отплываю на „России“!» — словно само название корабля имело волшебные свойства.

Не позвонил он только Галине Сергеевне. Более того, не подошел к телефону, когда тот начал трезвонить в привычные часы обеда. Не подошел и в тот час, когда они обычно сговаривались об ужине. Этой ночью, когда он уяснил себе всю глубину своего «грехопадения», когда вдруг понял почти рабскую зависимость от этой посторонней женщины, он сам справился со своей привязанностью и теперь слушал настойчивый трезвон телефона почти весело. В самом деле, что ему, пожилому, в сущности, человеку, эта двадцатипяти- или тридцатилетняя женщина? И что он знает о ней? И как может он забыть об этом вульгарном обществе, в котором вдруг увидел ее?

С чувством глубокого облегчения поднялся он на палубу парохода, молча проследовал за болтливой стюардессой в каюту и остался один, отгороженный от всего мира толстыми металлическими стенами. За бортом глухо билась вода, и было похоже, что живое, беспокойное сердце колотится в грудной клетке: валерьянки, что ли, дать ему, этому взволнованному морю, как когда-то терпящие бедствие моряки выливали перед налетающим на судно девятым валом бочку ворвани, чтобы хоть на миг успокоить стихию. Впрочем, нет, стихия была ни при чем — это его собственное сердце билось гулко и угрожающе аритмично, напоминая о том, что даже тоска является физиологическим чувством…

Проснулся он позже обычного, вдруг уловив ощущение равномерного движения. День был солнечный. Неверный, отраженный водой свет беспокойно скользил по потолку, зыбко колебался в углах, солнечные зайчики вспыхивали в зеркале, в графине, в стакане, перебегали с места на место, и все это создавало ощущение взвихренного непокоя, которым была полна и душа Староверова. Он вздохнул, потом сделал замкнутое лицо, словно запечатал губы, и вышел из каюты.

Он шел по верхней палубе, знакомясь с теплоходом, и вышел на самый нос, и там вдруг ветер ударил в грудь, свет ударил в глаза, но самым сильным ощущением было ее присутствие. Она стояла на носовой площадке палубы, держась обеими руками за фальшборт, словно боялась, что ветер оторвет ее и бросит назад. На ней было голубое платье, перетянутое в талии широким поясом, широкий подол платья бился на ветру, каждая складка одежды трепетала и жила, и от этого непрерывного трепетания шелка еще отчетливее обрисовывалась напряженная, рвущаяся вперед фигура — голубое на синем фоне моря.

Он еще не успел ничего сказать, ни сделать движения, как она почувствовала его взгляд и обернулась.

— Борис Петрович? — Глаза ее расширились, в них проступил живой испуг. — Как вы очутились здесь?

— Бежал от вас! — хмуро и, ничуть не стыдясь этого странного признания, сказал он. — А вы?

— Я тоже, — просто ответила она.

Она протянула обе руки, и этот почти бессознательный жест вдруг примирил его со всем, что произошло. Он прижал прохладную руку к своим губам, с трудом удерживаясь от ненужных слов.

На носовой части теплохода было пустынно и не слышалось ни звука. Даже музыка не доносилась сюда. Ее словно бы срывало с кормы, как срывает дым с труб, и уносило в море. Но здесь дул ветер, и Староверов сразу почувствовал, как волосы у него встали дыбом. Он давно уже отвык от свободы, боялся выглядеть смешным — ведь в течение многих лет его окружали студенты, для которых он являлся образцом респектабельности. Между тем Галина Сергеевна стояла на самом ветру, закинув голову и не обращая внимания на то, что короткие волосы ее прически, недавно еще гладкой, с тщательно уложенными локонами, завихрились и спутались, сразу изменив выражение ее лица. Только что она была серьезной, вдумчивой взрослой женщиной, а вот уже стоит шаловливой девчонкой. Так и кажется, что сейчас приложит руки рупором ко рту и закричит во весь голос: «Ау!..»

Рассмотрев это девчоночье лицо, запрокинутое к небу, Староверов вдруг смутился. Он почувствовал себя рядом с Галиной Сергеевной таким пожилым, усталым, бессильным, что невольно оглянулся: не смотрят ли на них? Никого не было вокруг, но это ощущение своей старости рядом с чужой молодостью стало уже неизбывным. Что такое сказала она? Что она тоже бежала? От него? Этого не может быть!

Она — умная женщина с сильным и насмешливым умом, и ей, должно быть, смешно его старомодное ухаживание, как сам он смешон рядом с нею. Может быть, она и не шутила, когда призналась в том, в чем он сам признался ей, но не удивит ли ее это завтра или послезавтра?

Нельзя сказать, что эти размышления, вдруг накатившие на него, придали ему храбрости.

Она, должно быть, поняла его волнение, потому что вдруг остро и напряженно взглянула в его глаза, будто собиралась померяться с ним силой. Он невольно отвел взгляд, словно боялся, что глаза выдадут его беспомощность. Она быстро спросила:

— О чем вы думаете?

— О человеке… — нехотя ответил он. Не мог же он вот так сразу и брякнуть: «О вас!»

И стоять тут, на ветру, который словно бы по клочку обрывал и уносил в море его респектабельность, он тоже не мог. Дотронувшись до ее обнаженной руки, отчего по пальцам к самому сердцу пробежала странная дрожь, он заставил Галину Сергеевну перейти на закрытую палубу. Но она все еще ждала, и он торопливо заговорил, указывая рукой на идущих по палубе людей:

— Вы замечали, что человек, в сущности, все еще похож на обезьяну. Взгляните, эти люди впереди вот-вот встанут на четвереньки. А между тем человек настроил дома, города, суда единственно для того, чтобы защитить себя от непогоды или ускорить свое передвижение в поисках пищи. Не странно ли это? И только одного, не успел устроить — своей жизни…

— Не надо сердиться на жену, — сказала она, замедляя шаг.

Он никак не мог освоиться с ее способностью разговаривать, переступая через ясные звенья и выхватывая откуда-то из-под спуда у собеседника то главное, что он и сам-то еще не успел сформулировать. Круто остановившись, он посмотрел на нее и сердито сказал:

— Честное слово, вы какая-то провидица!

— И уходить в каюту под предлогом работы тоже не следует, — все тем же мягким тоном, каким уговаривают больных, сказала она. — Лучше пойдемте есть мороженое. Я разрешаю вам выпить рюмку коньяку.

Он пожал плечами и побрел рядом, ища ресторан-бар, заглядывая в открытые окна салонов. Почему-то ему уже не хотелось бежать, словно он медленно смирялся перед неизбежным. У двери бара она остановилась и сказала:

— Не обижайтесь на меня. Я долго работала в театре. Актеры, как дети, мыслят скачками, доверяясь ощущениям. Я не хотела огорчать вас. Просто я поняла, о чем вы думаете…

Да, она слишком много понимает в нем! Староверов, обидчиво поджав губы, спросил:

— На кого же похож я? На актера или на ребенка?

— На большого, надутого, спесивого ребенка, — она засмеялась. — Будьте лучше самим собой! И давайте есть мороженое, а потом расскажите мне что-нибудь еще… о себе…

— А вы?

— О!.. — И каким-то глуховатым голосом, без интонаций сказала: — У меня неинтересная жизнь.

Должно быть, раздражение, вызванное воспоминаниями о жене, не улеглось. Староверов и не заметил, как заговорил о ней. Галина Сергеевна облокотилась о стол, обратила к нему свои большие глаза, и он уже не мог замолчать. Рассказывал он так, будто сердился на весь мир. Она сказала:

— А вы попробуйте говорить не таким шершавым голосом. И, вероятно, многое покажется иным. Вы замечали, если один начинает кричать, то его собеседник тоже не может удержаться от крика. А стоит заговорить мягко, как неприятности сглаживаются. Впрочем, я не настаиваю. Может быть, так вам легче выговориться.

— А зачем все это вам нужно? — с внезапным подозрением спросил он. — Я думаю, Ксения Львовна давно уже посвятила вас в мои дела.

— Это просто система лечения. — Она взяла из его раскрытого портсигара сигарету и подождала, пока он зажег спичку. — Знаете, человек не может освободиться от горя до тех пор, пока не расскажет о нем. Вы, как я понимаю, человек одинокий, вам некому пожаловаться. Другие рассказывают свою жизнь в вагоне железной дороги на первых ста километрах пути. Вы молчали целых две тысячи километров. Может быть, уже пора начать?

Весь этот день они провели вместе, бродя по палубам, разглядывая огромный теплоход, похожий на дворец.

Большинство пассажиров толпилось на верхней палубе. Защищенная от ветра стеклянной стеной, она была уставлена шезлонгами, в которых лежали ленивые, а может быть, и страдающие от морской болезни люди. На открытой солнцу корме, где находился бассейн для плавания, шезлонгов уже не хватало, полуголые мужчины и женщины лежали и сидели прямо на полу, совсем как на пляже. Возле каждого спасательного круга с надписью «Россия» фотографировались парочки. На корме возле бассейна уселись жаждущие воды, ожидая своей очереди поплавать. И все это вместе создавало впечатление какой-то анархической свободы. Казалось, люди дорвались, наконец, до отдыха и сразу расслабили не только мышцы, но и волю, и держатся так, словно все доступно и дозволено…

Ощущение ложности этой «свободы» настигло Староверова в тот самый миг, когда он готов был позавидовать этим беззаботным, ленивым, в сущности, даже бесстыдным людям. Он взглянул на Галину Сергеевну и поразился странной мечтательности в ее лице. Как будто она вся ушла в прошлое, забыв о настоящем, о присутствии Староверова. О чем и о ком думала она? Эта ревность к ее прошлому делала Староверова грубее, резче, чем он был на самом деле, и, должно быть, что-то отразилось в его глазах, так как Галина Сергеевна внезапно вздрогнула, как разбуженная, виновато взглянула на него.

— Мы живем так, будто ждем чего-то, — сказала она. — Неожиданного события, нечаянного известия. Ну вот вы, Борис Петрович, чего вы ждете?

— Телеграммы от господа бога, — серьезным тоном ответил он.

— А если телеграмма будет без подписи?

— Такие телеграммы постигают сердцем! — сердясь на себя, сказал Староверов.

— Вы — счастливый человек, если все еще можете ждать недоставленную телеграмму! — сказала она. — Простите, я пойду прилягу. Ужасно разболелась голова.

Он хотел сказать: «Но ведь вы тоже ждете ее!» — но промолчал. У нее было очень грустное лицо, в глазах мелькнул испуг, вокруг них образовалась паутина морщинок. Она потерла морщинки указательными пальцами и, не оглядываясь на Староверова, пошла вперед. Даже походка ее изменилась, стала сбивчивой.

Староверов догнал ее, грубо спросил:

— Скажите, а этот Мяка или Бяка, кто он такой?

— Вы же слышали: актер. Я должна была поехать вместе с ними в экспедицию по городам побережья, но экспедицию отменили. Я пишу о нем книгу.

— По-моему, он не заслуживает книги.

— О вас же пишут! — насмешливо сказала она. — Вот я сообщу Ксении Львовне, где вы, и она немедленно приедет… — Она остановилась у дверей каюты, протянула руку: — Простите, встретимся завтра. Может, я буду чувствовать себя лучше, а вы… вы станете добрее…

Он, наверно, долго простоял бы у дверей каюты, но по коридору шли какие-то люди, и он постыдно отступил.

4

Утром он окончательно решил, что надеяться ни на что не следует. Если Галина Сергеевна и бежала от кого-нибудь, то не от него. Может быть, от своего Мяки или Бяки? Какое ему дело до этого!

Он медленно встал и долго собирался, теряя то запонки, то галстук. Вышел на палубу. Галины Сергеевны не было видно. «Это к лучшему», — подумалось ему. Если он притворится рассеянным, скучающим, вчерашнюю вспышку чувств будет легче забыть и ему и ей. Тем более что она сама объяснила: о себе можно рассказать и на первых ста километрах пути…

Он удивленно услышал свое имя, произнесенное по радио. Только когда диктор повторил вызов, понял, что получена радиограмма. Медленно, как больной, побрел к радиорубке.

Когда он назвался, радист взглянул на него с каким-то особым любопытством, попросил предъявить документы и заставил расписаться дважды: в книге и на отдельном бланке. На вопрос Староверова, зачем это, ответил почтительно, что должен немедленно сообщить, вручена ли радиограмма.

Староверов торопливо распечатал бланк. В радиограмме сообщалось, что его разыскивают вторые сутки. В одном из портовых городов зарегистрировано несколько случаев неизвестной болезни. Передатчиком инфекции могли служить иностранные суда, хотя ни на одном из них санитарная инспекция не обнаружила больных. Староверова просили по получении радиограммы немедленно сообщить, может ли он выехать на место происшествия. Когда он там будет? Средства передвижения вплоть до военных самолетов будут предоставлены по его первому требованию. Несколько микробиологов вылетели из Москвы еще вчера.

Телеграмма была длинная, с припиской: «Сдать по прочтении». Староверов понимал, что означала эта приписка… Положение оставалось серьезным, даже если болезнь уже локализована и все больные обнаружены и помещены в лечебницу.

Староверов прочитал радиограмму, протянул ее радисту. Радист попросил его расписаться еще и на радиограмме, указать, что содержание ее известно получателю, затем щелкнул замком сейфа и похоронил ее в пачке других бумаг. Староверов взглянул на расписание. Стоянка в названном городе не предусматривалась.

— Я сейчас сообщу, что радиограмма вами получена. Будет ли ответ?

— Да. — Староверов взял бланк и написал несколько слов.

Радист, прочитав, удовлетворенно кивнул, как будто имел право контролировать его действия, и согласился с ними.

— Вас просит зайти капитан, он на мостике, — сказал радист и тут же застучал ключом, передавая ответ Староверова.

Пока Староверов занимался своими ничтожными переживаниями, пока он прятался от всего мира и ловил за хвост несбыточные надежды, его искали, запрашивали учреждения, теплоходы, санатории юга. Спасибо директору института: наверно, это он посоветовал искать Староверова на «России»! И зачем только он уехал? Он бы еще два дня назад получил радиограмму и теперь был бы на месте, где, возможно, уже успел бы сделать хоть что-нибудь!

Капитан, как видно, уже знал все. Передав управление помощнику, он провел Староверова к себе в каюту, запер дверь, сказал:

— Радист по моему поручению связался с управлением гражданской авиации и с ВВС округа. Мы могли бы вызвать гидросамолет сюда, погода благоприятствует, но через два часа — Сочи. Из ВВС советуют высадить вас в Сочи, их гидросамолет будет ждать на акватории порта, представитель горздравотдела встретит вас на причале. — Капитан провел рукой по бритой голове, вытер платком грубое, будто размытое морскими ливнями лицо и сказал с горечью: — Подумать только, какая неприятность!..

Староверов молча кивнул. Ему нравился этот еще не старый, такой внешне спокойный человек, который предусмотрел все, едва выяснив, что Староверов находится на борту. Вначале, пока речь шла только о делах, он казался сухим, жестким, что ли, но вот вырвалась наружу тревога, и человек оказался добрым, заботливым. Капитан встал, прощаясь, и, когда Староверов уже подходил к двери, спросил:

— Что это может быть?

— Возможно, что-нибудь похожее на тропическую лихорадку.

— И все это в первую очередь затронет нас!

— Почему?

— Если болезнь пришла с моря, значит невольными распространителями стали грузчики, моряки, портовики…

Староверов остановился, взглянул на капитана и вдруг крепко пожал его руку:

— Спасибо! Вы подсказали мне дельную мысль. С этого мы и должны начать.

Староверов пошел к себе.

Он стоял перед чемоданом, разинувшим свою пасть и готовым проглотить все, что делало эту каюту, пусть на короткое время, домашним жильем, и швырял в него без разбора, что попадало под руку. Недолго же эта каюта служила обителью его думам и надеждам. Вот все и кончается: и наваждение влюбленности в чужого, неизвестного человека, жизнь которого просто-напросто не могла бы совпасть с его жизнью. Как говорят хироманты: линии не сходятся. Смотрят на ладонь, а рассуждают о движении в мире! И все-таки жаль, что у него не осталось ничего на память о Галине Сергеевне! Ни цветка, ни какой-нибудь записки… Впрочем, пусть уж толстяк Мяка или Бяка хранит ее записочки, а может быть, что-нибудь и другое: например, запах ее кожи…

У него вдруг задрожали руки, и спазма сжала сердце. Он прислонился к стене, с трудом дыша. Вот черт, к чему вспоминать об этом! Именно руки и сердце ему должно держать в порядке, ведь еще сегодня придется работать, делать тончайшие срезы, сидеть над электронным микроскопом, готовить культуру неизвестного вируса, быть начеку, сражаться с опасностью еще неведомой. Можно ли так распускаться?!

Он с силой захлопнул чемодан и вышел на палубу. Себе он сказал: «Проститься с морем!» А подумал: «Увидеть ее!»

Нет, он не станет искать ее. Он пойдет на нос теплохода, туда, где все время дует резкий ветер. Там обычно никто не стоит, все пробегают этот кусок палубы, торопясь, отворачиваясь от ветра, прихватывая обеими руками платки и шляпы. Только Галина Сергеевна почему-то любит этот резкий ветер, не боится за прическу.

И опять в глаза ударил свет, и, раньше, чем увидел, он понял: она тут.

Галина Сергеевна стояла, глядя вперед, туда, где уже вырисовывались Ахун-гора и пики Главного Кавказского хребта. Он замедлил шаг, размышляя, не уйти ли обратно, как вдруг она сказала, не поворачивая головы:

— Вы все еще сердитесь на меня?

Да, у женщин куда более сильное боковое зрение! Она уже заметила его. Вот она повернулась к нему, и он словно утонул в глубине ее глаз. Притягиваемый силой этого взгляда, он встал рядом с нею. Она снова устремила взор на дальние горы.

— Вы получили тревожные известия? — спросила она.

Он хотел сказать: «Почему тревожные?» — но вместо этого ответил:

— Да. Вызывают на работу.

— Когда?

— Немедленно.

— И что же вы решили?

— Сойду в Сочи.

Все эти вопросы она задавала небрежно, перегнувшись через борт, так что он видел только ее смуглую, с еле пробивающимся румянцем щеку, но тут вдруг выпрямилась, взглянула обеспокоенно, кажется, даже испуганно, сказала почему-то шепотом:

— Уже?..

— Да, — более резко, чем хотелось бы, ответил он.

— Вы возвращаетесь в Москву? — спросила она, будто и не заметила его тона.

— Да, — сухо ответил он.

Она помолчала, словно прислушиваясь к чему-то, чего он не слышал. Потом грустно сказала:

— Вы совсем не умеете лгать.

Он выпрямился, готовый крикнуть: «Зато вы умеете!» — но она опередила его:

— Впрочем, я тоже не умею. Еще зимой обещала, что приеду на месяц, а позавчера сказала, что не могу. И никогда больше не смогу.

Было похоже, что она на мгновение приоткрыла тайное тайных, ведь она призналась в том, в чем женщины никогда не признаются: что этот проклятый толстяк был ее любовником и что она отреклась от него. Но в глазах ее, широко распахнутых навстречу его взгляду, было столько целомудрия и живого беспокойства за него, что Борис Петрович невольно отвел взгляд. Когда он взглянул на нее снова, лицо ее побледнело, румянец схлынул, плечи опустились, но голос был спокоен. Она сказала:

— До Сочи еще час пути. Пойдемте погуляем.

Они молча сделали круг по палубе, он был длинный, не короче первого круга Дантова ада, но Староверов не хотел больше никаких лишних потрясений. Пусть идет рядом и молчит. Пусть уйдет. Она чужая ему. И даже опасна, как болезнь. И в то же время ему было жаль ее, потому что она была полна безразличия к тому, что раньше так занимало ее, — она не смотрела на встречных, не остановилась у бассейна, где в брызгах воды играли маленькие радуги. Только когда порт открылся навстречу судну и матросы засуетились у трапа, готовя его к спуску, она остановилась, наблюдая их возню, и спросила:

— Значит, вы могли так и исчезнуть не попрощавшись?

— Я искал вас, — не очень ласково ответил он.

Представитель горздравотдела ждал внизу, возле матросов, стоявших на контроле. Староверов узнал его по тому, как внимательно вглядывался он в пассажиров с багажом, и назвал себя. Тот обрадованно протянул руку, сказал:

— Самолет подготовлен.

Никакой тайны не получилось. Галина Сергеевна, шедшая следом, вдруг схватила Староверова за руку, словно поскользнулась.

— Это так срочно?

— Да, — жестко ответил он, сердясь на разговорчивого здравотдельца и забывая, что мог бы сойти один, если уж боялся разглашения тайны. Они оказались рядом на каменном пирсе. Глаза Галины Сергеевны были устремлены на него, большие, как будто распахнутые окна, из которых выглядывала взволнованная душа. Она не обиделась на резкость его ответа, только спросила:

— Можно проводить вас?

— Не знаю, — злясь уже на весь мир, сказал он.

— Пожалуйста, пожалуйста, — предупредительно ответил здравотделец.

Это был рослый человек в помятом костюме, из грудного кармана у него выглядывал забытый старомодный деревянный стетоскоп. Видно, он только что снял белый халат дежурного.

Галина Сергеевна шла рядом, и Староверов вдруг необыкновенно остро почувствовал в ней какую-то перемену. Тем внутренним чутьем, которое с некоторого времени позволяло ему угадывать ее настроение, он понял, что произошло с нею: она растерялась. В это мгновение она меньше всего была похожа на себя всегдашнюю, на гордую, насмешливую женщину. То, что вдруг окружило ее: атмосфера таинственности, строгой деловитости, торопливости, — все то, с чем она никогда, вероятно, не встречалась, действовало на нее угнетающе. Она преувеличивала страхи, как поступают все, незнакомые с подлинной опасностью, она примеряла их к себе, и любой страх мог поглотить ее. И вот от гордой, сильной, пренебрежительно относящейся ко всему и ко всем женщины ничего не осталось, ее заменила испуганная неизвестной бедой, покорная судьбе обыкновенная женщина, которая могла быть женой, матерью, сестрой, наконец вдруг понявшей, что неведомая опасность угрожает не кому-нибудь, а именно близкому ей человеку. И это преображение было настолько внезапно и полно, что изменился даже внешний ее облик. Душа ее сжалась, сердце билось неравномерно, на лице проступила неестественная бледность. И это внезапное превращение, больно ранив Староверова, стало для него причиной мучительных догадок: а может быть, она все-таки думает о нем так же, как он сам думает о ней?

Что же происходит с Галиной Сергеевной? Неужели ему суждено узнать, что и его могут полюбить, могут так же мучиться невысказанными словами, искать его взгляда, проникать в каждое движение души? Он боялся представить себе, что это может случиться, однако видел, что с Галиной Сергеевной происходило то же самое, что и с ним, когда он думал о том, как она уедет и исчезнет из его жизни. А Галина Сергеевна шла рядом, робкая, вдруг ставшая как бы меньше ростом, шла, держа его под руку, держа сильно, даже цепко, как никогда не держала раньше, и в то же время замедляя шаги, как будто боялась, что вот-вот за ближайшим поворотом ее остановят и задержат, а он уйдет…

Это так и случилось. За углом склада их встретил офицер с двумя солдатами, отрывисто спросил: «Староверов?» — и протянул руку за документами. Галина Сергеевна отшатнулась и вдруг прислонилась к стене склада. Один из солдат взял из рук Староверова его чемодан и спустился с ним в маленький катерок, на котором трепетал военный флаг. Офицер ждал. Староверов обернулся к Галине Сергеевне, сказал: «Я напишу вам!» Она молча кивнула. Офицер четко повернулся и пошел к катеру. Староверов сделал шаг за ним. Второй солдат замкнул это шествие, словно отрезал Староверова от Галины Сергеевны и доктора.

— Адрес! Адрес!.. — воскликнула она.

Офицер с неудовольствием, резко выразившимся на лице, остановился. Староверов бегом возвратился обратно и принял из дрожащих рук Галины Сергеевны крохотный листочек, только что вырванный из записной книжки. В это мгновение она вдруг раскрыла руки, как пытающаяся взлететь беспомощная птица — крылья, упала на его грудь и стала быстро целовать его лицо. Староверову вспомнилось прощание с матерью в день ухода на фронт, и он почувствовал, как защипало глаза. Может быть, это просто извечная женская жалость? Офицер строго кашлянул. Галина Сергеевна так же быстро оторвалась от Староверова и пошла за угол склада, не оглядываясь. На темно-синем платье, на плече, которым она прислонилась к стене, белело меловое пятно. Доктор, кивнув Староверову, бросился за ней. Может быть, для того, чтобы помочь ей, может быть, чтобы стереть это пятно. Староверов предупреждающе окликнул его:

— Доктор!..

Доктор обернулся, кивнул головой в знак того, что понял и что не станет отвечать на вопросы, и тоже скрылся за углом. Все кончилось.

5

В порту Староверова ждали. Как это часто бывает, здесь люди были куда спокойнее и деловитее, нежели там, куда достигала лишь тень опасности. Это ощущение было знакомо Староверову еще с войны. Во время фашистских атак тоже бывало, что в штабе фронта люди волновались и переоценивали возможности противника, а на месте боев, на передней линии фронта другие с яростной деловитостью отражали эти атаки и даже не раздумывали о том, какие далеко идущие последствия могут возникнуть, если их сопротивление будет сломлено. Можно было посчитать, что спокойствие это происходит из незнания подлинной обстановки, — как иногда и думали посланцы штаба, — но Староверову такая деловитая ожесточенность нравилась куда больше, нежели панические прогнозы на будущее, когда и настоящее-то еще не определилось.

Он с удовольствием поздоровался с встречающими; выяснил, что пожилой мужчина в белом — секретарь горкома, высокий — в шляпе и в темном — предгорсовета, а маленький порывистый человек в темных очках, с портфелем — санитарный инспектор города, и прошел к машине. Секретарь горкома сам повел машину, любезно спросил, бывал ли Староверов у них раньше, тут же заметил, что за последние годы на благоустройство города отпускают крупные суммы, и пообещал потом как-нибудь показать город по-настоящему.

Город понравился Староверову. Он был чист, розов от солнца и цветов, зелен от деревьев, все улицы вдоль моря были словно продуты ветром и лежали прямо, зато каждая улочка поперек обязательно упиралась в гору, и по ним в город спускались всадники на осликах. Ноги всадников были поджаты, на осликах торчали смешные шапки из листьев. Шли женщины в черных платьях и больших головных платках, которыми они закрывали лица. И над всем этим висел яркий белый солнечный свет, от которого прогретые камни домов светились розовым отблеском, — впрочем, это могла быть рефракция, а может быть, утомленный глаз так только и мог воспринять неистовый ливень света.

— Разве город открыт для въезда и выезда? — спросил Староверов, увидав эти цепочки людей и животных, бредущих вверх и вниз по крутым склонам.

— Нам думается, что опасность локализована, — ответил секретарь. — Во всяком случае, после изоляции заболевших вот уже третий день новых случаев нет.

— А с какими перерывами поступали первые больные?

— Почти все сразу. Восемь человек за один день.

— Вчера положили еще одного, — уточнил санитарный инспектор.

Секретарь горкома внезапно прибавил скорость, так что всех прижало к сиденьям. Большое лицо его с тяжелыми надбровными дугами, с толстым, грубым носом стало недобрым, словно окаменело.

Председатель горсовета отвернулся к окну, на щеке у него задвигался мускул, он сжал зубы, чтобы не сказать лишнего.

— Вирусологи приступили к работе? — спросил Староверов.

— Да, — коротко ответил секретарь, и Староверову послышалось недовольство в его голосе. Он невольно подумал: от ученых ждут по крайней мере не меньше, чем раньше ждали от бога.

Машина резко остановилась. Секретарь горкома вышел первым и вошел в подъезд длинного белого здания больницы. Больше он не притворялся добродушным хозяином, не пытался развлекать гостя. И все поспешили за ним.

Главврач, встретивший их на пороге своего кабинета, коротко представившись: «Ермаков!» — открыл сейф и достал из него план города. На нем красными кружками были отмечены места, где обнаружили больных. Все склонились над планом, только Ермаков остался стоять, чуть сгорбившись, сунув руки в карманы просторного чесучового пиджака, чутко прислушиваясь волосатым ухом к тому, что делается за дверью, готовый по первому зову выйти.

Представители города, взглянув на план, на который, наверно, смотрели не одну сотню раз, уставились в Староверова. Он чувствовал их взгляды, но, не отрывался от плана, оттягивая опасную минуту, когда надо будет что-то отвечать, как-то успокаивать взволнованных людей. Теперь-то он видел, как они взволнованы.

Отметки на плане были разбросаны в разных местах. По ним ни о чем нельзя было судить. Староверов сказал:

— Насколько я понимаю, отмечены квадраты, из которых больные поступили к вам. Но ведь они могли подхватить инфекцию на работе? Нельзя ли уточнить здесь же, на плане, где они находились до заболевания? А я пока посмотрю больных.

План тут же передали для уточнения вошедшему ординатору; медицинская сестра, взглянув с надеждой на Староверова, подала ему новый халат: видно, давно уже ею подготовленный. Ермаков тоже накинул халат, и они вышли, оставив остальных в кабинете.

Хотя все окна в палатах были открыты, в лицо ударил удушливый запах пота и лекарств. Казалось, что жара исходит от полуголых тел, раскинувшихся на койках. Желтый цвет истощенных лиц бросался в глаза прежде всего. Староверову подумалось: лежат малайцы или индусы. Испугала его и худоба больных и температурные листы в изголовьях коек, на листах кривая во всех случаях ползла вверх. Вот и сейчас на листке ближайшего больного, юноши, почти мальчика, она была отмечена на сорока одном и шести десятых, и, судя по его состоянию, конец был так близок, что в ногах койки уже мерещилась зловещая фигура, какой издавна изображают смерть. Все, что занимало Староверова до этого мгновения, вдруг куда-то пропало, осталась эта палата, эти больные, этот умирающий юноша да хриплые звуки дыхания и короткие всхлипы.

Ермаков, взглянув на Староверова, молча прошел к двери, подождал, когда гость выйдет, и провел его в соседнюю палату, где лежали женщины. И здесь было то же самое: высокая температура, бессознательное состояние, хрип усталых легких, редкие слова, вырывающиеся откуда-то издалека, из бессознания. Но женщины казались более сильными: среди них не все были в таком расслабленном состоянии, как больные в мужской палате. И опять ни Ермаков, ни Староверов не произнесли ни слова.

Староверов постоял на пороге, покачал головой и пошел к выходу. Главврач, как белая тень, следовал за ним.

— Где лаборатория? — спросил Староверов.

Ермаков молча указал на маленький домик в глубине сада.

«Да, ему труднее, чем мне, — подумал Староверов. — Но то, что я увидел, должно не расслаблять меня, а делать сильнее. Сколько упущено времени!.. И это происходило в те дни, когда я думал, будто нет ничего на свете более важного, чем улыбка или неодобрение той женщины…» И, только подумав об этом, понял: он впервые не мог произнести имени Галины Сергеевны. В этом мире боли и страдания для нее не было места.

Первый же встреченный в лаборатории ученый оказался знакомым. Это был профессор Краснышев, вирусолог, с которым Староверову пришлось поработать вместе во время пандемии гриппа. Но сейчас Краснышев совсем не походил на того важного, медлительного человека, говорившего размеренно и четко, любившего утонченные формулы, умевшего подолгу раздумывать над каждым словом. Темная бородка, которой профессор очень гордился, была всклокочена, прическа растрепана, рукава халата залиты кислотой. Он не удивился, не обрадовался, встретив Староверова на пороге маленькой комнаты, сказал только: «А, и вы здесь!» — и потащил его за руку к столу, на котором стояли пробирки с культурами неизвестного вируса. Он припал воспаленными глазами к микроскопу, поправил стеклышко с нанесенным мазком, сказал:

— Взгляните сами. Ничего не вижу. Может быть, просто устали глаза?

Староверов взглянул в окуляры, привычно отсчитал кровяные тельца, они были деформированы, словно болезнетворные вирусы разъедали их изнутри и от этого тельца съеживались на глазах.

— Где электронный микроскоп? — спросил Староверов, выпрямляясь.

— Монтируют, — ответил Краснышев.

— Сколько же времени они будут его монтировать?

Главврач взглянул на Краснышева, но тот молчал. Ответил сам:

— Они работают вторые сутки без перерыва. Обещали к вечеру сделать все.

— Сейчас уже вечер, — сказал Краснышев без выражения.

Староверов взглянул в окно. Да, этот длинный день шел к концу. Неизвестно еще, что принесет конец дня, но он близился. Староверов вышел из лаборатории Краснышева и прошел к техникам.

Два человека, возившиеся у приборного стола, не взглянули на вошедших. Один из них подключал зачищенные концы каких-то проводов, второй, с волосатыми руками, вылезавшими из манжет испачканной рубашки, копался в приборе. Его короткие пальцы двигались с завидной ловкостью и твердостью. Но когда он обернулся на мгновение к товарищу, Староверова поразило его лицо с глубоко запавшими глазами. И он сразу понял: эти двое тоже видели больных. С ними не надо было говорить, не надо было торопить их — они не отойдут от своего прибора, пока не поставят его на службу Староверову, Краснышеву, всем, кто хочет помочь больным.

Он тихо прикрыл дверь.

— Где мне разместиться? — спросил он.

Ермаков провел его дальше по коридору, толкнул одну из дверей. Староверов увидел пустую комнату, стол, стеллажи, много стеклянной посуды, по-видимому снесенной сюда из разных лабораторий города, — так не похожа она была на привычные колбы и пробирки, — телефон на стене, два водопроводных крана и раковину под ними, газовую горелку — очевидно, только что поставленную, две электроплитки, два стула и неизвестно зачем и как забредшее сюда кресло. Ермаков выглянул за дверь, позвал кого-то: «Лиза!» — и в комнату тотчас же, словно долго ждала за дверью, вошла та самая сестра, что подавала Староверову халат. Главврач повернулся к Староверову, сказал:

— Ваша помощница, опытная лаборантка. Елизавета Бессонова. Вернемся ко мне?

— Зачем? — удивился Староверов. Он искал взглядом резиновые перчатки, нашел их на стеллаже. Там же стояли и термостат и вакуумный котел. Взял перчатки, осмотрел их, сказал лаборантке:

— Продезинфицируйте их и немедленно доставьте материал для исследования.

— Материал здесь, — ответила лаборантка.

— Тогда я пока займусь им, а вы позаботьтесь о пополнении. И возьмите у профессора Краснышева копии его культур.

— Копии тоже здесь, — сказала лаборантка и показала на шкаф.

— Нас ждут, — напомнил главврач.

— Да, мне нужен тот план. Пусть его принесут. — Он перестал думать о людях, ожидавших его.

— Вы же не устроились даже, — напомнил врач.

— Чемодан можно отнести в гостиницу. Товарищ Бессонова потом съездит, если мне что-нибудь понадобится.

— Просто Лиза, — мягко сказала лаборантка.

— Хорошо, Лиза, — послушно повторил он.

Ермаков пожал плечами и вышел.

Когда он вернулся вместе с остальными членами комиссии, Староверов уже стоял в перчатках над термостатом и просматривал копии культур Краснышева, сверяя обозначения с журналом профессора. Лиза устанавливала под микроскоп очередное стекло с мазком. Большой стол был завален описанием анализов, сделанных в первые дни болезни. Секретарь горкома устало улыбнулся, сказал:

— Уже устроились? Хорошо. План — вот.

Он раскинул его на столе, и Староверов увидел синие отметки. Они располагались волнистой линией от порта к центру города.

— Кто здесь? — спросил он, указывая на первый синий кружок.

— Буфетчица порта. Свиридова.

— Это?

— Чистильщик сапог Маргеладзе.

— Здесь? — Староверов указал на густо заштрихованный синим карандашом треугольник.

— Магазин промтоваров и подарков. Продавщица Елина. Лежит четвертый день. По-видимому, здесь же заразилась ее подруга Лазарева. Она успела сказать, что у Елиной не была, но виделась с ней в день заболевания в магазине. Как обычно, они поцеловались при встрече.

— Иностранцы в тот день были в магазине?

— Было двое. Темнокожие люди. Национальности определить не могли.

— Что говорят портовики?

— Матросы с английского судна «Файн», видимо малайцы, сходили на сушу.

— Они что-нибудь покупали? Меняли где-нибудь деньги?

Главврач указал пальцем на другой треугольник:

— Банк. Кассир Гогия. Лежит у нас.

Староверов посмотрел в твердые глаза секретаря. Секретарь кивнул:

— Я уже отдал распоряжение о тщательной дезинфекции и об установлении наблюдения за всеми этими местами. Сотрудники и все общавшиеся с больными будут освидетельствованы. Вы правы, теперь путь прослежен точно. Но что, если инкубационный период для разных людей различен? Тогда смерть продолжает ходить по городу…

— Мы обязаны остановить ее! — сердито сказал Староверов. — Прежде всего надо установить, нет ли больных, которые не явились в больницу. Надеюсь на вас…

Но все-таки на душе Староверова стало как-то спокойнее от твердого взгляда секретаря, от готовности маленького санитарного инспектора сейчас же провести подробное обследование, если надо — перевернуть весь город! Хотя как раз этого-то и не следовало делать. Паника в таких случаях не приводит к добру. Нет, город должен спать спокойно. В городе есть кому не спать…

6

Ночью они увидели вирус.

Увеличенный в сто тысяч раз электронным микроскопом, он проплыл серой тенью на волнующемся море плазмы, и там, где он двигался, оставалась разрушенная материя.

Культура, выведенная Краснышевым, казалось, кипела от этого непрерывного движения ничтожно малых живых тел. Краснышев снова и снова склонялся к линзам, отходил, чтобы дать место другим, возбужденно заговаривал и умолкал на полуслове. От него пахло вином. Староверов неодобрительно взглянул на него, профессор ответил:

— Рюмка коньяку через каждые два часа. Иначе я этого не вынес бы! И вам, коллега, советую.

Длинный, костлявый, он ходил по комнате вихляющей походкой, в который уж раз благодарил техников, сидевших тут же, как будто ни ночь, ни сон не были властны над ними. Наконец он сказал:

— Ну хорошо, мы увидели их. Но что это нам дает?

И в комнате как будто сразу стало холодно.

Антибиотики не действовали на вирус. Это Краснышев определил по старым штаммам, заложенным еще Ермаковым и его помощниками, как только появились первые больные. Растворы сульфамидных препаратов как будто прекращали на время деятельность вируса — так, во всяком случае, решили Краснышев и другие вирусологи по первым опытам, еще до приезда Староверова. Поэтому больных поддерживали химическими препаратами. Но сейчас, когда электронный микроскоп позволил проверить все старые штаммы, оказалось, что вирус в них жил. Правда, он находился в угнетенном состоянии, но тем не менее размножался и продолжал разрушать живую материю. Кровяные тельца распадались, и рано или поздно мог наступить момент, когда сердцу нечем будет питаться.

— Что вы советуете? — спросил Ермаков, который еще с вечера пришел в лабораторию и в полном молчании просидел все это время.

Ученые переглянулись. Вирусолог Моргония закрыл покрасневшие глаза, прижал веки желтыми пальцами и покачал головой. Староверов сказал:

— Сульфамиды давать. Я бы даже советовал увеличить дозы. Нам нужно выиграть время. Теперь осталось надеяться на вакцину.

Моргония кивнул, не открывая глаз, Краснышев наклонил голову.

Врач молча перевел глаза с одного на другого, на третьего, покачал головой и вышел.

— Ну что же, пройдемте к нашим жертвенным животным! — невесело пошутил Краснышев.

Все последовали за ним.

Проходя мимо своей комнаты, Староверов заглянул туда. Лиза спала, положив голову на край стола, даже не сняв резиновых перчаток, не выключив стосвечовую лампу над головой. Сегодня она вместе со Староверовым заложила больше пятидесяти опытов с вакциной. Староверов выключил свет и вышел на улицу.

Черное небо висело так низко, что казалось, звезды горят прямо в горах, как огни домов. Шумела невидимая речка у подножия горы. Окна больницы чуть светились синеватым отблеском. Зато домик лаборатории словно горел изнутри, столько столбов света висело над ним.

Кто-то распахнул дверь помещения, отведенного для подопытных животных, желтая дорожка легла под ноги. Ученые вошли в узкий коридор, по сторонам которого стояли деревянные и железные клетки с кроликами, собаками, морскими свинками. Шедший впереди Краснышев тихо свистнул. В клетке, перед которой он стоял, лежала погибшая собака.

— Неослабленная культура. Действует, как яд. Я сам ввел ее два часа назад. Где дежурный? Почему не сообщили, что собака погибла?

Ассистент Краснышева, дежуривший возле животных, уже спешил к ним. Он удивленно взглянул на животное. Три минуты назад он проходил по коридору, собака лежала на подстилке. Правда, она казалась ослабевшей, порой повизгивала, но ничто не предвещало такой быстрой смерти. Краснышев протянул руку в перчатке и дотронулся до собаки.

— Да, она не успела еще остыть. Даже сквозь перчатку чувствуется тепло тела. Готовьте к вскрытию. Хотя можно заранее предсказать: смерть от паралича сердца…

Староверов вернулся к себе, разбудил Лизу и отправил отдыхать. Сам он пока не имел права на отдых. Он разложил истории болезней и погрузился в их изучение.

На какую болезнь похоже это внезапное поражение организма?

Вот вопрос, который ученые ставили перед собой, на который ожидали ответа из многочисленных институтов, запрошенных после первых анализов. Была ли эта болезнь известна раньше? Где и как развивалась? Какие средства употребляли против нее?

От конечного ответа на эти вопросы зависела жизнь тех, кто лежал сейчас в палатах. То, что болезнь не похожа по симптомам на желтую лихорадку, было уже ясно, но определить ее все равно не могли. И, как и все, Староверов мучительно вспоминал все, что знал о вирусных болезнях.

За последние тридцать лет открыто более трехсот видов вирусов. Иные из них обитают только в организмах животных, другие переходят от насекомых к животным и к человеку, третьи присущи только человеку. Какой вирус перед ними? Староверов снова разложил микрофотографии, сделанные при помощи электронного микроскопа, разглядывая эти сероватые сферические наплывы. Они были большего размера, нежели вирус оспы или желтой лихорадки. Теперь, когда электронный микроскоп показал их, Краснышев научился определять присутствие вируса и в поле обыкновенного микроскопа.

Что-то полузабытое мелькнуло в сознании Староверова, когда он рассматривал микрофотографии. Где-то ему как будто уже представлялась возможность видеть эти сферические бугорки. Но где и когда?

Он снял трубку телефона и позвонил в город.

Наверно, санитарный инспектор тоже сидел за столом, ища разгадку, как делали это все собравшиеся на временной испытательной станции, потому что ответил сразу. Староверов спросил:

— На «Файне» были какие-нибудь животные? Вы не спрашивали санитарную комиссию порта об этом?

— Конечно, спросил, — ответил санитарный инспектор недовольным голосом. — Судно проходило дезинфекцию в Бомбее. Даже крыс не было, не говоря уже о домашних животных. Были только два попугая. Но птицы еще никогда не подозревались как переносчики заразы.

— Птицы? Вы ошибаетесь! Попугаи являются переносчиками пситтакоза. Эта болезнь в переводе и будет обозначать — попугайная. — Что-то как будто осветилось в утомленном мозгу Староверова, словно открыли окно и яркий луч солнца хлынул снаружи, освещая все давно забытое. — Пситтакоз! — снова сказал он. — Вирус размером до трех десятых миллимикрона! Вот почему показалось, что найденный нами вирус больше похож на риккетсию. Это пситтакоз!

— Никогда не слыхал о такой болезни, — угрюмо сказал инспектор.

— Было всего несколько вспышек. В Америке и в Германии. Лекарства сульфамидной группы почти не действуют. Пенициллин до известной степени угнетает вирус, но и только. Все так, как у нас. Случаи передачи от птицы к человеку довольно часты, но от человека к человеку наблюдались редко. Однако в этих случаях пситтакоз очень опасен.

— Что вы будете предпринимать теперь?

— Вакцинировать вирус. Сейчас я приготовлю телеграмму в министерство. Может быть, кто-нибудь из ученых работает над этой проблемой.

— Я скоро приеду, — сказал инспектор. — Позвоню секретарю горкома и приеду вместе с ним.

Староверов положил трубку и вышел к Краснышеву. Тот стоял у стола над трупом препарированной собаки. Увидав Староверова, показал пальцем на препарат, сказал:

— Расширение селезенки. Смерть наступила вследствие разрушения кровяных телец.

Староверов нетерпеливо спросил:

— Что вы знаете о пситтакозе?

— Болезнь австралийских попугаев? Неужели?.. — он не стал продолжать вопрос.

— По-видимому, да…

— Но если мы определили болезнь… — Краснышев вскричал это так громко, что в дверях немедленно появился Моргония, за ним — техники, двое ассистентов.

— Как определили? — Моргония заговорил с резким акцентом. — Кто определил? Как называется?

— Вот Борис Петрович — пситтакоз. — Краснышев ткнул пальцем в Староверова. — Извините, не могу, выпью! — снял перчатки, налил большую рюмку коньяку и запил ее водой. Тяжело дыша, словно мгновенно захмелел, стал ходить по комнате. — Вы понимаете, насколько легче все остальное? Постойте, кто же из наших занимался пситтакозом? Кажется, у Валдаева ставили опыты на попугаях. Да что же мы стоим? Надо немедленно идти на телеграф! Вызвать Москву по телефону…

— Сейчас в Москве четыре часа ночи, — остановил его Староверов. — Пока приготовьте штаммы для института Валдаева. Скоро подъедут представители города и помогут с самолетом. Кто-то из нас должен лететь в Москву.

— Только не я! — воскликнул Краснышев. — Первый раз я увидел новую болезнь.

— Именно — вы! — сказал Староверов. — Хоть успеете выспаться в самолете. Одним коньяком вы не обойдетесь.

Хлопнула входная дверь, и в комнату вошли одетые в белые халаты секретарь горкома и инспектор. За ними появился Ермаков.

— Ну, рассказывайте! — торопливо сказал секретарь горкома.

Староверов помолчал. Он перебирал фотографии вируса и размышлял о том, что произойдет, если он неправильно определил болезнь. Допустим, что это все-таки одна из разновидностей желтой лихорадки. А он направит усилия по ложному следу. Однако чем больше он раздумывал, тем отчетливей становилась догадка. Отбрасывать ее нельзя. Все равно лечить придется вакциной того же вируса, как бы он ни назывался. Вакцина готова. Она проведена через организм подопытных животных, ослаблена, вирус убит, и первые опыты с нею показали, что животные после введения вакцины чувствуют себя лучше. В то же время, если он правильно определил болезнь, в действие вступят новые отряды ученых, занимавшиеся именно этим вирусом, искавшие и, может быть, уже нашедшие более радикальные средства против заболевания. И тогда болезнь отступит. Отступит скорее, чем могли бы они сами прогнать ее. Он вздохнул, положил снимки на стол, сказал:

— По-видимому, это действительно пситтакоз. Болезнь чрезвычайно редкая, встречающаяся только у людей, ухаживающих за попугаями. И лишь очень редко замечались случаи заражения человека от человека, но тогда симптомы были те же самые, что наблюдаем мы. Думается, два матроса, сошедшие на берег в порту, оказались невольными передатчиками.

— Что вы советуете? — спросил секретарь горкома.

— Отправить профессора Краснышева с выделенным вирусом в Москву. Начать лечение вакциной. Раздобыть для нас несколько попугаев, лучше — волнистых, — мелопситтакус индулатис. Мы сумеем поставить необходимые опыты сами, а в Москве проконсультируемся в некоторых институтах. Наблюдение за инфекцией продолжать. Всех больных с подозрением на пситтакоз изолировать немедленно. Инструкцию по уходу за больными я составлю сам. Вот пока все.

Санитарный инспектор записывал поручения Староверова. Секретарь с нескрываемым отвращением рассматривал микрофотографии вируса. Швырнув их на стол, зло сказал:

— Подумать только, этакая мразь, а человек может погибнуть!

И Староверов вдруг понял: ему непривычна новая ответственность. Если бы речь шла о каком-то сложном необыкновенном строительстве, о борьбе с неурожаем, даже, допустим, о военной защите города, во всех этих случаях секретарь горкома чувствовал бы себя на высоте положения, умело и умно распоряжался, предвидел будущее, планировал свои силы и возможности. Но то, что случилось, было столь не похоже на обычные и самые необычные дела горкома, что человек оказался как бы разоруженным перед врагом. В прежние времена в таких случаях люди обращались к богу. Теперь времена другие, и люди давно перестали надеяться на божий промысел, но на кого же надеяться секретарю горкома, как не на них, ученых людей, которых он сам призвал на помощь?

Он тихо сказал:

— Все самое трудное уже позади. Теперь всем нам будет легче!

Сблизив себя с секретарем горкома, глядевшим на него с такой надеждой, он как бы переложил часть ноши с плеч того на свои. И верно, секретарь вздохнул с некоторым облегчением, будто идти стало легче. А мысли Староверова каким-то непонятным образом перекинулись к Галине Сергеевне.

Сколько времени он не думал о ней? Почти сутки! А ведь он полагал, что и часа не проживет, не вспомнив ее. И вот — прожил! И сейчас, думая о ней, он представлял не столько встречу с нею, сколько размышлял, а что бы она сказала, увидев его за этой грязной и опасной работой? Хватило бы у нее мужества подойти к нему, или она тоже опиралась бы на бога и ждала, когда бог поможет ему и спасет от опасности?

Эти мысли были горькими, и он, словно бы отстраняясь от них, сказал:

— Пойдемте на телеграф!

— Да, да, — возбужденно подхватил секретарь горкома. — А вам и отдохнуть пора…

— Ну, отдыхать-то некогда, — рассеянно ответил Староверов. В это мгновение он подумал, что телеграф — не только средство просить помощи, но и обыкновенный способ напомнить кому-то, что ты жив. Тряхнув головой, как будто отгоняя назойливые мысли, он поспешно перешел к делу. — Значит, самолет будет? Сергей Александрович, отберите нужные штаммы. Машину, я думаю, дадут?

— Конечно, конечно, — заверил секретарь и прошел к телефону. С аэродрома ответили, что первый самолет уходит в пять часов утра; заказ на билет принят.

Староверов простился с Краснышевым, сбросил халат и вышел.

Ночь давно уже переломилась, восточный край неба розовел, золотился, похожий на тяжелую парчу. Море было еще темным, но подальше от берегов как бы светилось, наливаясь теплотой и живыми красками.

Дежурная на телеграфе испуганно вскинула голову, увидав необычных посетителей. Староверов долго писал телеграмму, осмотрительно выбирая слова. Пугать он никого не хотел, но и умолчать о сложности положения не мог. После него телеграмму подписали представители города.

Они вышли под трескучий перестук аппарата. Телеграмму уже передавали. И все вдруг будто впервые увидели мир. Староверов, заметив возбуждение своих спутников, насмешливо сказал:

— И увидел бог, что мир прекрасен…

— Откуда это? — удивленно переспросил секретарь.

— Из библии. После сотворения мира.

— Да, но мы еще чудес не сотворили, — напомнил секретарь, снова хмурясь, словно лишь на мгновение позволил себе отдохнуть. — Вы в гостиницу, товарищ Староверов?

— Одну минуту! — Староверов вдруг повернул обратно. Подойдя к столу, отыскал среди разорванных бланков чистый, написал адрес и одну фразу: «Ты живешь в моем сердце». Передав бланк телеграфистке и оплатив квитанцию, вспомнил: даже в мыслях не говорил с Галиной Сергеевной на «ты». Однако исправлять не стал, пусть фраза звучит так, как вылилась она в этот ранний рассветный час, в эту тяжелую, беспокойную ночь. Да, эта женщина неизвестно почему живет в его сердце, и ему не хочется прогонять ее. С этой ношей ему стало даже легче жить!

До гостиницы шли пешком. Случайные прохожие удивленно оглядывались вслед, так необычна была эта ранняя прогулка самых занятых в городе людей.

7

В следующие двое суток новых больных не было. Лаборатория по производству вакцины выдала первый материал. Староверов сам следил за уколами и с облегчением заметил у многих больных признаки улучшения. До выздоровления было еще далеко, но юноша-крановщик, которого Староверов в день приезда посчитал обреченным, выглядел куда веселее. Миссия Староверова заканчивалась.

Пока его еще не отпускали, но он волен был придумывать, куда направиться теперь. Если на побережье не обнаружится еще одной вспышки болезни, он может уехать через день-два. Не отпускали его лишь потому, что выжидали: новая вспышка могла случиться хотя бы потому, что последний больной появился в больнице так недавно. Но инкубационный период, когда болезнь не видна и потому более опасна, заканчивался в ближайшие дни, и Староверов имел право продолжить свой отдых. Краснышев уже телеграфировал из Москвы, что занимается схожими с пситтакозом болезнями, вроде лимфогранулемы. Моргония отбирал последние штаммы вируса для своего института. Тем же самым занимался и Староверов. Даже Ермаков чувствовал облегчение: впервые он не участвовал в обходе больных: вероятно, захотел выспаться…

Староверов раздумывал, не вылететь ли в Батуми самолетом? Галина Сергеевна оставила адрес дачи на Зеленом мысу, где собиралась пробыть несколько дней. Правда, ответа на свою телеграмму он еще не получил, но это не имеет значения. Она ему нужна больше, чем он ей, — значит, ему и гнаться…

Но странно, даже это ясно выраженное желание не принесло покоя. Казалось, за эти несколько дней что-то выгорело в его душе, как выгорает лес во время пала, и остается лишь обугленный, встопорщенный сушняк, только внешне напоминающий о том, что здесь было. А была прохлада, нежный аромат цветов и трав, раскидистые тени, журчание чистого ручья. Много-много времени должно пройти, пока хоть в каких-то частностях восстановится былая жизнь. Но уже никогда она не будет такой же прекрасной и спокойной, какой была до пожара.

А может быть, нужно только выспаться, отдохнуть, и все станет на свое место? Душа человеческая — не лес, горит редко, да и пожары эти никому не угрожают, разве только тому, кто сам и разжег огонь. Вот он закончит работу, пойдет в гостиницу, выпьет вина, отоспится — и снова вспыхнет тот маленький огонек, который сейчас не виден в пламени большого пожарища, ведь именно пламя болезни, стоящее пока над городом, обожгло душу Староверова.

Он механически продолжал работу, раздумывая над тем, как вернуть тот сладкий непокой, который заглушен шумящей вокруг бурей. Руки привычно двигались, глаза внимательно разглядывали этикетки на пробирках, но как эта бездумная деятельность была далека от того вдохновения, в котором Староверов прожил прошедшие дни! Так работают люди, покидающие милую им квартиру для переезда на новое место, о котором им еще ничего не известно. Уже и вещи не радуют глаз, уже и непонятно, что ценно, а что ненужно. Остановишься перед книгой, которая каким-то образом сопряжется в памяти со светом настольной лампы, с тишиной и дыханием спящих детей, с далекой музыкой радио у соседа, и кажется, оставляешь самое дорогое в жизни… И в то же время знаешь: эту вещь надо взять, а вот эту можно оставить, только избираешь автоматически, без чувства.

Староверов тоже избирал. Он сидел в стеклянном боксе, поставленном в тот день, когда определился способ распространения болезни. Им пришлось тогда разработать особые правила для занятий со штаммами. Запершись в стеклянной коробке, он проверял очередность штаммов вирусной культуры, от самых первых до последних, укладывал их в коробки, тщательно заворачивая каждую ампулу в вату. Работа эта была столь важной, что даже свою ассистентку он отстранил. Лиза сидела рядом с боксом и подклеивала в альбом микрофотографии вируса.

Раздался звонок телефона. Лиза подняла трубку, сказала без выражения: «Вас, Борис Петрович!» — и продолжала работать. Староверов с ампулой в руке вышел из бокса, взял трубку свободной рукой. Телефонные звонки больше не пугали их. С болезнью они покончили, оставалось принимать поздравления. В трубке слышалось легкое дыхание, перебивавшее шорох индукционных токов. Староверов спросил:

— Кто говорит?

— Борис Петрович, это я… — тихо сказали в трубку. — Я приехала. Я нахожусь в гостинице. Когда вы придете?

— Галина Сергеевна!..

Он задохнулся на мгновение. В левой руке что-то хрустнуло, потекла жидкость. Он ничего не заметил.

— Как? Зачем вы это сделали? Я бы сам приехал к вам по первому слову. Вы же знали, здесь опасно…

— Я так хотела вас видеть!.. — беспомощно прошелестел голос в трубке. — Вы придете?

— Да, да!..

Он хотел еще что-то сказать, но в трубке щелкнуло, послышался злой писк. Он опустил ее на рычаг, оглянулся на Лизу, соображая, поняла ли она разговор. Глаза ассистентки удивили его. Они были испуганны, сердиты, беспомощны. Она вскочила со стула и стояла перед ним, показывая на его руку.

— Что вы наделали!.. — Голос ее дрожал.

Он машинально взглянул на руку. В ладони лежали осколки раздавленной ампулы. Жидкость стекала с пальцев.

— Ах, черт! — благодушно сказал он. — Ничего, мы найдем копию штамма.

— О чем вы говорите? — с непонятным ужасом сказала Лиза. — Вымойте руки! Идите, я вам полью.

Он, улыбаясь, прошел к умывальнику. Лиза схватила бутыль с дезинфицирующей жидкостью. Она плеснула на пол в том месте, где только что стоял Староверов, затем вылила почти всю бутыль на его руки. Он все еще улыбался. Лиза смотрела на него так, как если бы он внезапно помешался у нее на глазах, а он не мог понять, что с нею происходит.

— Покажите руки! — властно приказала она.

Сквозь стекающую жидкость были видны царапины.

Он машинально присвистнул, как это делал Краснышев, когда волновался. Улыбка исчезла с лица, оно напряглось так, что Староверов почувствовал боль в скулах. Смыв жидкость водой, он внимательно осмотрел ладонь. Да, на ней были три царапины, незначительные, почти незаметные, но теперь он уже думал о них. Не вытирая рук, посмотрел в испуганное лицо Лизы, спросил:

— Где вакцина?

Лиза молча поставила на стол коробку с вакциной.

— Шприц!

Все дальнейшее происходило в полном молчании и с той торопливостью, которая, если не помогала, то хоть не оставляла времени для размышлений. Лиза прокипятила шприц, набрала вакцину, не ожидая, пока инструмент остынет, засучила на руке Староверова рукав и сделала укол. Он смотрел, как на месте укола выступила капелька крови, как она исчезала под ваткой со спиртом.

— Надо позвонить врачу, — сказала она.

— Успеется, — резко сказал он. — У меня в распоряжении не меньше двух часов.

— Я все равно позвоню.

— Хорошо, — вдруг почувствовав всю бессмысленность этого сопротивления, согласился он. — Но сейчас я уйду на несколько минут.

— Нет! — отрезала она. И раньше, чем он успел перехватить трубку, вызвала по телефону Ермакова.

Староверов вдруг почувствовал себя так, словно был загнанным зверем. Еще одно движение — и капкан щелкнет. Он действительно щелкнул. Лиза с трудом выговаривала слова:

— У нас произошло несчастье. Борис Петрович раздавил в руке ампулу с вирусом. Есть мелкие порезы. Сделали первый укол вакцины. Вирус проник в организм в двенадцать двадцать.

Староверов с интересом посмотрел на свои часы. Они показывали двенадцать двадцать пять. Галина Сергеевна позвонила в двенадцать двадцать. Несчастье произошло в двенадцать двадцать. Да, произошло несчастье. Что бы ни случилось дальше, несчастье уже произошло.

Лиза положила трубку. Глядя на Староверова суровыми глазами, словно обвиняя его во всем, что будет дальше, она сказала:

— Вас положат в кабинет врача. Сейчас придут санитары.

— А что, сам я уже не могу идти? — с насмешливым вызовом спросил он.

— Вы сами писали инструкцию, — напомнила Лиза.

Да, малоприятную для больных инструкцию он написал. Правда, тогда он не думал, что инструкция распространится и на него. Но она была правильной, эта самая инструкция. И нечего теперь негодовать на нее. Лиза отвела глаза в сторону, голос ее стал глухим:

— Я после дезинфекции схожу в гостиницу. Что сказать вашей знакомой?

Что сказать? Действительно, что говорят в этом случае? Привозят больного в клинику с работы. Звонят или пишут открытку: «Ваш муж заболел и помещен…» А в конце самое трудное: «До окончания инфекционного периода навещать больного запрещается в связи с опасностью распространения…» А как получившие эту открытку читают ее? Может быть, плачут? Может быть, относятся к ней как относились к «похоронной» во время войны? Инструкцию-то он написал, но даже не подумал, как к этой инструкции относятся те, кого она касается.

Он устало сказал:

— Вы правильный человек, Лиза. Возьмите из пиджака деньги, там сколько-то есть, может, они понадобятся моей знакомой. Ее зовут Галина Сергеевна Левада. Скажите ей, что я работаю в опасной зоне и потому не могу прийти сам. Вообще, вы, вероятно, лучше, чем я, сумеете объяснить невозможность моего появления. Но, ради бога, ни слова о том, что произошло!

Она молча кивнула, выгребла из кармана смятые деньги, тщательно посчитала их. «Двести сорок два рубля, на первое время вполне достаточно!» — Она считала их по-своему, исходя из своей зарплаты. За ней не ухаживали мальчикообразные старики, которым двухсот рублей не хватало на ужин. Она не снимала номер в гостинице, за который надо платить ежедневно тридцать или пятьдесят рублей. Да, Лизе таких денег хватило бы для ожидания, пока ее мужа или любимого выпишут из больницы.

Вошли санитары. Староверов невольно усмехнулся: «Так вот как действует пресловутая инструкция!» Они были в масках, у одного в руках — прибор вроде огнетушителя для дезинфекции помещения. Двое — с носилками. С этой минуты Староверов не имел права ходить по земле. Если он выздоровеет, пожалуйста! А если вздумает умирать, так пусть довольствуется воспоминаниями о том, как ходил раньше. Ходил по лесам за зверем. Двигался на лыжах. Гулял по палубе теплохода. Шел как-то ночью по улицам незнакомого города вместе с малознакомыми людьми, когда приехал на борьбу с болезнью и уже как будто победил ее.

Он безропотно лег на носилки, улыбку его закрыла маска, которую один из санитаров поспешно надвинул на его лицо. Когда его выносили, он услышал шум действующего аппарата для дезинфекции и подумал: «Бедные мои бумаги! Лиза не успела их собрать. Теперь они месяца два будут пахнуть этой вонючей жидкостью».

8

Койку поставили к окну, но окно все равно было закрыто, так что наступивший покой нельзя было назвать отдыхом. Каждые два часа брали кровь, приносили анализы, чтобы Староверов сам мог посмотреть их. Поставили столик у койки и положили бумагу, карандаши, однако записывать пока было нечего. Легкое головокружение и сердечные перебои, как и неуклонное повышение температуры, с таким же успехом можно было отнести за счет действия вакцины. Лишь случайно Староверов заметил, что у него есть возможность наблюдать чужую жизнь.

Сначала это был мальчик, появившийся на пустыре перед больницей и задумчиво перекатывавший босой ногой камешек. Староверов никак не мог понять, что делает мальчик на этом голом, опаленном солнцем пустыре, где даже травы не было, пока не увидел, что тот неотрывно смотрит куда-то выше его окна. Только тут он сообразил: мальчик ждет, не покажется ли в окне мать. Может быть, она работает сиделкой в больнице, а может быть, лежит больная, как сам Староверов, и уж, наверно, мальчик пришел сюда не впервые. После этого он заметил, что пустырь не так пуст, как ему показалось вначале. За дальней купой деревьев, прячась от посторонних глаз, стояли, сменяя один другого, разные люди. Все они смотрели в сторону больницы, иногда подавали знаки, пока не появлялся рыжий сторож в грязном халате. Тогда люди поспешно уходили, чтобы через несколько минут вернуться. Строжайшее запрещение всяких свиданий и передач вызвало к жизни этот мимический разговор. Староверов довольно быстро научился понимать его: «У меня все в порядке!» — говорили из окна больницы, и на пустыре кто-то радовался, взмахивал рукой и уходил. А вот мальчик никак не мог дождаться сигнала. Он перестал уже катать камешки и все приближался к запретной зоне. Стали видны его скорбные глаза, латки на штанишках. «Опять продрал коленки!» — кричала, наверно, мама, которая лежит здесь, не в силах подать знака, что жива. Староверов знал, что на втором этаже — палата тяжелобольных, и с горечью гадал, увидит ли мальчик свою мать. Когда сторож в очередной раз прогнал от деревьев посетителей, словно бы и не заметив мальчишку, Староверов понял: с матерью плохо…

И вдруг подумал: могла бы и Галина Сергеевна прийти сюда, на этот пустырь, на это печальное свидание! Ведь Лиза, наверно, сказала, где он лежит. Пожелай Галина Сергеевна хоть издали взглянуть на больницу, Лиза могла бы и проводить, а вот ее нет среди этих чающих движения воды, как называют ожидающих в одном из евангелий. И, подумав, увидел ее.

Галина Сергеевна шла быстро, будто хотела броситься в объятия, и вдруг остановилась. Лиза что-то сказала ей, указала рукой на закрытое окно. Староверов сел на койке и замахал им, показывая, что увидел. Галина Сергеевна сделала еще одно порывистое движение, но Лиза удержала ее за плечо. И женщина сразу поникла, руки упали вдоль тела, голова опустилась, лишь нога продолжала двигаться, катая камешек, как делал это мальчик, теперь отошедший назад к деревьям.

Староверов с отчаянием подумал: зачем он не остался лежать в своем боксе? Там хоть была возможность говорить через переговорную трубку, а ему так хотелось говорить, говорить не умолкая. Грудь распирало от застоявшихся слов, и все они были мягкие, нежные; они толпились в памяти, выстраивались в блестящие ряды, они казались сейчас необыкновенно умными, доходчивыми, и вот им предстояло умереть в тишине. Он даже заговорил, поспешно выбрасывая слова одно за другим, заговорил и тут же умолк. Разве можно говорить в пустоту, ограниченную этим закрытым окном, этим недоступным жарким солнцем, этим желто-коричневым пустырем, на котором, как рисунок яркими красками по сепии, стояли две, нет три, считая и мальчика, неподвижные фигуры. И когда умолк, Галина Сергеевна протянула руки к окну, пошевелила пальцами, как будто ощупывала лицо Староверова, закрыла глаза и медленно пошла прочь. Лиза бросилась догонять ее.

Он сразу почувствовал себя хуже. Заболела голова, опять начались перебои сердца. Принесли очередной анализ, пришел Ермаков, но Староверов не хотел ни с кем разговаривать. Надвинув маску на лицо, он угрюмо слушал бодрый голос врача, его немудреные шутки насчет того, что Староверов сам научил их лечить эту болезнь, и уж, наверно, они справятся с нею. Передавая термометр в обтянутые резиной пальцы врача, взглянул и увидал: сорок один и две десятых. Скачок температуры был столь несуразен, что у врача задрожали руки, вся его шутливость пропала, он вдруг повернулся и вышел. Но Староверову все уже было безразлично, лишь мельком он подумал о враче: «Торопится позвонить в Москву…»

Пришла сестра, сделала еще укол вакцины. Но и она глядела на Староверова с опаской, будто не узнавала его. Ему хотелось ободрить эту милую сестру, но слова почему-то казались тяжелыми, как камни, трудно было произносить их.

После этого все как-то смешалось. Вместо сестры появилась Галина Сергеевна, а сестра стояла за окном на пустыре и протягивала шприц; день вдруг потемнел, но потом так же быстро снова наступил рассвет; кто-то долго звал его по имени, тело его терзали какими-то пыточными инструментами, как будто даже связывали руки и ноги; стены комнаты то отступали, то надвигались, становясь тесными, как стенки гроба; временами казалось, что он уже умер и летит среди звезд в беззвучном холоде вселенной; потом он приближался к солнцу так близко, что его опаляло жаром и сам он становился словно бы частицей этого пылающего солнца. И так продолжалось долго-долго, может быть, дни, может быть, годы…

Однажды он проснулся с каким-то странным ощущением находки. Как будто он долго шел трудным путем и вдруг нашел нечто, до этой поры ускользавшее от него. Он еще не знал, что нашел, но ощущение тихой радости не проходило. И вдруг сообразил: он нашел себя.

Он пошевелил пальцами и почувствовал, что они подчиняются. Это было так странно после долгих времен распада, что он боялся открыть глаза. Открывал их медленно, чувствуя, как свет все глубже проникает в зрачки. Наконец распахнул ресницы, увидел одеяло, очертания тела под одеялом, белую стену и переплет металлической спинки кровати. Повел глазами вправо — там стояло кресло, и в нем отдыхала сиделка, склонив голову на подлокотник. Маски на ней не было — значит, инфекционный период болезни кончился. И сразу вспомнил все: Галину Сергеевну и Лизу за окном, горькое горе этой встречи, так обессилившее его, что он даже не боролся с болезнью.

Солнечный свет заливал комнату, отражаясь от стен, дробясь и подрагивая, как сверкающая вода. В нем все зримое казалось неверным, а может быть, просто устали глаза. Вот и фигура сиделки вдруг начала преображаться, принимать новые очертания, все ее линии округлились, налились красотой и силой, она стала похожа на Галину Сергеевну, как могут казаться похожими фигуры женщин на далеком расстоянии или в те минуты, когда жаждешь увидеть одну из них. Он снова закрыл глаза, так велико было это сходство.

И, тотчас открыв, воскликнул:

— Галя!..

Увы, этот хриплый шепот лишь с большим отдалением от истины можно было назвать голосом. Однако женщина вздрогнула, выпрямилась, испуганно-радостно взглянула на Староверова, и он, наконец, увидел ее глаза. И, как много раз было раньше, сияние их переполнило душу, сердце забилось часто-часто, все вокруг повернулось на какой-то тайной оси и показалось необыкновенно прекрасным, как будто при восходе солнца. И тихий ее изумленно-восторженный шепот проник в самое сердце, хотя слова были предельно обычны:

— Вам лучше? В самом деле? Нет, не говорите, молчите, я вижу! Вам еще нельзя говорить. Сейчас я вызову врача…

Она нажала кнопку звонка и только тогда подошла к нему. Он увидел ее необыкновенно высокой — ведь до сих пор он разговаривал с нею стоя или сидя, а сейчас лежал. Легкая ее рука прикоснулась к его лбу. Ощущение было столь необычным, что он был вынужден закрыть глаза, чтобы не заплакать. И все равно бессильная слезинка скользнула по щеке. Галина Сергеевна сняла ее пальцем, нагнулась, — он почувствовал это по шелесту халата, — и поцеловала его. Острое чувство счастья пронизало все его тело, он напрягся, впервые ощущая, что в нем еще сохранились какие-то силы, и снова открыл глаза.

Ее милое, омытое светлыми слезами лицо было так близко, что дыхание их соединилось. Он поднял руки и сомкнул их вокруг ее шеи.

Дверь бесшумно открылась, только веяние воздуха показало, что они не одни. Староверов, скосив глаза, увидел Ермакова. Врач, стоя на пороге, улыбнулся, глядя на Староверова и склонившуюся над ним Галину Сергеевну, сказал:

— Значит, наш больной выздоровел!

Галина Сергеевна, вспыхнув, оторвалась от Староверова, поправила подушку и отошла. Но она чувствовала, что Староверову надо видеть ее, и остановилась в ногах. Врач подошел, взял руку, посчитал пульс, шевеля толстыми губами, опустился в кресло.

— Ну что же, все кончилось благополучно! — сказал он. — Теперь несколько дней диеты, покой, и можно будет встать. Но какую сиделку приобрели вы в лице Галины Сергеевны!..

Она смутилась, но Ермаков, не желая замечать, как ей неловко от его похвал, принялся рассказывать, как убеждала его Галина Сергеевна разрешить ей ухаживать за Староверовым, как ожидала конца инфекционного периода и, наконец, завладела этой палатой. А Староверов смотрел на молодую женщину, не в силах оторвать взгляд, и думал о том, что вот и пришло время, когда они всегда будут вместе. Пусть они пришли к этому через трудные и тяжкие испытания, тем крепче станет связавшая их нить.

Врач поболтал еще немного, рассказал об отъезде вирусологов, о беспокойстве Краснышева и министра при известии о болезни Староверова и ушел. Потом пришла сестра, затем няня принесла завтрак. Но все это время Староверов и Галя были словно наедине. Галя кормила его, не позволяла двигаться, приказывала молчать, но даже этот деспотизм был мил ему. С большим трудом он уговорил ее пойти отдохнуть, но и отдыхать она осталась в комнате сестер. Няня таинственно сказала:

— Здесь и спит.

Он попросил у няньки зеркало и обнаружил, что оброс курчавой каштановой бородкой, реденькой, мелкой, как ни странно, молодившей его. Подумал: может быть, сохранить эту бородку, как воспоминание о времени, когда к нему пришло счастье, но лицо казалось таким чужим, что испугался, — ведь Галя встретила его без бороды. Попросил позвать парикмахера и вытерпел довольно долгую процедуру. Попросил принести свежую рубашку и переоделся. И каждая эта мелкая забота как будто прибавляла силы. С аппетитом съел второй завтрак и снова уснул.

С этого дня наступило время покоя. Галина Сергеевна больше не дежурила по ночам, но приходила к Староверову с утра и оставалась весь день. Они выходили во внутренний садик, сидели, разговаривали, иногда молчали — с нею и молчать было хорошо, — немного гуляли, с каждым днем увеличивая число кругов по тенистым аллейкам. Перед окнами больше не маячили скорбные фигуры ожидающих страшной вести: в больнице теперь лежали легкие больные, которых можно было навещать. Два раза к Староверову заглядывала Лиза — сообщить, что все препараты отправлены, что его бумаги собраны; но ему ничего не хотелось писать о болезни, хотя из министерства уже напоминали, что ждут отчет, а редактор журнала дважды звонил, просил статью. Лиза была какой-то хмурой, с Галиной Сергеевной разговаривала принужденно, и Староверов был даже рад, когда она перестала показываться у него. Краем уха он слышал, что Лиза продолжает работать в лаборатории при больнице, что она недовольна Галиной Сергеевной, но почему и как произошла размолвка между ними, его не занимало. В эти дни он был необыкновенно глух ко всему, что находилось за пределами его маленького счастья.

Они переехали в гостиницу, сняли номера рядом и были постоянно вместе. Секретарь горкома убеждал Староверова поселиться в одном из санаториев, но Староверов бежал от людей: вдвоем им было лучше.

Как-то он заговорил о том, что им надо оформить брак. Галина Сергеевна отшутилась:

— Мы не можем пригласить всех твоих и моих друзей в этот город. В гостинице не хватит мест. И потом, ты должен знать, что по закону для регистрации брака требуется постоянная прописка. А я уже вижу, что по характеру ты настоящий бродяга. Сегодня твой дом здесь, а завтра, по первому слову министра, ты будешь в другом городе, — и с сожалением добавила: — Странная судьба для ученого…

Он отговорился, что за весь год выезжал только дважды. Но, кажется, получилось не очень ловко. Она, как видно, вспомнила, чем закончился последний выезд, и вздохнула.

Однако когда он снова заговорил о браке, Галина Сергеевна согласилась, что по возвращении в Москву это будет их первым делом. Они даже немного поспорили о том, как устраивать свадьбу: широко ли, или в узком кругу нескольких друзей. Он требовал, чтобы был пир на весь мир, а она смеялась и утверждала, что имеет право вето, так как посуду после свадьбы придется мыть ей…

Впрочем, все было хорошо. Ему нравилось ее щедрое сердце — ведь она целиком прониклась его интересами, даже приревновала, когда Староверов пригласил Лизу, чтобы разобраться, наконец, со своими записями. Неужели она сама не может справиться с такой несложной работой? Да пусть он продиктует ей самое главное, а уж она потом отредактирует его мысли. Она же умеет писать статьи по более тонким вопросам: например, психологические этюды о мастерах искусства, исследования по истории театра. Неужели заметки о лечении болезни труднее написать?

И самое любопытное было в том, что она победила его сопротивление. Лиза как-то незаметно исчезла с их горизонта, а через два дня Галина подала Староверову прекрасно отредактированный отчет, даже ошибок в терминологии не было. И когда снова позвонил редактор журнала, Староверов с легким сердцем обещал прислать требуемую статью через неделю.

— Не верю! — воскликнул редактор. — Вы всегда затягиваете до невозможности.

— О, у меня теперь такой ассистент, что мы скоро завалим статьями все ваши редакции, — засмеялся Староверов, лукаво поглядывая на Галину. — Готовьте гонорар!

— Правильно, правильно, — шептала она, стоя возле него. — Мне так хочется хоть чем-нибудь помочь тебе! — А когда разговор с редактором закончился, спросила: — Неужели тебе трудно даются эти статьи? Ведь ты так много знаешь!

В этом вдруг проскользнувшем восхищении было столько приятного для Староверова, что он молча привлек ее к себе.

— Теперь я буду всегда помогать тебе! — решительно сказала она. — И книгу о твоих противных вирусах напишу сама. Ксения Львовна придумала это правильно. Люди должны знать тех, кто их спасает!

Это прозвучало наивно, но и трогательно. Староверов уже давно стал замечать, как менялся характер Галины. Она становилась все мягче, нежнее. То недоверие, которое он замечал в дни первого знакомства, куда-то исчезало, постепенно заменяясь кротким согласием, появилась особая душевность. Староверов невольно вспомнил сказку про царь-девицу, которая побеждала всех богатырей и прославилась своей недоброй храбростью, пока и сама не была побеждена. И на поверку оказалось, что ей всего-то и нужно было уютное гнездо да муж, которому она могла бы беспрекословно подчиняться…

Порой его даже умиляла ее полная неосведомленность в делах того мира, к которому он принадлежал. Он профессор, значит должен читать лекции… Ах, нет? Тогда что же он делает в своем институте? А как он там работает? И Борис Петрович начинал рассказывать о своей работе, постепенно все больше разгораясь, пока вдруг не замечал, что Галина смотрит на него испуганными глазами.

Он спохватывался, но было уже поздно. При ее развитом воображении она уже успевала представить себе всяческие ужасы в стиле конца прошлого столетия, когда ученым приходилось порой испытывать действие смертоносных бацилл на себе. Об этом-то она была наслышана, как наслышан всякий образованный человек о падении Ньютонова яблока или о первом перелете через Ламанш. Беда была в том, что теперь она примеряла все эти трудности к нему, а следовательно, и к себе.

Староверов принимался объяснять, что теперь все работы по исследованию болезней и противодействующих средств проводятся совсем в иных условиях, говорил о своем институте, снабженном всеми новейшими инструментами и приборами, но она только поджимала губы, и он с досадой думал, что Галина не очень верит ему, в глубине души считая, что он успокаивает ее, как добрый сказочник.

В известной мере это льстило: боится за него — значит, действительно любит!

И в то же время где-то в глубинах сознания возникало неприятное чувство неуверенности: а так ли она понимает его, правильно ли думает о его делах, намерениях, свершениях? И хотя он торопливо изгонял эти неуместные мысли, они тревожили, вызывали недовольство, которое вдруг начинало беспокоить, как еще неосознанная боль.

Однако радость отдыха снимала эти непонятные страхи.

Приближался сентябрь, бархатный сезон, и Староверов был доволен тем, что никто не беспокоит его. После болезни отпуск ему продолжили, статью он написал. Можно было купаться, ездить в горы, принимать у себя маленький кружок друзей, образовавшийся после победы над эпидемией. В кружок этот входили Ермаков, санитарный инспектор, иногда присоединялись и секретарь горкома с председателем горсовета. Только Лиза больше не навещала Бориса Петровича. Правда, он как-то и не замечал ее отсутствия, но однажды ему понадобилась какая-то справка. Он попросил Галю позвонить бывшей его помощнице, а Галя обратилась прямо к Ермакову.

Он удивленно спросил, не поссорилась ли Галина Сергеевна с Лизой. И удивился сухому ответу:

— Не люблю людей, жаждущих мученического венца. Они ужасно однолинейны!

— Позволь, — он был и огорчен и взволнован, — но ведь ты сама показала, что способна на подвиг. А Лиза даже не стремилась к подвигу. Она просто выполняла свои обязанности!

— Вот-вот! — иронически подхватила Галина Сергеевна. — Это ее личные обязанности, она сама выбрала именно этот круг обязанностей, а ведет себя так, будто принадлежит к первым христианам. Те поступали точно так же. Если одного из них бросали на съедение львам, то другие спешили добровольно стать с ним рядом. Ты знаешь, что она говорит о тебе? — без всякого перехода спросила вдруг Галя. — Она считает, что тебе рано праздновать победу и наслаждаться отдыхом, пока эта проклятая болезнь не уничтожена во всем мире. Так что же, ты так и останешься дежурным милиционером, приставленным к этому вашему пситтакозу? А когда жить, думать, работать наконец?

— Но это же и есть моя работа! — все более удивляясь этой вспышке гнева, попытался возразить он.

— Теперь эту работу могут выполнять Ермаковы и всякие Лизы. Твое дело быть первооткрывателем!

Он невольно усмехнулся той наивной вере в него и гордости за него, которая прозвучала в словах Гали. Но проглядывало за этими высокими чувствами и нечто другое, чего он не мог понять. Ревность? Но к кому? Страх за него? Но ведь они так проблематичны, эти возможные опасности. Было похоже на то, что она боялась собственных тревог, представив себе раз и навсегда, что он будет вечно окружен опасностями, похожими на только что пережитую.

Но если это так, тогда главным ее чувством является желание покоя, чувство эгоистическое, трусливое даже, столь несовпадающее с тем героическим, что она так просто проявила дважды на его глазах. Может быть, она считает, что подвиг — это как вспышка пламени, а сама по себе жизнь тихое тление? Ему стало и жаль ее и немножко стыдно за нее.

Но Лиза-то, Лиза-то какова! Броситься прямо в логово львицы, чтобы высказать свою точку зрения! Ведь Галина, наверно, охраняет его, Староверова, покой, как львица охраняет своих детенышей. Да, тут надо иметь мужество. Хорошо еще, что Борис Петрович в первые же дни по выздоровлении дал телеграмму в министерство с просьбой оповестить ученых приморских стран о появлении новой вспышки пситтакоза. Иначе каково было бы ему выслушивать эти упреки несмышленого ребенка!

— Чему ты улыбаешься? — чуть ли не враждебно спросила Галина.

Он поторопился объяснить:

— Но это же в самом деле смешно. Как видно, я выгляжу таким счастливым и рассеянным, что даже Лиза считает себя вправе давать мне уроки. И всем своим счастьем я обязан тебе!..

Последняя фраза несколько успокоила ее. Но после этого разговора он вдруг почувствовал себя как бы связанным. Оказалось, что с Галей можно говорить далеко не обо всем.

За всем тем они были счастливы.

И вдруг Галина сказала, что им пора ехать…

В этот день она с самого утра чувствовала себя плохо. Борис Петрович один отправился купаться, но не выдержал и четверти часа в одиночестве. Окунувшись в море и накупив по пути газет и журналов, он вернулся. Галя лежала одетая на постели, следя за ним каким-то сухим, изучающим взглядом. Когда он сказал, что торопиться в Москву не стоит, она строго, как что-то очень давно продуманное, выговорила:

— Я должна приступить к занятиям. Ты же знаешь, что я работаю в аспирантуре при театральном институте.

Его неприятно удивила твердость, прозвучавшая в ее голосе. Она решила этот вопрос одна, не советуясь с ним. Он спросил:

— Неужели ты не можешь попросить по телеграфу об отсрочке?

— Я не хочу.

Странное упрямство, почти вызов, прозвучало в ее словах. Староверов удивленно смотрел на нее. Она встала с постели, села за стол, словно показывала, что придает этому разговору особо важное значение. Лицо ее было опущено, так что он не видел глаз. Но у нее покраснела шея, пальцы рук отбивали неясную дробь по столу. Староверов понял: она ждет сопротивления.

Для него такой разговор значения не имел. Он был согласен ехать куда угодно. Пусть занимается своей историей театра, пусть заканчивает аспирантуру, это будет новый интерес и для него — не вечно же ему думать о вирусах. Он сам с удовольствием станет посещать спектакли, знакомиться с актерами, хотя, по правде сказать, первое знакомство мало понравилось ему. И благодушно ответил:

— Хорошо, поедем.

Галина как будто была не очень довольна тем, что он так быстро согласился. Староверов знал, что у многих людей есть этот недостаток: хочется утвердить свою волю в споре. Он мог бы подразнить ее, посопротивляться, но у него было такое доброе настроение, что весь мир казался голубым и розовым. Он подошел к Галине, поцеловал шею в том месте, где кончаются завитки волос, показывая полное свое согласие. Она сказала:

— На письменном столе лежит телеграмма. Извини, я думала, что-нибудь срочное, а тебя не было, и вскрыла.

Он взял телеграмму, прочитал и удивленно посмотрел на Галю.

Из министерства сообщали, что по просьбе индийского правительства туда направляется группа советских врачей. Староверову предлагали возглавить ее.

Он обвел комнату взглядом так, словно уже прощался с нею. И, странно, комната вдруг показалась жалкой, почти нищей, хотя до сих пор он отлично чувствовал себя в ней. Теперь он видел выцветшую клеевую краску на стенах, пятна и потеки на потолке, захватанные шторы на окнах, канцелярский дешевый стол вместо письменного, жалкое трехногое сооружение вместо обеденного стола, поцарапанное зеркало. Да, дешевое убежище для их любви! А не была ли и сама-то любовь такой же жалкой, дешевой?

Раньше ему казалось, что присутствие Галины освещало комнату особым светом: при ней все здесь становилось необыкновенным. Сейчас же и сама Галина, казалось, была вполне под стать комнате, сидя в этой жалко-упрямой позе, в ободранном кресле.

Надо было во что бы то ни стало стряхнуть с себя наваждение.

Он подошел к Галине, присел на подлокотник, нагнулся к ней, но она не подняла головы.

— Выходит, нам и в самом деле надо торопиться в Москву! — весело сказал он. — Там мы остановимся ровно на столько, сколько потребуется, чтобы зарегистрировать брак и получить визы. На этот раз я тебя не оставлю. Я теперь знаю, что с тобой я значительно умнее и сильнее.

Она опустила голову еще ниже и бесцельно перебирала бахрому скатерти.

Староверов прижал ее голову к себе, но Галина выскользнула из-под руки. Это было всего лишь мягкое скользящее движение, но Староверову показалось, что женщина сразу отдалилась от него, ее уже не догонишь.

— Зачем тебе ехать туда? — спросила она, не поднимая взгляда. — Ты мог бы отдохнуть. И потом, я думаю, в институте интереснее работать. Конечно, я не знаю твоей работы, — она старалась быть справедливой, — но в институте ты окружен почетом, уважением, а там станешь рядовым врачом, одним из многих.

Она держалась так, будто лишь рассуждала о его будущем. Она не протестовала, а советовала. О, Староверов знал, как эти милые женщины умеют советовать, когда им хочется настоять на своем. Они никогда не скажут: «Я хочу этого!» — нет, они постараются убедить, что сделать так, как они хотят, лучше для всех. Галина тоже хотела лишь убедить его. Она заговорила даже о том, что неизвестные болезни есть и у нас, надо ли ехать на поиски этих врагов человечества куда-то в другие страны?

Староверов слушал и думал о том, как, должно быть, ей тяжело притворяться. Ей хочется накричать на него, топнуть ногой, а она вынуждена говорить почти его же словами. Как видно, долгие беседы с ним все-таки не пропали даром. Она научилась называть болезни, рассуждать о вирусах, о связанных с изучением этих вирусов опасностях. Да, она говорила почти его словами.

Почти… Чего же тогда не хватало?

Очень малого: он думал о всех людях, она — о них двоих. А может быть, только о себе?

Он молчал, и тогда она продолжала тихо, рассудительно. Сейчас она была похожа на учительницу, которая пытается вдолбить непонятливому ученику какие-то новые истины и очень боится, как бы он не утвердился в мысли, что вообще неспособен воспринять их. Староверов слушал, ничем не желая помочь ей в этом трудном деле.

— А ты подумал о том, какие новые опасности сулит эта поездка? Ведь вот случилось же, что ты хотел спасти других, а в результате заболел сам? А там еще и змеи и крокодилы…

— И обезьяны, и священные коровы, — пошутил он, не выдержав.

— Ради бога, не смейся надо мной, — чуть не со слезами сказала Галина. — Пойми: я думаю только о тебе…

Он опустил руку на ее голову. Она больше не уклонялась. Волосы и на расстоянии пахли медом и цветами. Подумалось, бог знает почему, что это была последняя радость в жизни. Даже стихи какие-то вспомнились:

И ты отдашь ей жизнь и душу

За запах меда от волос…

Но заговорил он о другом. Никогда еще и сам себе не высказывал он с такой откровенностью потаенные мысли, приведшие его много лет назад к микромиру.

— Болезни — последние враги человечества. И, к сожалению, самые упорные. Человек победил холод, голод, природу. Может победить войну. А болезни, вернее сказать болезнетворные существа, все еще живут и даже иной раз побеждают человека с такой же легкостью, как это было в средние века. Ты сама видела, как в мирную жизнь города ворвался пситтакоз. И более того, болезни видоизменяются, приспосабливаются к условиям человеческого существования, появляются в новом виде и опять нападают. Как же врач, ученый, занимающийся благородным делом освобождения человека от страха перед болезнью, может устраниться от борьбы? Представь себе солдата, который во время войны захотел бы уйти с поля боя? Как ты назвала бы его?

Он говорил и думал, что слова его проходят мимо ее души. Ну что же, это может происходить по двум причинам: или слова слабы, или душа маленькая, она съеживается, чтобы ничто не задело ее. И ему не хотелось ранить эту слабую душу. Вероятно, он снова допустил ошибку. Ведь многие другие женщины следуют за своим избранником куда угодно, хоть на смерть. Правда, это бывает не так уж часто, но иным все-таки удается найти такое отзывчивое сердце. Иначе, вероятно, люди многих профессий остались бы одинокими. Скажем, летчики-испытатели, покорители атома, космонавты. И даже такие незаметные люди, как врачи.

Невольно усмехнувшись этому довольно-таки лестному сравнению своей профессии с другими, такими, с его обычной точки зрения, благородными и рискованными, он вдруг подумал, что не стоит унижаться. Да, его дело столь же опасно и трудно, как и дела многих людей на земле. И самое главное, он никогда не откажется от этого дела.

Вероятно, Галина Сергеевна поняла то, что он недосказал. Она вдруг поднялась с кресла, сказала совсем другим тоном:

— Когда ты едешь?

— Если удастся заказать билеты на самолет, то завтра мы вылетим.

— Да, — задумчивым тоном сказала она.

Больше они не говорили о будущем. Билеты были заказаны. Вещи собраны. Он обратил только внимание на то, что упакованы они были так же, как и в тот день, когда они оба переселились в гостиницу. Тогда она поставила свой чемодан в его номер, потом оба чемодана были раскрыты, потом вещи перемешались, они попадали в тот чемодан, который оказывался под рукой или был менее полон в данную минуту. Сейчас два чемодана по-прежнему стояли рядом, но они принадлежали двум разным людям.

Вечером Староверов вспомнил, что так и не поблагодарил свою лаборантку за все ее заботы и помощь. Да и с Ермаковым следовало попрощаться. Он вышел один.

В порту было еще шумно, там грузился пароход, направляющийся в Сочи. А на улицах стояли и сидели на скамейках у ворот тихие горожане, уставшие от дневной суеты. Они переговаривались медленно, лениво, наслаждаясь нахлынувшей с гор прохладой. Мороженщики катили свои опустевшие ящики; около киосков с водой стояли молодые люди, разговаривавшие тоже лениво, негромко. Староверов с удовольствием подумал о том, как быстро рассеялись странные страхи, овладевшие было городом в те дни, когда он приехал сюда. Как ни говори, а в этом было нечто приятное для его самолюбия. Как жаль, что Галина не понимает этого!..

Он зашел в лабораторию. Лиза сидела одна за столиком перед опустевшими стеллажами. Перед нею лежали почему-то ученические тетрадки в синих обложках. Она смущенно отодвинула их на край стола.

— Что это? — он кивнул на стол.

— Вот начала снова учиться… — Она неловко улыбнулась, будто ей стыдно было признаться. — Думаю в будущем году подать заявление в медицинский. Только я ничего не помню. Я ведь уже очень старая: десятилетку окончила пять лет назад…

Он почему-то тоже смутился, как будто заглянул в чужое окно. Конечно же, она хотела сказать, что то сражение с болезнью, в котором ей пришлось принять какое-то участие, толкнуло ее на это трудное дело. Ему захотелось попросить ее поехать с ним в экспедицию, но он тут же подумал: «А что скажет Галя?» — и торопливо попрощался, побоявшись даже сказать о новом назначении. Он был уверен, что Лиза обязательно спросит: «А как же Галина Сергеевна?» — и в этом вопросе будет звучать уверенность, что Галина Сергеевна не поедет.

Проходя мимо лаборатории к зданию больницы, он взглянул в открытое окно. Лиза сидела, положив руки на стол, и глядела неподвижными глазами в стену с пустыми стеллажами.

Ермакова в больнице не было. Староверов даже обрадовался этому. Показалось, что проще позвонить ему по телефону. Ермаков спросил, когда уходит самолет, и пообещал приехать на аэродром. Он уже знал о назначении Староверова и даже пошутил: «Только больше не болейте!..»

— У меня теперь иммунитет! — весело ответил Староверов, но тут же подумал, что иммунитет может избавить от болезни, а вот от сердечной боли иммунитета нет. И вдруг почувствовал, как сжалось его сердце.

Это была еще не боль, а предчувствие боли. Он поспешно вышел из больницы и направился к гостинице, все ускоряя шаг.

Надо было немедленно сказать Гале, что жизнь состоит не только из удовольствий, но и из обязанностей. Что когда люди живут вдвоем, они всегда чем-то жертвуют друг для друга. Тут лишь нужно определить, чье дело в данный миг важнее. Следовало осторожно, медленно, но упорно отучать ее от этого эгоистического взгляда на мир, который она вдруг обнаружила при первом же испытании.

Ключ торчал в двери. Он распахнул дверь и остановился на пороге. Одного чемодана не было.

На столе лежала записка. Он не хотел читать ее. Он все стоял на пороге, глядя на разрушенный мир своей мечты.

Можно было догнать Галю. Она, наверно, стоит сейчас на причале или на палубе маленького пароходика, который он только что видел, и смотрит, смотрит на город, ожидая, когда Староверов сбежит к ней по каменным ступеням портовой лестницы. Она, наверно, тотчас же вернется в опустевший номер, очень может быть, что завтра она полетит с ним в Москву, потом в Индию или в Китай, куда позовут его дела. Но Староверову не хотелось делать ни одного движения.

Он медленно опустился в кресло, стоявшее у самой двери, и замер, глядя на белый в ночных сумерках квадратик записки, лежавшей на столе.

Остались только воспоминания, но они лишь ослабляли волю.

И отказаться от них он не мог…

Хозяин Красных Гор

1

Филипп Иляшев, хозяин Красных Гор, пришел к секретарю райкома товарищу Саламатову. За плечами у него был тяжелый пестерь — плетенный из бересты мешок овальной формы, в котором охотники носят свои припасы. Поверх ватной тужурки накинут лузан — кожаная безрукавка, напоминающая своим видом панцирь. Нож свисал до колена, позванивая цепочкой и амулетами, прикованными к ножнам. Иляшев снял пестерь с плеч, поставил его в угол, прислонил к стенке двуствольное ружье, медленно подошел к столу и протянул секретарю негнущуюся, словно каменную, ладонь. Секретарь молча кивнул на стул и достал коробку папирос, которую держал для особо важных гостей.

Хозяин Красных Гор бережно подержал коробочку на ладони, отложил ее и вынул берестяную тавлинку. Насыпав в ямку у большого пальца понюшку табаку, он протянул тавлинку секретарю. Секретарь молча и так же серьезно взял табак. Оба взглянули в глаза друг другу, как бы мысленно желая здоровья, понюхали. Секретарь побагровел и зачихал. Иляшев только пошевелил ноздрями, втягивая зелье поглубже.

Окончив церемониал, секретарь задал ему первый вопрос о здоровье семьи. Хотя Саламатов и знал, что остяк Иляшев давно живет один, но без этого вопроса нельзя переходить к делам. Хозяин Красных Гор ответил, что надеется увидеть семью в здоровье и довольстве, и задал такой же вопрос Саламатову, хотя и Иляшев знал, что секретарь живет по-холостому. Но ему нравилось, что секретарь уважает обычаи его народа, и он продолжал этот приятный, церемонный разговор. Между тем секретарша Саламатова, ругаясь что есть мочи, бегала из столовой в райком и обратно, торопя заведующего с приготовлением чая. На этот счет Саламатов отдал строжайшее приказание: если столовая закрыта, несите свой самовар в райком, но чтобы к приходу Иляшева и его родичей чай был. И действительно, не успел еще Иляшев закончить полагающихся по обычаю вопросов, как девушка из столовой принесла чайник и две кружки, вазочку с сахаром, дневную порцию хлеба.

Окончив чаепитие, Иляшев достал из-за пазухи свернутую газету, осторожно разгладил ее заскорузлыми руками, положил перед секретарем, ткнул пальцем в «окно» над текстом и спросил:

— Ты писал?

Секретарь знал, что для остяков всякая бумага с печатью означала, что ее автор — Саламатов. Поэтому он требовал, чтобы бумажки, направляемые из города в охотничьи колхозы, давали ему на визу. Он терпеть не мог бестолковщины и умаления власти, которые происходили, когда непонимающие люди пытались засылать к остякам свои директивы. Но газета!.. Он пристально всмотрелся в текст, напечатанный наверху газетного листа. Там редактор заверстал в виде лозунга на три колонки несколько строк:

«Красной Армии необходим металл для победы над захватчиками!

Металл — это пушки, снаряды, танки, самолеты!

Дадим государству как можно больше металла!»

Все в порядке. Что тут удивило Иляшева? Правда, остяки знали металл только в виде топоров, капканов, ножей, котлов, но в прошлом году, перед призывом в армию, Саламатов послал в охотничьи колхозы инструкторов Осоавиахима. Они все рассказали о войне. Восемнадцать снайперов-остяков воюют сейчас с фашистами, и недавно от командования их части пришло письмо с благодарностью за отлично подготовленных стрелков и разведчиков. Все эти мысли промелькнули мгновенно, но Саламатов так и не понял, к чему клонит разговор Иляшев.

— Ты писал? — снова спросил Иляшев.

— Я. — Секретарь привык к тому, что лесной народ за все спрашивал с него.

Иляшев встал, принес из угла свой пестерь, поставил его на стул и нагнулся над ним, похожий чем-то на колдуна, готовящего чудо. Скуластое лицо его с редкой седой бороденкой, с черными узкими глазами было сосредоточенным и важным. Длинные, почти достигавшие колен руки действовали медленно и как-то торжественно.

Между тем Саламатов раздумывал над тем, стоило ли редактору так широковещательно и торжественно говорить о металле в районе, где с тысяча девятьсот четвертого года, после того, как французы обанкротились на доменных печах, не было разговоров о металле. Только этой весной Саламатов добился, чтобы из области прислали разведчиков проверить железную руду под Чувалом, рассчитывая восстановить хоть одну из ликвидированных печей. Он понимал, что разведчики работают плохо, их не устраивает бездорожный пустынный район, где в ушах и день и ночь стоит комариный звон. Пожалуй, надо сказать редактору, чтобы он не печатал такие «шапки» в газете. Где уж говорить о металле, если не из чего поковать гвозди и лемехи. И не стоит вводить в заблуждение простодушных лесных охотников.

Он взглянул на Иляшева. Хозяин Красных Гор с необычайной гордостью выкладывал на стол какие-то удивительные инструменты. Он вынул из пестеря продолговатый молоток на деревянной рукоятке, гладкой и как бы лакированной от времени, затем нечто похожее на пробойник, тоже на рукоятке, какие-то ножи, зубила, даже маленькую наковальню. Все это он поставил на стол секретаря, выпрямился и сказал:

— Вот!

— Что вот? — изумился секретарь.

— Железо! — гордо сказал Иляшев.

— Ну и что?

— Возьми.

— Постой, постой, — секретарь удивленно посмотрел на Иляшева. — Зачем же мне инструменты? Они же тебе самому нужны!

— Ты писал: «Дадим государству как можно больше металла!» — Это он произнес с особой торжественностью, как малограмотные люди произносят заученную книжную речь.

— Ай, чудак человек! Да не об этом же речь! — воскликнул Саламатов. — Нужно много металла. Понимаешь?

— Больше нет, — грустно ответил Иляшев.

— И не о таком металле идет речь. Нужно много чугуна, железа, надо новые руды искать — тот камень, из которого железо делают. Понимаешь?

— Это тоже неплохое железо, — упрямо сказал Иляшев. — Им еще мой третий отец работал, и мой четвертый отец работал, и мой пятый отец работал. Этот молоток любое железо гнет, этот пробойник в любом железе дыру пробивает. Вот какое это железо, а ты думаешь — плохое железо! — с обидой закончил он.

— Да не о том же разговор!..

— Как не о том? — возмутился Иляшев.

Он взял со стола пробойник и помахал им в воздухе.

— Знаешь, какое это железо? Все мои отцы им стрелы резали, капканы гнули, пищали сверлили. Вот какое это железо! Смотри!

Иляшев вынул свой охотничий нож, положил на край стола и легонько ударил по нему пробойником. Искры вырвались из стали. Он протянул нож Саламатову.

— Смотри!

Саламатов с изумлением рассматривал нож. На блестящем лезвии отпечаталась тонкая тамга — родовое клеймо остяцкого оружейника — прямой турий рог. Он видел это клеймо на чудских панцирях и широких клинках, на жертвенных ножах шаманов и всегда удивлялся тому, каким образом можно поставить на откаленной и полированной стали такое тонкое клеймо. Саламатов протянул руку и поднял то, что ему казалось похожим на пробойник. Это и была тамга кузнеца и оружейника. Небольшой молоток с одним острым концом, в котором была врезана тамга, и другим широким, по которому можно было в случае надобности бить молотком, — этот небольшой молоток был необычайно тяжел. Он не шел в сравнение по тяжести ни с каким металлом. И он был очень тонко отделан. Видно было, что им работали многие поколения людей, которые любили орудия своего труда и гордились ими. По всей рукоятке шла резьба. Затвердевшее от времени дерево, неоднократно проваренное в медвежьем жиру, стало совершенно черным. Олени и лайки, вырезанные с терпением и мастерством, бежали по рукояти вплоть до обушка. В том месте, где это орудие держала рука хозяина, резьба стерлась от времени. Сама тамга была обрезана очень неровно, но мастер отполировал и ее. Иляшев сказал, что этой тамгой работали его третий отец, четвертый и пятый. Третий отец — это дед, четвертый — прадед, пятый — прапрадед. Это уже три века. Да, может быть, до прапрадеда были еще другие знатоки и мастера, о которых не знал Иляшев. Музейная редкость!

Теперь он с особым вниманием смотрел и на другие инструменты, перебирая их. Все они были похожи по виду на каменные, необычайно тяжелы, сделаны грубо, но каждое казалось отполированным. Иляшев взял один из ножей, показал его, как фокусник.

— Теперь таких нет. Стекло может резать.

— Ну уж и стекло! — усомнился секретарь.

Иляшев протянул руку над письменным столом секретаря, опустил острие ножа на стекло и провел им наискось. Секретарь удивленно смотрел на белую царапину, выступившую на стекле. Царапина была молочного цвета, значит стекло было прорезано довольно глубоко. Он тронул пальцем. Царапина явственно прощупывалась.

— Чудеса! — сказал он и взял телефонную трубку.

Он позвонил в гостиницу, разыскивая начальника разведывательной партии. Начальник обещал прийти.

Саламатов задумчиво рассматривал полированную плоскость металла. Он знал чудесное ремесло полировщиков. В районе жило несколько семей, работавших по камню. Он часто заезжал к ним, любуясь ловкой работой, расспрашивал о секретах их ремесла. Ему хотелось организовать артель, дать старым мастерам учеников, чтобы их искусство не умерло с ними. Там он видел, как при помощи пучков из простого болотного хвоща мастера полировали гранит. Неделями они протирали камень хвощом, они говорили, что в хвоще есть невидимые частицы кремнезема, которые и полируют каменные изделия. Но отполировать такой твердый минерал, из которого сделаны эти инструменты, — тут никакой кремнезем не поможет. И он снова с уважением оглядывал эти изделия старинных мастеров.

Широко распахнулась дверь кабинета. Вошел Палехов, начальник разведки. Он пробежал до стола, потряс руку Саламатова, крича:

— А я давно хотел зайти, да, знаешь, все некогда… А ты тут звонишь.

Саламатов встал, указал на гостя.

— Вот знакомьтесь, хозяин Красных Гор, Филипп Иванович Иляшев.

— А, товарищ Иляшев! — начальник разведки схватил руку Филиппа и радостно потряс ее. — Давно, давно хотел с вами познакомиться. Все собираюсь в ваш заповедник на охоту…

— Тебе нельзя, — сурово сказал Иляшев.

— Это почему же?

— Зверь шумных людей не любит, — убежденно сказал остяк.

Палехов не нашелся с ответом, но обиделся на остяка и, обернувшись к Саламатову, спросил:

— Зачем звал?

Саламатов, улыбаясь на его замешательство, показал на стол. Палехов схватил молоток, помахал им в воздухе, бросил на стол, взял другой инструмент, посмотрел на секретаря и закричал:

— Чудеса! Это же вольфрам! Ты понимаешь, что это такое? Нет, ни черта ты не понимаешь! Это же ордена, всем и каждому! Это же на весь мир шум и гам! Это же премия! А ты нас держишь на какой-то паршивой красной железнячке, которую даже господа французы бросили! Да ты нам дай вот это! Тогда у тебя завтра же здесь будут рудники, заводы, сто тысяч рабочих, снабжение по литере «А», и сами золотоскупщики будут к тебе за пайками бегать! Где он? Я спрашиваю, где он лежит? Ну?

Саламатов задумчиво потер виски и глаза под очками.

— Вот оно что! — протянул он. — Я так и думал: если это не метеорит, то что же это может быть?

— Да ты что? — закричал Палехов. — Спишь или бредишь? Ты говори, не томи душу! Где он находится? Это же сплавленные куски из богатого месторождения. Где лежит руда, я спрашиваю?

— Это ты вот у него спроси, — сказал Саламатов, кивнув на Иляшева.

Палехов мгновенно притих.

— Больше у меня нету, — сказал Иляшев с сожалением.

Он внимательно посмотрел на начальство. Коротконогий и шумливый второй начальник ему не нравился, но Иляшев находился в гостях и не мог сказать, чтобы шумливый человек ушел. А шумливый человек подсел к нему, похлопал его по колену, умильно заглянул в глаза и заговорил:

— Товарищ Иляшев, ведь эти инструменты не с неба свалились?

— Зачем с неба, — солидно поддержал разговор Иляшев. — Мой третий отец, и мой четвертый отец, и мой пятый отец ими работали. Зачем с неба?

— Ведь они этот металл где-то добыли? Вы только укажите мне место! Я вам, знаете, что подарю? Я вам лошадь подарю, по Красным Горам будете ездить…

— Лошадь у меня есть, — равнодушно кивнул Иляшев на окно.

— Мы вам дом в городе подарим…

— Зачем дом? — удивился Иляшев. — У меня три чума есть. Жену найду, на свадьбу приглашу. Из города далеко в Красные Горы ездить.

Саламатов выразительно кивнул Палехову на дверь. Начальник разведки встал, с огорчением посмотрел на остяка и вышел. За дверью он прильнул ухом к скважине замка, махая рукой на негодующую секретаршу.

Саламатов сказал:

— Ты на него не обижайся. Ветер тоже шумит, а комаров отгоняет.

Палехов выпрямился с видом оскорбленного достоинства, но не удержался и снова прильнул ухом к двери.

— Шумный человек — пустой человек, — сказал Иляшев. — Ветром надуется — большой кажется, ветер выйдет — запах плохой…

Палехов отскочил от двери и со скучающим видом подсел к столу секретарши, ожидая, чем кончится разговор секретаря с Иляшевым. Уйти он уже не мог. Он ясно видел эти богатейшие залежи вольфрама — они где-то недалеко, они не могут ускользнуть от Палехова, как исчезли все его мечты о стихийных открытиях, о славе, о наградах. Что это такое, в самом деле? Вместо откровенного разговора остяк отвечает оскорблениями, а Саламатов только посмеивается, и нет того, чтобы защитить авторитет инженера! Палехов так разнервничался, что уже не мог прислушиваться к голосам за дверью, которые звучали все громче и громче.

Но вот Иляшев вышел из кабинета, кивнул секретарше, не желая замечать Палехова, и осторожно закрыл за собою дверь, чтобы не скрипнула и не стукнула. Палехов увидел в окно, как Иляшев сел на лохматого конька и повернул к магазину.

Сгорая от нетерпения, инженер ворвался в кабинет. Саламатов сидел за столом и что-то записывал в толстую тетрадку. Он поднял голову.

— А, ты еще не ушел? Ну и хорошо… — и продолжал писать.

Инструментов на столе уже не было. Палехов окинул комнату взглядом. Вдоль стены стояли витрины, и в них за стеклом лежали удивительные образцы природных богатств края. Рядом с алмазом, найденным в зобу убитого глухаря, рядом с куском кварца, почти желтым от крапинок золота, лежала обыкновенная глина, из которой местные кустари лепили размокавшие от воды посудины. Тут было собрано все, чем жил район, о чем мечтали в районе, что в нем добывали и собирались добывать. Но инструментов не было.

— Где же вольфрам? — испуганно спросил Палехов.

Он уже придумал, как обеспечить свое участие в этом большом деле. Надо было взять один из кусков вольфрама для исследования и немедленно переслать его в область, указав, что месторождение открыто тремя товарищами — Палеховым, Саламатовым и Иляшевым. Черт с ним, что придется поделиться славой, но секретарь-то заставит Иляшева указать месторождение.

— Ты об этих инструментах? Так я отдал их Иляшеву. Неудобно все-таки родовые инструменты отбирать.

Он не обратил внимания на вытянувшееся лицо Палехова.

— Пришли-ка мне одного из твоих пареньков, помоложе да половчее.

— Что же вы, товарищ секретарь, наделали? — жалобно сказал начальник разведки. — Неужели вы не поняли, что эти инструменты дороже золота!

— Ну, довольно тебе плакать. Сделай, как говорю. Мне некогда, извини!

У Саламатова зазвенел голос, и Палехов медленно отступил к двери.

2

Иляшева назвали хозяином Красных Гор в то время, когда комиссия из центра определила быть в Красных Горах заповеднику. Иляшев, прослышав об этом, пришел в город и сказал, что в Красных Горах с древних времен проживал его род и что он всю жизнь охранял эти урочища от пришлых охотников и теперь никого туда не пустит. Саламатов уговорил комиссию назначить Иляшева заведующим заповедником. Ему дали трех биологов, построили два дома для научной станции и домик для сотрудников, но остяк остался в своем берестяном чуме. Письменные дела вел старший сотрудник научной станции, а Иляшев следил за зверями. В районе постепенно исчезали ценные пушные звери, редко охотники встречали куницу, соболя или кидуса. Но в заповеднике зверь размножился.

В первый год войны Иляшев заметил много пришлого зверя. Старик хвастал тем, что знает всех своих зверей по фамилиям, а теперь пришло много чужаков, которые портят его питомцев. Добившись разрешения, он вызвал лучших охотников района и произвел отстрел ценного зверя. Заповедник сразу привлек к себе внимание властей — оказалось, что Иляшев делает большое, полезное дело.

Красные Горы — граница заповедника — находились в пятнадцати километрах от города. Это были три массивные скалы красноватого песчаника, видимые со всех почти точек района. За ними начинались горные увалы, переходившие в Главный Уральский хребет. Между этими скалами и разместились питомцы Иляшева. В одной из лощин были построены вольеры для молодняка. Почти прирученные звери сами шли сюда на прикормку и заселяли этот звериный городок. Остяк обходил его ежедневно, радуясь приплоду, примечая особенно ценных по меху зверьков, подбирая для лучших самцов чистопородных самочек, отлавливая их для присадки. Старший научный сотрудник обучал старика разным научным методам, но больше сам учился у старого зверолова. Только один Иляшев из всех охотников района умел подзывать к себе дикого зверя и разговаривать с ним так, что зверь не пугался его голоса.

Браконьеры не осмеливались переступить границу заповедника. Старик каким-то чутьем узнавал о нарушителях — говорили, что сами звери приходили с жалобой к старому колдуну. При встрече с Иляшевым охотнику было проще всего отдать ружье, потому что старик при первом знаке сопротивления стрелял разрывной пулей «жекан» в приклад охотничьего ружья и дробил его вдребезги. А без ружья сопротивляться ему никто не мог.

Был случай, когда его пытались подкараулить в лесу. Он вышел прямо на засаду, крикнул злоумышленникам, чтобы те стреляли. Когда злоумышленники выстрелили, Иляшев исчез. Перед ними стояло расщепленное пулями сухое дерево, а охотник подкрался сзади и всадил им по заряду беличьей дроби в мягкие места. С тех пор браконьеры предпочитали переваливать за легкой добычей на Печору и охотиться в соседнем Верх-Ылычском заповеднике.

Филипп Иляшев любил и сам рассказывать, как его слушается всякий зверь! Этим он придавал себе особую значительность, а он любил почтение и требовал его при всяком случае.

В первый год войны в город забежала лосиха с лосенком. Волчья стая, преследовавшая ее, отстала только в пригороде. Лосиха из последних сил — она была изранена волками — перемахнула изгородь городского парка, лосенок остался снаружи и растерянно замычал. Лосиха еще раз собралась с силами, ударила комолым лбом под низ изгороди, как делала, пробиваясь к загороженным стогам сена, и свалила целое прясло столбовой горожи. Утром весь город сбежался посмотреть на чудо. Лосиха и лосенок лежали около сена, которое сторож парка накосил для своих коз, и мирно жевали. Ослабевший зверь присмирел, только диковато озирался на людей. Иляшев, приехавший за продуктами, узнал об этом, растолкал зрителей, присел на корточки перед лосихой и заговорил с нею на своем лесном языке. Он говорил долго, скормил ей недельный паек хлеба — лосиха брала хлеб с руки, — потом встал и пошел, посыпая свой след солью. Лосиха тихо пошла за ним. Лосенок бежал рядом и все обнюхивал карманы старого остяка. Весь город вышел провожать Иляшева. Это был необычайный триумф хозяина Красных Гор.

С той поры никто не смел перечить старику, когда он рассказывал о своих питомцах и их нравах. Лучшие охотники считали за честь, если старик заходил к ним выпить кружку домашней браги. И он был вполне доволен своей судьбой.

И вот сейчас Иляшев мрачно оглядывал заповедник, поднявшись на вершину Красной Горы. Отшумевшее лето медленно уходило на юг. Все, что виднелось к северу, было покрыто мягким желтоватым налетом осени. Хвоя потеряла свою летнюю окраску. Реки стали синими-синими, словно все серебро в них опустилось на дно. Береговые луга, где Иляшев ставил сено для своих лосей, желтели свежей отавой. По ним бродили стайки ланей и лосиные стада. Жирные птицы сидели на березах, оглядывая старика и разговаривая с ним на птичьем языке. Белка взобралась на лиственницу, зацокотала по-своему, приветствуя хозяина. Кидус, темной, почти соболиной окраски — помесь соболя и куницы, — метнулся было за белкой, но увидел старика и присел на сучке, помахивая хвостом и притворяясь перед хозяином, что он хотел только поиграть с белкой. Пестрые бурундуки подняли мордочки и просвистели приветствие.

Иляшев сидел верхом на своем маленьком косматом коньке и слушал голоса птиц, зверей и леса. «Что ты хмуришься, хозяин, — говорили они, — пустое дело тебя занимает, оставайся с нами». И, увидев, что его не веселят их голоса, вдруг примолкли. И сразу стало тихо. Иляшев взглянул на небо, увидел черную тучу, незаметно подкравшуюся к нему, заметил, что она набухла и почти касается своими сосцами Красных Гор. Он заторопил коня. Горы сейчас подоят тучное небо, дождь упадет на землю, прибавит воды в озерах и курьях, чтобы зверь спокойнее жировал на сытной земле, чтобы в плавнях разводились последние выводки жуков и козявок, чтобы перелетные птицы пришли на старые становища подкормиться перед долгим путешествием. Иляшев хлестнул коня и съехал с горы, чтобы не мешать туче излиться дождем: туча не любит, когда кто-нибудь видит, как начинается дождь.

Он пересек просеку, оглядывая стволы лиственниц, и видел, что они здоровы и полны соков. Ягельник похрустывал под ногами, белый и плотный. Филипп оглядел купу приметных кедров; шишки их налились и уже трескались, две кедровки взлетели над ними. Филипп покачал головой, птицы крали пищу у соболя и куницы. Придется повесить на кедрах силки — нельзя позволять этой вертлявой, всех передразнивающей птице заниматься воровством. Кедровник кормит зверя, а птица должна найти другие корма. Вот стоят рябины. Глухари уже прилетают кормиться к ним — внизу наклевано много ягоды. Рябчики объедают еловую шишку. Белка тащит в свой домик колосья пырея и дудку черемши. Всякая птица и всякий зверь готовятся к зиме.

Все рассмотрел Иляшев, но на сердце не стало легче. Хороший мужик Саламатов, но трудную задачу он задал Иляшеву. Куда Иляшев денет все свое хозяйство, если займется поручением секретаря? Трудно старику браться за незнакомое дело, глупый станет смеяться, умный будет жалеть. Как ни гадай, все плохо!

Он расседлал коня и пустил его на луговину. Если конь учует одного волка — он отобьется, если учует много волков — он прибежит пожаловаться хозяину, и Иляшев отгонит зверя. Давно уже не смотрел Иляшев на волчьи логова. Надо бы отстрелять худого зверя, пока не принес вреда хозяйству. Много забот у хозяина Красных Гор, напрасно он взял на себя еще одну заботу.

3

Рано утром в заповедник приехал молодой паренек небольшого роста, очень ловкий и быстрый в движениях. Он спрыгнул с коня, оставив торока за седлом, спросил товарища Иляшева и прошел в чум. Иляшев напоил гостя чаем, внимательно разглядывая его, пока тот ел дичину и рыбу. Сославшись на какое-то дело, старик вышел из чума, внимательно оглядел лошадь гостя, потрогал саперные лопатки, привязанные к седлу. Лошадь заседлана умело — ничего худого не скажешь: все было крепко увязано, даже железо не бренчало на вязках седла.

Гость наелся и неожиданно вышел из чума. Иляшев смутился, но паренек молчал, как и подобает молодому перед стариком. Тогда Иляшев прошел в контору, отдал старшему сотруднику печать заповедника, попросил его смотреть за зверями, пока он будет в отлучке, в случае чего идти к самому Саламатову, попрощался и вышел.

Гость ждал его около своего коня, готовый к выезду. Иляшев свистнул своего конька, и тот прибежал на его зов, как собака. Торока у Иляшева были заготовлены еще с вечера. Он оседлал коня, повернулся лицом к востоку, молчаливо молясь о благополучном пути, сел в седло и тронул повод.

— Поехали, Иван, — сказал он.

Гость — Иван Матвеевич Суслов, инженер-геолог, — тронул повод, но, когда старик повернул на север, догнал его и, указав рукой на черный гребешок Размытых гор, которые лежали в центре заповедника, спросил:

— Не повернуть ли туда?

Смуглое лицо Иляшева искривилось презрительной усмешкой. Суслов промолчал и поехал следом.

Весь день они ехали на север. Иляшев по-прежнему внимательно следил за своим спутником. Человек ехал спокойно, не торопил его, не отставал, не заговаривал первым — все это нравилось старику.

К вечеру они пересекли заповедник у северной границы, вошли в нехоженые леса, держась логов между горами, чтобы не томить лошадей, переночевали на берегу Колчима. Всю ночь они слышали волчьи голоса — осень поворачивала на мороз. И в самом деле, поутру лес оделся инеем, кони стояли под деревьями, дрожа всем телом. На завтрак Суслов убил глухаря.

Старику понравилось, что он хорошо стрелял, что убил только одну птицу, быстро приготовил ее и пригласил старика. Иляшев стал разговорчивей. Он объяснил Суслову, что они едут по землям его рода. Земель было много, а людей мало, теперь же свободных земель стало совсем мало. Вот у немцев, говорят, приплод большой, — Гитлер решил выжечь всю русскую землю и пустить на нее фашистов, только не придется им гулять по чужой земле… Суслов уважительно слушал его речи, к слову и сам сказал о том, что на фашистов есть управа в нашей стране — хорошее железо родит русская земля, и попросил у Иляшева посмотреть его тамгу. Иляшев дал ему тамгу и молоток и объяснил, как она ставит клейма. Суслов переклеймил все свои инструменты, удивляясь силе тамги. Даже на ружейном стволе оставил отметину на память, чего, правда, делать не следовало, ружье не забава, но Иляшев простил и это — паренек думал о деле.

В этот день Иляшев часто слезал с лошади, присматриваясь к берегам реки Колчима, подлезал под нависшие скалы, ощупывал почву. Суслов следил за его поисками, не слезая со своего коня, но не торопил старика.

В полдень они остановились под скалами, поели. Суслов начал седлать коня, но Иляшев остановил его:

— Тут жил мой первый отец и мой второй отец… Пойдем — покажу.

Иляшев пошел вдоль берега по кустам, ступая почти неслышно, раздвигая кусты, чтобы не помять ветки. Суслов пробирался за ним. Вскоре открылась пещера. У пещеры лежала кучка смолья, словно человек ненадолго ушел из своего убежища, скоро вернется и осветит свой путь. Но смолье все истлело, горело слабо. Иляшев вполз в пещеру. Суслов последовал за ним. Большая, очищенная от сталактитов и сталагмитов пещера открылась перед ним. Она освещалась прорубленным в своде отверстием. Суслов с невольным почтением рассматривал это родовое жилье. По бокам большой, почти четырехугольной комнаты стояли скамьи. Камин и скамьи были каменные. У порога лежала куча костей, мусора. Стены заплесневели от сырости. Было холодно. Суслов ковырнул ножом слежавшийся мусор. Среди костей он нашел мелкие осколки того камня, из которого были сделаны инструменты Иляшева.

Два дня после этого Суслов обследовал прибрежные скалы, надеясь найти те места, откуда древние мастера брали ценный металл. Ничего не было окрест, что напоминало бы о шахтах или о кричных печах, какие остались в разных местах Урала от старых населенцев. Он нашел только несколько дешевых украшений из истлевшей меди и стекла. На третий день Иляшев оседлал лошадь, Суслов сделал то же, и они отъехали от пещеры, не выказывая ни радости, ни сожаления.

Так началась их скитальческая жизнь.

Они двигались все дальше и дальше, описывая огромную дугу, центром которой был Красногорск, двигались сначала на север, северо-запад, потом на запад, юго-запад, на юг. Они прошли не меньше пятисот километров. Суслов заносил на свою походную карту все новые и новые стоянки прежних жителей этой земли. Он обыскал несколько могильников, где еще дотлевали мертвецы в подвешенных к деревьям колодах. Он посетил чудские города, от которых остались только размытые дождями глиняные валы да рвы, заросшие вековым лесом. Он находил блюда времен Сассанидов, когда чудские земли были центром оживленной торговли, находил наконечники стрел, отмеченных старой тамгой Иляшева, обломки византийских шлемов и панцирей, находил много такого, что вызвало бы восторг в мире археологов, но того, что он искал, здесь не было.

Выпал снег. Все труднее становилось кормить лошадей. Отощавшие кони жалобно ржали, просились домой. Иногда они, оборвав стреножье, убегали от хозяев, но волчьи стаи, караулившие вокруг, пригоняли их обратно. Иляшев и Суслов переплывали реки, связав вицами два-три бревна, ведя по ледяной воде лошадей. Иногда они заходили в селения, где на них смотрели, как на беглых арестантов. Там они пополняли запасы пищи, предъявляя грозные грамоты Саламатова. В одном селе они оставили своих коней до весны, и Суслов отправил со случайным попутчиком длинный рапорт о поисках и весь запас найденного им металла. Ценные находки они запаковали в присутствии председателя сельсовета и оставили ему на хранение, а сами снова ушли в лес, передвигаясь на лыжах.

Один раз их, обмороженных и полумертвых, подобрали в лесу охотники из поисковой партии нефтяников. Иляшев был болен. Суслов провозился с ним на базе у нефтяников неделю. Старик встал и, когда Суслов предложил оставить поиски до весны, закричал на Суслова, пригрозил Саламатовым, проявил самую необыкновенную прыть. Они снова ушли в лес. Это был конец ноября. Снега в лесу лежало не меньше чем на метр, морозы доходили до сорока градусов.

Труднее всего в это время было отрывать снег на становищах, которые Иляшев находил каким-то звериным чутьем. Иногда Суслову казалось, что у старика есть тайная карта района, на которой нанесены все эти вымершие города и становища народа, который был оседлым, потом стал кочевым, а теперь снова осел на землю. Но чем дальше они уходили на юг и юго-запад, тем меньше попадалась им следов камня. Тогда старик снова повернул к Красногорску. Теперь они подходили к нему с юга.

Последние становища они отыскали на реке Вышьюре. Здесь Суслов нашел несколько инструментов, похожих на те, какие были у Иляшева. Но земля здесь не носила никаких следов руды. Иногда Суслову казалось, что он сошел с ума, ходит по тайге с другим сумасшедшим, когда надо серьезно работать, искать металл.

«Что мне надо здесь, в этой мертвой тайге?» — думал Суслов, но по утрам он вставал первым, кипятил снеговую воду, поил больного старика спитым чаем с сухарями или каким-нибудь бульоном из дичи. Да и дичи-то иногда не хватало, приходилось голодать по два-три дня, так как Иляшев не давал времени для охоты.

Они не знали сводок с фронта, а в это время фашисты были разбиты и бежали на запад, оставляя Кавказ и Харьковщину.

Они услышали об этом на Красногорской трассе, которая соединяла район с остальным миром, от шофера первой же машины. Суслов сел на снег и вдруг почувствовал слезы на глазах. Иляшев отдыхал, стоя на лыжах. Он, по-видимому, понял состояние товарища и не торопил его. До Красногорска по трассе было сто двадцать километров. На пути их ждали теплые, гостеприимные села. Любая машина подвезла бы их. Тем более деньги были, были и такие документы, что шоферы не осмелились бы отказать. Но Иляшев шагнул вперед, и, как бы поднятый каким-то принуждением, Суслов скатился с трассы в редкий болотный лесок.

Теперь им недоставало дня на переходы. Они шли и в темноте. Рано утром Иляшев поворачивал тлеющие головни надьи — охотничьего огня и кричал:

— Вставай, Иван!

Суслов ощупывал ноющие ноги, обмороженные еще в первые заморозки на переходах через болота.

Ноги теперь опухали, мелкие нарывчики гноились, но старик ослабел еще больше, однако не сдавался, и Суслов вставал.

Была какая-то дерзкая вера у старика, которая владела и Сусловым. Прежние жители этой земли где-то брали металл для своих поделок, месторождение должно быть неподалеку от их селений. А если старик знает каким-то колдовским способом все старые поселения по рекам и лесам этого края, он приведет когда-нибудь Суслова на то место, от которого начнется праздничный путь металла. И он шел за стариком как одержимый, забывая боль, усталость, холод и голод.

Чем ближе они подходили к Красногорску, тем реже становились городища, а может быть, старик разуверился в своих поисках и пропускал их, занесенные снегом, засыпанные прахом времени. Только два раза остановились они в течение пяти последних дней пути. И оба раза ничто не утешило Суслова. Он уже не желал даже нагибаться за обломками шлемов, за топорами, за украшениями, которые сохраняли еще цвет металла, когда их очищали от земли. И все больше ругал себя Суслов за то, что так бессмысленно убил время. Он уже понимал теперь, что ему придется долго отдыхать после этого путешествия. Идти становилось все труднее. Даже старик стал ласковей будить его по утрам, как-то он осмотрел его ноги, отыскал кедровой смолы, сварил какое-то вонючее лекарство и заставил пролежать целый день.

В этот день он с каким-то уважением смотрел на Суслова и все допытывался, куда и как употребляется металл, который они ищут, дорого ли он стоит. И очень удивился, когда Суслов сказал, что он дешевле золота.

— К чему же такие муки терпеть? — спросил старик.

Суслов, растроганный его заботой и теплом походного костра, съевший сытный обед, хотя теперь, казалось, никакой обед не насыщал, худой, оборванный, сидел на сушке и рассказывал старику все известные ему истории открывателей. Но чем больше он говорил, тем сильнее давило его чувство зависти к этим открывателям, которые, пусть ценою нечеловеческих усилий, все же добивались своего. А чем он сам сможет похвастать в тот день, когда больной и усталый явится перед глазами Палехова? Да начальник съест его вместе с потрохами!.. Ничем не поможет ему и Саламатов.

Здесь Палехов притворится, что все в порядке, а потом, когда они перейдут на стационарную работу в тресте, он, конечно, отыграется на своем помощнике.

Вдруг Иляшев сказал:

— Завтра идем домой.

Суслов сначала опешил. Потом он недоуменно и злобно закричал:

— Как домой?

— Болен ты, — пояснил Иляшев.

— Ну нет, дорогой мой, — рассердился Суслов. — Ты эти штуки брось. У тебя, наверно, есть еще десяток таких мест, где твои предки жили. Пока все не обойдем, не вернемся! Слышишь?

— Дурак вышел на дорогу и нашел кошелек. Подумал дурак, что кошельками вся дорога усыпана, и шел по ней до тех пор, пока не умер с голоду. Мы тоже дураки, но тот дурак, который на полдороге остановится, глуп только наполовину…

Суслов кричал, ругался, но Иляшев был непреклонен. Утром он повернул на Красногорск, точно у него в руках был компас. Суслов сверился по карте. Они шли домой.

4

Через два дня они вновь пересекли границу заповедника, входя в него с востока. Иляшев, увидев вдали Красные Горы, заметно оживился, улыбался, оглядывал приметные места. Найдя скелет задранного волками лосенка, он помрачнел, выругал своего помощника. Впервые он заговорил о своем лесном хозяйстве. Он чувствовал себя дома, хотя предстояло идти до станции еще два дня. И в самом деле, звери словно узнавали его. Соболь пробежал над самой головой старика и долго смотрел на путников, недвижно сидя на толстом суковатом кедраче. Лисица пересекла им дорогу, оглянулась и, словно узнав своих, не убыстрила шага. А Иляшев шел все медленнее, разговаривая на родном языке с птицами, зверями и деревьями. И чем дальше он шел, тем печальнее становился его разговор. Суслов заметил, что старик почти плачет, слова его похожи на погребальное причитание.

К вечеру они пришли к Размытым горам. Когда-то здесь был мощный хребет, но время состарило его, вода смыла горные кряжи, остались только черные зубья скал и камней. Здесь надо было ночевать последний раз. До станции оставалось еще двадцать километров. Суслов развел костер, старик ушел подальше от огня и застрелил кедровку. Суслов обиделся, он никогда не ел этой птицы, но теперь он был гостем и промолчал.

Утром они долго лежали, тихо разговаривая о своем длинном походе, пригреваемые дружелюбным пламенем костра. Идти оставалось так мало, что можно было не торопиться. Вдруг старик встал.

— Пойдем! — строго сказал он.

Суслов обулся, сунул сразу занывшие ноги в крепление лыж, шагнул вперед. Но старик свернул с положенного пути, прошел несколько шагов, ударил палкой по снеговой шапке на камне. Снег осыпался с тонким скрипом. Старик ткнул палкой под камень. Суслов увидел дыру, вход еще в одну пещеру. Старик отстранился и сказал:

— Смотри!

Суслов шагнул в пещеру. Она круто опускалась вниз. Стены ее были выбиты в скале человеком. Это можно было определить по неровным плоскостям и углублениям, произведенным кирками древних шахтеров. Пол был усыпан остатками руды. Суслов загреб в горсть эту тяжелую пыль и увидел вольфрамит. Он забыл все. Он полз на четвереньках по спуску этого древнего шахтного хода, все больше углубляясь по падению вольфрамитовой жилы. Он как бы видел в темноте все ходы кварцевых пород, в которых когда-то застывал расплавленный жаром земли и выдвинутый силой сжатия на поверхность земли вольфрам. И когда он наткнулся на разрушенную ударами древних инструментов брошенную жилу, он уже знал, сколько здесь может быть руды, как начинать добычу, где пробурить квершлаги, чтобы подсечь коренную жилу.

Шатаясь, он вышел на свет и крикнул:

— Филипп Иванович!

Никто не отвечал. Он прошел по следам старика. Тонкий печальный голос долетел до него из ползучего кедрача. Он увидел сидящего на корточках Иляшева. Старик причитал прощальный плач:

Звери позабудут имена,

Семена усохнут у травы,

Высохнут крикливые ручьи…

Чьи вы, неродящие поля?

Суслов осторожно тронул его за плечо. Старик поднял незрячие, заплаканные глаза и сказал:

— Иди, Иван, иди! Пути у нас теперь разные…

Суслов постоял над ним, но старик снова запричитал. Он просил прощения у лесных жителей, у трав, деревьев, зверей и птиц в том, что не нашел на земле другого места, откуда люди могли бы добыть нужный им черный камень. В одном только месте был он, этот черный дорогой камень, потому и привел он, хозяин Красных Гор, сюда нового человека, который нарушит мирную дрему земли, разгонит зверей и птиц, выжжет травы и деревья. Старый Иляшев должен будет отходить со зверями все дальше и дальше.

Прервав горький свой сказ, Иляшев еще раз обернулся к Суслову.

— Иди, Иван Матвеевич, тебя Саламатов ждет. Поклонись ему от старика. Прости, что измучил тебя. Искал надежду, а защиту потерял…

Первый раз он назвал Суслова по имени-отчеству, подчеркивая этим новые между ними отношения. Суслов теперь был официальным человеком, представителем власти. Он разрушит его тихое хозяйство, чтобы добыть из земли черный камень. И Суслов понял желание старика остаться одному. Он отошел и долго еще слышал прощальный плач. И все казалось молодому геологу, что звери сбегаются послушать старика, что к нему торопится вот этот тенью мелькнувший соболь, туда же крадется рыжий колонок.

Содержание

Радиус взрыва неизвестен … 3

«Мадонна Благородная» … 154

Взятие Громовицы … 229

Путешествие не состоится … 288

Хозяин Красных Гор … 361

Примечания

1

Чащин вспоминает цикл рассказов А. И. Куприна «Листригоны» и вспоминает неточно. Цикл назван по строке из гомеровской «Одиссеи», в которой говорится, что Одиссей попал в страну листригонов (людоедов). — Прим. автора.

Content

Николай Александрович Асанов
Радиус взрыва неизвестен

Радиус взрыва неизвестен

«Мадонна благородная»

Взятие Громовицы

Путешествие не состоится

Хозяин Красных Гор

Примечания