Миша Бастер

Хардкор

Металлисты

Сергей Окуляр

Фото 1. Очки и концерты, 1986 год. Фото из архива автора

С. О. Детские годы как-то протекали неравномерно. Москва строилась, и когда я родился возле Университета, тут же всех моих переселили в однокомнатную хрущебу. Получалось, если папа на маму залезал, то приходилось проверять, спит их сынок или нет. Девушкам же я сейчас люблю говорить, что родился в середине прошлого века.

Комиссионные были культовыми местами, и каждый продавец таких заведений становился культовым персонажем по определению. Ничего из вещей в обычных магазинах не было, и интересное можно было обнаружить лишь в «комках». Вот, ну детство как детство, а вот когда папаша купил такой музыкальный центр, состоящий из двухканального магнитофона, проигрывателя и радио…

Были такие центры, сработанные как предметы интерьеров в виде тумбы на ножках. Очень популярны стали как раз в конце восьмидесятых, хотя более ранние модификации впечатляли больше. Просто были такие стенки с книжными полками и встроенной аппаратурой.

Да… Конечно же, радио мне нафиг не было нужно, оттуда лилась монотонная бредятина. Только магнитофон и проигрыватель, что впоследствии оказалось ошибочным. Пришел как-то соседский мальчик и просто воткнул туда кусок проволоки. Радио вздрогнуло и заговорило на иностранном языке. Соседу было лет восемнадцать, но у него уже пробивалась седина. Бывает такая склонность у некоторых людей. Этот Коля, сам по себе тихий и интеллигентный, в шоблы ни с кем не сбивался, однажды принес пластиночки и настроил мне радио. Я, конечно же, сразу врубил все на полную катушку и оттуда понеслось: «О мио Майо, мио Майо»… Это были прямые концерты из Вашингтона: концерт поп-музыки номер один и номер два. То поколение много чего боялось, а вот когда я был еще мальчиком, то видал таких хиппарюг, что мама не горюй. В сабо и с полуметровыми клешами. У меня чуть сердце не остановилось. Джинсы, запиленные курточки и на ногах были сабо на огромной платформе на босу ногу. У нас сандалии до сих пор с носками носят, а там сабо с бубенчиками – вилы. Вся эта мода потом вернулась и очень долго адаптировалась. Это сейчас все модные циклы быстротечны, потому что есть индустрия, а тогда все это приходило с надрывом и оставалось на десятилетия. Тогда были стили, а теперь ремейки.

Было еще одно событие значительное для поколения семидесятников. Была такая передача, которая просто сделала римейк на Jesus Christ Superstar. Я помнил это произведение наизусть, и вдруг по телеку проходит какая-то опера. Слова советские, а музыка-то… Для первой половины семидесятых все эти арии Иуды в «Волшебном фонаре», их нахлобучивало не по-детски. Показывали это на Пасху в три часа ночи, и было это шоу каких-то эстрадных артистов. Бенефис актрисы Голубкиной, как потом оказалось, под режиссерством Ефима Гинзбурга.

Было мне лет двенадцать; в школе хулиганил я не больше всех, стандартно. Школьное время – тоска зеленая, которая была разбавлена появлением какого-то мужичка, который спросил: «Кто хочет к миру музыки приобщиться?» Я думаю, ё-мое, конечно хочу. Мужик затеял в школе оркестр и ходил отбирал детишек. Смотрит, у паренька губы как будто бритвой прорезаны – все, говорит, это трубач. Смотрит, ученик ножкой дергает. Подходит и спрашивает: «Ну-ка, ну-ка, а так можешь?» Всё – барабаны. А мне тогда альтушку дали. И я, как в мультфильме про Незнайку, с этой фигней: «Не доросли вы еще до моей музыки»… Я тогда еще подумал: вот чуваку с барабанами повезло. И, короче, после уроков, сидишь, дуешь: «Как под горку, под горой». Надуешься до одурения. Слюней, соплей – полведра. И вот надуешься, идешь и чувствуешь, что как будто двадцать матрасов надул. И так-то легкие как у курицы. И прям, реально музыка меня сносила с ног, шатала по дороге из школы, и я получал удовольствие от приобщения к миру слюней и высоких мотивов. Потом я додулся до боли в железах и забил на эту альтушечку. Трубы я потом ненавидел долго-долго, до того момента как Sweet, сделал Desolation Boulevard с офигительным вступлением с трубами. А тогда, в детстве, я был далек от дворовых игр в «пионербол» и увлекся поиском зарубежной музыки, которая по капелькам сочилась отовсюду. Даже телевизионные советские программы использовали рок-композиции, Creedence был точно. Сорокопятки были смешные. Там не писали исполнителя, а писали: «Песня на англ. языке». Или редко писали: Леннон-Маккартни, что было крамолой по тем временам. The Beatles, Creedence, даже Deep Purple– все это было и продавалось отдельно и в сборниках «Кругозора». Причем, если песни были длинными, их просто резали. Очень увлекал отлов музыки через глушилки, музыка кочевала с волны на волну. Так что влияние всяческих зарубежных голосов, оно, несомненно, сказалось на формировании сознания.

Собственно, из почерпнутой и проанализированной информации и сложилась моя жизненная позиция, которая заключается в том, что любое правительство – суть насилие над личностью и его сознанием. С тех пор я начал строить свою жизнь без участия любого государства, и всю жизнь строил. Государство мной не интересуется, я им тоже. Принцип самодостаточности. При этом большинство людей не способно остановиться в случае, если у них «попрет фишка». Идут до конца и в конце кончаются. По одной причине: они хотят больше, чем имеют, а обосновать зачем– не могут. У них и времени на это нет, они всегда заняты.

Сначала пошла музыка, потом я начал прислушиваться к новостям и пришел к такому незамысловатому мнению: люди, большинство, не постесняюсь этого слова, – мудаки. Я не имею в виду только Россию, это во всем мире. Им что ни дай– все надо. Втирают всякую лабуду, а они верят. Причем без этих мудаков тоже нельзя. Никто бы тогда не водил троллейбусы, не убирал дерьмо в туалетах, да и вообще– без них, мудаков, скучно. Если в детстве им еще недостаточно по ушам поездили, а быть может, они невнимательно слушали себе подобных, то тогда они окончательно в жлобов еще не превратились… Так вот, эти мудаки иногда способны даже на поступки межпланетного масштаба и иные героические действия. Для них патриотизм становится главным в жизни. При этом положительном моментом для урелов всегда было то, что большая часть всегда стремилась к чему-то большему, и старалась «взболтать» ситуацию вокруг себя. Только немногие в этом процессе осознавали, что урела на самом деле они сами и есть – и в конечном итоге от лоховства избавлялись. Люди, дети доярок и конюхов или вообще – бог весть откуда, в этом случае оказываются более гениальными и менее мнительными, чем их родовитые земляки.

Тот же Владимир Семенович Высоцкий, если посмотреть на портрет без бороды, это привет: визуально печать интеллекта отсутствует. Просто пособие по изучению древней антропологии… Но до той поры, пока молчит. Только откроет рот – как даст первобытного драйва! Ломоносовщина в чистом виде. Я недавно смотрел концерт, где исполнялись его песни: такое впечатление, что всем отрезали яйца и заставили из-под палки завывать. Это не обязательно фальцет; больше всего это напоминало те звуки, которые издают интеллигенты, когда их прижимают хулиганы в темной подворотне. А нормальный человек в таких случаях, используя тембры Высоцкого, сразу коротко: «руки, нах!»… Это чтоб понятно разницу было.

И вот такие «Володи Высоцкие», обделенные богатырским ростом и журнальной красотой, своим первобытным драйвом действительно способны изменять ситуацию. Главное, чтоб среда была. В советском, да и в нынешнем обществе единственная возможность совместного проведения досуга, где тебе мозги не разрушали, была армия. Поэтому большинство интереснейших мужских историй связаны непосредственно с этим периодом. Отсюда и поговорка – кто в армии не был, не мужик. Позже таковая среда сложилась на улицах Москвы уже в середине восьмидесятых, и неформалам стало бессмысленно в армию уходить.

Позже, когда получаемой информации стало не хватать, я стал с одноклассниками шататься по городу и встретил «Папу Валеру». В ГУМе, где снимали Робертино Лоретти, который вскоре подрос и исчез. Было это все в конце семидесятых. И когда я первый раз пошел покупать пластинки, встретил Валерия Михайловича, который впоследствии стал моим учителем. А учил он меня не быть лохом. Все меломаны того периода были ушлыми до беспредельности: и пластиночку послушать с кондачка, и впарить менее опытным собратьям по несчастью. У начинающих это не получалось. Увидел любую пластинку, сразу: дай! Валерий Михайлович Сокол на тот период уже был легендарной личностью. Его уже знали все центровые «утюги», а он был самым центровым, и у него было множество позывных. Я ему дал свою-Ливерпуль – потому что, стремясь к импозантности, он все время менял свой имидж. Органы его знали в лицо, что отразилось на том факте, что Валерий ходил то с усами то без, а то и со шкиперской бородой. А тогда за бороды и усы могли из института выгнать. Вот с такой шкиперской бородой и без усов я его встретил. В каком-то советском фильме все иностранные капитаны были с такими бородами, и один даже пел «Ливерпуль, мой Ливерпуль». Я дал ему такую кличку, хотя у него были уже «Сокол», «Папа Валера» и другие. Про него писали фельетоны в газетах; были сотни приводов, и в одном фельетоне «Вечерний Москвы» был заголовок «Кто Соколу подрежет крылья». Через него я ознакомился со всем мирком филофонистов и «утюгов». Все «толчки» были у крупных грампластиночных магазинов – таких, как «Калинка» на Ленинском или напротив Телеграфа.

С этих времен началось мое меломанство, и Валерий Михайлович учил меня непрерывно. Обувал по-черному. Стояли мы на точках, попивая «Салют», и дико сдружились. Выглядел я тоже своеобразно. Вечно развевавшийся по ветру хаер, ацетатная шуба. Не так, как ходили хипарики, запрятав волосы под пиджачки и кепочки. Зашуганные семидесятники. А я всегда ходил без шапки, даже когда в 79-ом году от мороза отлетала краска на трамваях. Так продолжалось до самой армии, в которую я ушел в тот же самый день, когда у Игги Попа состоялся легендарный концерт в Сан-Франциско.

Мать меня пристроила служить в Подмосковье; я умудрился поставить рекорд по самоволкам и продолжал меняться пластинками на «куче». По «самоходам» в период 81–83 года я был чемпионом. Иногда за водку-колбасу, а иногда просто деру давал. Причем, когда я уходил в армию, жена была беременной; а когда пришел, уже сын ходил. И как-то я в «самоходе» пришел домой, сын вышел навстречу и вместо стандартного «папа» с эстонским акцентом сказал «пить-курить». Где-то он нахватался во дворе и запомнил; с тех пор и щебетал на ход ноги «пить-курить». Особенно ему это удавалось, когда он запеленатый, как снеговик, переступал по ступенькам, приговаривая свой речитатив с каждым шагом…

Армия была отдельным пластом, о котором можно рассказывать часами. В армии я научился ругаться матом почти на всех тюркских диалектах. Причем выспрашивал у сослуживцев самые обидные ругательства и был дико популярен. А пластинки лежали рядом. При этом если бы это все происходило чуть позже, я, естественно, не служил бы. Пузо и компания были моложе меня, а те, кто постарше, служили все и писали трогательно-смешные письма из армии. Это был переходный период от Олимпиады-80; явных металлистов было всего три человека на Москву: я, который уже отделял остальную музыку от Judas Priest, Андрей Кисс, который был прикинут так, как никто в Москве. Я офигел, когда увидел в 78-м году человека с выкрашенными перьями на голове и ИКОНОЙ «Кисс– Destroyer». Деревянный иконостас на цепях, в запиленной курточке, а сам как воробей. Собственно, его так и прозвали потом. Весь в булавках, а потом, шесть лет спустя, уже его сценический имидж был самый крутым по Москве. Потом, я слышал, он купил где-то дом и уехал. Третьим был парнишка, который ходил в летчицкой куртке и которому я до армии дал чирик взаймы а после армии он, нисколько не смутившись, достал червонец из той же самой куртки! Ничего не изменилось ни в нем, ни в ситуации. Как будто это все было вчера. Отложилось это в памяти… Ну и, конечно же, Саша Морозов, более известный как Саша Вельвет. Он уже тогда был очень модным молодым человеком и, когда джинсой все наелись, попер вельвет. У него было все вельветовым, начиная от курточки и кончая кепочкой. Я б не удивился, если бы у него носовой платок был бы из вельвета… Грузины бегали по Москве после Олимпиады и спрашивали, где взять вельвет. А у Саши уже в то время был список, отпечатанный на машинке с иностранными буквами. Список был длиннющим, и сумма всего представленного была немаленькой. Машинка же такая могла быть в те времена далеко не у каждого.

У Саши были всегда «последники», которые он брал у «крючка», который в свою очередь брал их у детей дипломатов, учившихся в то время в Москве. В основном это были голландские пласты. Когда пошли первые студии звукозаписи при каждом рынке, у Вельвета уже было несколько студий звукозаписи; и потом неожиданно: бах! он уже работает в SNC records, который появился при Горбачеве. До сих пор остается загадкой, каким образом Стасу Намину еще при коммунистах удалось заполучить Зеленый театр и творить там черт-те что. Позже Саша отделился от Намина и основал Moroz records, где продюсировал Паука, выкупил права на записи Высоцкого и Цоя. А потом я узнал, что он купил дом в Майами, по соседству с Пугачевой, и осел там окончательно. Смешно: раньше были дома генеральские, челюскинские, где селили всех в один дом, чтоб на прослушку меньше тратиться. Так и у них там дома шоу-бизнесменов. Очень удобно.

Нужно отметить всемирный продуктивный всплеск в музыкальных кругах, когда тяжелый рок полез из всех щелей, как грибы после дождя. Так же, как в 79-м году все «Дип Пёрплы», «Назареты», «Лед Зеппелины» выдали на гора шедевры, так же в следующий год отоварили своим искусством металлисты. Есть такая тенденция, когда в юбилейные года идет напор новой музыки. Панк-революция до нас не докатилась, а вот «железо» поперло. При этом появились статьи Троицкого в «Ровеснике», появились какие-то статьи в «Студенческом меридиане», журнале «Сельская молодежь» и других. Но это были крупицы, и гораздо большее количество информации можно было почерпнуть у старых системщиков. Я впервые услышал словосочетание «Хеви Метал» именно от такого представителя. Он был женат на подруге жены и пять лет вводил в заблуждение жену, что якобы учится в каком-то медицинском институте. Он каждый день уходил, приходил… И вот этот Коля перед моей свадьбой озвучил это магическое слово.

А торговля и обмен пластинками было той самой важной отдушиной, через которую черпались жизненные силы – и жизнерадостность фонтанировала. При этом опасность, которая весь этот процесс сопровождала, стимулировала сознание по полной. Везде были переодетые менты. Если тебя забирали в ГУМе (а «пасли» сверху через колодец всегда), то быстро проводили на второй-третий этаж, где были маленькие конторки-никанорки. Если вели уже в отделение, то это в «арбитраж». «Арбитраж»– это центральный вход и темный коридор, где была такая надпись. Вот по этому коридору был выход в глухой двор, где по диагонали находилось второе отделение. В отделении, конечно же, находился «обезьянник»; пластинок– море, но это были «вегетарианские» времена. Не было этого быдлячьего урлаганства и гоп-стопа, которое было привнесено в ряды правоохранительных органов в «новые времена». Милиционеры в столице считались с местными жителями и старались вести себя культурно. По крайней мере, были вежливыми. Правда, некоторые милиционеры испытывали чувства, сходные с оргазмом, пропилив ключом по пласту и при этом заглядывая в глаза «жертве». Но не отнимали. А взрослые филофонисты попросту откупались.

Доходило до казусов. Живой пример. Меня «репают» с пластинками. Стоит «пионер» прыщавый, которому мама покупает пластинку, но чтобы разойтись со сдачей, отходит куда-то к кассам. Мальчуган стоит уже с пластинкой, покрывается потом. Глаза бегают, а тут нас забирает комсомольский отряд с опером во главе. Везло мне на двойки: 2-е, 22-е, 222-е отделения. Приводят, разводят, как обычно, по комнатам и говорят, что ваш сосед уже во всем признался. Это сейчас задержание похоже на гоп-стоп, а раньше все было чин-чинарём: протокол изъятия, дознания, очные ставки. То, что им положено, они выполняли. И в том случае спрашивают: где деньги? А я денег никаких получить не успел. У ментов облом. Мамаша бегает по магазину, ищет сына. Потом прибегает в отделение, и выясняется, что сделка не состоялась. Всех отпускают, проведя наставнические беседы. Другой раз меня привлекали к суду за пластинки. Прихожу в суд с повесткой в руке; там битком, и стоит бабка с прожженной рожей, как рисовали в «Крокодиле». А я еще не искушенный в этом деле был и переклинило меня: что, мол, все пластиночники, которых принимали, обязательно должны стоять в одну и ту же дверь. Остальные-то по внешнему виду подходят под категорию, но бабка-то тут причем… Спрашиваю: «Бабушка вас то за что?» А она, скривив гримасу: «За что, за что… За то же, что и тебя…» Тут меня перемкнуло окончательно: за Deep Purple? Ну и я – жопу в горсть и ноги оттуда сделал, даже не ходил никуда. Так было и раньше, при Сталине и Брежневе; эта же фишка осталась и теперь. Как только кто-то делает ноги из города, он автоматически становится не нужным и, если попадается, то случайно. Бюрократия у нас такая и безответственность.

А пластиночная страсть была неистребима. Переодевшись в гражданскую одежду, я мчался в Москву на Самотек, где тут же принимался ментами. Потому что у всех был характерный четырехугольный пакет. Как не конспирируй, не спрячешь. Я нашел выход, купив коробку из под четырехпластовой речи Леонида Ильича Брежнева. Отличная коробка с двойными пакетами, над которыми все филофонисты тряслись и которых не хватало всегда.

Помню, при мне один человек с трясущимися руками уронил на пол туалета ГУМа пластинку! Да, а туалет в ГУМе был, конечно же, культовым. Как в Питере 88-го года. Толчки были разделены невысокими перегородками без дверей, где, подобрав полы своих бобровых шуб, заседали люди, выглядывая, как совы из дупла… Даже в армии были нормальные туалеты, а здесь, вставая после работы, можно было увидеть головы заседающих соседей. В ГУМе так тырили шапки, которые были часто ондатровыми и проходили как дефицит. И главное, пострадавшим приезжим некуда было деться – руки-то заняты, а тут раз… и шапка ушла, то ли налево, то ли направо, а быть может уже по улице пошла… При этом в ГУМе всегда стоял характерный туалетный запах, особенно возле пластиночного отдела.

Меломаны все ходили со списками. При этом шел обмен с постоянными добивками. Когда Британию захлестнула волна панка, Россия утонула в потопах «Аббы», «Смоуки», «Бони М». Именно такие пласты уходили за бешеные баки, не «Пёрпл» с «Саббатом», которые можно было купить даже за четвертак. При этом пиленные пластинки мазали вазелином, и опытные филофонисты всегда подносили винил к носу и нюхали. Эти диски назывались «мазанными». При этом диски разбирались на запчасти, и продавались по отдельности. Вкладыши-постеры уходили за десять рублей. Некоторые умудрялись вытаскивать внутренности и запечатать обратно, а иные исхитрялись отклеивать пластиночные «яблоки». Все эти хитрости присутствовали наравне с кидаловом, когда гренадеры кидали подростков. Кидняк процветал, и слабинку давать было нельзя, потому что потом пришлось бы с этой «маркой» появляться на тех же точках. Все эти неприятные моменты затачивали характер.

Я помню, что тогда уже пришло понимание, что пластинки-пластинками, но надо покупать джинсы. Стало просто стыдно за себя, за внешний вид. Тогда в обывательской среде бытовало мнение: если человек не лох, то он должен заработать, украсть, снять с убитого, но достать себе джинсы… Не ходить в «чухасах». Я и сейчас прикупаю себе вещи того периода, потому что вещей такого качества больше не делают.

Я начал трудовую карьеру в пятнадцать лет с фабрики «Буревестник», которая выпускала ботинки, весящие килограмма по три. Паспорта у меня еще не было, и устроили меня по свидетельству о рождении. Сначала я зарабатывал пять рублей в день, потом стал давать две нормы – и выходил «червонец». По тем временам было нормальным таким заработком, даже для взрослого. Выходило триста, но после комсомольских вычетов становилось двести сорок. Как бы «сыт-пьян-нос в табаке» и можно было отложить. Работал я в разных местах и уже тогда понял, что на заводе я больше работать не буду, даже фабрикантом. Меня там даже на партийных заседания принудительно присутствовать заставляли. Хотя я был беспартийным. А спекулянты зарабатывали на порядок больше; торгаши заправляли продмагами и мерилом благосостояния была еда. А это так пошло и низко: оценивать всё рулонами ткани, батонами колбасы и одеждой из-под прилавка…

Причем нужно отделить «утюгов» и филофонистов от детей чиновников, ездящих за границу и в силу этих обстоятельств спекулирующих вещами. Да, всю «фарцу» загоняли под одно определение спекуляции, из-за массового спроса у населения на все. При этом сам изначальный смысл термина терялся. Люди хотели выделиться из толпы, да и просто по-человечески выглядеть. Это серое стадо, которое уныло и обреченно гоняло с работы домой и обратно, добивало любую живую мысль. А охотники за вещами разнились по интересам очень сильно. Это потом уже все подряд стали носить «чухасы», и надо было искать себе нечто другое, а на конец семидесятых таких людей были единицы; если они носили джинсы, то наверняка слушали модную музыку. Так и определялось единство духа. Есть тусовка солдатская, а есть– генеральская, соответственно, при лампасах и своих интересах. Нужно было обозначиться, и это делалось через одежду, которая стоила безумных, по советским меркам, денег. Тогда же появилась такая красивая легенда про то, что когда молодые люди появятся на Красной площади, – значит, революция не за горами. Правда, если сравнить с фотографией укуреного Пола Маккартни с Путиным, легенды можно насочинять любые.

Когда я вернулся из армии при «Кучере» (К. У. Черненко), то, конечно же, попытался максимально долго просачковать от работы. Уже пришел с пониманием, что свою жизнь я буду строить, как подводная лодка, – чтоб не могли запеленговать. Как у Высоцкого. Все на независимости, чтобы не было искушения делать подлости за деньги, то есть надо было быть материально обеспеченным.

Но, чтобы не попасть под статью о тунеядстве, пришлось устроиться грузчиком в магазин. При этом статья за тунеядство висла дамокловым мечом над молодежью, и, кстати, эта боязнь сближала. Так мы познакомились и сблизились с Джоником. А работа была такой: ночь работа – два дня дома. При этом было упомянутое нагибалово с едой; и когда я с работы приносил ящик сгущенки, мой сын складывал банки в пирамиду и говорил: «Папа, какие мы богатые…»

Вот вся эта ботва в виде сгущенки и тушенки приравнивалась к богатству! Воровство в той среде было притчей во языцах и даже попадало в кадры советского кинематографа. Грузчики, они же водители, они же экспедиторы получали семьдесят рублей (!). Это были люди взвешивающие, доставляющие и материально ответственные люди. Вот настолько была червивой эта система, позволявшая воровать продукты, за которые приплачивали советские граждане. Семьдесят рублей, а остальное– воруйте сами. Зарплата тоже выдавалась продуктами. Помню, я еще не врубался, когда мне предлагали «колбасу докторскую, спецзаказ». Только потом я понял, что при одинаковом названии продукты в заказах и на прилавках отличались. При этом на зарплаты жить было невозможно, и население изгалялось как могло. Я тогда стырил из армии черный бушлат; еще у меня были черные стертые вельветовые джинсы, и перед самым дембелем мои очки выглядели как у Коровьева из «Мастера и Маргариты».

М. Б. Кстати, а почему «Окуляр»?

С. О. Этот позывной дал Герман по фамилии Зац. Я тогда этого не знал, и он проходил как Жора. А Германом его назвал, потому что он был фанатом Judas Priest. И это как-то сходилось. Джудас – Прист, Герман – Зац. Ты же знаешь эту тему по поводу фашистских раввинов и конфедератских негров?

М. Б. Конечно, Фима из красногорских металлюг и Миша Ложкин с Нежданова…

С. О. Вот. Филофонистов уже гоняли вовсю, и когда разогнали все первые «кучи», некто Борода организовал клуб филофонистов в Химках. Когда меня увидели в этом клубе с кучей рекордов под мышкой, все просто сползли по стенкам. Все подобные диски уже осели по коллекциям, а я припер все старые доармейские диски. Очков у меня не было, и мне их тогда подогнала жена Вити Поручика, который позже уехал в Германию. Диоптрии совпадали, но они были черные. И вот я в этих черных очках, черный силуэт на белом снегу. Человек в футляре, с пачкой рекордов. А на лице очки выделялись так, что все, кто увидел это, стали показывать пальцем и кричать, что мол-идут окуляры… Вот так «окуляры» или «очки» и закрепилось за мной. Если бы я просто пришел, то, наверное, никто бы не удивился, но я припер с собой мешок пластов и отдавал их задаром, потому что хотел новинок до изнеможения. За два года моего отсутствия произошли глобальные изменения, всякие «Айрон Мейдены» уже понавыпускали по две пластинки. Эдуард Ратников, тогда уже ушлый мальчонка, мне, туповатому после армии, подсказывал, что катит, а что устарело. При этом все купленные пласты он, конечно же, получал на запись. Например, подбегает ко мне с Twisted Sister; я, конечно же, говорю, что мне эта баба крашеная не нужна, а он – какая баба? Бери, Серега! Это мужик – супер!.. Своему увлечению нужно было соответствовать, и конечно же, хотелось «кожушок», как я его называл. Потому что, если бы я не купил «косую», то я был бы таким же лохом, как и остальные филофонисты. Черная кожа с кровавым подбоем… помнится, я очень сильно огорчился, когда у меня такую цинично перекупил Андрейка Кисс.

Наряду с пластинками широким фронтом растянулась торговля иностранными музыкальными журналами. Metal Hammer в 86-м году был дико популярен. Цена на него резко подскочила сначала до ста, потом до ста двадцати и ста сорока рублей. Удачно купленный журнал мог быть разобран и перепродан, принося прибыль равную еще одной сотне. Были еще и фотографии, переснятые и продаваемые в школах по пять рублей. При этом стоит отметить, что позывные у людей часто давались по их музыкальным пристрастиям или именам музыкантов. Эдик был Саксоном, Дима-Саббат. При этом если кто-то уже застолбил какое-то название типа «Айрон мейден», то человек принимал позывные Диано, как Сережа. А у меня, как Герман Зац сказал «окуляры», так и пошло. Популярность тогда уже была такой, что по тусовке ходили всякие небылицы, пусть я этого и не делал. Все субботы были комковые, не пропустил практически не одну. Жена обижалась, но потом свыклась с моими мелкими радостями. Когда клуб филофонистов закрыли, толпы стали организовываться сами собой. Я почему их баранами называю – потому что, как привыкли к одному стойлу, так и продолжали ездить. Когда их стали менты разгонять, вся эта толпа просто на одну остановку переехала, к НАТИ, и опять стали толпиться.

Была еще серия переездов по подмосковным ДКашкам, где местные руководители сшибали легкую деньгу, продавая билетики, которые не стоили больше десяти копеек, по рублю. В фойе этих заведений обычно ютились местные клубы филателистов и нумизматов; там местные старушки, разложив веером свои коллекции, разводили пионеров на имущество их родителей. Меломаны, они же барыги, они же «утюги» – все разные люди, объединенные разными интересами, набивались в эти помещения как шпроты, и было их очень много. Тут же появлялись какие-то сопутствующие товары. Местные шашлычки отоваривались по полной.

Стоит отметить, что атрибутика никогда не возникла бы у фанатов Pink Floyd: там в ходу были разве что фенечки и ксивники. А вот металлисты и отчасти панки привнесли в это движение зачатки индустрии уличной моды. Ходить в американистких вещах было западло, и нужно было обязательно иметь что-то свое, как можно более угрожающее. Все же стояли на асоциальных позициях. Люди умудрялись отрывать от чемоданов и школьных сумок клепки и делать из них кому чего хватало: кто ремешок, кто напульсники. Я помню, у нас в школе в районе 86–87 годов была охота на клепки: прокрадывались детишки из соседних школ и дербанили сумки подростков. Именно на напульсники.

Начало заклепывания Москвы началось именно с меня. Первые пирамидки, как у Хасло, из которых я делал напульсники, впоследствии принимала Ольга Опрятная на комиссию. Значки были обязательны. Если фанат, то будь любезен, носи «блюдце» своей группы, чтобы всем остальным было все ясно. Я поставил это дело на поток, и оно приносило деньги. Тогда ходили каламбуры «идет Очки, несет значки».

Проработав грузчиком, я заметил первые кооперативные шевеления, это было в 86-м году. Тогда же закрылся мой магазин, но меня перевели сторожем в Универсам, в котором появилась пленка упаковочная. Вот тут-то она и пригодилась. В ход шли фотографии из журналов, советские значки и эти пленки. При этом коробка с Брежневым, ранее служившая под пластинки, теперь пригодилась под значки. Реакция милиционеров оставалась неизменной. Когда на вопрос, что у тебя в сумке, им демонстрировался Брежнев, менты разве что честь не отдавали… Вся эта брежневская фигня стоила девяносто три копейки: четыре «летающие тарелки», которые можно было пустить с балкона в неизвестном направлении. При этом в чудо-коробке никогда не мялись углы конвертов. А тогда, в 86-м году, пошел мощный приток нового поколения и сразу образовался обширный круг знакомств. До армии мы ходили единицами, а когда я вышел, молодежи уже были толпы, причем разница у нас была в шесть-семь лет. И они все уже сами начали между собой завязываться, а пластинки стали коммуникативным звеном в общении.

Тогда я все же нашел себе кожаную куртку, оббегав все коммиссионки Москвы: красный подбой, зиппера как надо, стоила она четыреста тридцать рублей. Моряки мурманские ходили в ондатровых шапках и тоже в подобиях косых, но зиппера там были никакие. Металлисты у них перекупали за те же четыреста рублей. Купив косую, к ней, конечно же, полагались значки на отвороты, а кому и клепки. Были еще югославские куртки из кожзаменителя с полосками на рукавах. У них потом весь этот заменитель шелушился, и они превращались в тряпки. Чуть позже и эта часть индустрии была поставлена на поток, и каких только людей я ими не отоваривал. Музыканты были почти все. Производство коснулось и ремней, и напульсников. Поначалу квадратные клепки «пирамиды» вовсе не получались и приходилось делать проекции и пропаивать швы. Напульсники были очень легкими. И за ними тоже потянулись разные люди. Однажды из тюрьмы вышел Алексей Романов из «Воскресенья», его прижучили в андроповское время; и вот на волне хеви-метал ко мне обращается этот человек за классическим напульсником. И я без всякой задней мысли ему по телефону забиваю встречу и спрашиваю: «А как я вас узнаю?» Чувак роняет трубку, а я только потом начинаю вспоминать… Так, Романов, что-то там в «Комсомольской правде» было про «Землян» и спекуляцию аппаратурой… И я врубаюсь, как же я обломал человека: только вышел из тюрьмы, решил приобщиться к субкультурке – а она уже изменилась настолько, что, мало того, без прикида уже не выступают (Валера Гаина тому прямое доказательство), да еще и не знает никто…

Когда начались движения с клепками, тут же появились конкуренты, которые думали: а чем мы хуже? Паук, у которого «мерканто» стояло на первом месте. Деньги, Девки, Дурачье. Три «Д» – трехмерная реальность советского подростка… Но это были несерьезные подделки. Пионеры юные, головы чугунные. Окуляр уже был бренд, а Паук где-то оптом заказал чемоданные клепки и продавал их поштучно по пятьдесят копеек. Не было ничего, и поэтому уходило все. А у меня уже был налажен канал на заводе в Горьком.

Потом это все тоже вылилось в нездоровую ситуацию, когда те же самые «партнеры» из Горького, столовавшиеся в нашем доме, позже навели какое-то «бычье», сказав про дико дефицитную в ту пору вещь– видеомагнитофон. На тот раз пронесло, друзья выручили.

Армейский друг, Валерий Жемуляев, с которым я поддерживал связь, помог доставать железо с какого-то полигона под Рязанью; он приобретал, конечно же, за бутылку у прапорщика патроны в патронташах. У меня хватило ума дербанить эти ленты пулеметные, они шли на пояса и напульсники. Ленты были широкие, кончики у трассирующих патронов были разноцветными, и люди ходили по метро с настоящими боеприпасами!.. Блин, как нас тогда не посадили, даже не знаю. Был еще один пассажир, который немного картавил. Тот приходил и предлагал «Купите гданату, купите гданату». Ведь если на патронташ повесить себе еще и гранату… Подросток из ПТУ мог чувствовать себя самым настоящим главным и опасным металлистом…

Однажды толпа, обмотанная этими патронташами с настоящими учебными гранатами, возвращалась с НАТИ, и какой то милиционер «пенек-ванек», догадался всех тормознуть. Сам представь: ржущая и шумная толпа идиотов, увешанная боеприпасами и разодетая в футболки с адскими рисунками и иностранными надписями на советском перроне в 85-м году! Милиционер нервничает, хватается за пустую кобуру, кричит: «Лежать, стоять! Кто разрешил?» Ну и тут, как ты сам помнишь, начинается опускалово. Задвигается телега про то, чтобы он шел на фиг, что мы из кино, и вообще…

Наглость и задор были непременным атрибутом неформального московского фольклора, а особенно в конце восьмидесятых. Если в начале наглели только утюги, причем достаточно интеллигентно, то эта категория лиц делала все с откровенным, все уничтожающим цинизмом, который на какой-то момент стал визитной карточкой московских неформалов.

Да, была такая форма артистизма на грани фола, но все были настоящими артистами и несказанно убедительны. Так и в том случае обескураженный и запутанный милиционер начал перебирать в голове мыслеформы: таак… кино, нафиг… значит, кто-то разрешил… Ну типа идите, только не шалите ребятки… Можно отметить, что металлисты сами по себе разнились; как-то само собой получилось, что модные металлисты 83–84 года, слившись с молодежными массами позднего периода, образовали модные тусовки, а восемьдесят процентов всей массы были откровенными урелами, которых сторонились и по возможности отшивали.

Когда я купил кожу, то сделал это, понятное дело, не для того, чтобы показывать ее лохам, а для родственных душ. И тогда Герман Зац рассказал мне по секрету, что наши люди собираются в «Яме», то есть в «Ладье». Надо было расширять круг знакомств и нести культурку в массы. Вот. Когда мы там появились, отпали уже местные посидельцы. Я в косой, Герман в косой. На 84-й год это действительно было круто, и нам был сразу же оказан почет и уважение. Шалман был еще тот. Сводчатые потолки, обшарпанные столы, чад. Посреди этого где-то стоит Паук с кассетным магнитофоном «Весна», у которого отломана крышка, и оттуда какой-то «файер». Люди были одеты, кто в чем. Местная тусовка разве что не падала ниц, увидев людей, как будто сошедших со страниц иностранных журналов. Единственное, что портило мой суровый имидж– это очки. С того момента все рамсы стали на свои места. Паук тогда был сыном профессора истории, абсолютно безграмотный, но очень драйвово и задорно бредил и гнал. Деньги почему-то всегда были только у меня, и пришлось проставиться на всех, чтобы общаться на одном градусе. Сергей Троицкий был настолько безграмотен, что когда вышла реклама его концерта, «коррозия» была написана с одним «р», а «металла»– с одним «л»…

Паук тогда устроился дворником, и ему доверили ключи от подвала, где и состоялся пресловутый концерт. Никогда я этот концерт не забуду. Собралось тогда человек пятьдесят металлюг и столько же каких-то хиппи. Причем первый, кого я увидел, был какой-то юродивый на костылях. Как потом выяснилось, чел, известный в хипповской среде. Наташка Троицкая, царствие ей небесное, сразу со мной задружилась, пошло рубилово. Где-то на пятой песне вламываются менты; один выходит на сцену и врубается свет. А Паук ничего не видит из под опущенного хаера и продолжает чесать. Морг, который был барабанщиком, уже перестал стучать, а позади него висела простыня с надписью. Мент подошел, сорвал простыню, а за ней оказалась огромная голова Ленина на багровой тумбе. Красные уголки были даже в подвалах… Всё уже вырубили, все встали и ждут винтилова, а Паук продолжает строчить, ничего не понимая. И только когда его за плечо дергать стали, он врубился, что происходит. Развозили всю толпу по разным отделениям, где состоялись нравоучительные беседы и все были взяты на учет.

Тогда я уже был знаком с Пузом, который меня поразил тем, что, будучи пятнадцатилетним, выглядел как двадцатилетний. Грубо говоря, был представительный мужик с бородой. Прям как Дугин сейчас. Это типично российская черта для российского менталитета: относиться с почтением к представительным людям.

Дима, несмотря на грозный вид, был очень сентиментальным человеком. Был такой случай в городе Новосибирске во время гастролей какой-то группы, когда Дима шел, передвигая свои толстые ноги, и увидел медведя в клетке. И ему так жалко стало этого медведя, что он, насмотревшись на зверюгу, взял да и выпустил его на волю. А у медведя когти как вилы, и дрессировщик отдолбил за это всех музыкантов. Каждый год у Пузатого были дни рождения, на которые собирались люди, имена которых потом звучали в неформальном мире Москвы.

Саббат, царствие ему небесное, был настоящим генералом металлистической тусовки. Ему было по барабану все. Он и его товарищи, в отличие от моего поколения бздявого, ничего не боялся. И было это поколение настолько отвязанное, что костяк боевой формировался быстро, а вокруг него формировалась аура из людей помельче. В 86-м году, пообщавшись на «куче», люди вовсе не хотели расставаться и стали искать еще одну площадку для общения сугубо под свои интересы. На «кучу» стекалось очень разнородное население, от барыг до «кручу-верчу-обмануть хочу» и кидал, которые курсировали в поисках «пионеров». И вот нашелся такой пивняк по ленинградской линии, который на языке подростка-металлиста назывался «Квайт Райт», и в котором уже тогда собиралось по сорок рыл. Что там нужно подростку– две кружки пива и драйв-приключения. И вот когда простые работяги, кидающие в пивные автоматы свои двадцать копеек, честно работавшие на заводе на протяжении сорока лет и уже к тому времени решившие, что ничего в этом мире изменить нельзя… Они, встретив эту шоблу, начинали тихо пятить и чуть ли не на месте тихо умирали с мыслями: все, Армагеддон… Появление этой толпы на улицах Москвы уже меняло ситуацию, смещая вектор восприятия у населения. Выходило, что, оказывается, можно собираться больше трех человек и веселиться не только в специально отведенных под это местах. При этом уже тогда начинали появляться на подобных мероприятиях люди из общества, которые впоследствии продолжали появляться на всех тусовках, вплоть до президентских банкетов. Вот так и формировался тот самый костяк, о котором нынешние неформалы знают только легенды.

Костяк в каком-то смысле – элита. Это были люди, которым музыка была очень важна, и они знали, зачем. Поэтому формировалось свое местное понимание всех процессов, своя мода; и всех объединяла преданность к стилю, которая интерполировалась на отношения. А когда появляется элита, вокруг нее сбивается масса поклонников уже не музыки, а этих людей, что само по себе абсурдно. Та тусовка была волшебной и вовлекала в свои перформансы все окружающее население всех возрастов. Когда ко мне приезжал тесть, ветеран войны, который жил в Литве, я, когда его провожал, всегда надевал на него два напульсника и следил за реакцией. И вот когда в метро ветеран в коричневом костюме садился, пиджачок в локотках слегка задирался, и напульсники вылезали. Два напульсника-трехрядки, как у Роба Халфорда. Люди, сидевшие напротив, сначала не понимали, что происходит. То ли это ветеран – металлист, то ли ветеран чуть ли не СС. Это сейчас напульсником никого не удивишь, а тогда металлисты были настолько демонизированы советской прессой, что приравнивались к фашистам, и молодежь из вредности подыгрывала этим слухам, надевая фашистские пряжки и футболки с Гитлером. Реакция людей была сначала настороженной, а потом все понимали, что это клоунада и начинали улыбаться.

Или мы поднимаемся на «Кузню». Впереди представительный Пузатый, а я сзади, пенснурик-очкарик, на которого никто не обращает внимания. И вот когда едешь по эскалатору, лица людей спускающихся, вытягивались и челюсти отпадали. Для этого, в принципе, и наряжались. Чтобы сместить градус в сознании окружающих. Им было так скучно и тошно, что наше появление вселяло в сердца смешанные чувства. К тому же устраивались «психические атаки» на гопоту, когда металлисты выстраивались и стройными рядами смещали советские людские потоки с улиц. При этом подростки стали равняться на подобное поведение, на которых наша тусовка оказывала гипнотическое действие. Начался процесс раскрепощения не только у металлистов, но и у остальных субкультурок. Ненависть к коммунякам переполняла сердца многих; дело даже не в строе, на изменение которого никто не надеялся. Были люди, которых время от времени клинило и они повторяли: «Брежнев велел, и мы будем такими быть», но это были кратковременные всплески коммунистического бреда. Комсюки старались окучивать молодежь, но им уже никто не верил: по городу кружили отряды комсомольцев оперативников, и все понимали их истинную сущность и предназначение. Это были неискренние люди, разрывавшиеся между карьерой и удовольствиями.

При этом двойственность эта шизофренная. Она до сих пор присутствует. На работе люди делают вид, что они радостно к чему то стремятся. А после работы все собираются на кухнях и ругают руководство. И эта параноидальная тяга к обсуждению политической ситуации в мире и стране…

Что говорить, если простые русские люди не могут определиться, за кого они – за евреев или за муслимов. Те друг друга крошат, а здесь за это морды друг другу бьют в застольях. Это если учесть, что половина Израиля – наши люди из Москвы и Новосибирска, читающие Пушкина влет. При этом позиция русских, которые за интифаду – при упоминании чеченов они говорят: «это, конечно, да… нужно давить, мочить и т. д.» Никакой логики у взрослых, кончивших престижные вузы, граждан.

Я вообще, когда стараюсь говорить о явлениях, имею в виду всю планету, как в случае с недалекими людьми. Процент таковых несомненно больше в Африке, чем в России, но даже здесь понимали: что-то надо менять. Единственные, кто этого не понимал, были инспирированные ментами любера. Гопота, которой изначально ничего не светило, и единственные светлые воспоминания которых касаются того, как они гасили металлистов. Из этого круга в люди выбились единицы; то самое исключение, которое подтверждает правило. Серые затравленные людишки, которых даже по-человечески не жалко.

Я тогда жил возле ДК АЗЛК, где в 86-м году проходили концерты «Арии» и «Черного кофе». Там-то и начали выстраиваться плотные ряды люберов, дабы отдолбить металлистов, которые, прорываясь с боями, давали стрекача к троллейбусу, который шел прямо до моего Универсама. Тогда уже я плотно познакомился с Саббатом, у которого дома проводились тусовки, и его мама, которая работала в ВОХРе, пригласила меня перейти к ним. То же самое, только разгружать не надо. Все тогда так пристраивались. Хиппи работали метельщиками и сторожами. Пузатовская мама была очень колоритной женщиной, которая знала весь центр и его андеграунд. И если бы Гиляровский жил в это время, то собирал информацию он именно по таким людям. Вот примерно такая она была. Бухала очень зажигательно, Димку любила отчаянно, а ко мне из-за возраста и очков испытывала благоговейное уважение. Жили они в коммунальной квартире, которая была пустой. Две комнаты занимала семья Саббата, а все остальные пустовали. Мама пускала жильцов и могла себе позволить «первоэтажный» бизнес алкоголем. Что там говорить… ГЭС номер один на улице Смедовича. Папа Пузатого ушел из семьи в силу буйного нрава; в квартире оставался Дима, мама и компания: Рус, Влад, Меселевич, Ким Ир Сен, Кот, Монстр, Гриша Фары Гары, Коля Нос, Батлер, Диано, Сакс и Саксон, Лебедь – люди, составляющие основу концертных тусовок.

Вот, пригласили меня в охрану, и я с радостью согласился. Там я продолжил свою «разлагательскую» деятельность. Все эти праздные безделья и тупое времяпрепровождение могли быть взорваны только благодаря людям, владеющим слогом. А если попадался такой человек, как Гарик, который мог в четыре строчки уложить такое, что может стать эпиграфом к любому школьному сочинению, то это было уже революцией. Что, собственно, впоследствии и подтвердилось. Совокупная черта нормального тусовщика-радикала восьмидесятых: эрудированность, интеллектуальность, владение словом, ироничность восприятия и мощный драйв. Причем, все сразу. В эту охрану набрались одни соседи, неформалы. Тот же Джоник, который жил на «Кузне», появился как звезда на небосклоне местной ГЭС. Там же, на первом посту, когда директор этой самой ГЭС, чувачок с трудно выговариваемой фамилией чуть ли не с двумя согласными на конце, устроил сауну с бильярдом; туда подвыпившие генералы любили неформально заглядывать. И вместе с ними я, к своему удивлению, встречал Марочкина – и до сих пор не понимаю, какая между ними могла быть связь. То, что Марочкин сейчас пишет про рок-культуру, мне, если честно, все равно. Но когда такие люди рядятся в рок-н-рольные тоги – это просто смешно. На адекватное понимание со стороны этих людей рассчитывать бесполезно. Дети тоже вольны читать любые книжки; но если человек дебил и воспринимает все написанное как аксиому– это клиника. Джоник, у которого была ярко выраженная аллергия на комсомольцев, на дух не выносил Марочкина и устраивал истерики по этому поводу. Джонику все было пофигу не меньше, чем всем, и он в своих сомнамбулических состояниях очень забавно смотрелся на всяческих построениях. Причем Сережа Джоник не брезговал ничем, был всеядным, кайф для него значил в жизни многое. Помнится, как он то втюхивал сапоги Гариковским французам, выдавая их за офицерские, то участвовал в роли вокалиста группы «Кепка», к которой относился несколько скептически. Слуха не было никакого, но Джоник любил кривляться перед зеркалами так, как не мог ни Игги Поп, ни Мик Джаггер. В этом он был, конечно же, чемпионом. Так же, как в способности проехать на такси через весь город, заплатив таксисту пятьдесят копеек. Таксисты немели от артистического гипноза… Гарик Асса возился с Джоником, который был женат на Насте, внучке какого-то известного писателя, и в чем-то рассчитывал на него. Но Джоник был как кошка. Которого нельзя приручить, и он всегда будет сам по себе.

Джоник тогда выписывал «Известия», в которых печатались курсы валют, и был в образе матерого «утюга». При этом стоит отметить, что иностранцы, имеющие в кармане сто долларов, чувствовали себя в нашей стране Крезами. Обед в ресторане стоил всего три доллара, что уж говорить об остальном. Этим можно объяснить большой наплыв иностранных туристов в конце восьмидесятых.

Наша работа превратилась в клуб веселых и находчивых. Жены наши кучковались, дети мои с Джоником тоже были примерно одного возраста и часто как протоны с позитронами носились вокруг станции метро «Новокузнецкая». А на «Кузне» собираться стали потому, что центр и все жили и работали рядом. Это потом уже стали подтягиваться тусовщики всех мастей, и «Кузня» стала особым культовым местом. Кузница кадров, уж простите за каламбур.

Я сначала был один такой; потом пришли Пузо, Джоник Фриля и некто Желдак, который жил в «доме на набережной». Я, кстати, тогда уже понял, что революции пожирают не только своих сыновей, но и всех чуть ли не до седьмого колена, когда увидел сына Куйбышева во дворе этой высотки. Стоял такой долговязый дядечка возле песочницы, вывалив язык. А Коля Нос, живший в этой же высотке, почему умер? Тоже потомок революционеров, у которого случалась падучая, и на рубеже девяностых он умер. Коля Нос был интересной фигурой, он серьезно повлиял на Гришу Фары-Гары, который из металлиста перекрасился в фаната The Cure. В той же высотке жили два брата-француза, «Жан-Вольжан». Причем один служил в русской армии, а другой во французской. Смешанный советско-французский брат привнес и сюда двойственность: один был фанатом Франции, другой – «совка». И было у них огромное количество всяческой фигни – от фашистских пряжек до всяких фенечек, которые оседали на широкой груди Димы Саббата. Коля Нос всегда относился с трепетом к различным легендам, и когда я ему сказал, что у меня есть нож, который делали какие-то именитые зеки, он прямо дрожал, когда брал его в руки. Он был настоящим романтиком, но, к сожалению умер в восемнадцатилетнем возрасте. При этом у него была сумасшедшая бабушка, которой казалось, что ее обокрали, и она спрашивала у Носа: «Коля, а почему на Грише твои часы?» «Бабушка, это не мои часы…» «Как? Уже не твои?»

При этом Гриша Фары-Гары был ярким примером той самой «высотчины», о которой я уже говорил. Только, в отличие от Владимира Семеновича, он был настоящим уличным беспредельщиком с мощным зарядом бодрости и задора. Когда я его в первый раз увидел, он был в детдомовском пальто (а он детдомовцем и являлся), но манеры, которых он поднабрался в процессе общения с металлистами, делали его неотразимым в различных спорах, которые часто заканчивались потасовками. Настоящий артист, жадно тянувшийся ко всем проявлениям всего живого.

В нашу охрану Колю не взяли. Крайней степенью инвалидности, пригодной для работы, проходил Джоник, от вида которого у начальника охраны Мошкова случался ступор. А у этого Мошкова была лысина, вокруг которой он укладывал кренделем редкие волосы. И вот когда посреди ночи звонило высокое начальство, этот крендель разворачивался, и волосы вставали дыбом. Такого ирокеза не было ни у Алана, ни у Ганса, ни у тебя. Джоник не даст соврать… Гриша, когда это видел, просто падал от смеха со скамейки. Этот восьмидесятилетний старичок разговлялся на седьмое ноября и тонким козлиным голоском тянул советский гимн сталинской интерпретации. А по радио уже крутили Минаева и раздавались спичи про перестройку. Кстати, я всегда считал, что русский народный панк был актуален именно по той причине, что основное население СССР составляли настоящие панки, а мы всего лишь их передразнивали…

Возможно потому, что я был в очках, мне в какой-то момент выдали разрешение на ношение оружия и приставили к перевозке зарплаты. Одели в униформу и сунули в руки трухлявый мешок, набитый синими пачками с пятерками. И я вместе с парой женщин этот мешок перевозил. Однажды в лифте у меня сползал с плеча этот заплатанный мешок, я его подкинул, чтобы он лег поудобней – а он возьми да и рассыпься. Представь себе картину: набитый какими-то людьми лифт, я с женщинами, и все завалено пачками с пятерками… И работал я так вплоть до отмены статьи за тунеядство в 88-м году.

Возвращаемся к неформальной хронологии. С 86-го года, с постепенным нарастанием, стали проводиться концерты и всякие фестивали. Подольск, АЗЛК. Появилась очередная масса новых людей, которые посещали эти концерты и не понимали, к кому бы прибиться. Я имею в виду всяких «Гариков», «Скляров», «Пауков». Все они ходили вокруг тусовки со своими дудками, пытаясь обратить на себя внимание. Я всегда относился с уважением к людям, которые в тот период хоть как-то несли свои головешки в общий костер, вокруг которого оттаивала перестроечная молодежь. При этом если бы мне был предоставлен выбор из этих персоналий я, конечно же, выделил бы Паука. Но если всем остальным музыкантам эпохой дан шанс на какое-то там просветление и перевоплощение, то, возможно, именно Паука ждет разочарование.

Позже власти попытались поставить под контроль всю эту разбушевавшуюся молодежную толпу и открыли Рок-лабораторию, которая организовала концертную площадку в Горбунова и рок-магазинчик в Старопанковском переулке.

С Димой мы ходили как нитка с иголкой. Где бы ни был я – там же был и Пузатый. Когда комсюки налетели на Пузатого и начали мочить… Диме тогда лет шестнадцать было, и комсомольцы увидели на нем пряжку с орлом. Все тогда еще детьми были. Думали о чем-то своем меркантильном и вписываться побоялись. А те с криками: «Наши отцы за это кровь пролили, все, тебе сидеть!» – давай его окучивать. После эпизода Гриша Фары-Гары, еще не будучи богатырской комплекции, подошел со слезами на глазах к Саббату и сказал: «Ну почему я такой не сильный? Я бы их…» Может быть, все эти факты и сыграли свою роль, когда подростковые организмы развернулись на полную мощность и комсюки получили по полной.

Был еще эпизод. Как-то усугубив литру, сидючи на поляне у костерка, пока рядом проходила облава… Вроде все, шум утих, и мы стали потихоньку выходить – и вдруг какой-то одинокий мент, увидев нас с расстояния километр, истошным голосом закричал: «Стоять!» Ну мы, естественно, дали деру: отбежали, стоим, переводим дух и беседуем, мол, вот ведь увязался за нами, дурачок. А этот дурачок, какими-то лесными тропинками тут же и появляется. И опять ноги, а все нагруженные какой-то лабудой. Бежим какими-то тропками и вбегаем в какой-то пригород, где махнувшие портвейна мужички с красными мордами режутся в футбол. И милиционер, придерживая рукой фуру, вбегает за нами с криком. «Дер-жи фа-ши-ы-ы-стов». У мужичков, конечно же, переклин от такого ярлыка, и эти репы с красномордыми дулами помчались за нами. Бегу, только слышу: «Ду-дум»-кого-то подковали… Дыхалка от такого спринтинга дохнет, а второе дыхание все никак не откроется. Летит на меня какой-то кабан, а я одетый в рубашечку клетчатую и джинсы, ему навстречу руку и говорю: «Стой, стой, стой!» Как в фильме, где Ролан Быков спас Вицина от какого-то бугая, проболтав его на пьяные танцы и удалив из зала. Говорю: «Ты сам-то посмотри, какой я тебе фашист-то?» А у бугая уже рука на замахе. «Ну что ты бежишь, как дурило? Тебе что не скажи, а ты и бежишь». И смеюсь. Короче, у мужчины мозги на место стали. Но отпускать никого не стали, и опять как в кино. И как уже в другом фильме, «Операция Ы», нас скрутили и повели в отделение, а вся толпа мужичков шла сзади– чтобы мы не сбежали. Сознательные граждане ведут патлатых фашистов… Приводят в отделение, изымают альбом Led Zeppelin, где Пейдж в куртке со свастикой, и альбом Kiss: так, все сходится. Фашисты. Причем то, что две трети Kiss – евреи, а все тексты довольно-таки примитивные, про любовь, дружбу и жизненные ситуации, во внимание не берется.

Да, ярлык фашистов закрепился в большей степени за металлистами, чем за панками. Это уже позже страшное для советского сознания слово интерполировалось на всех неформалов. Kiss и AC/DC сделали свое дело. Можно сказать, что эпатажные элементы графического дизайна в виде молний, воспринимавшиеся на Западе адекватно, в СССР стали разменной монетой для совковой пропаганды и анекдотом в неформальной среде. Никто не понимал, зачем с таким упорством комсомольцы и комитетчики себя выставляют идиотами, но с удовольствием им подыгрывали. Была даже выпущена под эту тему смешная футболка: на одной стороне Гитлер, а на другой надпись «Адольф Гитлер– европейский тур», сделанная по типу дизайна, которым обозначали музыкальные туры – за разницей, что города и даты были другие. Очень смешная футболка, которая приводила в ступор комсомольцев и поэтому ходила по рукам тусовщиков. «Семнадцать мгновений весны» внедрили в сознание граждан элементы дизайна. Причем в список фашистствующих запретных групп попадали и Pink Floyd за упоминание Афганистана, и Stray Cats. Это ж насколько надо было не париться с переводами текстов, чтобы до такого додуматься.

Это еще ерунда! Когда вышел легендарный список запрещенных в СССР групп, туда попали не только группы, но и названия альбомов и даже позывные – как «Рыба», гитарист «Кино». Этим списком комсюки себя приговорили и вошли в историю полными идиотами.

М. Б.Так, с фашистами все понятно, а как объяснить людям про мрачную эстетику и псевдосатанизм?

С. О. По большому счету – так же. Никому в голову не приходило, что Советский Союз– страна безбожников, где атеизм культивировался, а религии находились под прессом так же, как и неформалы. Был такой человек Электроник: Слава Электроник с белыми кудряшками, как у персонажа из фильма; он ходил на толпу с огромной немецкой овчаркой, у которой на шее висел перевернутый крест. Slayer, не меньше. Все, опять же, через эстетику моды и тяге к асоциальному поведению. Фашисты, сатанисты, ироды и так далее…

Все атрибуты перекочевали со страниц журналов; никто не втыкался, почему кресты перевернуты, зато перевернутые звезды ассоциировались с крушением «совка». Вот человек на фотографии: ага, хочу также. Поведение радикальное, значит, атрибутика должна быть ужасающей. Возможно, потом, когда появились первые секты, многие бывшие хиппи повелись на эту дурь. Ганс по совету какой-то девушки пил свекольный сок. А когда начался металл, все быстро пресеклось. Ходил в шинели без регалий, на спине которой была надпись DP. Но при этом именно Сергей сделал для тусовки больше, чем сами металлисты. Он помогал выбирать места для «куч» и вообще вел активную жизнь и был коммуникатором. Гансов было много, но Сергей Ганс, он же Аэропортовский, был всем гансам Ганс. И после шинельки пошли уже кожзамовские курточки с множеством молний на груди, рукавах и спине. Были они разноцветными, иногда даже кожаными – и было на них аж сорок восемь молний. Миша Ложкин, будучи еще брейкером на Арбате, отоварился именно такой. Куртка была прямой, но на пенсионного возраста старушек такая куртка наводила ужас похлеще, чем косая. Причем нужно отметить, что даже в лютые морозы люди держали фасон, в этих курточках и маечках. Возможно, в своих старческих фантазиях бабушки так и представляли себе Апокалипсис.

Ладно сатанисты, а что было с гомосеками, которые примазались к движухе, и в какой-то момент кожаные куртки ассоциировались исключительно с гей-культурой? Тот же Эдик Ратников, будучи в Германии, пошел в бар за сигаретами и с удивлением обнаружил, что в гей-клубе (а это по случаю оказался именно гей-клуб) он был принят за своего и быстро ретировался… У него тоже была кожаная куртка и кожаная восьмиклинка с цепочкой.

Да, надо было смотреть внимательнее зарубежные фильмы, где неформалы уже подавались как приверженцы гей-культуры. Тот же Mad Max 2, рассмотренный более внимательно на хороших копиях в девяностые, сильно расстроил местных панков. А металлистов стебанули в «Полицейской академии», где бар «Голубая устрица» был наполнен женоподобными качками в кожах и фуражках. Но то была комедия. Да, на задворках памяти этот фильм отложился. Металлисты там были знатные. А советские подростки тогда во все это не врубались. Гомосеки были в глубоком андеграунде и косили под инженеров и студентов. Когда чувак с трапецией в плечах, затянутый в кожу и со всякими там средневековыми фигнями – конечно, это выглядит мужественно. А педам только этого и надо; позже эта тема хорошо поперла за границей, но не у нас.

В тот же период начался милицейский прессинг на филофонистов. Милиционеры уже заранее устраивали засады, и я выступил инициатором перемещения тусовок. Мы с Гансом ездили по Павелецкой дороге, выискивая места, где все это можно разместить и, что самое важное, быстро свалить. Самое дальнее расстояние, где приходилось собираться, было на пятьдесят четвертом километре. Если менты узнавали и делали засады, места дислокации тут же менялись; при этом все звонили мне и договаривались о новом месте. Я понимал, что если толпу закроют совсем (а цели у ментов были именно такие), то закроется целый пласт общения.

Иногда собиралась толпа, и место назначения менялось прямо на месте. Засады не успевали сворачиваться и разворачиваться. Самая же крутая облава была в Новоподрезково. Милиция нагнала десятки автобусов, леса прочесывал батальон с собаками. Прямо как в кино про эсэсовские зачистки. Бедные филофонисты сползали по насыпям, теряя пластинки и вещи, менты бегут, собаки лают. Металлисты скрывались по поселкам, стучали в двери:

«Бабушка, приюти!» «Кто?» «Партизаны»… Люди запирались в деревянных туалетах, залезали в подпол, откуда их выковыривали. Милиционерам не хватало шмайссеров, немецкой формы и «Альпийской баллады» как фона к событиям. Лично мне было чего бояться. Тогда пионеры носились по толпе с мешком моих патронташей. Я распихал напульсники по носкам, а мой товарищ купил себе кроссовки за двести двадцать рублей.

Кстати, кроссовки. Это неотъемлемый атрибут стиля. Как только Удо вышел в дудочках и белых кроссовках – мода была застолблена. Длинный хаер и кроссовки сорок пятого размера. О «казаках», конечно же, мечтали, но не было их тогда. А винтилово было жуткое. Тысячи дружинников с повязками прочесывали леса за отгулы на заводах и училищах. Мне так кажется, что это была самая масштабная облава за всю историю Союза. Причем тогда уже толпа превратилась в разгуляй-малину. Приезжали шашлычники, привозились ящики водки, но прессинг был не из-за наживы, а именно по идеологическим причинам. Настолько явно эта толпа становилась предтечей рынка, настолько разных людей она уже объединяла, что государству уже не оставалось ничего иного как либо пресекать, либо разрешать предпринимательство. Люди, начхав на законы, демонстративно вели несоветский образ жизни, покупали и продавали дефицитные товары по рыночной цене. Рынок налаживался сам. Люди, купившие свежий пласт Motorhead, на радостях проставлялись, покупая на месте алкоголь. Все структуризировалось на месте за считанные секунды. На толпе присутствовало по четыре (!) кружка «кручу-верчу» за одну «толпу». Батарейки шли нарасхват. Представляешь, как это налаживалось! Кто-то, не имея возможности заниматься пластами, прикидывал: «Так, сейчас они на радостях нажрутся и будут на полную громкость свою лабуду гонять. Батарейки сядут, а тут я им батареечки семнадцатикопеечные продам уже по тридцать…»

И вот так постепенно простой обмен пластами превращался в самодостаточный рынок, задолго до начала перестройки. Все было нужно, и нужно немедленно. И вот поэтому, за неимением муляжей, в ход шли настоящие боевые патроны. Я тогда чуть не поседел, когда на двадцатом протоколе следователь достал мешок из-под школьной обуви. А там было восемь столов и восемь следаков, потому что народищу было принято немеряно. Я тогда проходил с кожаными джинсами, в смысле из кожзама. Следователь тогда с трудом подавляя зависть на лице, спросил: «Кожаные?» «Не, из заменителя. Жене купил». Причем видно было, что бытовой интерес превышал служебный долг. Я, конечно же, занизив сумму в два раза, чтоб не превышало сумму зарплаты, ответил, что двести – хотя на самом деле было четыреста. И вот смотрю, товарища моего уже пытают, потому что нашли патрон и мешок с патронташем. А на мешке от сменной обуви чего-то написано, типа ученик Алешин или что-то такое. И же пробивают насчет оружия, золота, наркотиков. Это были вилы выкидные.

А в другом лесу меня приняли прямо на месте покупки другого артефакта. Какой-то человек на заводе «Знамя труда» сделал палицу с наборной ручкой, металлическим шаром размером едва кулака и пятисантиметровыми шипами. Шедевр токарного искусства. Я тогда понял, что если я её не куплю, то другой такой вещи уже в своей жизни не встречу. Тогда был на подъеме Manowar с рыцарской эстетикой и я, увидев сей артефакт, подумал: «Да-а-а…»

И только я купил, тут же меня под ручки и повели люди в плащиках. А остальные, как стая рыб: видят, что хищники шарятся, но почему-то думают, что их это не коснется. Стоят, видят, что приняли, и все равно продолжают торговые операции. Тогда все кончилось мирно. Все видели, как я ее приобретал, и просто меня подвели к изготовителю, который отсчитал мне деньги назад, а его тоже отпустили, предварительно объяснив, что «мановар мановаром», но тут, мол, бегает какой-то маньяк, который подобным орудием труда уже насамоварил десяток трупов. Стращали, журили, пытали, но не сажали, потому что уже тогда было ясно, что все это должно вот-вот измениться.

М. Б. Ты перескочил, не обозначив цифры.

С. О. Ну, представь сам. Если из одной электрички, на какую-то глухую станцию вываливала толпа, то на платформе не хватало места. Причем все не успевали выходить, срывали стоп краны, и девушка, которая продавала три билета в день, увидев такое, начинала голосить в мегафон: «Старший группы, возьмите руководство по движению людей с перрона». Не знаю, за кого нас могли там принимать, видимо, за экскурсию по местам боевой славы, но было смешно.

И вот таких электричек было до пяти за день. Были случаи, когда собиралось по несколько толп. Одна толпа уходила налево и утаптывала там на снегу поляну, вторая толпа размещалась где-то слева от платформы; а третья толпа, состоявшая из проспавших и ленивых, уже часам к двум приезжала и металась между ними. Когда толпа маленькая, все начинали друг друга искать. А на таких глухих станциях гудение толпы было слышно издалека, и заблудиться было сложно. И вот когда все эти бздявые филофонисты разбегались, то на полянах оставались брошенные витрины из пластов и вещей, такой лесной магазин.

Я тогда уже решил все свои интересы: и эстетические, и экономические. Меня просто перло не по-детски, а вокруг было много аморфных и непредприимчивых людей. Покупая клепку по кощунственным ценам в рубль, сделать ремень с двадцатью пятью клепками, а потом можно было легко продать его за пятьдесят рублей! Я уже ходил по заводам и предлагал сделать мне этих клепок по баснословным для работяг суммам. Наверное, выглядел я как сумасшедший – из тех, кто ходит сейчас по кабакам и, не найдя чего-то там в меню, просит: а зажарьте мне вот этого попугая из клетки… Что бы там ни говорили про цеховые производства и кооперативы, там, на этих толпах, и происходило зарождение капитализма. Люди начинали понимать цену деньгам и своим возможностям. Цеховиков и кооператоров было– единицы. Люди хотели, но не было ни регламента, ни законов. Я помню, как приходили люди, а регистраторы не понимали, чего от них хотят. Приходит чел, говорит: «Хочу кооператив». «Какой? Чем хотите заниматься?» «Какое вам дело? Хочу покупать все, что подвернется под руку, и тут же это продавать, чтобы иметь свою маржу». А те не понимали: «Чего хотите поиметь, кого?..»

И только тогда, когда Артем Тарасов принес и вывалил на стол партийным бонзам миллион рублей из чемодана, эти бюрократы зачесали репы. Как так, миллион, почему миллион? А тот сказал – миллион рублей партийных взносов. И пошли прикидки насчет его состояния и собственной несостоятельности. Вот тут-то их жаба и придавила: пошла структуризация под то, чтобы все эти бонзы продолжали сидеть, а все предприниматели приносили им чемоданы и кланялись. В тот момент надо было быть отчаянным авантюристом, и такие были. Тот же Андрей Разин за год нагнул весь комсомольский шоу-бизнес со своим дурацким «Ласковым маем». Или Айзеншпис, который после тюрьмы уже не боялся ничего.

Сейчас еще более выгодная ситуация, потому что тогда стартовать было гораздо сложнее. Тогда можно было реально подвести под статью 88 и упаковать по полной. В государстве был такой развал, что первые, кто перестроились, были люди из ОБХСС. Комитетчики того периода были чуть чище, и в итоге обэхэссники первые поняли, что торговать выгоднее, чем воровать. А чиновник, наживший маржу за галочку, преступником был тогда и остается им и сейчас. При этом глюк в виде государства с середины восьмидесятых представлял из себя группу рях, которую все время показывали по телевизору, не более.

Но были же и простые люди, которые пытались в этих условиях организовать рынок в его первичном экономическом понимании. Еще на подъездах к перрону в вагонах начинались биржевые сводки: что там поперло, Metallica или Judas Priest. И те пласты, которые можно было купить за тридцатку, в этот день за семьдесят рублей уже было не найти. Живые сводки и котировки давали прибыль в два конца за полгода. Ну и новинки, конечно же, которые сметались на корню. Сарафанное радио срабатывало четко. Tears For Fears не бери, говно типа Scorpions…

В одну субботу привозили все новое, а пионеры, которые отслушали чего-то там, уже ходили и пытались отдать свои диски за полцены и добить за новинку. Причем эти пионеры налаживали свой бизнес тоже с выгодой. Купленный пласт тиражировался на весь район по пять рублей кассета, и сумма в пятьдесят рублей отбивалась полностью. При этом, если ты хотел обзавестись новыми связями, выпить водки под шашлычок и еще сделать деньги, послушать новую музыку и прикинуться по-человечески или наоборот, – то это было то самое единственное место. Это не КСПшники, одинаково одетые, как китайские хуйвейбины, со своими одинаковыми песнями и одинаковыми бородами и гитарами, одинаковыми девушками с макияжем а-ля Дженис Джоплин. Макияж фри… Те же самые «совки», только на выгуле.

Тогда же стали появляться первые майки непонятного производства– то ли польские, то ли венгерские. Братья по соцлагерю тоже активно включались в неформальную индустрию, и из Польши потянулись всевозможные виды маек и нашивок.

М. Б. А перепродажи «бритых маек»! Когда ношенная майка покрывалась катышками, ее брили, упаковывали и продавали как новую…

С. О. Да-а, уже подзабывать стал; ну так двадцать лет все-таки назад было. Мерчендайзинг хилял по всем направлениям, что было удобно. Надоело-продал, захотелось– купил. С теми же футболками. Можно было круглый год еженедельно менять футболки, которые даже стирать-то не надо было. Прямо с себя снял, другую надел. Возможно, по этой причине костяк московских металлистов не погряз в чуханизме и всегда был одет как с иголочки.

Да, конечно, менты усиливали прессинг, и в конце концов практически на всех станциях, где было возможно размещение такой массы людей, стояли патрули и засады. Нужно было уже другое место. В итоге с 84-го года, когда закрылись Химки, по 87-й год никто не мог договориться о месте – поэтому и приходилось скитаться по лесам. Именно эти времена участники вспоминают с наибольшей теплотой в сердце, потому что там присутствовал дух братства. Тогда же, в 86-м году, на толпах стали появляться любера и стали грабить вдоль дороги задержавшихся пионеров и чуть ли не тут же это все скидывать. Такое случалось, когда кто-то, заторговавшись, вдруг обнаруживал себя в окружении бандитских рож: в лесу, и бежать некуда. Жертва сразу же понимала, что она жертва, и отъем капитала происходил с молчаливого согласия ряженых милиционеров.

Как-то на «куче» появилась толпа гопников, которая приволокла какую-то немерянную битку – и как по улице слона водили, будто на показ. Видно их было сразу; но меломанам пофигу, а они уже какого-то подростка прижимают. И тут один металлюга с позывными Шрам впрягается за пионера. Он потом стал каким-то бандосом и разбился при перегоне из-за границы какого-то джипа.

Я, хотя и был в авторитете, но тогда смалодушничал; а вот этот Шрам, безвозмездно, не будучи русским народным богатырем, вышел против этого слона и забил его об близстоящие пеньки. Причем все были еще не богатырями, но природа брала свое, и метаморфозы были разительные. Диано, Хирург– все, будучи изначально смешными, как-то в один момент расправили плечи, даже Гриша Фары-Гары. Так и Шрам, впоследствии возникший на Горбушке, уже был богатырского телосложения. Так и Тема со Шведом, за годы бурной боевой молодости постепенно поднабрали массу, да и лица, украсившись боевыми шрамами, приобретали зверские оттенки. А я – как был бухгалтером, так бухгалтером и оставался.

Вся эта борьба каждую субботу закончилась тем, что в конце концов толпа осела возле ДК Горбунова. Инициатором Горбунова был все тот же Боря Борода со своими бородатыми товарищами, которые стали пробивать площадку в Москве. После открытия Горбушки все уже не помещались внутри, и тусовка происходила на улице. Культовый статус уже был такой, что люди ехали со всех концов страны. Тут же при этой толпе комсомольцы пристроились со своими рок-фестивалями, и жизнь заклубилась вновь.

А концерты тогда уже проходили по всей Москве. В Измайлово, помню, посещал вместе с Отиевой концерт «99 %» – и вокалист пел так, что у него горлом хлынула кровь. А это было особенностью местных концертов – выкрутить ручки на пульте на полную, чтобы музычка превратилась в какофонию и голоса певца слышно не было. И то ли он старался все это перекричать, то ли просто старался, но сорвал себе все, что можно. Звукооператоров и аппаратов нормальных не было, и получалась, как говорил В. И. Ленин, нечеловеческая музыка– какофония. Шостакович напополам со Шнитке. Шостакович чего-то там делил, а Шнитке стоял рядом и говорил: «Только винтаж»… Когда выступал «Шах», публика припухала. Непонятно, откуда брался этот западный подход у цыганских братьев Гарсия. Когда они приезжали ко мне со своими катушками, я понял: Gipsy rocks курят.

На концертах появлялись первые неформальные девушки. Нет, конечно, были еще жены музыкантов и тусовщиков, та же Маша Крупнова, моя и джониковская жены. Но были и отдельные персоналии, которых стоит отметить. Ходили такие две девушки, как в индийском фильме «Зита и Гита», ходящие вместе. Была жена Хирурга Юля, Двинская Аня, Афонина, которые забили на свою женскую программу и мерканто. Не было таких расчетов, как у девушки Ким Ир Сена, которая при первом же случае вышла замуж за музыканта Les garsons bouchers и свалила за бугор. Просто были девушки, которым было интересно, что в этом клубке творилось, и которым нравились отрывные богатыри неформального мира. И за этими девушками вереницей потянулись особи женского пола помельче. Аня Двинская приглашала к себе рокерскую тусовку, и ей искренне нравилось такое общение. Это, видимо, сказалась общая тенденция, когда девушки – дети состоятельных и образованных родителей, начитавшись рыцарских романов, видели в неформалах проявление рыцарского духа. Что было, кстати, небезосновательно. На фоне советского жлобства так оно и было. Та же Ира Грунгильда со своей подружкой Юлей Локомотив всегда чувствовала себя счастливой рядом с викингоподобными богатырями и наряжала их своими изделиями, как новогодние елки… Хирурга наряжала она с особым рвением: во всякие аксельбанты из телефонных шнуров и какие-то кольчуги, над чем по-доброму потешались многие рокеры. Три подруги было: Афоня, она же Грунгильда, Юля и жена Ганса. Причем, самые первые девушки-металлистки стали появляться еще во времена лесных столпотворений. Только люди, выбивающиеся из всех правил, были способны привести девушек на такие мероприятия, и такие были. Девушек на самом деле было много, но были такие, которые специально приезжали, чтобы стать металлистками или просто почерпнуть недостающую в те времена информацию.

Была такая маленькая девушка белокурая, которую сразу же окрестили Дорой – из-за Доры Пеш. Потом в девяностых, когда Паук подписал московский канал, чтобы ретранслировать свой галлюциноз, она была там в роли ведущей и звучала как Дора. Была еще такая девушка Нателла, дочь грузинско-финской семьи и фанатка White Snake, которая была очень коммуникативной и позже вышла замуж за Кирилла Ланже. Эти люди выделялись из волосатой тусовки своими лысыми головами. То есть первые, кто стал сбривать хаера, обгоняя своих зарубежных кумиров.

Рок-лабораторские концерты на Горбушке я помню смутно, потому что вся энергия уходила на толпежное общение и выпивания, да и группы все эти, по большому счету, не шли ни в какое сравнение с той музыкой, которую я привык потреблять. Комсомольские концерты были настолько одинаковыми, что каких-то отчетливых следов в памяти не оставили. Все эти уродские группы, конечно, мне близки по духу; тем более я со многими музыкантами дружил, но слушать их– это извините. Единственный, кто меня удивил, это был Макс Покровский, который, появившись в Рок-лаборатории, сыпал отрывками Мандельштама и нес прочую веселую ахинею, и на фоне остальных неначитанных музыкантов смотрелся очень интеллектуально.

Кстати, у тех же финских групп, как Sielun Veljet, КПД был гораздо больше; и я не удивляюсь, почему сборная пятимиллионной страны в хоккее обыгрывает сборную стопятидесятимиллионной России. По тем же причинам, что и в рок-музыке, и на линии Маннергейма в 20 м веке.

Крупнов был искренним и сгорел быстрее, чем Высоцкий, который как-то распределял свое горение. Пузо горел также искренне. Искренность присутствовала в общении. С Женей Круглым мы понимали друг друга простым взглядом глаза в глаза. Без этой педерастической фигни «Он посмотрел в глаза ему, а тот в ответ». Нет. Все было связанно на каком-то труднообъяснимом уровне. Одно слово: неформальная коммуникация, которая не подчинялась никому и ярко горела на всю катушку. Люди, вливавшиеся в тусовку, не были зажаты. И сами концерты были не важны-важны были диалоги в подворотнях, из которых формировался неформальный фольклор, который позже взял на вооружение весь отечественный шоу-бизнес.

К 86–87 году активность молодежных масс привлекла повышенный интерес международной прессы и местных комсомольцев. Немецкая журналистка Петра Галл выступила в роли московской Стингрей. Тогда уже, будучи не сильно молодой, Петра провела массовые фотосессии, сделала серию публикаций в иностранной прессе, которые действительно привлекли интерес к нашей московской рок-культуре. Впоследствии, в году 88 м, она же помогла некоторым товарищам с выездом в Германию, в частности Жене Пирату и Саше Хирургу, в тот момент еще не определившемуся, кто он – рокер, панк или металлист. А я всегда знал: главное в жизни– определиться. Я даже не знаю, испытывает ли он разочарование в чем-то сейчас.

Тогда весь это клубок идеологически сдерживал и направлял в артистическое русло Гарик Асса. Если Пузо был генералом металлистов, Рус – рокерским генералом, то Гарик, будучи панковским генералом, координировал многие движения. Познакомил меня с ним, конечно же, Джоник, для которого при всей его крутости Гарри Иванович был неоспоримым авторитетом. Он же привел Гарика на «Кузню», вместе с толпой панков, которые меркли на фоне Алана. Все эти палочки с набалдашниками возрождали в памяти кадры из «Механического апельсина». Моды модами, а тут на тебе! – все есть в Москве и в немалом количестве. Группа Who со всеми мотороллерами и одеждами отдыхала. Алан поражал гитлеровскими усами, остальные– нарядами.

Тогда же началась централизированная война с люберами, где многие себя проявили. Первое крупное сражение было в «Резонансе», где все началось с винтилова Хирурга, которого хотели забрать якобы для проверки с позывными какого-то криминального авторитета, но тусовка его отбила.

Надо сделать ремарку. Тогда милиция мало того, что была не вооружена и старалась вести себя культурненько; был такой феномен, как общественное мнение, которое при всей своей бюрократизации играло немалую роль. Поэтому милиция старалась решить свои проблемы и задачи руками и ногами ДНД, «Березы» и люберов, которые действовали беспредельно цинично вне каких-либо правовых полей.

Да. Так и тогда – были вызваны автобусы этих люберов, и случилась та самая история, которую Гарик наверняка осветил. У меня было впечатление, что это постановочная сцена. Все же было настолько символично: «Резонанс», «Проспект Мира» – и глобальное побоище. Причем время было позднее, и на этой станции скопились иностранцы, которые хотели провести там фотосессию. Этот маленький фактик такой продуманной операции наводит меня до сих пор на мысли о том, что и это было продумано. Неформалов вели сквозь коридор в метро, где их уже ждали фотокамеры Canon и любера. Но фотосъемка была иной. Я, как человек интеллигентный, никого не бил; и, что удивительно, сойдя с эскалатора первым, вплотную подошел к этим «шапочникам», но на меня как-то не позарились. Видимо, пресловутые очки сыграли свою судьбоносную роль. В армии было тоже самое, когда все среднеазиаты считали меня чуть ли не Ибн Синной. Так и тогда, а мочилово было серьезным, и иностранцы, выстроившись по стенкам, офигевали и имели сходные с моими мысли: а вдруг это шоу?

Люберов было в городе немеряно. Практически на всех станциях, где были стекляшки, сидели эти «люди» и пасли прохожих. Со стороны казалось, что группа поддержки смотрит за игрой в пинг-понг.

Рядом жила тусовка Репы и Амоса, которые как-то существовали в центре гопоты. А я давил либо взглядом, либо базаром, при этом умудрялся участвовать во всех потасовках. Просто испепелял через линзы очков своим независимым взглядом… Все же это были недалекие люди, и стереотип очков на них давил подспудно. У них же ни минусов, ни плюсов не было. Просто лобная кость до самого затылка и стопроцентное зрение, не испорченное вечерним чтением…

Но все же можно сказать, что восемьдесят процентов металлистов были не боевыми. Это, видимо, наследие лесных грабежей, когда эта тусовка Паука шла по лесу и боялась каждого куста. У нас все-таки было по другому, возможно, из-за того, что никто не хотел терять свои подростковые героические понты. К тому же в 87-м году все с друг другом перезнакомились на концертах в Измайлово. Персоналии на нашей металлической тусовке были яркими и разнородными. Тот же Ким Ир Сен, напоминающий больше восточного купца, который по малоизвестным причинам сел на мотоцикл. Или Влад Щербатый, сын не простых родителей и ломовой картежник, поразивший меня математическим складом ума. Я был азартен, как Парамоша из «Бега», и проигрывал ему вещи и деньги. Я думаю, что у него, как и у многих, была проблема с самоопределением, и он тоже видоизменялся на глазах. То превалировала тяга к роскошной жизни, то он выстригал себе ирокез, то садился на мотоцикл. Саша Хирург, собиравший и звавший непонятно куда себе подобных. Гриша Фары Гары, детдомомский паренек, одевавшийся в суперстаринные плащи и рейнджерские шляпы 19 века. Когда в него влюбилась американская девушка и пригласила его в Америку, такой человек не мог не иметь проблем с визой. Природа над Гришей долго не старалась, и у него не было волоокого взора и журнальной внешности. Но, попав на собеседование, артистизм, приобретенный за годы тусовок, сыграл свою роль. На вопрос, с какой целью он собрался посетить Америку, Гриша втер, что он фанат Элвиса Пресли, а как раз сейчас у него юбилей, который отмечается в Мемфисе. Да вы что, не знаете? Я, мол, русский и то знаю… Короче, зачморил сотрудников посольства за то, что они не дают ему положить цветы на могилу Элвиса, и его пропустили. Чего он там только не делал, я уж и не припомню, но в итоге вернулся и сгорел за компанию с отрывавшимися товарищами.

При этом, вспоминая Круглого, который любил приезжать в гости, когда мы жили в Печатниках… И вот Круглый, пробиваясь на улицах сквозь люберецкие кордоны… А тогда уличная война шла на всех улицах, и под люберов косила уже «ждань» и «текстили», где мужественно отбивалась команда металлистов Амоса. Женя бродил, круша люберов, и заходил без определенного повода ко многим знакомым, часто не выбирая время, когда он это делает. Любой выход сопровождался фантастическими историями, которые потом обрастали легендами на тусовках. Если бы Круглый пошел по официальной стезе, то сейчас вполне мог быть заместителем Кудрина, но он так искренне ненавидел бюрократов, жлобов и комсомольцев, что путь в официоз ему был заказан, и он это понимал. Выбор при этом всегда есть, но не каждый искренний человек способен наступить на горло своей песне и вписаться в систему. Если такое происходило, и этот человек был способен привносить новации в любую область официоза, то такие люди давали фору всем.

Паша Золотозуб. Если люди косили от армии, то Паше это не требовалось. Все было и на лице, и налицо. Как он считал деньги и его предприимчивость– это что-то. Есть такая форма аутизма: вроде бы шизофреник, но математические способности исключительные. И меня самого поражало то, что будучи уже взрослым мужчиной, я покупаю пластинки у шизофреника, зная все его недостатки. И вот этот предприимчивый мудак купил два видеомагнитофона. Это был верх капитализма.

Тут надо сделать пометку. Видеомагнитофоны мало того что стояли на учетах в милиции, они стоили достаточно внушительные суммы, даже по предпринимательским меркам того периода. Суммы разнились. Четыре тысячи рублей, или сумма, сравнимая с госценой на автомобиль «Жигули». Да, а когда Паша собрался покупать третий, он умудрился продать один из пары людям, которые тоже вошли в историю города. Эти люди были замечательны тем, что прогремели на всю страну, попали в газеты из-за того, что ограбили очень крупный магазин на Кутузовском проспекте. Название уже подзабылось, но не суть. Это было очень крупное дело; все одно, что ГУМ ограбить, а купить-то на шальные деньги в стране Советов нечего. Ну, они у Паши и прикупили видеомагнитофон. Пять тыщ-то-тьфу! На, Павлик, не горюй!.. Паша с теми магнитофонами устроил первый московский видеосалон.

Где он брал двадцатиминутные кусочки с концертами зарубежных групп, загадка. Но как он это все обставил! Люди сидели во дворе, пока вся шобла человек в тридцать, затаив дыхание созерцала своих кумиров. Тогда уже начинались такие подпольные дела, но показывали только «Рэмбо» и «Греческую смоковницу». А уж порнуха реально ставила в ступор советских инженеров, провоцируя непроизвольную эрекцию… Паша собирал после сеансов мятые трешки и пятерки. Но, конечно же, долго это все не продолжалось, и к нему постучались. Паша, хоть дурак дураком, но подстраховался так, как не каждый умный человек догадается. Когда у него изымали деньги, шел стандартный вопрос про то, что надо бы прояснить, на какие доходы была закуплена техника, Паша тут же предъявил акт о продаже дома бабушки.

Потом он пропал на какое-то время, и был случайно обнаружен одним знакомым металлистом, работавшим на заводе Хруничева. Паша вытирал столы в какой-то столовой, пару раз «пролетев над гнездом кукушки». Неизвестно, чем его там закалывали, но после этого, он какое-то время замывал грехи молодости в столовой. Видели его работающим и контролером в троллейбусе на заре перестройки. Потом были слухи о каком-то там кооперативе, но я почему-то уверен, что такие люди не пропадают. Я его встречаю иногда.

М. Б. А почему Золотозуб?

С. О. У него два клыка были с золотыми фиксами, при этом у него была такая непреодолимая тяга забуриться в тусу и пофоткаться со звездами эстрады, что даже не знаю, как бы отреагировали эти люди, узнав, с каким фоном им придется в этой истории фигурировать. Форест Гамп советского разлива жил в стране Советов задолго до написания сценария к фильму…

Замечательной фигурой, которую тоже можно отметить, был и есть Женя Батлер. Я не удивлюсь, если ему сейчас за пятьдесят. Он всегда был фанатом Black Sabbath, и даже в древние времена ходил с хаером, баками и усами. Сейчас он что то делает на НТВ+ и путешествует по местам боевой славы своих кумиров. Объездил Индию по битловским маршрутам. Это феноменальный специалист, и если бы у него возникло желание проучаствовать во всех этих конкурсах на эрудицию в области рок-музыки, он стал бы чемпионом. Причем вопросы могут быть любой сложности, поскольку знания энциклопедические и коллекция винила немалая. Такой же специалист, как питерский Коля Васин. Когда однажды мне нужно было сделать обложку Creedence, а я чего-то подзабыл, – то просто позвонил Жене и что-то ему приблизительное на слух напел. Женя покряхтел, но назавтра перезвонил и все сказал. Разбуди ночью и спроси, как называется песня Black Sabbath в таком-то году, – ответит без запинки. Настоящий эксперт.

Замечательным был еще юноша с позывными Принцип. Этот Сережа учился в институте, изучая бейсики по перфокартам, и преуспел в науках так, что венгерская фирма выписала его к себе еще в начале перестройки. По тем временам это было круто. Только Чернобыль отгремел, а тут проехаться в Венгрию на работу за форинты… И вот кто бы от него потом ездил за всяческим мерчендайзом – такой человек из алтуфьевской тусовки со смешными позывными Тля, потому что лип ко всем девушкам, которые носили панковские прикиды. И это тогда, когда я, встретив несколько человек с сережками в ушах, думал, что попал в какую-то секту!.. Сережа, отработав множество лет в Венгрии, возвращается в виде главы сети магазинов «Белый Ветер» и магазинов Harley Davidson. Я встретил его на каком-то концерте недавно. Стоит: смешной, с пузом, на руках болты с черепами, как у Хирурга, только из желтого металла. Вот такими в моем понимании и должны быть современные металлисты. Насколько я понял, все эти престарелые музыканты приютились у него на даче, и всякие Елины Саши с Марго Пушкиной тоже. Молодец – главное, чтобы нравилось. Маргариту не могу назвать сильно симпатичной девушкой. Проникшись какими-то там идеями, писала Векштейну, продюсеру многих металлических групп, тексты для песен, потом стала писать всяческое в газеты. Еще был такой апологет хеви-метала Саша Воронин, которого я помню еще ребенком. Сейчас он журналист с энциклопедическими знаниями по хеви-металлу – такими, как у Артемия Троицкого по всем направлениям музыки. Все это была системная хипповская тусовка, которая в свое время помогла своими организационными связями, но не более.

Тусовка была разнородная, но мы как-то все равно держались небольшой группой. Человек пятнадцать, которые были постоянными посетителями горбушкинских субботников. Вот этим-то плотным коллективом и совершались выезды в поддержку музыкальных коллективов. А она была необходима в стране, где подавляющее число населения только-только оторвалось от станков. Этой же группой мы перемещалась по другим городам, продолжая эпатировать население. Когда мы шли, то перформансы в метро и на улицах были не хуже гариковских и прочих представителей андеграундовой арт-среды. Когда мы устраивали псевдоразборки между собой в среде советского анабиоза, то выглядело это настолько убедительно, что люди думали, что они попали в иной мир, и вектор сознания менялся.

Часто совершались вояжи в Сочи. Это было очень легко. Продав какие-то дурацкие джинсы, денег хватало на дорогу и три дня проживания. Тридцать один рубль на билеты туда, столько же обратно; исходя из того, что номер в гостинице «Чайка» стоил 5 рублей, то как раз хватало на трехдневный оттяг. Срывалось стадо самцов в косых кожах и майках с адскими рисунками. Занимались самые видные столики в центральных ресторанах. Где все время справлялись грузинские свадьбы и кутили каталы. Вадик Сакс с Бесом, которого убили в начале девяностых, покупали огромные букеты и несли к соседнему столу. Вадик протягивает букет и жмет руку жениху, а Бес в это время целует невесту. Потом меняются. Грузины скрежещат зубами, но молчат. Чем это все кончалось, объяснять не надо. В общем, ставили Сочи на «попа».

Там все время «хачапури» в подпитии распоясывались и гуляли на всю катушку тоже. С ними постоянно случались какие-то столкновения, порой даже очень забавные. При этом пятнадцать наглых отвязанных самцов с хорошо подвешенными языками всегда выходили победителями. Но грузины боялись открытых столкновений, и как-то раз какой-то «хачапури», набравшись наглости, навис на москвичей: мы, будучи отловленными где-то в тихом месте, были построены под дулом пистолета, где один маленький «хачапури», размахивая пистолетом, тщетно пытался отбить яйца Саше Морозу. Плюшкин, улучив момент, ломанулся через заросли бамбука, прибежал с ментами, которые тоже ходили с оружием, и, воспользовавшись возникшим замешательством, Бес выбил пистолет. Как только равновесие в вооружении было восстановлено, на глазах у сочинских милиционеров все присутствующие противники были вбиты в приморский асфальт. Причем все уже были подготовлены в уличных боях, в отличие от местного населения, которое не могло оказать какого-либо сопротивления южным гастролерам. Было это полусовковое время 88–89 года, и выезды в другие города совершались довольно часто.

К стыду своему могу сказать, что впервые я попал в Питер в 88-м году, во время концерта Scorpions. В Москве они не выступали, и все ломанулись туда. Там же я увидел туалеты без перегородок и надписи на магазинах «Водка», «Котлетная» и прочие указатели, которых в Москве не встретишь никогда. Никогда в Москве не было надписей «Водка», только изредка «Вино-соки», а как положняк вино-водочные отделы в продуктовых магазинах. В Москве не было ни одного магазина, который бы назывался «Очки», и когда я увидел такую надпись в центре города, мне стало плохо; я понял, что этот город с непонятной мне эстетикой.

Мне отводилась роль массовика-затейника; я даже не помню, почему, но как-то инспирировал ситуацию, когда несколько дней мы разговаривали только стихами. Короткими стишатами, которые подправляли настроение и оттачивали язык. Были такие пародийные кричалки типа фанатских: «И кричал он: всех убью – заведите Мотли Крю».

Неформальный мирок всегда был центром образования урбанистического фольклора, так как нигде в другом месте не было скопления такого разнородного состава безбашенного населения со своими шутками и перлами. Например, приходит на «Горбу» чувак с шифрограммой. Ну, надо было ему что-то купить, а он забыл. Копается по карманам, достает шифрограмму, а на ней мелким корявым почерком написано: «Депе Шмод». Ну куда тут деваться! Или позже, приходит какой-то южный покупатель с двухметровой блондинкой и спрашивает: «Андерсон есть?» Конечно же имелся в виду Джон Андерсон, но продавец-то– деревенский шахтер, работая, как вратарь в канадской сборной, и абсолютно искренне отвечает: «Сказки напротив». Представь себе диалог между эстетствующим бандосом и деревенским металлистом-продавцом. Вот так и ковался городской фольклор, на дрожжах которого вырастала Москва девяностых. Это вам не КВН с Петросянами, это жизнь.

В начале девяностых начались покупки мотоциклов, потому что, во первых, появилась масса чухано-металлистов, а во вторых, стали они как-то бесконтрольно продаваться. На «бананах» ездить было как-то несолидно, поэтому покупались «Уралы», на которых без колясок ездить было стремно. Одним из первых купил себе мотоцикл Гриша, но ездить на нем приходилось чаще Пузу с Лебедем. На Горбунова стал приезжать Хенс с Андреем Мелким. Но это все как-то пролетало мимо меня. Потом сел на мотоцикл Ким Ир Сен, и все это забавно выглядело на фоне «безлошадной» тусы. Позже это мотообразование попало в иностранную прессу под названием «Хелл догз».

Раньше всех тут были Рус и Эдуард, который после армии все не мог определиться, быть ему яппи или рокером. Я тогда как-то со скепсисом стал относиться к людям, которых собрал вокруг себя Саша Хирург. Просто удивлен и разочарован, как может яркая личность со всеми минусами и плюсами так не разбираться в людях. И, когда они сели на мотоциклы, я сел на мотороллер – и наша мотороллерская тусовка стала называться «Утренние кролики». Это звучало и приятней, и смешней; мы катались по клубам и в Парке культуры. Саша Лебедь тоже приезжал. Мы тогда сделали свой пешеходный выбор и, когда он нас спрашивал – а что это мы отстаем? – то ответ был такой: «На мото больше не ездун, не ездюк и не ездец».

Тогда я больше удивлялся, чем испытывал дискомфорт. Это было в случае, как с Бродским, когда к нему пришли какие-то прихлебатели. Ему сказали: «А вы знаете, Евтушенко написал стихи против колхозов? Представляете, какой смелый?» «Евтушенко? Против? Тогда я – за». Так и у нас.

«Горбушка» того периода стала превращаться в рынок: появились автомобили, продавалось все подряд. Свобода предпринимательства была нереальная. Тогда же произошел достаточно любопытный казус. По ТВЦ была программа «Москва и москвичи» что ли, вел ее Борис Ноткин. «Кучу» внутри уже отменили, и все переместились вокруг. Место было культовое, и телевидение частенько наезжало. И однажды я попал в кадр, когда ходил с ремнем-трехрядкой. А потом Ноткин получает вопрос от телезрительницы Фроловой о том, куда девалась колбаса, и показывают меня! Ноткин, под кадры, где видно только мой бюст и явно что-то державшие руки, отвечает: «ее скупили спекулянты»… Вот тогда-то я и понял всю магическую силу телевидения, когда клепаный ремень мог в одночасье превратиться в батон колбасы, а неформал – в продуктового барыгу.

Про колбасу еще один смешной анекдот существовал, уже позабывшийся. Кто-то в начале девяностых запустил слух о том, что в Москве кончилась колбаса, а на подмосковном перроне обнаружен состав с тухлой колбасой, умыкнутой теми же спекулянтами. И потом под этот слух подкладывали версию, что революция произошла из-за отсутствия колбасы. Мол, когда кончились сигареты и алкоголь, москвичи терпели, а когда им показали вагоны тухлой колбасы– взбунтовались…

Да, миф о «Москве колбасной– столице красной» был мощным в сознании советских граждан. Люди стали подзабывать, что такое «плюшевый десант». За одеждой ли, за колбасой, все ехали в Москву, которая была открытым городом. Началось все это в семидесятые годы, когда одежда не шилась на местных производствах, а ее изготавливали местные цеховики. Это были однотипные кацавейки из панбархата или еще из чего, к которым пришпандоривались каракулевые воротнички, и выглядело это как жилетка у товароведа. Черный плющ, и у всех он был одинаковый. Тетки тридцати-сорока лет, замотанные в платочки и в этих вот кацавейках, вываливали на перроны поездов типа Тула-Москва в такой униформе. Это и был «плюшевый» десант.

Парадокс заключается в том, что сейчас многие люди, живя в нынешних реалиях, начинают вспоминать, как им вкусно елось икры при Брежневе. Сместились акценты, и люди забыли, что принудительное отрабатывание после учебы – это уже тюрьма. Когда ты едешь на работу, боясь опоздать, а после работы выстаиваешь в очередях, чтобы тебе через окошко в универсаме выкинули кусок пищи. Стояние в очередях и норма корма стали, видимо, подзабываться. Хотя до сих пор экс-советские жители о благополучии судят по холодильнику и его содержимому. Хорошо живем: едим чего хотим… Если люди не понимают, что это унизительно, то они не достойны иной участи.

Новые времена дали свободу, но понимание этих свобод у граждан разнилось. Кому-то времена дали свободу предпринимательства, а кому-то-свободу беспредела. Одни стали продавать, другие покупать, третьи кидать и контролировать. Неформалы же были одновременно вне этих рамок, но и на передовой линии событий. Тогда в 87-м году во времена жутчайшего дефицита люди покупали станки для выдавливания пробок и делали какие-то безумные клипсы жутчайших цветов, которые народ сметал. Не было ни-че-го. Что бы ты ни произвел, даже африканские маски, все было нужно. За пять лет можно было обеспечить семью до пенсии.

Я же тогда вырвался из однокомнатной квартиры, и денег было достаточно не только на открытие «Окуляр рекордз», но и на продюсирование молодежных групп. Тогда ко мне обратился Антонио Гарсия, экс-«Шах», когда Мишок пошел по дискотекам. Сейчас он пишет музыку для фильмов, а тогда весь так называемый шоу-бизнес трясла какая-то лихорадка. Музыканты не переходили, а перебегали из одного коллектива в другой или бросались в новые для себя области. Поэтому большинство наших отечественных музыкантов ненавидят этот период 89-93-х годов или откровенно рассказывают байки. Это коснулось не только рок-культуры, многие режиссеры стали сосать лапу. Тогда же начался этот нелепый период нелепейших фильмов, а более близкие к советским кланам люди стали создавать свои студии. Была такая группа «Д. М., которую я подобрал дома у Димы Саббата, но ее переманил Юра Орлов – и в итоге группа распалась; Сорин, который с ними писался, выпал из окна. Многие наши псевдо звезды стали превращаться в дешевых лабухов, запутались и впали в депрессию.

Но я как-то не заострял на этих моментах внимания. Была общая иллюзия, что это только начало, и ситуация будет развиваться в положительном ключе по нарастающей. Позже все пришло к тому, что мы имеем сейчас; еще в середине девяностых прозорливый Плюшкин сказал, что все новопоявляющиеся улыбающиеся люди с питерскими и иными комплексами вскорости будут всех гнуть и давить. Особенно если эти люди – невысокого роста. Массы всегда обольщаются руководством, невзирая на их демонические поступки и прозрачные мотивации.

Я занимался чем хотел и столбил территорию для того, чтобы уйти опять на дно. Многие товарищи отнеслись к этому моменту закрепления ситуации наплевательски и продолжали пребывать в эйфории. Тем более пиковой ситуацией был концерт 89-го года, когда в Москву приехал весь цвет хеви-металла и в столице собрались сотни тысяч поклонников со всей России. Смешно: концерт оформлял художник, более известный в художественной среде как Игорь Контрабас, но в нашей среде его звали не иначе, как Жопа из-за его габаритов… Эмоции зашкаливали. Все незнакомые металлисты были объединены общим драйвом; даже после, когда был концерт в Тушино, такого состояния свободы и чувства победы над жлобами уже не было. Для любого металлиста любого возраста круче этого события в жизни не было. Это был пик мировой популярности хеви-металла.

Сам концерт проходил в диком угаре. Потому что никакое количество алкоголя не могло погасить волну адреналина. Конечно же, все были упитыми. Но когда это делается в позитивном ключе, никаких побоищ ожидать не стоило. Единственно– непродуманная организационная ситуация была с туалетами, когда выходящий с концерта рисковал не быть впущенным обратно, и все справляли нужду как получалось. Даже Пузо офигел, когда выйдя из толпы перед сценой обнаружил, что кто-то ему на штанину отлил. Потом же, когда милиционеры пытались удалить Саббата с концерта, это оказалось невозможным по техническим причинам. Дима просто лег на покрытие и шесть (!) ментов его так и не смогли поднять… Такого единения не было даже на баррикадах 91-го года, когда возле Белого дома были концерты и было сказано: все, коммунистическому строю – конец! Свобода! Это были тоже незабываемые события, но эти иллюзии, что подтвердилось через несколько лет, были гораздо слабее.

К тому времени граждане нашей страны были подсажены на глюк, что они якобы чего-то могут потерять после каких-либо кризисов. Они, как были управляемы ранее, так и потом вернулись в свои стойла к началу 21-го века. Строй сменился, а ситуация– нет. Как только иссякли практически халявные потоки денежных масс, все стали опасаться какой-то мифической нищеты, которая была поголовной и никого не пугала еще несколько лет назад. И вот когда Ельцин вышел на трибуну и сказал: «делайте, что хотите!», многие тормознули. Просто думали, где тут подвох. Так и сидели, ждали, пока время не ушло. Я прекрасно помню это время, когда все ханыги страны, у которых дома ничего, кроме часов с кукушками нет, выстроились вдоль дорогу метро, делать бизнес на этих кукушках. Началась дикая вакханалия, когда в бывших палатках «Союзпечать» торговали сникерсами и польскими «Амаретто», вперемешку с книгами и прочим барахлом из дома. При этом многие бывшие советские люди до сих пор себя убеждают, что чувство зависти им не знакомо, что они не завидуют апокалиптическому богатству отечественных олигархов, а на самом деле это чувство им знакомо более чем. И особенно оно проявляется, когда кто-нибудь из соседей достигает каких-то материальных высот. В творческих кругах придумали мягкие эпитеты типа «творческая конкуренция», есть еще более завуалированные формы обозначения простому термину– «душит жаба». И все это доказывает одно. Человечество мучили, мучают, и видимо будут мучить одни и те же проблемы. Никто не сможет уберечь себя от глупости, жадности и зависти. Важно, сколько человек прикладывает усилий, чтобы не поддаться им и сохранить независимость для себя и своей семьи.

В Тушино 1991-го года к общему веселью какими-то образом примешивалась нечеловеческая злоба. Концерт был открытым, и на поле набилось куча людей, которым, в общем-то, музыка была уже побоку. И привело их туда все то же чувство ущербности и стадности. Поэтому на концерте летали бутылки, вскрывающие черепа; милиционеры, которым только-только выдали дубинки, остервенело мочили подростков без разбора пола. Зачем-то были нагнаны солдаты, но основная проблема-то была в бесплатности входа. Смешались эйфория и глухая классовая ненависть, что дало свои негативные результаты и общий спад.

По сути, это отражало действительность и в неформальном мире. За все нужно было расплачиваться. А после 91-го года вход в неформальную культуру стал бесплатным, и подтянулись обыкновенные люди, отягощенные социальными комплексами. Конечно же, не без исключений, но в массе это были абсолютно деклассированные элементы, усилий которых хватило лишь на подражание «подражателям». Металлисты этих девяностых были настолько непрезентабельны, что многие тусовщики, увидев таковых, стали снимать с себя кожи, чтобы не стать на них похожими. Причем кожу стало носить не неприятно, а именно стыдно и позорно.

Когда в восьмидесятые я стоял в куртке с тремя значками, то понимал, что я такой один; и когда видел других людей в коже, это было взаимоотвисание челюстей. Это как лампочка Эдисона-Яблочкина. Идея, которая приходила в головы одновременно, но не каждый мог себе это позволить. Все зарождалось стихийно; и всегда были люди, предшествующие даже этим событиям.

Возвращаясь к корням хеви-металла, я очень люблю задавать вопрос – когда впервые люди увидели сложенные пальцы в металлистическом приветствии? Никакие не иностранцы, а наш советский режиссер Роу впервые в истории человечества отобразил сей феномен в фильме «Марья Искусница». Там был помимо бесподобного Милляра и пиратов главный отрицательный персонаж под позывными Водокрут Тринадцатый. Настоящий металлюга с зизитоповской бородой и длиннющим хаером в клепанном сюртучке. Так вот, именно он, подходя к волшебному зеркалу, складывал ручками «козы» и говорил: «Кривда бабушка, прямое окриви, кривое опрями…» Вот это и был самый настоящий русский народный хеви-металл. Это был 53-й год. Не какой-нибудь «Аце/Деце». Они уже предвидели всю эту пиратскую тему и культивировали персонажей в этом стиле. Тот же Бармалей. Поэтому у нас были такие же простые подходы как в русских сказках. Это потом все усложнилось; появились новые стили, фьюжн.

Да, еще отличительной особенностью того поколения неформалов была полная неуправляемость, основанная на полном недоверии власти. Многим это пошло на пользу, и они стали по-настоящему независимыми, а многие из-за этого сгорели. «Сгоревшим» понравился этот якобы выбор: куда хочешь записывайся. Хочешь, в новые русские; хочешь– в бандиты. И как бы друзья ни старались кого-либо остановить на этом опасном пути, все было бесполезно. Неформалы же мечтали быть одновременно в тусе и при бандитах, а другие– в тусе и при коммерсантах. Такое же раздвоение, что и в обществе в целом. Вседозволенность и подобострастное окружение делали свое дело, и люди сгорали. Женя Круглый горел, Ганс, Пузо, Лебедь, Гриша. Всех этих людей уже с нами нет. Был еще Андрей Мелкий, который все время за Саббатом ходил. Я даже не знаю, что с ним стало.

Было еще одно обстоятельство. Многие строили иллюзии по поводу Запада, и как только открылась возможность свалить из страны, многие тут же уехали. Большинство из этих людей уже вернулись, многие до сих пор возвращаются. Кто-то таким же, как и в детстве, кто-то– в наручниках.

Я всегда считал, что с возрастом люди становятся только хуже, только у всех это происходит с разной скоростью. Кстати, мой возраст был причиной того, что меня окружающие всегда упрекали, что я какой-то несерьезный и все время занимаюсь какой-то детской фигней. Матушка мне всегда говорила: вот женишься, тогда все. Потом вот в армию пойдешь– и все. А получается так, что я до сих пор хожу, покупаю эти пластиночки и мне это нравится…

С высоты своих прожитых лет я могу отметить одно. Для меня самым важным было отклонить вектор. Изменить человека нельзя, тем более в возрасте. Но изменить сознание, хотя бы в разговоре, хотя бы на пару градусов, – можно. Так в фильме «Пятнадцатилетний капитан» некто Негоро подкладывал топорик под руль корабля. Правда, получалось не на пару градусов, а мать моя, на все девяносто. Но есть люди, которые могут делать это с людьми в определенном возрасте, где-то от шестнадцати до двадцати пяти. И если такой Негоро находится, то он отклоняет вектор сознания чуть ли не на все сто восемьдесят градусов. Если говорить о смысле таких отклонений, то они необходимы всем, иначе жизнь превращается в монотонную бессмысленную штуку.

Женя Монах

Фото 2. Ленинградская готика, 1985 год. Фото из архива автора

Ж. М. Ленинград конца семидесятых. Не было тогда еще на Васильевском острове того, что он сейчас собою представляет. Сплошные послевоенные бараки, в которых росла различная молодежь, в том числе и я. Сами бараки снесли всего лет десять назад, а тогда, в бытовом плане, этот питерский район окраин был попросту деревенским. Ужасно, конечно. Но в этом были свои минусы и свои плюсы… Местечковые огороды со своими локальными историями, но неформальная жизнь там процветала. Типичная гопническая ситуация с подворотнями и гитарами. Битвы между районами случались, но не скажу чтобы часто, хотя местнические районные градации и определения остаются и поныне. Наш остался в неформальной истории города как «Пентагон-45», по его пятиугольной форме на карте города. Подростки по большому счету были предоставлены сами себе и росли сорняками. А единственное проявление заботы о быте подрастающего поколения выражалось в том, что всех трудновоспитуемых с Васильевского острова собирали в трудовые лагеря, выдавали морскую форму и под присмотром комиссаров с местного завода пытались приобщать молодежь к физическому труду. Приобщение состоялось к несколько иному: к первой сигарете и первой рюмке, да и как могло быть иначе, тогда как подневольный труд так и не сделал из обезьяны человека. В принципе, как я понимаю, никто каких-то серьезных воспитательных задач не ставил. Просто бюрократы таким образом решали свои проблемы, а подростки оставались предоставленными сами себе и самовыражались в различных формах. В том числе и хулиганских. Многие, как и я, не давали себя стричь. С идеологией хиппизма это не имело ничего общего, да и не интересовался этим никто. Просто такая форма протеста.

М. Б. Просто вредность и жажда всколыхнуть ситуацию вокруг себя. Все это нашло отражение в сюжетах советского кинематографа, посвященных проблемам взаимоотношений поколений. Условное поколение восьмидесятых просто устало от кухонного родительского трындежа о том, что все вокруг ужасно, вышло на улицы и уперлось рогом. Хотя, если взять питерскую историю Зазеркалья, то еще в семидесятых в центре города орудовали целые шайки, включая пресловутую битническую, члены которой носили «хайра» и терроризировали приличных граждан.

Ж. М. Да, такое было. Здесь больше был бы уместен термин «битники» или «волосатые». Борьба за собственную индивидуальную позицию, которая лично у меня определялась длиной волос. При этом никакой информации о каких-то западных околомузыкальных молодежных течениях у меня не было. Зато был клетчатый пиджак… Тогда же, собственно, и началось, как ты это называешь, рукоделие. Вещей приличных в советских продмагах и унверсамах, конечно же, не было и приходилось собственными силами моделировать и шить.

М. Б. Извини, мы как-то совсем не затрагивали ассортимент советских магазов, а он на самом деле заслуживает отдельного внимания. Советская легкая промышленность как-то особо не парилась после ренессанса двадцатых-тридцатых годов. К семидесятым вся советская мода вылилась в условно народную, которая состояла из какой-то рабочей одежды, бесформенных плащей, серых пальто с каракулевыми отворотами и пирожками из шкуры нерки.

Ж. М. Нуда, а про обувь лучше помолчать: валенки и галоши каких-то безумных размеров и войлочные боты «прощай молодость» с молнией желтого цвета. Немудрено, что страна, готовившаяся к каким-то войнам, все свое текстильное производство задействовало для производства военной и рабочей униформы, а в промежутках между подготовкой к мировым военным действиям, строчило километры ткани с ужасающими расцветками и декором. Все, что показывалось на модельных подиумах, было из почти недосягаемых материалов, и поэтому товарищ Горбунков так и не нашел кофточку с перламутровыми пуговицами в кинокомедии «Бриллиантовая рука».

Со временем у нас в городе появилась сеть магазинов «Альбатрос», аналогичных московским «Березкам», где граждане могли провести сравнительный анализ несостоятельности советской массовой промышленности и воочию лицезреть чудо-курточки типа «Аляска», счастливые обладатели которых даже в не очень морозную погоду затягивали на головах капюшоны и выглядели инопланетянами на российских просторах. Конечно же, присутствовал класс чиновников, работавших за границей, которые помимо своих прямых обязанностей выступали в роли поставщиков иностранной продукции, в коей рассекали их отпрыски, именумые мажорами. Если что и можно было достать, так это через мажоров и комиссионные. Или сделать собственными руками.

Как я уже отметил, какой-то действительно интересной увлекательной информации было мало, а я уже потихоньку становился на ПТУшные рельсы. В этой, новой для себя среде, к сожалению, каких-то особенных неформалов не обнаружилось. Наверное, самая заметная из всех была только Кэт, которая позже стала барабанщицей множества групп и активной тусовщицей. Но в городе, который становился предметом исследований, мелькали нестандартного вида жители; их были единицы, и до восьмидесятых было еще далеко. Однообразная ПТУшная среда и подстегнула желание модифицировать и усугубить внешний вид. Полосатая рубашка, галстук в горошек, клетчатый пиджак… Меня как-то периодически заставляли ровнять волосы, но уже к третьему курсу заставлять чего-либо делать стало бессмысленно. К этому периоду в Питере уже сложилась коммуникация хиппи. В начале восьмидесятых открылся рок-клуб и появились первые панки, но меня эти визуальные стили как-то не сильно прельщали. К тому же я старался подбирать себе компанию для общения вне зависимости от внешнего вида.

Питерские панки сильно отличались от заезжих московских и тех, которых я встречал позднее, но были не менее забавными и артистичными. Просто не было культа внешней эстетики, но отдельная группа эстетствующих панков, практически «ньювейверов», все же была. Они уродовали свой внешний вид, эпатировали население вылезающими из нагрудных карманов окровавленными куриными лапками, всяческими начесами, но их тоже было немного. Буквально единицы. Свинья, который попал под влияние питерской художественной среды, к этой категории не относился, но когда я был на его концертах, дрожь по телу продирала не только меня. Андрей был искренен в том, что делал, и мог абсолютно спокойно и искренне разрыдаться на сцене, да и в своих выходках он был абсолютно артистичен. Был тогда, наверное, 1982 год, именно в этот период я впервые попал на футбольный матч и втянулся в зенитовскую тему.

Как раз на этот период начался подъем фанатских движений в Москве и докатился не только до Питера, но и до Украины. Здесь, конечно же, локомотивом движения выступали «спартачи» или, проще говоря, «мясные», когда «Спартак» в 79-м году дал такой копоти, что тема футбольного фанатизма объединила огромное количество подростков. Я впервые увидел красно-белые выездные группы в 80-м году, и вставила эта тема не только меня одного. Тогда-то питерская молодежь, ехавшая со стадиона в 33-м трамвае, решила поступать так же и постановила, что мы будем сидеть именно в 33-м секторе. Тема с выездами преданных фанатов нравилась многим подросткам, и вот в 82-м году состоялся первый выезд, причем поехали не на поездах, а «стопом», почему-то решив, что так будет быстрее. Попытка получилась смешная, потому как, имея в кармане три рубля, три товарища вышли на трассу, не понимая, что автостоп в таком количестве нереален. Дело в том, что перемещения на попутках всегда лимитировалось посадочными местами в дальнобойных машинах, и такое количество развеселых попутчиков в кабине не помещается. Я тогда доехал всего лишь до Витебска и без копейки в кармане вернулся обратно. При этом пришло понимание, что нормальные люди – нормально тусуются. Опыт соприкосновения с реалиями впитывался моментально, при этом апелляции про то, что, мол, при совке риска для перемещения автостопом было меньше, на самом деле – иллюзия. Люди какие были, такие и остались. Причем в непростых жизненных ситуациях нормальных людей больше, потому как жлобы либо работают, либо дома сидят. У меня была такая ситуация, когда дочка поссорилась со своим молодым человеком и добиралась стопом домой. Ее сначала приняли за «плечевую», это проститутки на трассе, которых берут на одно «плечо», и наехали, а когда разобрались, то бескорыстно помогли добраться до дома. Возможно, это просто случай, но случай показательный.

После этого неудачного выезда мы уже стали более грамотно перемещаться и влились в фанатские ряды. Уже специально закупался под группу автобус, и все спокойно доезжали до мест. На поездах ездили те, у кого случались деньги, при этом на этот сектор набивалось народу под завязку. Помню, меня один раз забыли на третьей полке, и я чуть было не уехал за границу спящим. Хорошо, про меня вовремя вспомнили и забрали уже в Таллине, куда я успел переместиться из Вильнюса. Проводники тогда относились к подобным вещам снисходительно и с пониманием, потому как актов вандализма в процессе следования особо не наблюдалось. Все эти свинячества по дороге и в городах начались примерно в 84-м году, когда широкие массы урелов влились в выездные движения, и я тогда уже стал разделять для себя фанатов и болельщиков. Первые ехали на стадион, а вторым было интересно отрываться и чувствовать себя приобщенными не к спорту, а к стаду таких же экзальтированных.

Фанаты того периода вырабатывали свои поведенческие кодексы и правила в рамках своей достаточно организованной среды. Были и внутренние градации на правых и левых. Правые были информационно подкованы и могли перечислить чуть ли не всех футболистов мира и историю футбола. Левым просто нравилась выездная компания, кодекс поведения хулигана, который калькировал гопнический, но сопровождался целым мирком атрибутики. В этом, собственно, и состоит основное отличие неформалов от урелов, равнявшихся в жизненных принципах на уголовную романтику и активно поставлявших рекрутов в уголовный мир и тюрьмы Советского Союза. Неформалам эта романтика была ни к чему, хотя жесткость неформальные движения проявляли не раз. Были, конечно же, драки на выездах, но местные жители в них не участвовали. Где-то в 83-м году, после выезда с «конями», начались милицейские истории, когда на Ленинградском вокзале забирали уже всех без расспросов о том, куда и кто едет. Тогда уже забивались стрелки для подростковых махачей, и милиция пыталась каким-то образом это все пресекать еще на подступах к городу. Помню, когда играли Зенит-Торпедо, одновременно проходил матч СКА-ЦСКА. Причем сначала был футбол, потом – хоккей с участием одних и тех же групп поддержки. За годы выездов все основные фанаты уже давно знали друг друга в лицо.

М. Б. Здесь, наверное, стоит отметить, что изначальные позывные подростков разнились по происхождениям клубов. «Кони» были фанатами конноспортивной базы армии, «динамики» – клуба войск МВД, за что их часто, между делом, называли «ментами». «Торпедики» – фанаты завода АЗЛК, хотя на самом деле немногочисленные поклонники клуба были попросту мажорами. А фанаты «Спартака» назывались «мясными» из-за якобы мясокомбината. «Зенитчикам» от Аэрофлота в какой-то момент присвоили почетное звание «пакеты», так как советская промышленность наконец-то разродилась полиэтиленовыми пакетами, на части которых распечатали питерскую тему по случаю успехов на спортивных поприщах. Но чаще «мешки», потому что многие фанаты ездили и с сумками а-ля семидесятые из мешковины, на потеху вражин, которые пренебрежительно обзывали их бомжами, хотя чаще просто питерцами. Потом, конечно же, все это обросло урелами и гопниками, но ведь не о них речь.

Ж. М. Нуда, хватало и нормальных хулиганов, с которыми связано легенд и историй не на одну книгу. К примеру, после одного матча условились с выездным «конем» Анзором, что будем биться с его товарищами в парке. Приходим, а там один Анзор и чувачок в пиджаке. Спрашиваем: «Что за дела?» и узнаем, что попросту остальные «кони» стрелку задинамили с перепугу, но он готов биться один за всех и за честь клуба. Конечно же, такая позиция ничего, кроме уважения, не могла вызывать. Мы вместе с ним потом поехали к тусовавшим на вокзале «коням», выявили и вломили им, предварительно отбуксировав подальше от обычных граждан. У «мясных» тоже частенько случались воспитательные эксцессы между правыми фанами и болельщиками «Спартака» новой волны. Питерцы, конечно же, не любили их больше всех, но не трогали. Но им, в свою очередь, часто доставалось от хохлов. Так, например, было на выезде в Днепропетровск, когда был разгромлен поезд со спартачами. Тогда просто вдоль трассы стояли группы местных жителей с колами и на многих станциях происходила забивка людей в красно-белых цветах. Мне, кстати, тоже несладко приходилось на украинских выездах, но по другой причине. В Донецке волосы нормальной длины надо было мыть каждый день, не говоря уже о длинных. Там постоянная пыль и грязь, которая поднимается клубами с земли и асфальта при первом дуновении ветра. В короткий срок моя куртка стала просто белой, а сам я имел достаточно бомжеватый вид. Тогда нас всех приняли на стадионе, повязали и переписали, а в родные пенаты отправили бумаги, что-де мы были задержаны за драку, хотя до нее дело и не дошло. Или на выезде в Кишинев, когда меня приняли за уже действительно учиненную драку. Весь молдавский сектор кричал: «Не в милицию, не в тюрьму его ведите, а в парикмахерскую его!»

Но эти эпизоды были исключительными, потому как здесь на футбольную тему ложились патологическая неприязнь к «клятым москалям» и отсутствие клубных кодексов подобно российским. Как я уже сказал раньше, другие битвы носили характер «стенка на стенку», и наличие каких-либо прутов, ножей, бутылок в драках считалось позорным и пресекалось. Постоянные столкновения с «конями» были актуальны только на гражданской территории, но никак не в местах заключения под стражу. Помню, как-то перед матчем, питерскую группу в количестве двадцати-тридцати человек упаковали в отделение. Видимо, ради потехи в узкую длинную камеру затолкнули Зину, фаната ЦСКА, которого все уже давно знали. Зина, тут же встав в стойку у стенки, процедил: «Ну что, суки, подходите!», на что ему покрутили пальцем у виска и успокоили, как смогли. Денег тогда практически не было никаких, да они и не были особо нужны, дух товарищества все это компенсировал.

Параллельно, конечно же, в стране развивались иные субкультурки, которые часто пересекались на футбольной теме. Немалое количество волосатых и первых металлюг присутствовало на трибунах стадиона. Панков было мало, но встречались и такие. Позже, где-то в 84-м году, приток урелов в фанатские массы подвинул всех этих неформалов. Да и концертные события в городах вместе с проникновением хеви-металла на российские просторы понеслись с немыслимой частотой. Совмещать фанатство и тусовки другого характера было сложно, но кому-то все же удавалось. Я с товарищами всегда на выездах интересовался субкультурами в разных городах. Делать это было несложно, потому как волосатые люди в джинсе и немыслимых свитерах были легко выпасаемы местной общественностью, и «голубиной почтой» оповещался местный андеграунд.

Как-то в городе Пскове, где мы были проездом, случилось нечто подобное. Тогда, в преддверии матча, мы побродили по городу, где народ развлекался очередной первомайской демонстрацией. Только присели на лавочку – сразу к нам подгребает какой-то дядечка и спрашивает, не к Сереже ли мы приехали. Мы сильно удивились, ответив, что в общем-то нет, и только через несколько лет узнали, что в городе был достаточно известный волосатый Юфо. И человек, который нас спрашивал, искренне хотел помочь нам. Я потом его встретил уже в Питере, когда люди полунеформального вида подошли ко мне на вокзале и спросили, знаю ли я что-нибудь про «Сайгон». На что я им ответил, что, мол, собственно, я не хиппи, а фанат, чем очень сильно их удивил. Они-то меня сами и привели в пресловутый «Сайгон».

Случаев таких было много, и неформальные отношения были самонастраиваемой арт-коммуникацией, которую поддерживало местное население. В Прибалтике это в основном были хиппарюги, на севере страны – металлисты и волосатые, на Украине – какие-то вовсе деклассированные элементы, рядившиеся непонятно во что и слушавшие все подряд. Но так или иначе, хипповская система, сложившаяся в семидесятые на базе увлечения музыкой и искусством, к этому моменту пребывала в стадии стагнации. Вполне возможно, что из-за нового поколения, которое больше интересовалось наркотиками и бездельем, чем творчеством, возможно, из-за заигрывания с полудиссидентствующими маргиналами или какими-нибудь религиозными общинами, которые так же пребывали в полулегальном состоянии. Все, кто что-то искал для души и кругозора, видимо, уже нашли свое, перебунтовались и остановились в своем развитии, обрастая молодежной паствой. И все это начинало подгнивать, несмотря на то, что сеть вписок и трасс, опутывавшей весь Советский Союз, все еще работала, да и сейчас тоже работает. Внестилевая взаимовыручка у неформалов, оказавшихся по другую сторону нормальности, стояла на первом месте, вне зависимости от деградации отдельных элементов.

Тем более, что в транзитном Питере хиппанов было в достаточном количестве. Они кучковались на Невском, в «Сайгоне» и Рок-клубе, но я как-то всего этого сторонился, предпочтя избирательное общение и выезды. Я, впервые тогда столкнувшись с этим «государством в государстве», часто встречал на фоне общей инертной и почти бесполой массы хиппотни нормальных волосатых, которые просто отрывались от социума и перемещались по стране в любых направлениях без копейки в кармане. Наиболее популярным местом сбора и отрыва были лесные лагеря, где хиппаны жили бок о бок с природой, порой по несколько месяцев подряд. Например, лагерь на Гауэ под Ригой, собирал немалое количество волосатых всех мастей, включая и иных маргиналов. Там я впервые встретил Ника Рок-н-ролла с девушкой Зигги. Колино имя к тому времени уже обросло всяческими легендами. Мы с ним очень быстро подружились, и вместе с Фифой и псковским Диком, от которого я впервые тогда услышал слово «Моторхед», гоняли местных ленивых оболтусов. Доходило до смешного. Мы поставили лагерь, собрали немытую посуду и заделали ужин, а вокруг бродили сглатывающие слюну хиппаны, которым не хватало сил вымыть посуду, чтоб присоединиться к нам. Собственно, ленью и нежеланием участвовать в чем бы то ни было можно определить большинство представителей того поколения хиппи, с которым я столкнулся. Максимум телодвижений, который они могли предпринять, – это бесцельное показное тусование, психоделический гон и периодические массовые встречи по типу день рождения Джона Леннона. Конечно же, не все поголовно.

М. Б. Были вполне талантливые люди, рисовавшие и музицировавшие на квартирниках и в немногочисленных мастерских. В Москве была активная группа уличных артистов-аферистов, которую обозначали как «дринч команда». Она состояла из волосатых в возрасте, занимавшихся «стритовым аском». Он заключался в том, что группа неадекватно выглядевших людей подходила к прилично одетым гражданам, желательно приезжим, и заводило телегу: «Извинит-те пожалуйст-та. Ми приехали из города Тарту»… Далее шел спич о том, что они будто бы отстали от группы и опоздали на поезд. Поэтому было бы неплохо добавить денег на билет, предварительно записав адрес жертвы, якобы с целью возврата изымаемой суммы. Таким вот нехитрым способом изымалось до двадцати рублей в день, и этого хватало на вполне безбедное существование и оттяжки.

Ж. М. Да, все так и было. Но мое знакомство с хипповской системой, слава богу, не сильно затянулось – и тому были причины. Во-первых, сама система начала разлагаться изнутри и становиться неискренней. Все эти лозунги «Мир – любви» и «Нет – войне» работали только для совсем уже свежих рекрутов. Часть хиппанов плотно присела на наркотики и сторчалась. Более активная переквалифицировалось в металло-рокеров и футбольных фанатов. А оставшаяся идеологизированная молодежная масса побродила по выставкам и тусовкам да и разбрелась по домам и христианским общинам уже к началу девяностых. Кто-то добровольно, кто-то, попав под социальный прессинг, который присутствовал всегда, но к середине восьмидесятых приобрел широкомасштабные жесткие формы. Хотя сама система взаимоотношений и отдельные персонажи, уже давным-давно обзаведшиеся семьями и поседевшие, все еще поддерживают те самые виды взаимоотношений, в среде которых они сами произрастали.

Так вот, возвращаясь к хронологии… В середине восьмидесятых как раз произошло упомянутое разложение, и на базе сайгоновской тусовки сложилась новая, но уже металл истекая. Появилась новая музыкальная волна, отличная от предыдущего тяжелого рока, и эти ритмы стали объединяющим фактором новой формации. На музыкальном толчке, откуда и приходила музыкальная информация и журналы, сложилась своя туса, но какая-то более коммерциализированная, что отторгало людей с уже сложившейся беззаботной раздолбайской психикой. По сути, мы их считали мажорами и где-то с год тусовались в «Сайгоне», который становился со временем все скучнее и скучнее. Поскольку явного лидера на тусе не было, мы долго не могли куда-либо прибиться до тех пор, пока в 86-м году, недалеко от Дворцовой набережной, не застолбили место, известное как «треугольник». Само место представляло собой три скамейки на площади, и какие-то тусовки разночинцев там уже были до нас. Но с нашим приходом место явно оживилось, и начался более массовый приток неформалов разных мастей. Появились рокабиллы, новая волна панков и постпанков, которые серьезнее относились к внешнему виду, хотя разница в этих визуальных градациях чаще определялась исключительно по чистоте одежды. Ньювейверы, типа Акли, Грима и других, отличались тем, что носили вываренные в хлорке и залитые красками джинсы, использовали грим и чаще других экспериментировали с внешним видом, тогда как наши панки больше занимались артистическим эпатажем и по стилю все же ближе были к хардкорщикам.

На «треугольнике» ставились магнитофоны с новыми молодежными ритмами и народ вокруг отрывался, кто во что горазд. Все это было намного интереснее, чем посещение питерского Рок-клуба, на сцену которого местных радикалов не особо пускали. Хотя в городе было множество интересных групп как ньювейверского толка так и более ранних, типа гениального Майка Науменко (творчество которого наши рокабиллы называли не иначе как «рок-н-роллы гопника Майка») и почти бардовского Башлачева, который в середине восьмидесятых приехал в Питер из Москвы, был не понят и в итоге попал в нездоровую угасающую полухипповскую среду. Были и вовсе самобытные типично питерские коллективы, как «Странные Игры», «Пикник», «Ноль» и «АукцЫон». В последнем тон задавал Слюнявый. Но ни панков типа «АУ» или «Народного ополчения», ни даже Рикошета с его жестким постпанком на сцене Рок-клуба увидеть было нельзя, разве что совсем в конце восьмидесятых. «Химеру» и «Бироцефалов» позже постигла та же участь. А все остальное, что продвигал в массы Рок-клуб, было на редкость замшелым и неискренним, что подтвердилось последующим десятилетием. Я прекрасно помню начало творчества «Аквариума», который в какой-то момент я просто перестал слушать. «Кино» мне было безразлично до «АССЫ»; таким же, в общем-то, и осталось после. Кинчева и Шевчука любили разве что они сами да орды гопоты конца восьмидесятых. Но сам город, так уж сложилось, был беззаботным и вольным, поэтому никто на подобных нюансах не заострял внимание.

У нас уже была вполне себе крепкая тусовка, и необходимость оформить внешний вид возросла. Кожи тогда практически никакой не было, и все выкручивались как могли, перешивая из плащей жилетки и выковыривая из комиссионок кожаные плащи, летные куртки и пиджаки. Параллельно мне пришлось мастерить не один килограмм всяческих фенек, напульсников и прочих приблуд: все, на что хватало фантазии или каким-то образом проходило перед глазами на страницах альбомов и в постерах.

Зато в итоге на «треугольнике» сформировалась группа из пятнадцати человек, которые и заняли кафе, вошедшее в историю как «Поганка». Как раз мы тогда на лето разъехались, а первого сентября 86-го года состоялся первый сбор поклонников тяжелой музыки, уже на новом месте. Набилось тогда порядка двухсот человек, что по неформальным меркам того периода было очень немало. С этого момента началось, как ты это называешь, рукоделие. Тогда по этой теме выступили я и мой сосед Одинокий, с которым мы пересеклись еще в 85-м году. Да – еще в городе в то же самое время развивалась специфическая тема «черных копателей», которые раньше специализировались на сборе исключительно оружия, а к восьмидесятым тема распространилась и на атрибутику. Я с ними пересекся гораздо позже, поскольку тема металлюг увлекала больше.

Появилась тусовка, и сразу же вслед за этим проявились группы тяжелого звучания. Первый концерт дал «Нокаут», а после появились группы «Изолятор» и «Фронты», которые изначально назывались «ЭДС», то есть электродвижущая сила. В 87-м году появились группы «Металлотехнический прогресс» или попросту «МТП», «Скорая помощь», «Солдаты металла», «Собака Це-Це». Все эти группы моментально получили признание в новой тусовке, потому как мало того, что они держали стиль, все это были наши старинные знакомые. В Рок-клубе хотя и раздавали членство направо и налево, но металлистов они сторонились, что привело к образованию собственной студии записи, и концерты приходилось устраивать самостоятельно. Вскоре начали подтягиваться архангельские группы, такие, как «Облачный край» и «Святая Луиза». Появились металлисты из Гродно, и общение перемежалось первыми гастролями питерских групп и выездами.

Буквально за пару лет движение набрало обороты, но связи с Москвой ограничивались приездами музыкантов и отдельных оголтелых персонажей, еще с самого начала восьмидесятых. Питер оказался как бы транзитной точкой между югом СССР и Прибалтикой, куда многие неформалы любили скататься либо на рок-фестивали, либо просто покуражиться. Тема с «Ассой» и Курехиным прошла мимо «Поганки», как, впрочем, и наезды на неформалов. Доходило до смешного. Мы тогда просто завалили прокуратуру заявлениями по фактам задержания за внешний вид. Менты просто устали от прокурорских пистонов и постоянных разборов этой бюрократической шняги. Такой своеобразный интеллигентный ленинградский подход по системе «клин клином вышибают»… Хотя изъятие атрибутики и попытки признать ее холодным оружием были постоянными. Помню, однажды срезали с меня ремни и браслеты. Впоследствии я был извещен о том, что вещи, изъятые у меня, не признаны экспертизой как холодное оружие, но уничтожены как вещественное доказательство. Бред какой-то, но этот бред сопровождал весь процесс социального прессинга.

Но Питер все же не Москва, и даже сейчас наши правоохранительные органы отличаются от столичных беспредельщиков в погонах. Короче, оградив себя от милицейского прессинга бюрократическим путем, мы вскоре стали сами их прессовать в случаях, когда узнавали о готовящихся вылазках гопоты и матросни, о чем всегда оповещало «длинное ухо» городских слухов. Они просто были вынуждены выставлять свои «Козлики» и охранять неформальный отдых от всяческого дискомфорта, хотя весь город знал: если надо биться за какие-то принципы, то в тусовке все были только за. И стычки такие происходили. Причем менты, уже извещенные о наметившейся драке, приехали с советами «А давайте, вы их по морде – и в машину, по морде – и в машину», что и было сделано, за исключением того, что никто гопоту в машины не отгружал. Просто ментов держали на нужном всем месте, и с какого-то периода ни одного металлиста не смели забрать за внешний вид или за участие в драках. Вежливо, по-питерски так…

К тому же претензий к этой группе лиц, кроме отслушивания громкой музыки, было гораздо меньше, чем к другим неформальным образованиям. Я не пил, не употреблял наркотики и сам жестко держал безалкогольную тему в тусовке. В моем представлении металлист должен был быть здоровым и крепким, и эту линию разделяли многие. Линия, конечно же, категоричная, но именно на категоричности и строились подростковые принципы того периода. Опять же, про разницу между городами – она действительно была. Как я уже говорил, связей особых не было, и никто не подозревал о масштабах и жесткости прессинга, развернувшегося в столице. Местные жители все никак не могли понять, почему же столичные неформалы находятся на таком взводе и ведут себя так неадекватно агрессивно. Здесь все было спокойнее и ровнее, поэтому мы частенько рекомендовали москвичам расслабиться – но, как ты сам понимаешь, тщетно.

Тогда-то, в 87-м году, я уже начал шить кожи, но для Питера я успел сделать не так уж много. Причем первую кожу я шил по наитию, из монгольского плаща, не имея визуального представления, что надо делать. Тогда уже произошел спад в металлистской волне; тусовка в «Поганке», из которой выросло целое поколение известных на весь город персонажей, постепенно стала распадаться. Как и во многих других начинаниях, появилось множество левых людей, все размылось и перестало быть интересным. В этот же момент московский молодежный бунт вылился за рамки города, и из Москвы сначала приехали хабаровские гонцы в виде Ника, Микки и Германа. А потом столичные неформалы большой группой вместе с Гариком приехали брататься с питерскими. Тогда состоялась славная прогулка, взлохматившая весь центр Питера и закончившаяся массовой забивкой впервые прибывших в большом количестве люберов.

Буквально вслед за этими событиями подтянулись ребята со МХАТовской тусовки. Помню, звонок в дверь. Открываю – стоят двое и говорят, что, мол, привет, нам твои координаты дал Стоматолог, то есть Саша Хирург, которого я знал как человека, позиционировавшего себя как основного московского металлиста. Закрываю дверь, иду на кухню и говорю жене: «Сейчас ты офигеешь». Открываю дверь, заходят Алекс и Миша Ло, на что Варя отвечает: «Ну подумаешь – неформальный негр». А потом уже настала моя очередь офигевать, когда они сняли верхнюю одежду, под которой оказались косые, увешанные значками и жилетка в шипах, черепах и крестах. Такого в Питере не было, и вот с этого момента началось мое вливание уже в новую металло-рокерскую тему. Здесь тоже была рокерня, но были это исключительно телогреечники, которые ничего не знали про байкерскую тему, чоппера и мотоганги. А в Москве это движение уже набирало обороты, и меня пригласили в Москву как специалиста по пошиву косых кож, хотя опыт у меня в этом вопросе был минимальный. Так же, как и раньше, брались плащи и перешивались. Просто этого на тот период не делал практически никто, и я уехал в Москву, где, разместившись у Бажена, влился в МХАТовскую тусовку. Тогда же была сшита пресловутая куртка с подкладкой из советского флага, которую после публикации за рубежом очень долго разыскивала милиция. Эдуард, Валера, который пытался воспитывать новых рекрутов и Юра Джон, за которым закрепился имидж воспитателя малолеток. Все было в диковинку, особенно девушки на мотоциклах вторым номером или вовсе за рулем, как девушка с позывными Звезда. Тусовка была очень яркой, дерзкой и необычайно активной. Хирурга там почему-то не было, он только эпизодически появился на мотоцикле.

Для меня, да и не только для меня, эта тусовка была наиболее значимой из всех столичных. Все эти толпы, гоняющие по московским улицам, лубянским подвалам и подземным пешеходным переходам. Первые тяжелые мотоциклы «Днепр» и «Урал» и переваренные вилки. Неимоверное явление как «шведский стол» в гостинице «Москва» по утрам, в котором можно было наесться на два рубля и уйти с мотоциклетным шлемом, доверху наполненным булочками, ночные поездки в Шереметьево… Я думаю, эта тема будет описана нашими общими знакомыми, поэтому ограничусь лишь тем, что это были наиболее яркие впечатления от всего периода восьмидесятых. Даже недавно, проезжая по городу мимо одной улицы неподалеку от Лужников, я поймал себя на мысли, что отчетливо помню, что именно здесь мне какой-то мудак засветил из окна картофелиной по шлему и пробил его. Было смешно, я тогда почувствовал удар, стал щупать шлем и нащупал дырку, в которой было что-то мягкое и липкое. Все, думаю, мозги… При этом в 89-м году к этому хребтовому движению начали подключаться все остальные виды неформалов, кроме разве что волновиков и люберов.

М. Б. Кстати про них. Ты мог бы описать свои впечатления от уличной ситуации в Москве того периода?

Ж. М. В Москве я бывал и ранее по фанатским выездам, и чуть позже по хипповским впискам. Количество ярких, брутальных и юных персонажей, так же как и количество носящихся на мотоциклах радикалов поражало. В Питере такого не было; также, как и настолько мощного организованного прессинга ментов, комсы и гопоты и не менее организованной тусовки центровых неформалов, будто сошедших со страниц иностранной прессы, но абсолютно самобытных по характеру. Впервые я увидел люберов еще до своего переезда, на Ленинградском вокзале. Даже не подозревая, что практически вся Комсомольская площадь находится под их контролем. Я вместе с девушкой Щукой стоял на вокзале, а в рукаве на всякий случай таился складной ножичек. Тогда ко мне подвалила группа ряженых гопников, которые живо поинтересовались, не хиппи ли я случаем. На что я, не особо желая дискутировать, ответил, что мне-то, собственно, по фигу как меня называют, и все, что я хотел бы, так это спокойно доехать до Питера. Видя, что разговор не особенно клеится, один молодой угреликий человек стал похлопывать меня по руке, приговаривая: «Так вы из Питера, но если что обра… А-а-а, ну вам не надо…» – наверно, наткнулся рукой на нож.

Причем каких-то конкретных предложений я от них дожидаться не стал и спокойно уехал домой, обозначив для себя что такое любера и чего от них можно ожидать. Но были встречи и посмешней. Позже, в Питере, когда я ночью пошел с Варей на вокзал за хлебом, в очереди стоял какой-то богатырь юного возраста, который зачем-то нагрубил моей девушке. Я спросил: «Что, типа, любер? Так себя ведешь…» А в какой-то момент это стало нарицательным именем быковатости. И вдруг спереди из очереди выскакивает небольшого роста, но крепенький паренек и с криками: «Кто любер? Да это я – любер! Да ты че тут…» накидывается на эту «шайбу» и на одном базаре убирает грубияна ниже плинтуса. Вдогонку завершая телегу речитативом: мол, приходите вечером, в шахматы сразимся… А потом выясняется, что богатырь этот никакого отношения к люберам не имеет, зато имеет прямое отношение к молодежной сборной по вольной борьбе, и таким образом меня избавили от неизбежного рукоприкладства.

В Москве же я ни в какие широкомасштабные битвы не попал, застав лишь рассказы о героических буднях 86–87 годов. К тому же, будучи либо на колесах, либо занятым пошивом, меня вся тема пешеходных битв обошла стороной. Даже когда произошел разгон черного рынка. Я, оставшись «безлошадным», сидел на МХАТе, куда поодиночке стали подъезжать отдельные тачки, которых в этот день набралось не более пятнадцати. Только тогда я понял, что в этот день рокерня разнесла один из первых московских рынков, покрошив ларьки и наведя на всех страх и ужас на долгие годы вперед. Тогда действительно никто не мог противопоставить что-либо этой неуправляемой массе и она контролировала, причем без какой-то коммерческой подоплеки, большинство московских улиц, вплоть до так называемой «официальной революции» 91-го года. Даже когда выдали дубинки и сформировали спецотдел для борьбы с рокерами. Я тогда тусовался с экс-волосатым Шульцем и его товарищами, которые открыли автосервис и сели на мотоциклы. МХАТ в девяностых начал распадаться на отдельные группы с общим сбором в «Луже». Когда произошел окончательный переход от рокерства к байкерству и формирование клуба «Ночные волки», я постоянно перемещался между Питером и Москвой, постепенно все чаще задерживаясь дома. Здесь активно развивалась тема с военной атрибутикой, которая меня достаточно увлекла, и увлекает по сей день. Косухи шить стало неинтересно, так как атрибут молодежного бунта утратил свой утилитарный смысл вместе с событиями, к которым имел отношение. И так я постепенно осел в Питере вплоть до начала двадцать первого века, пока не появился ты и не перебаламутил всю среду вокруг себя… Тогда же стали реанимироваться старые неформальные контакты вместе с идеей собрать все эти истории вместе, что до сих пор пока не удавалось.

М. Б. Ну, мой внутренний голос вещает, что обольщаться особливо не надо… А что ты хотел бы сказать на тему социальных перемен, начавшихся в восьмидесятых и закончившихся расстрелом Белого дома?

Ж. М. Крушение совка меня как-то не расстроило и не порадовало, потому что на самом деле разрушилось не то, против чего бунтовала молодежь. Поначалу была такая иллюзия, но она постепенно улетучивалась; на смену старой простоватой системе контроля пришла более витиеватая система уравнения. Просто неформалы столкнулись с беспрецедентным хаосом дележа советского материального и культурного наследия и были несколько дезориентированы отсутствием противостояния. На самом деле жлобы остались жлобами, гопники – гопниками, а маргиналы – маргиналами. Даже отмена пресловутой системы прописок сменилась на хаос миграций, которые сравнивают с поребриками местные субкультуры. И не мудрено, что люди, которые в подобной ситуации стараются сохранить лицо, остаются за рамками общества. Зарываются в собственных психоделических глюках, либо забываются в алкоголе и наркотиках. Здесь, кстати, можно отметить феномен популярности научной и не очень фантастики в семидесятые и девяностые, потому как описываемая там действительность никак не похожа на происходящее вокруг.

М. Б. То же самое можно сказать про периодические расцветы романтизма в виде дамских романов и недвусмысленный термин «новой романтики» в Европе и Америке восьмидесятых.

Ж. М. Я, если честно, не знаю – у кого-то дома в районе холодильника и кухонной плиты, возможно, и случилась революция, но… Пафос такого термина со стороны официоза здесь просто неуместен, так как вся советская номенклатура осталась у власти, а тысячи трупов в результате бандитского передела вряд ли можно сравнивать с другими революциями, даже 1917 года.

Урелам, которым заявили, что они могут теперь делать все, что они хотят, дали пограбить друг друга, да и обратно в стойло загоняют, причем на менее выгодных условиях. И со стороны андеграунда этот термин смотрится тоже как-то глуповато. Это была попытка построить собственную субкультуру, которая в результате состоялась как жанр и постепенно превращается в «индустрию индивидуальности». Настоящим маргиналам строить индустрию не особенно интересно; им свойственны более человечные формы взаимоотношений, чем неискренние и подневольные. Получая в советские времена искаженную информацию, молодежь переосмысливала ее по-советски и привносила в эти формы свое, местечковое. Получая новый продукт, обреченный на популярность в собственной среде андеграунда. Руками маргиналов создавались культы и объекты этих культов, а урела им поклонялись. После чего маргиналы все это дело бросали и занимались новыми темами. Комсомольские структуры, понятно дело, не могли, даже если бы очень сильно хотели, развивать эти темы. А нынешние полуофициальные структуры, не безвозмездно пытающиеся обслуживать молодежные жанры и субкультуры, стараются подравнять производство под «чтоб все, как у людей» и развиваются уже в рамках готовой моды, поскольку собственных не имеют. А продвинутую и способную молодежь на безвозмездное сотрудничество уже не разведешь.

Но все же на короткий срок в середине восьмидесятых маргиналы, которых бюрократы окрестили неформалами, мало того, что вышли из подчинения системе, но и потянули за собой более-менее вменяемые слои населения. Тогда– то и стало понятно, что есть нечто иное, чем только работа и только семья. На этом революционном порыве и удалось продавить те самые положительные изменения в обществе, касаемые самовыражения и творчества. Когда я был фанатом, у меня был сектор; когда стал металлистом, у меня была тусовка, которую я мог считать своей. И во всех остальных проявлениях я стараюсь искать что-то свое, в переносном смысле этого слова. Конечно же, никто и не рассчитывал, что подобная вольница будет всегда, система все равно будет давить индивидуалов, но чем сильнее будет прессинг со стороны социума, тем чаще будут происходить волнения подобные тем, которые мы пережили за эти последние двадцать лет.

Ира Грунгильда

Фото 3. Сампошив, Москва, 1988 год. Фото Андрея Полякова, из архива автора

И. Г. Одежда, музыка и случайное открытие очередной двери в коридоре времени сыграли решающую роль в мировоззрении моей юности и до сих пор определяют мой образ жизни и ценностные ориентиры… Но в начале восьмидесятых я еще не особо задумывалась о модной одежде и музыке, каких-то не всем известных дверях в мир, параллельный официальному. Я жила совсем обычной жизнью, как и многие: учеба, подруги, друзья-соседи. Хотя, наверное, не в каждом школьном классе в 82–83 м годах была своя музыкальная группа и не все ходили в Театр на Таганке а по вечерам слушали Севу Новгородцева. Но это я знаю сейчас, а тогда в достаточно простой и скучной обстановке каждый старался построить свой маленький подростковый мирок…

Из-под стекла на письменном столе на протяжении нескольких лет на меня смотрели «Чета Арнольфини» Ван Эйка, малоизвестная репродукция с двумя средневековыми рыцарями на турнире, а также пара картинок, чем-то напоминающих работы Дюрера, какие-то вырезки из разных журналов а стиле арт-нуво… Но окружающий мир был совсем другим, и в поисках какой-то интересной информации я могла просиживать часами в библиотеках. Уже когда-то единожды было решено, что поступать я буду в Текстильный институт, и поскольку там нужен был сильный рисунок, я оказалась перед дверями МАРХИ, где на подготовительных курсах по рисунку мне все-таки привили интерес к архитектуре и декораторству. И привили заодно много чего другого. До кучи.

В этом вузе традиционно училось много продвинутой молодежи, и, естественно, завязалось общение, где основным мотивом была новая музыка. Всеядными студентами впитывалось всё подряд, лишь бы новое– от западной попсы и панк-авангарда до тяжелой музыки. По тем временам Deep Purple и Led Zeppelin считались неимоверными тяжеляками…

То, что открылось за этими дверями в мир меломании, мне нравилось, но сказать, что это была моя музыка, я не могла. Двумя годами позже мозг мне взорвали Sex Pistols; уже потом я услышала её, свою музыку, и… понеслись те самые драйвовые восьмидесятые. Которые закономерно смешались в девяностых со всеми проявлениями глэма, инди и рейва. Но к старому хард-року и панку я до сих пор испытываю теплые, ностальгические чувства… Как к Баху, тяжелой артиллерии классики… Тем более, что мои друзья, будучи старше меня лет на пять, слушали Rainbow, Jethro Tull, Pink Floyd и Queen. Все они были рядом и каким-то образом умудрялись потреблять заодно и наши группы – от «Аквариума» и «Машины» до «Круиза» и «ЭВМ».

М. Б. В целом круг общения складывался хаотично и состоял из людей как-то пытавшихся бороться с серостью повседневности?

И. Г. Круг общения складывался как-то совсем бредово. Полярно. С одной стороны– роллеры на скейтах. Все это шло в одной волне зарождавшегося в Москве брейк-дэнса, с его покатухами и «ломаниями» в Крылатском, что потом эпизодом вошло в нашумевший перестроечный «Курьер». С другой стороны, моя подруга Миледи, вместе с которой мы открыли еще одну дверь в мир хипповской системы, со всеми ее «вписками» и уличными кучкованиями, опутывавшими весь центр столицы. Начиная с пельменной на «Ноге», «Этажерки», «Гоголей» и заканчивая Арбатом и «Туристом» на Мясницкой. Но, как оказалось позднее, наше вливание в эти нестройные ряды было ещё цветочками: цирк начался позже, с 1984 го. Когда одна наша знакомая поимела неосторожность познакомиться на Первомайских гуляниях с одним интересным, на её взгляд, длинноволосым юношей. С которым мы по уже ставшей закономерной случайности встретились позднее на набережной Гурзуфа, куда летними сезонами стекалось множество советских модников и куролесящих студентов. Этим человеком был, конечно же, Сережа Паук. И с этого момента и начались те самые приключения, наиболее точным определением которых, стало слово «угар».

Никто не подозревал, что это мимолетное знакомство в Крыму будет иметь бурное продолжение. И что, вернувшись в Москву, мы познакомимся с целой толпой подобного народа, являвшегося генератором многих событий в жизни города. И то, что вопросы скуки нас больше не будут волновать никогда…

Приехав с юга, Паук познакомил нас с остальным составом уже сложившейся «Коррозии»: Боровом, Саксом, Ромой, Моргом, Воробьем, Шизофреником, со своей сестрой Натахой, их друзьями – Владом из Бусиново, Вовой, потом с Сергеем Гансом. А он, в свою очередь – с Анюхой, Пчелой, Антоном Гарсия, тусой с Аэропорта, с Боярским, Сазоном, Жаном, Кириллом и многими другими… Неформальные знакомства разворачивались стремительно, переплетаясь в один клубок и вереницу лиц, представлявших различные столичные районы. И в какой-то момент мы даже решили отметить наше знакомство в кафе на Тверской. Как раз в этот период процветали «сухой закон» и коррупция, его сопровождавшая. Паук для смеха вписал в меню портвейн и водку, вложив рублевое обоснование. И мы не были выдворены за дверь, как полагается, а, наоборот, получили желаемое, немало удивившись и повеселившись. Вечер удался…

И понеслось! Регулярные заслушивания хеви-металла в компании Паука, Анжея, Влада, Ромы Костыля, Сереги Черта и… всех даже и не упомнишь. С 85-го по 87-й случился настолько безбашенный угар, что некоторые участники уже и вспомнить-то толком ничего не могут, по причине какого-то передоза хлынувшей информации и событий. Все превратилось в какую-то мешанину, состоявшую из тотального стеба вперемешку с яркими вспышками из отдельных эпизодов.

М. Б. Я в какой-то момент придумал аллегорию: подростки, как комарье, слетелись на очаг концертно-меломанской субкультуры. А насосавшись живительной информационной влаги, утрачивали порою полностью чувство самосохранения. За что были в какой-то момент прихлопнуты суровой советской перестроечной действительностью. Если, конечно, не находили, чем в рамках этой структуры заняться, или изначально шли в андеграунд только за удовольствиями.

И. Г. У нас происходило примерно так. Хотя мы с Миледи пытались жить прежней жизнью и ритмом, но новые знакомства резко подкорректировали наши жизненные планы. Особенно, когда мы попали на первые концерты «Коррозии». Проводившиеся сначала в каких-то хиппарских сквотах и в рамках квартирников, затем в каких-то жэковских «красных уголках». А чуть позже в небольших советских клубах и домах облезшей советской культуры. Все это произошло не сразу в 85 м году, а постепенно. Пока мы вовсю клепали куртки и жилетки чемоданными заклёпками, варили джинсовки в театральных мастерских и пришивали к штанам десятки штук «молний № 10». Количества шипованных и проклёпаных нами браслетов, «подаренных» московским и крымским отделениям милиции, мне кажется, могло бы хватить на целый полк солдат. Несмотря на неудобства, связанные с пресловутыми «гонениями», мы отрывались на всю катушку, слушали «запретную» тяжелую музыку, читали самиздат и привезённые фарцовщиками редкие музыкальные журналы. Каждую субботу вся тусовка знакомых лиц отрывалась на «толпе» с винилом, кассетами, бумагой и шмотками, постепенно перетекая в отмечание покупок и всевозможные празднества местных масштабов, по всем районам Москвы и Подмосковья. «Горбушки» ещё не было, но армия поклонников тяжелой музыки росла, как на дрожжах. Десятками плодились новые группы, и мы курсировали по множеству самодеятельных концертов и только-только начинавшихся рок-лабораторским «солянкам», на сцене которых смешалось многое, а иногда и вовсе трудно совместимое. Подросткам все это казалось настоящим прорывом после долгого застоя – прорывом, состоявшимся вопреки запретам. Но это была еще не та свобода, о которой бредили и мечтали.

Параллельно в городе развернулись «ожесточенные бои» с люберами, которые массово стали наезжать в Москву и под которых стали косить гопники окраин. Те же самые концерты часто срывались, так и не начавшись. Из-за внешнего вида нас постоянно «винтили» в милицию, не брали на работу, не одобряли сограждане и сверстники. Все апеллировали к каким-то правилам и нормам общежития, декларируемые разве что советскими СМИ и тружениками заводов. Прослойка середняков во все это давно уже не верила, но попросту не могла позволить себе подобного. Так и формировалась новая «группа риска», расширяющая пресловутые нормы и весело ломающая морально устаревшие правила и стереотипы. Именно в «группе риска» подростки, дорвавшись до неподконтрольности, ставили на себе и окружающих всевозможные опыты, включая наркотические и суицидальные. Возможно, играя и забавляясь с этим.

Но шутки иногда кончались плохо. К тому же хипповская среда, в отличие от металло-рокерской, стала прибежищем многих морально неустойчивых персоналий, по разным причинам оказавшихся в маргиналиях. А все были вместе, группируясь по ту сторону запретов и это «вместе» часто приводило к грустным результатам. Немалая часть из тех, с кем мы познакомились в начале восьмидесятых, уже не с нами.

Мы жили так, как хотели и считали нужным. При этом всё хотелось попробовать и испытать на себе, о чем я еще ни разу не пожалела. Но теперь, спустя годы, все чаще удивляюсь смелости и безбашенности поступков и принятых в те беспокойные годы решений. Единственным объяснением того, почему мы выжили в то время, может стать то, что большинство из нас было подвержено зависимости, почти наркотической. И этим наркотиком для нас была пресловутая свобода. Она объединяла очень разные неформальные течения, её жаждали музыканты и другие творческие личности, её не хватало многим. И в воздухе витал запах перемен, которые вскоре и наступили. Это стимулировало жизнедеятельность и альтруизм. Для тех же, кто подменял это понятие наркотиками и алкоголем, все закончилось более плачевно и гораздо быстрее. Тем более что совмещать тусовочную жизнь и официальную деятельность в какой-то момент стало практически невозможно. Но мы как-то выкручивались.

М. Б. Или создавали собственные ниши деятельности.

И. Г. В 85 м я работала в Доме моделей на Кузнецком вместе с Вадиком Оззи – понятно сразу, что этот чел слушал. В перерыве, по старой памяти, мы тусили в столовой МАРХИ, а после работы Вадик направлялся в бар «Ладья», в простонародье «Яма», где уже собирались народные рок-музыканты и меломанская туса. Там можно было легко почерпнуть последние новости, где планируются какие сейшена. И как-то на ход ноги совместить эти действия с учебой и ночными тусами с хиппарями на «Ноге», в пельменной. Там я тогда познакомилась с цветом московско-питерской системы: Рулевой, Красноштан, Леша, Костя Галоперидол, молодые тогда еще Патрик, Ромашка, Ярик, впоследствии ставший лидером группы «Мурзилки-мотокуклис» и многие другие…

Учиться получалось легко, тем более что учеба перемешалась с практикой пошива всякой «новогодней продукции». А вписанность в ситуацию при том бесшабашном образе жизни протекала за счет достаточно широкого круга интереснейших неформальных знакомств. Желание было огромным, и мы старались везде успеть. Вставали в шесть-семь утра, кроили, шили, бежали учиться, по дороге успевая на стрелки и за билетами, по вечерам и выходным опять тусы, концерты. На следующий день– вновь в шесть-семь подъем – и опять, по кругу… Уволили нас из Дома моделей почти одновременно, но по разным причинам: меня после того, как я внесла рационализаторское предложение по более быстрому выпуску лекал, что было никому не надо, иначе всем пришлось бы больше работать. А это не входило ни в чьи планы; меня, сначала похвалив, наградили одновременно и выговором и денежной премией, а затем сослали подальше с глаз, на картошку в колхоз, предложив уволиться по приезду. Вот именно это и раздражало всех деятельных молодых людей, заставляя уходить в неформальную оппозицию. Оззика же с другом уволили сразу после того, как они, наглотавшись триазина и ещё какой-то хрени, сорвали репетицию генерального показа моделей. Они, будучи не в себе, забрались на сцену и покусали манекенщиц за ноги. По слухам, дирекция еще долго не могла прийти в себя, а случай оброс смешными легендами на тусовках.

М. Б. Нуда. Вынужденность сожительства субкультурного люда и дряхлеющей системки, как хипповской, так и официальной, сама по себе провоцировала безбашенные фрондерские выходки «подраненных реалиями» маргиналов. И на базе этих похождений «подранков» формировались городские легенды. Которые тут же разносились по тусовкам, обрастая сплетнями и слухами. И здесь уже немалую роль играли как раз хиппи и экс-хиппи: народец, гонящий круглосуточно. Впрочем, и потребляющий всякий самиздат и эзотерическую литературу, которая также находилась под запретом.

И. Г. Кстати, да. Мифологизация и чтение всякой ерунды давали свой результат в виде подросткового сектантства и всяких псевдосатанических перфомансов. Из которых в дальнейшем и выросла стилистика многих металлистов. Соседство же с хипповской системой привносило свои плюсы и минусы.

Мы тем временем гуляли в компании с Боровом, Ромой и Вовой. Все понимали друг друга и нам было хорошо… Хиппи помогали новой волне маргиналов «вписками», а музыкантам– помещениями под репетиции и квартирники. К тому же близость этой частично творческой системы к художественным и литературным кругам тоже расширяла кругозор. Все это выливалось в посещение выставок, в том числе и круга молодых хиппариков, которые делали загородные и периферийные выставки, а потом перебрались и в Москву. Паук познакомил мою подругу Миледи с хипповским гуру, отцом Никодимом. Это был полный псих, и мы друг друга сразу же взаимно «возлюбили». Он меня, видимо, за то, что я любила тяжелую музыку и за повышенное внимание ко мне моей подруги, а я его– за чрезмерное чувство собственной важности и эгоизм, доходящий до абсурда. Хотя надо отдать ему должное: именно благодаря ему я имею сейчас возможность ностальгически релаксировать, глядя на картины Миледи, которые она написала, сидя у него в мастерской. Этот самодур запирал её там, обрекая на муки творчества; правда, цена этих картин оказалась слишком высокой. Разрыв с ним стоил моей подруге сотрясения мозга, а мне– испорченного настроения и волнений в самый разгар одного из моих дней рождения…

Примерно в то же время, осенью 86 го, была акция на Арбате. Всех художников свинтили вместе с картинами на Петровку, заведя дело, как на диссидентов, которое закрыли только в начале девяностых при чистке архивов… Потом Никодима, Вана, Лешу Кришнаита и других хиппарей мы часто встречали в «Желтке» на Чистых прудах чуть ли не каждый день, поскольку работали там рядом, в ателье.

М. Б.Это известный случай. Еще покойный Папа Леша обратил внимание на появление в системе деятеля с позывными «Рулевой», который распространял всякую самиздатовекую бредятину и стал инициатором уличного «протеста». Но почему-то не сообщил товарищам, что договорился с американцами о репортаже с мероприятия. Что там было на самом деле, никто не знает, но после спровоцированного массового винтилова человек покрасовался перед камерами и свалил из страны на «диссидентском» пафосе. В каком-то смысле молодец; для многих середняков и представителей советской «интеллигенции» свалить из страны, где их все раздражало и ядоточило, стало навязчивой идеей. Поэтому ниша радикального подросткового «акционизма» старалась вовсе избегать негатива и политической эксплуатации. Был бунт ради бунта и осваивание новых пространств.

И. Г. Да. Начиная с квартирных бесчинств на районах, заканчивая уличными перфомансами и организацией концертной деятельности. Этого хватало. Мы в 86 м оказались участниками угаров в Бусиново, где «правил» Влад, которого мы шуточно короновали по всем канонам тайных обществ. Как раз начитавшись всяческих запрещенных и бредовых книжек. Таким образом, Влад каждый раз под дикие вопли падал с трона Люцифера, теряя корону, а остальные трясли хаерами под Iron Maiden и AC/DC и изгалялись. Иногда даже пытались в квартирах репетировать, несмотря на протесты соседей и вызовы милиции. Во время таких угаров Влад даже сломал ногу, но тусы на этом не закончились; ему пришлось поучаствовать в сожжении крестов на пустыре в Вальпургиеву ночь – это было зрелище в духе последующих шоу «Коррозии». Окончание его, правда, помню смутно, но наутро, услышав звон пустых бутылок, я проснулась и обнаружила на себе чужой проклепанный ремень, а на ногах– два разных сапога… Один – свой, другой – Миледи, а на Миледи, соответственно, наоборот. На спящем Владе была надета кастрюля и покрывало, а в руках он сжимал скипетр-половник. Остальные участники тоже выглядели не лучше, а посреди комнаты валялся фотик. Что было в нем, мы частично узнали в последующие годы в процессе формирования вашего архива…

Рома Костыль никогда не поощрял моего участия в данных беспределах, но это оказалось неизбежным, поскольку еще долгое время сам работал в «Коррозии металла», периодически сваливая и возвращаясь обратно… А я, благодаря ему, успела поработать костюмером и в «Коррозии», и в «Металл Аккорде», а потом, через них, и с такими группами как «Тяжелый день», «Чёрный Обелиск» и многими другими.

В 86 м же состоялся первый металлический опен-эйр в Рублево, куда съехалось немало неформалов и на котором я встретила металлистов из Текстильщиков; причем один из них, Амос, оказался моим приятелем детства. А ещё один из этой тусы, Репа, вообще был моим одноклассником. Но его в Рублево я не помню. Металлисты из Текстилей – совсем отдельная тема. Достаточно массовая и выдавшая центрам энное количество заметных деятелей. А на то эпохальное мероприятие выдвинулась те же Цент, Кот, Аристарх, Боярский, ну, и мы: я, Рома, Вова, Сакс, Паук, Черт, Бес, и еще куча уже знакомого между собой народа… Такого количества автобусов, набитых под завязку неформалами, я еще не видела ни разу. Остальные, видимо, тоже. Многие шутили по этому поводу, что это спланированная акция, и что на концерт мы, возможно, вообще не попадем, а нас сразу отвезут на сто первый километр. В рамках борьбы с тунеядством, когда социально опасных и ненадежных элементов выселяли из Москвы. Но концерт всё ж состоялся; ещё бы вспомнить, кто там играл и что было после него… На этот счету меня полный провал в памяти, на почве влюбленности… Помню все не четко, эпизодами, как во сне. «Коррозия», записав первый альбом, вступила в московскую Рок-Лабораторию и рубила кучи концертов, которые часто срывали и отменяли. Но никто не обламывался, потому что раньше и этого не было.

Новый 1987 й год мы с помпой отметили на Арбате, в модной тогда «Метле», куда проникли благодаря рок-лабораторским ксивам. Это была одна из грандиозных пьянок-ёлок, и как кому-то ещё удалось там отыграть, вообще непонятно. Да и сам Новый Год мы проворонили, благодаря Саксу и Бесу, которые за пятнадцать минут до радостного события принялись откупоривать шампанское и орать «С Новым Годом!!!» А Воробей упал под стол, где уже бухал Паук с какими-то герлами… Само мероприятие мало кто помнит, но мне запомнились утренние сугробы вдоль Нового Арбата, из которых торчали ноги и руки вырубившихся по дороге домой тусовщиков…

М. Б. Да, с таких мероприятий надо было вовремя сваливать, иначе могло занести… Кстати, мы там тоже были, и одному ныне известному поп-певцу, исполнявшему роль Снегурочки, тоже не повезло: с тем, что задержался, рухнув в трындандо прямо на столе в зале. И с тем, что кто-то вытащил у беспамятного «Снегурки» причиндалы на позорище. Про трансвеститов, кстати, тогда еще никто и не подозревал, но внучка Деда Мороза в дупелину и с выпущенным из джинсов хоботом– это было… авангардное и пресмешнейшее зрелище, также вошедшее в анналы общих воспоминаний…

И. Г. А мы с Сережей Чертом поймали тачку, и я на протяжении всего пути слушала его телеги. Вот что надо было на самом деле в своем дневнике записывать вместо дат выхода в свет альбомов любимых групп! Этот человек обладал поистине энциклопедическими знаниями в меломанской теме. Можно было просто позвонить ему и, поставив любую вещь, спросить– что это. В ответ, немного заикаясь и веселя, знакомый голос без ошибки говорил – какая это группа, какой год и даже чего новенького они намутили за последнее время. Серега Черт был ходячей энциклопедией; жаль, что его нет больше с нами, я его часто вспоминаю. Он многих спас от музыкального невежества и депрессий. И еще он всегда мог придумать невероятную историю: такую, что живот надорвешь от смеха. Сочинял он настолько первоклассно, что даже в его смерть не все сначала поверили.

Реальные истории, связанные с ним, да и многими другими, сейчас уже кажется выдумками. Настолько абсурдные создавались ситуации, при том что весь период восьмидесятых пестрил нелепицами. По этим историям можно было бы сложить не один десяток комиксов: про похождения, дни рождения и подростковое гонево. Вообще, про Черта много разных историй. И про первые шоу «Коррозии», где его наряжали, и про его гениальное враньё, и про многое другое… Именно у него дома я познакомилась с Юлей Локомотив, с которой мы сначала друг друга не поняли, будучи полными противоположностями. Но со временем, взаимообогащаясь от нашей полярности, как-то уравновесили свои отрицательные стороны характеров. И общение переросло в дружбу, доказывая двадцатилетним опытом, что женская дружба– это не такой уж и миф. Она бывает, видимо, редко – и это точно не развлечение… С Миледи мы были ещё более разными, впоследствии я не выдержала жесткость её характера, а она– моих принципов. Несмотря на то, что у нас было общее дело. А теперь у меня только воспоминания о прошлом, но вспомнить есть чего, столько всего было. И как нас чуть не убили в Артеке, и как она неожиданно вышла замуж, и за кого – за Ганса с Аэропорта! Переселилась, со всеми своими православными иконами и хиппарюжными взглядами, к моему приятелю, чью комнату на протяжении нескольких лет украшали пауки, червяки, целая коллекция чертей и полное собрание сочинений Стивена Кинга, не говоря уже о безумном количестве дисков тяжелой музыки!

Мы с Юлей те еще девицы были; замуж по-быстрому не стремились, но тесное общение в неформальных кругах закономерно вылилось для многих девушек в образование множества, быть может даже, странных околомузыкальных семей. Анька, с которой меня познакомили Вова и Ганс, вышла замуж за Борова. Алина – за Крупнова. В свою очередь Маша Крупнова – за Васю Билошицкого. А мы с Юлей Локомотивом, в итоге– только уже в следующем веке – тоже за неформалов. Она за лидера известной панк-группы, а я – за известного в мото-кругах строителя кастом-байков. И оформили мы это, как истинные подруги: в один год, в один день и в одном и том же ЗАГСе. И в результате каждая получила по сундуку с сокровищами и приключениями, которые до сих пор продолжаются…

Но если быть откровенной, то многие истории девушек в неформальной среде либо часто заканчивались трагически, либо они уходили в творчество. Внимания было много, но и персоналии были еще те и подростковый пафос присутствовал. А если помножить на угар времени и резкие развороты судьбы и стрессы, то если представительницам первой беспечной категории удавалось выжить и сохранить рассудок, уже это было счастьем.

О других девушках тусовки середины и конца восьмидесятых мне известно не много. Оксана «Коррозия лица», которую я советовала режиссеру снять в фильме «Авария, дочь мента» вместо Арбузовой, покончила с собой. Погибли Кошка и Натаха Троицкая. Вика Макарона канула в неизвестность. Оля Суворкина ещё долго играла в «Женской болезни». Свечу помню плохо, хотя раньше часто пересекались. Видела на одном из последующих байк-шоу Юлю Гитлер. Иру Школьницу не вижу, а её мужа– частенько, если вижу в афишах «Э. С. Т.». Ира Фещенко после гибели Беса куда-то делась… Зойка, после долгих туе костюмером по группам и работы тренером по у-шу, свалила в Израиль. Машу Крупнову, бывшую жену Толяна, до сих пор можно встретить на концерте «40»…

Кстати, про Толика. Хорошо помню, как познакомилась с Крупновым в 87 м году на Чистых прудах. Выхожу из метро с утра пораньше, смотрю: впереди два мужика тащат оконное стекло– как бы не врезаться. Притормозила, смотрю – рядом с ними вышагивает персонаж с черным кудрявым хаером в белой драной майке и таких же драных голубых джинсах. И с совершенно чумовым разрезом глаз; я аж остановилась, а он мне: «Привет, ты какую музыку слушаешь, хочешь со мной на концерт в воскресенье?» «Здрасть, дядя! А что, не видно какую?» «Поэтому и пригласил. А почему я тебя никогда не видел?» Тут меня понесло, как из пулемета: «Не знаю, мы с Зойкой работаем сейчас с «Металл Аккордом», тока что ездили в филармонию трудовые класть. А то нам концерт в «Созидателе» совки отменили. А семнадцатого июля– в Красногорске. А ещё завтра туса в ДК Горького, в рок-клубе. А девятнадцатого утром – Сокольники, там будут «Шах», «Аккорд». А вечером какой-то сейшн на Новослободской. А двадцать восьмого в «Зеленке» «Круиз» и «Галактика», Зойка обещала познакомить меня с Тайной. Еще я иногда помогаю «Коррозии» с костюмами, они в конце месяца едут в Сибирь с концертами, а потом, в августе, Костыль сваливает. У нас будут гастроли от филармонии, я тож еду…» Вот тут он вообще припух, потому что на тот момент уже знал Паука и всю компанию: «Так вот я тебя и собирался пригласить в «Станколит», на Новослободской. Прикол! Слушай, а у тебя кнопки есть, мне надо пояс проклепать пред концертом?…» Вот так и познакомились.

На концерте я впервые увидела группы «Тяжелый день», «Укрощение Марса» ну, и «Черный Обелиск», разумеется… Потом было такое количество туе, где я встречала Толяна! Вплоть до его кончины: и смешных, и грустных, и мистических. Об этом можно вспоминать и рассказывать часами. И про тусовки на его концертах, и про поездку в Венгрию, и наши встречи в Гурзуфе и Ставрополе, где Толян был уверен, что у него глюки, когда он нас с Боровом и Кириллом Люцифером неожиданно увидел в своей гримерке… (А мы тогда путешествовали по югам с хиппи-археологом Малышом и случайно наткнулись на афишу «40») И как мы с Юлей Локомотивом, уже в девяностых, стригли его на съемках клипа «Я остаюсь». Тоже мистикой отдает, потому что отснятая пленка оказалась частично засвеченной. Через некоторое время Толяна не стало… И когда он ушел, я позвонила его женам и сказала, что не могу идти на его похороны, потому что не хочу верить, что он ушел навсегда… Маша тогда меня поняла…

1988 й год – отдельный эпизод моей жизни, когда в очередной раз открыла нужную дверь. Дверь оказалась в одно из первых кооперативных ателье, где на пороге стоял наш с Миледи первый директор с роковой фамилией Голдгельд, «жертвенный агнец». Принявший нас, неформалок, хотя в таком виде в уже даже те, более открытые времена…

М. Б. …подкрашенные польской и югославской косметикой…

И. Г. Ты чего? Мы ж с фарцовщиками в центре тусили, какая польская косметика!? Тушь «Ланком» и духи от Диор – вот та круть, при нашем неформальном виде, которой мы раздражали многих московских хиппи и режиссера «Аварии» впоследствии: видите ли, не отражаем действительность и даже выпадаем из общего вида неформалов. Да и многие субкультурщики разными способами умудрялись зарабатывать гораздо больше, чем их родители вместе взятые. Которым кроме их окладов ничего не светило. Ну и пусть!..

…Тот директор отличался пониманием и демократичностью; тем более, что ранее работал в одном с Миледи Доме Мод, где его карьера закончилась после падения с лестницы. Что, по-видимому, и определило смещение точки сборки мышления в неформальную сторону. И вот он нас принял, дал возможность для развития. И первая же наша перестроечная «военная» коллекция мигом была куплена каким-то итальянским бутиком, чем мы, конечно же, вдохновились и работали до упаду. Вскоре по Маросейке (а тогда по улице Чернышевского) уже шагали люди с нашими ярко-розовыми рюкзаками, в вареных платьях и плащах с кожано-замшевыми аппликациями. В куртках с вставками из павло-посадских платков и в голубых проклёпанных костюмчиках с бирками нашего ателье. Все было весело и интересно. Мы многому научились и приобрели бесценный практический опыт работы по специальности, параллельно тусуясь в «Желтке» и кофейне возле Почтамта, где был один из лучших кофе в Москве и кипела тусовочная жизнь близлежащего «Туриста».

Шили ударно, даже хиппи из «Желтка» подключили – благо там клепать ничего не надо было… Нам помогал кроить Леша Кришнаит, а шить-металлист Чалый, из Харькова, которого мы притащили, и который успел к тому времени уже жениться на подруге Миледи– Марте, благодаря которой мы, в далеком уже прошлом, и познакомились с Пауком и всеми остальными. Работа в ателье постепенно смешалась с пошивом для музыкантов и тусовщиков, между гастролями и концертами, в любое время суток. И поездками на юга. Как раз в июле 88 го, оторвавшись на концертах в «Зеленке», Зеленом театре Парка Культуры, где выступали «Круиз» и «Шах», мы решили отдохнуть и купили билеты на юг, а Юля Локомотив– на север, в Прибалтику. До сих пор храню ее письмо оттуда… Мы же, с Костылем, Миледи и Коляном, двинули в Гурзуф, куда впоследствии должны были подтянуться Паук и прочие тусовщики. С билетами, как и со всем остальным, было достаточно трудно, и нам дали места в разных вагонах. Мы путем каких-то ухищрений в концу дня доменялись до одного купе – и тут начались приколы. Рома, имеющий абсолютный музыкальный слух, ложась спать, заявил, что колеса нашего вагона отстают на несколько четвертей от других, но мы поржали над его подозрительностью и легли спать. Во сне мне пригрезился натуральный черт, и я переполошила все купе. А через какое-то время нас разбудили уже проводники: «Остановка по техническим причинам, не волнуйтесь, выходите на полчаса из вагона, вещи не берите!» Ничего себе, «не волнуйтесь»! Именно под нашим купе отвалились колеса; пришлось их менять, остановив поезд…

Мы поселились в Гурзуфе. Кстати, снять флэт людям с неформальной внешностью тогда было трудным делом, но нам повезло… Но спокойно отдыхать долго не пришлось, местной гопоте не понравились Миледины феньки, мои бритые виски с крестами в ушах и Ромина коса до пояса. Наезд был конкретный, с битыми бутылками против Роминой немецкой бритвы, применить которую ему помешал местный татуированный авторитет, игравший неподалеку в карты со своими дружками. Который, вмешавшись в потасовку, разогнал братву и посоветовал нам валить в Судак, пока гопники не очухались и не собрали еще человек двадцать…

Приезд Паука и остальных ожидался только дня через три; и мы, не дожидаясь, повалили в сторону Алушты, неожиданно встретив по дороге Хирурга, Орлиса и еще нескольких человек, валивших в Рабочий уголок, где расположился нелегальный палаточный лагерь. Там Ник Рок-н-Ролл и другие деятели до утра донимали нас (особенно Рому с его слухом) песнями под расстроенную гитару и постоянным угаром. Приехали от Москвы отдохнуть, называется, спокойный летний отдых!

В шесть утра мы по-тихому решили все-таки свалить в Алушту и попытаться там отдохнуть цивильно и действительно спокойно… Но– фиг вам! Не успели мы снять флэт на самой верхушке горы и уже спускались, довольные, к морю, как рядом с нами остановилась милицейская упаковка и ехидный голос произнес: «Садитесь, подвезем, там вас уже ваши московские друзья дожидаются!» Мы, подумав, что это Паука с Саксом свинтили за какую-нить выходку, смирились со своей участью, мысленно распрощавшись со спокойствием на этот день, и сели в газик. Блин! В обезьяннике вместо Паука с Саксом нас ожидали все те же вчерашние друзья, которых всем скопом притащили с облавы из Рабочего уголка. Они орали, прикалывали ментов, а Хирург бегал в своих «неправильно обрезанных», как это инкриминировалось, шортах, за которые ему влепили штраф местные власти, и собирал подписи на телеге на все симферопольские и алуштинские отделения милиции– видимо, с целью написать потом в вышестоящие инстанции за беспредел и превышение полномочий. При этом помимо постоянного винтилова нефоров по всему крымскому побережью, обысков и конфискаций «фамильного серебра» в виде браслетов из гнутых вилок, перстней, ошейников и прочего железа, допускались издевательства и забривание налысо волосатых хиппарей и металлистов, путешествующих в одиночку или малым количеством… Кстати, это потом имело последствия осенью, когда я услышала по радио, что симферопольским ментам все-таки влетело; перестройка медленно, но верно продвигалась вглубь страны. Но «День москаля» местная крымская гопота отмечала побоищами москвичей и питерцев еще несколько лет…

К вечеру мы не поместились в очередную партию «упаковки» до Симферополя, с целью отправки домой от греха подальше, и оказались единственными, кому удалось снять в Алуште квартиру. Мы двинули с Ромой в Судак, где встретили уныло бредущих по берегу двух лысых парней в хипарюжных свитерах, которые, при разговоре с нами, узнав в Роме Костыля из «Коррозии», время от времени откидывали по привычке голову назад: видимо, длинный хайер был у них достаточно долгое время…

По приезде в Москву Рома, пока Паук отвисал в Гурзуфе, возобновил репы с Боровом и Чумой – который Игорь Чумычкин, что играл с Костылем еще в «99 %» а потом в «Алисе», и который вышел из окна в день Космонавтики в 93 м году… А мы продолжили клепать куртки в ателье на Чистых Прудах. Но памятуя о южных событиях, записались на полулегальные курсы восточных единоборств, где нас уверяли, что учат айкидо…

Начался новый виток угара и новых знакомств. Так, посещая Хирурга в его стоматологическом кабинете на Речном, встретили Женю Круглого. На лавочке перед кабинетом сидели в очереди местные болтающие тетушки, а Круглый, проходя на прием, сказал, что они еще не спали после вчерашнего угара, посему Хирург при параде, только халат успел накинуть… Я это заценила, когда Саша вышел в каком-то черно-белом прикиде под халатом, при галстуке с булавкой и засученными рукавами. Чем-то похожий на немецкого доктора из комиксов про третий рейх. Хотя… мы все были как персонажи из комикса… Бабок к банкеткам как приклеило, так что из желающих лечиться остались только мы с Ромой.

Выходя из поликлиники, Рома, улыбаясь, указал мне на значок, прикрепленный к моей брючине над коленом. Это оказался красный комсомольский значок. Его втихую приколол Хирург, пока я сидела с закрытыми глазами и открытым ртом… Мы оценили юмор; тем более что он тогда был во всем, даже в протезировании выбитых в драках и потасовках зубов. Народу такого проходило через кабинет много; тот же Рустам, с которым Саша с неважным тогда еще зрением катался на мотоцикле, и они постоянно куда-то врезались. Мотодвижение тогда только набирало обороты и было популярно в хулиганствующей среде, но не у обычных граждан. Инциденты с участием мотоциклистов традиционно рассматривалась не в пользу двухколесных героев асфальта… Но нас еще ждали впереди и несколько байк-шоу, и клубы, и разборки, в общем– годы, полные счастливых и безрадостных моментов жизни… Могли ли мы тогда представить, что так все сложится и мотодвижение будет на пике моды? Навряд ли. Но массовая мода на субкультурность уже появилась в конце 87 года года. С развитием рок-эстрады.

Вообще, 88 й и 89 й были такими богатыми на концерты и события, что мы едва успевали продохнуть. Мой ежедневник разваливался от количества туе, на которые надо было успеть. Начались поездки в рамках гастролей, в роли костюмера «Металл аккорда» – с географией от Средней Азии до Дальнего Востока. Алма-Ата– Ташкент– Самарканд, с чешской металлической группой «Цитрон» и разной попсой. Тут, конечно, тоже угар и работа слились в один большой ком, достойный отдельной саги, потому что наше появление в достаточно диком тогда еще Узбекистане с его средневековым укладом не вписывалось ни в какие местные рамки и вызывало всеобщий интерес на каждом шагу, граничащий с вызовом. Даже наличие в программе более «человечной» попсы не спасало нашего положения, и укуренные местные жители часто воспринимали нас как собственный галлюциноз… Я так понимаю, что тематические гастроли металлических групп пробить было все еще сложно, поэтому организаторам приходилось тесно сотрудничать с приемлемыми вкусу обывателя попсовыми группами, которые играли еще более чудовищное, чем перестроечный стебовый металл.

Так музыкантам и мне пришлось познакомиться с началом творчества Пенкина, Крылова, Маликова, группы «Мираж» и многих других. А в концертных программах принимали участие танцевальные коллективы брейкеров и культуристы с показательными выступлениями. Турчинский как раз часто с нами пересекался. И в этих солянках смешивались все стили – от эстрадной электронщины и рокабильщиков до каких-то полупанков и металлистов… К ним еще прибавлялись какие-то поэты, и вся эта околомузыкальная туса куролесила по Союзу. Понеслась какая-то концертная вакханалия с всеобщей эйфорией от прочувствованной свободы.

Так же я познакомилась и с Лазутчиком – смешным и странным персонажем, мечтающем о сольной карьере, но, по-моему, любившим богемную жизнь больше работы. Что не умаляет его талантов и одаренности. К тому же он в процессе общения несколько расширил и мой кругозор. Этот потомок лейтенанта Шмидта обладал недюжинной коммуникабельностью, проникая на тусы любого ранга, и чувствовал себя там как рыба в воде. Будь то в Олимпийском, посреди советской попсы, или на полулегальном концерте «Чуда-Юда», в угаре на «Коррозии» или отплясывая твист с набриолиненными поклонниками групп «Браво» и «Квартала». Причем, насколько я понимаю, он и сейчас пребывает на этой же волне, поскольку недавно звонил мне по поводу одежды для какого-то клипа; кажется, я именно его видела в какой-то рекламе по телику. Можно сказать, что все эти Остапы Бендеры закономерно нашли свой причал в голубом ящике и в коридорах Останкино.

Лазутчик же, кажется, познакомил меня с тусой куртуазных маньеристов – неформальными поэтами, в числе которых был и Вадик Степанцов, которого я потом часто встречала на концертах Горбушки, а в последующие годы– на «Тишке» и на байк-шоу в составе «Бахыт Компота».

А тогда, в конце 88-го года, мы с Лазутчиком повеселились от души на съемках для какого-то немецкого журнала, где московские тусовщики во главе с Гариком, за которым закрепились позывные Асса, поведали зарубежным СМИ о достаточно нелегком положении субкультурного люда. Впрочем, западники все равно не верили, пребывая в ложной эйфории по поводу гласности. Тем более, что Хирург с компанией, Егор Зайцев, Че и Орлис уже произвели на них самое положительное впечатление…

Правда, я так и не дождалась от «крутых» фотографов снимков группы «Примадонна», вокалистке которой я тогда шила чумовой прикид из красного Винила, с проклепанными до локтя наручами, но это уже было не важно, поскольку группа в девяностом свалила в Англию на гастроли, и осталась там насовсем.

При этом стоит отметить, что многие музыкальные идолы металлистов уже вовсю отмечались на просторах СССР. Концерты сыпались как из рога изобилия, и мы носились как чокнутые, совмещая это с работой и гастролями. И многочисленными днями рождениями. Свой бездник я отметила с друзьями на концерте Ингви Мальмстина – там же, в «Луже», а семнадцатого февраля мы оторвались с Лазутчиком уже на безднике у Пенкина, в кафе «Старт»: Лазутчик пытался петь русские «Валенки», а остальной цвет попсовой тусни падал лицами в салаты натуральным образом. Все было переплетено, но при этом радостно и бодро. Даже милиция, которая совершала постоянный отъем шипованных браслетов и клепанных ремней, воспринималась привычно, обычно и естественно. По этому поводу мы особо не переживали; главное, чтоб не завели какое-нибудь дурацкое дело, как на хиппарей. В этом случае обламывались бы начавшиеся заграничные гастроли.

«Э.С.Т.» тогда уже приперлись из гастролей по Германии в восторге, и вокруг таких возможностей витал приятный аромат слухов… А мы уже в апреле сидели на чемоданах: в Венгрию, с «Тяжелым днем», «Шахом», «Альянсом» и Рублевым, которых эклектично дополняли Минаев, Маликов, Крылов, Пенкин и Турчинский. Попали мы туда с подачи Саши Иванова, который нас запулил по своим комсомольским связям. Ну, конечно, я вернулась оттуда с майками любимых групп Iron Maiden и Slayer, хотя до посещения мной их концерта оставалось еще долгих девять лет… Апрельский Будапешт порадовал архитектурой, дворцом, из которого нам с Пенкиным не хотелось уходить, и рок-магазами, которых у нас тогда еще не было… После Венгрии я начала сотрудничать с «Тяжелым днем» и работала там несколько лет, параллельно с другими музыкальными проектами, постоянно общаясь с «Коррозией». Мы с Миледи продолжали работать в ателье, ходить на концерты и на Тишинку, выискивая там всякие декоративную отделку на наши сумасшедшие прикиды, делать аппликации и клепать куртки, наблюдая в обеденный перерыв хиппи и панков в «Желтке» и «Туристе» по соседству…

К этому прибавилось мое сотрудничество с Мосфильмом в амплуа консультанта по неформалам у разных помрежей. В обязанности входило отвозить очередному из них демозаписи групп «Э.С.Т.» или «Ва-Банкъ»; помню, как ругалась с режиссером фильма «Авария– дочь мента» по поводу шмоток для главной героини, опротестовав куртку из дерматина, которую, судя по фильму, они все-таки на нее напялили. А мы ей такую классную кожаную куртку привезли с Миледи…

М. Б. Нет. Они ей стандартный «перфекто» какой-то справили. Мне об этом рассуждать легко, поскольку соучаствовал в судьбе фильма с другого конца. Мы тогда на первом «Сырке» с девушкой по имени Ира пересеклись, причем на сцене и в первых рядах творилось какое-то уныние. А мы сидели в глубине полупустого зала с половиной ящика «Салюта», который внаглую и пронесли в зал, огрызнувшись на входе, что это дань рок-н-ролльным богам… Ира как-то сама бесстрашно к нам подсела и посетовала на фактуру посетителей концерта, на что ей было заявлено, что все горести позади-главное, это беспрекословное подчинение. И как-то через этот контакт набежала куча знакомых, и все были оповещены. Это несколько подкорректировало съемки, хотя, как обычно бывает, нашу сцену, открывавшую начало фильма, оттуда попросту вырезали. Но с другой стороны, там и без меня клоунов хватало, зато я вроде до сих пор фигурирую на постере фильма, куда аляпово впендюрили главную героиню в пресловутой куртке.

Как ни странно, но фильм случился трогательный, и меня периодически веселят рецензии от знатоков, что, мол, все люди в фильме постановочные, и такого в реальности не было. Они даже не представляют, насколько ужаснее все было, как оно было на самом деле. И что реальные участники событий настаивали, чтоб все выглядело еще брутальней, как собственно и было…

И. Г. Ну да, я помню в сцене с Хирургом помреж захотела глэма и зачем-то Славяну пыталась пририсовать две черточки под глазами, типо глэм-рок и Никки Сикс.

М. Б. А я это видел, потому что участвовал в их призыве и ржал неподалеку. Он сначала тормознул, не понимая, а потом тут же это палево стер. Украсительница быстро ретировалась под свирепым взглядом. Но все равно заработал на какое-то время ироничные позывные «Минус»…

И. Г. Да. Много кто участвовал и в съемках, и потом. Я, видимо, приглашала тех же самых людей, что и ты… Этот год так же пестрел событиями. Помимо серии концертов «Коррозии», после чего Паук загремел в больницу а Ящер в милицию, мы чуть не пропустили Pink Floyd, потому что Черта заглючило, что он потерял наши билеты. Потом была одна из первых выставок «Музыка-89», где фирмачи натащили гору всяких крутых инструментов, и наши музыканты ходили туда пускать слюни на всякие примочки, а остальные – фотаться с картонным Джоном Бон Джови и смотреть новые видеоролики. При мне один офигевший персонаж так пялился на клип Guns N'Roses, что попросту упал на стойки с гитарами…

Рома Костыль опять работал в «Коррозии», и они бомбили Сокольники вместе с «Шахом», «Мафией» и «Кронером». По телику показывали Якушина и Саню Скляра, а в «Зеленке» готовились к грандиозному концерту в «Луже». И он наконец-то наступил.

Двенадцатого и тринадцатого августа вся туса была на этом событии года и, наверное, всего десятилетия. Мы воочию лицезрели Великого Короля Ужаса, угарных глэмеров Motley Crew, Skid Row, педантично техничных Scorpions и не картонного, как на выставке, Джона Бон Джови. Под которого, уже изрядно набравшись, в темноте, оставшаяся на ногах тусовка отплясывала в свете прожекторов… А на следующий день, как ни в чем не бывало, некоторые умудрились еще доползти на кинопробы студии Горького… Как раз тогда Зойка, бывший костюмер «Металл Аккорда», свалила замуж за каратиста и выпала из тусовки: к нашему сожалению и на счастье гопников, поскольку им от нее периодически доставалось. Она, будучи тренером по у-шу, всегда была готова ответить на выпады в свой адрес местных любителей чесать языки и кулаки. В октябре на «Мосфильме» презентовали «Аварию», где засветились и «Чудо-Юдо», и «Коррозия», которая параллельно забомбила Ровно и Воронеж, дав до конца года еще тринадцать концертов и в Москве. За что «Российской музыкальной газетой» была названа «убийственной». Хотя, может быть, и за сентябрьский беспередел в «Луже», отмеченный массовыми побоищами и винтиловом кучи народа после их выступления на Дне города.

Конец десятилетия при этом заканчивался достаточно мирно на концерте Black Sabbath, с продолжениями концертных банкетов в функционирующем Hard rock cafe Парка Горького, где тоже образовалась своеобразная смешанная тусовка. Отметились так, что новый 1990 год захотелось встретить дома, с близкими друзьями, отдохнув от всей этой суеты, под елкой… замазывая корки от свеженабитых цветных татуировок. Цвета у московских татушников тогда только появились, и мы с Ромой и Боровом были счастливыми обладателями данного фетиша. Но до первых тату-конвенций и татушных конкурсов на байк-шоу оставалось еще несколько лет ожидания, за которое российские мастера расплачивались своим телом: в прямом смысле этого слова, пробуя все новшества на себе и друзьях. Мы опять каким-то образом успевали и работать, и отдыхать. Но это счастье длилось недолго, я все больше общалась с музыкантами и раскатывала с ними по гастролям. Миледи было тяжело одной. К тому же, в стране под маркой приватизации начался открытый бандитский передел всего. Как раз тогда мы, устроив в наше ателье знакомого металлиста, благополучно и официально свалили, не дожидаясь глобальных перемен. А последствия этих перемен оказались совсем не радостные: нашего директора нашли мертвым в лесу, а парня, харьковского металлиста, которого мы привезли с юга, новые «хозяева жизни» успели посадить на иглу. И он от такой хорошей жизни через несколько лет свалил на тот свет.

Такими для многих начинались девяностые. А для нас открывались новые двери, двери Театра. Вернее– полного цирка… Один из плеяды открывшихся экспериментальных театров, Театр на Трифоновской, – это было нечто, начиная от коммерческого директора с варежками на резинках, и заканчивая посещением нашей мастерской полтергейста. В результате чего я нашла у себя на столе листок бумаги с рисунком, на котором был изображен человек в костюме, но без головы, на фоне системы координат. Прямо какой-то мистический триллер, к счастью, не многосерийный. Но в этой серии худрук театра тут же заказал себе фрак, а после этого таинственным образом умер. Помимо потустороннего хватало и смешного; вся работа проходила под лозунгом: «Вы шейте, а нитки мы вам потом купим!» Старались, конечно, изо всех сил, придумывали из воздуха костюмы, пришивая разобранный металлофон на костюм царя в спектакле «Медея». Но за капроном для спецформы фотографам Арбата ехать все же пришлось. Зато этих фотографов в наших фартуках всех цветов радуги и с кучей карманов по всему Арбату было видно издалека. И все это сопровождалось постоянным пошивом одежды. Для музыкантов и тусовщиков, между гастролями и концертами, в любое время суток.

Мы с Миледи проучаствовали в одном из первых фестивалей альтернативной моды в Риге, познакомившись тогда с Бартеневым и с совсем молодыми тогда еще Цигаль и Шаровым, разгуливающими в качестве объектов по берегу в Юрмале. И многими другими, с кем мы впоследствии еще долгое время пересекались на «Тишке» и перфомансах у Петлюры, у Бори, в «Третьем пути», на выставках на Крымском, рэйвах в «Птюче» и т. п. За это время я успела открыть свое ателье, несмотря на ужасы становления малого бизнеса и кризисы в экономике.

А впереди нас еще ожидало десятилетие бесконечных приключений на фоне общего беспредела в стране, бандитских разборок в ходе становления шоу-бизнеса в России, гибели друзей и знакомых, лавины наркоты, хлынувшей на наши головы и души вместе со свободой слова и самовыражения, расцвет панк и гранж-движухи, тотального рэйва с модными показами на опен-эйрах. Нас еще ждали первые байк-шоу и расцвет клубной жизни, встречи с любимыми группами и личные знакомства с монстрами рока, новые музыкальные течения и неожиданные сюрпризы, странные совпадения и незабываемые путешествия, новые движения субкультур и необъятный поток музыкальной инфы, фильмов, концертов и тусовок, о которых, быть может я, когда-нибудь напишу воспоминания, используя уже современные средства коммуникаций. А, может быть и по старинке– в старой доброй книжке с картинками…

Леха Кот

Фото 4. Новокузнецкая, 1988 год. Из архива Димы Саббата

Л. К. Не знаю, кому это может быть интересно, что творилось в головах советских подростков, но мое личное восприятие формировалось неоднозначно. Обычное представление о качественном времяпровождении в Солнцево, да и вообще во всех крупных урбанистических центрах, было таким: улица, магнитофон у подъезда, картишки, конечно же, со старшими ребятами. Ну и меломанские пристрастия были по возможности модными. Почему по возможности? Солнцево в семидесятых было отдаленным загородным районом, и только отдельная часть молодого населения училась в различных заведениях, типа ПТУ. А остальным было не так-то просто сесть и поехать в Москву, потому как ходило до Солнцево лишь несколько автобусных маршрутов. Поэтому вся субкультура формировалась отдельным очагом, где все друг друга знали и я всех знал, потому как со школьных лет начал проявлять активность всевозможную. При этом даже в Солнцево фигурировали нестандартные персонажи, одним из которых был волосатый человек с позывными Индеец.

М. Б. Иппи.

Л. К. Иппи или хиппи, история того не ведает, но для меня он был типичным представителем хипповской системы, опутавшей к тому времени все крупные урбанистические центры СССР. Опять же, в школе я стал узнавать именно о движениях, связанных с рок-культурой.

Были какие-то фотографии, переснятые с западных журналов, стандартно популярного набора: The Beatles, Smokie, Deep Purple. Потом появилась пластинка Pink Floyd, которая всеми подростками считалась фашисткой, потому как припев, несшийся из «Электроник 320-х», со всеми тресками и шумами, сопровождавшими записи того периода, реинтерпретировался подростками не иначе как «Хайль Гитлер»… Из тех же часто переносимых по улицам магнитофонов разливалась по совковым солнцевским реалиям Kraftwerk, про роботов, и «Стена», записываемые на кассеты типа МК-60.

Я, конечно же, пытался запоминать хотя бы названия групп, и представления о многочисленных музыкальных направлениях уже начинали формироваться отчетливо. Самая тяжелая вещь, доступная на кассетных носителях в Солнцево того периода, была все же We are the robots. Позже более старшие товарищи стали ездить за якобы нужными профтехническими знаниями в Москву, и информация музыкального характера расширилась. Мне же, в силу активности и информированности, было интереснее с более старшим поколением; ну, и желание уже появлялось приобщиться к чему-то большему, настоящему, к какой-то идее. Никто тогда не знал про заграницу ничего, кроме как из телевизионных новостей и всяческого кино; они пытались выявить какие-то абстрактные пороки буржуазного общества, противопоставляя этим порокам героический дебилизм советских разведчиков и работников быта. Всячески это высмеивалось, но информация из журнальчиков вносила в этот поток диссонанс. При этом как и всем детям хотелось пожевать жвачки, которую периодически удавалось жевать…

Вот к чему я, а… Приехал тогда из Америки подросток стильного вида и с длинными волосами. Жил он четыре года в Вашингтоне, и приехал настоящим, по солнцевским меркам, иностранцем. Конечно же, вместе с ним на родину прибыла всяческая литература, музыка и аппаратура, доступ к которой был ограничен узким кругом знакомых. Я же слышал об этом человеке достаточно долго, пока не пересекся с ним в виде наезда: мол, раз ты американец, то давай неси. И предъявил список желаемого. А в советской действительности не было ничего привлекательного, поэтому список был велик и обширен. В итоге все эти запредельно дефицитные товары приравнивались к неким археологическим артефактам. То есть ты предполагаешь, что и где могло быть и, используя некую методу, копаешь и в итоге получаешь. Занятие это было интересное и увлекательное, и метода поисковая формировалась быстро.

При этом семья у нас была не рабочая, и ущербность ощущалась несколько в другой, нежели у тружеников города и села, области. Нужна была информация и все, что ей сопутствовало, а не деликатесы, которые, кстати, можно было купить в столах заказов московских ресторанов. В «Праге», например, можно было спокойно купить сто грамм икры за пять рублей, так же как и в специализированных наборах, которые выдавали ветеранам и ответственным работникам. Был я тогда еще недорослем, и вся система общественного нагибалова была мне непонятна. Когда позже папа, царствие ему небесное, ходил к директору продуктового магазина и набирал у него каких-то дефицитных продуктов, система блата раскрылась мне во всей красе. Но это было позже. А тогда я жил на всю подростковую катушку, и единственной информационной отдушиной был некий ди-джей Вован, который, в свою очередь, был знаком с культовой фигурой местного значения с позывными Волос. Вел этот Вован дискотеки в трудовых лагерях, куда ссылали беспечных подростков, чтобы они не создавали сложности родителям. Чем занимался Волос, я не знал, но он был связан с музыкальным миром и обладал аппаратурой, а Вован Александров с ним контачил и постоянно переписывал модную музыку. То есть был уже филофонистом. У него на дискотеке в трудовом лагере я услышал впервые песню AC/DC Go Down, которая произвела на меня неизгладимое впечатление. Можно сказать, я сразу понял, что мне нужно. Тогда в модно-молодежных коллективах числились представители итальянской эстрады а-ля Пупо, Челентано и прочие, но все это меня не устраивало. А эта песня меня вставила и подкосила. Я понял, что это было идеальным шумовым сопровождениям к моим полуартистическим выходкам.

В Солнцево была реальная шпана, сидевшая на блатняке, которая по своему вдохновляла на подвиги, но желания увязнуть в этих хулиганских выходках не было никакого. Поэтому были некие поведенческие перекосы в клоунаду, которая перла во все стороны, но «берега», к которому хотелось прибиться, не хватало. Позже я интересовался источником информации, но он был от меня скрыт. И тогда моя исследовательская деятельность переключилась на «американца», у которого я пытался выуживать всякие кассеты Kiss и AC/DC. В Солнцево же никакого фанатства я лично не обнаружил, про хеви-метал никто ничего не знал, а «американец» подгонял мне Plasmatics и Van Halen.

М. Б.Удивительный набор для начала восьмидесятых.

Л. К. Все это меня вставляло, и я хватался за новую информацию, отдавая себе отчет в том, что люди, поглощающие классическую музыку, нуждались в гармонии, а мне тогда нужен был только четкий ритм и драйв. Подростком я был чрезмерно подвижным и диким, и в оправдание своей дикости искал себе подобных. Поэтому каждый новый добытый культурологический артефакт вселял надежду, что таких людей должно быть много; возможно, они живут, разбросанные по всей планете, и мне непременно надо их обнаружить. А там, где я произрастал, не было каких-то явных конфликтов, негров мы не видели, антисемитизм тоже как-то не фигурировал. Все это было в Москве, где-то за прилавками магазинов и в дипломатических вузах. Хотя нет, самым ближайшим к Солнцеву негром оказался африканский представитель, который покупал нам всякую всячину в «Березке», что находилась в Центральном Доме Туриста. Мы тогда любили набирать всякой мелочи по домашним коллекциям и ездили туда. Вот, и дяденька чернокожий покупал нам сигареты, потому как курить-то особо никто не курил, но пачки иностранные коллекционировали многие.

М. Б.Такой подростковый фетишизм, который выражался в коллекционировании пивных банок, экзотических бутылок и сигаретных пачек.

Л. К. Да, при этом вина было много, а сигарет мало. Но никто особо не курил, и я окучивал бывшего американского товарища, став уже закоренелым фанатом «ДиСи». У него тогда были почти все альбомы и даже винил, но страсть к винилу была к тому времени отбита чрезмерным прослушиванием всяческих сказок и произведений Дербенева…

Позже у меня появился кассетный магнитофон, и я перешел исключительно на кассетные записи. Тогда я, прослушав Plasmatics, как-то не врубился из-за того, что уже отделял американскую музыку от более ритмичной и строгой британской. AC/DC я относил к британской музыке, которой очень не хватало на ход ноги. Начались какие-то замуты, обмены, у меня появился журнал Circles, в котором была обширная публикация про фестиваль рок-музыки, со всеми новыми на тот период именами. Там были вся новая волна хеви-металла в своем самом шикарном виде, но моих кумиров как-то не наблюдалось, поэтому журнал ушел по знакомым. Мне уже нужна была серьезная британская музыка…

И выглядел я уже тогда необычно для солнцевских реалий: наделал всяческих значков из газет и журнальных вырезок. Была у меня майка AC/DC – в общем, качественно выделялся на фоне одноклассников. Тогда же проявилась страсть к неографитизму. И я, как честный урел, метил иностранными надписями стены и заборы. Давал отчаянного хулигана, мог язвить, хамить, и делал это демонстративно. А окружение гасило свое недовольство на турниках и в футбольных коробках, а потом стали побухивать и кадрить девушек. Причем безысходность была налицо, и никто не планировал с детства стать Гагариным. Поэтому противостояние суровой советской действительности было для меня наиболее предпочтительным. Что любопытно, советские граждане всегда были готовы терпеть хулиганов, которые били стекла в школах, но всю мощь нетерпимости с готовностью обрушивали на головы инакомыслящих. Штамп антисоветизма вешалось на все и без разбору.

В 83-84-х годах произошло резкое взросление. Тогда же в Солнцево открылась студия звукозаписи, где были оперативно добраны Judas Priest, Ozzy Osbourne и Iron Maiden. Владельцем студии был толстый грузин, который ездил на немыслимой по тем временам «Волге» и все время менял белокурых спутниц. Появились утюги, собиравшиеся в «Молоке», и первые меломаны. Жизнь оживилась и продвинутость определялась познаниями в музыкальной области. Тогда же всплыл некогда ушедший от меня журнал, который стал предметом активного дербана. Разбиралось все и продавалось постранично за немыслимые для подростков деньги. Как-то стали мы уже перемещаться в Москву и тогда узнали, что в районе станции проживает некто Виктор, который ходил в напульсниках, майке Accept и военных камуфляжных штанах. То есть он был настоящим металлистом, у которого были пластинки, и он занимался этим делом профессионально.

Тогда же на фоне безоблачного советского неба велась вся эта коммуникативная возня с вещами, музыкой и новыми людьми, и тема рок-музыки объединяла разнородные элементы от хиппи до гопоты. Парадоксально, но не было даже мысли о каких-то наркотиках, а алкоголь если и присутствовал, то не выше градуса портвейна. Водка тогда считалась исключительно взрослым напитком. «Яблочко» и иные «плодово выгодные» дешевые напитки скрашивали культурологические поиски.

Я тогда начал процесс возврата своего журнала и узнал, что из него уже уходит плакат за двадцать пять рублей. Это были нереальные деньги в руках подростка, на которые можно было купить несколько ящиков пива, а быть может, посидеть в крупной компании с шашлыками или приобрести модное венгерское пальто.

М. Б.Тогда же была сленговая классификация советского нала. «Рябчик», «рваный» – рубль, «трифан» или «треха» – три рубля, «пятерик», «петрофан» – пять рублей, «угол», «четверной» – двадцать пять рублей. Полтинники зеленого цвета как-то были не в ходу, а сотня именовалась «катей», и наличие такой купюры подразумевало, что владелец ее – крупный бизнесмен.

Л. К. Да, но подростковый бизнес был гораздо мельче, и о каких-то гигантских суммах не мечтали. Просто бюджет на развлечения и передвижение. Кстати, это было взаимосвязано накрепко, поскольку маршруты пролегали по достаточно злачным местам, и там, где подросткам быть воспрещалось. И вот тут как раз о пиве. Именно в этот период начали постепенно исчезать развозимые по городу желтые баки с надписью «Пиво» и пошла волна массовой бутилизации этого напитка. С чем это связано, трудно предположить, но вполне возможно, что произошло разделение на пиво для отдыхающих и пиво для тех, кому уже все равно… Для них вместо развозных бочек вырастали районные ларьки, к которым приростали грибницы очередей переминающихся мужчин, ожидавших исчезновения апокалиптической таблички «Пива нет, а квас заказан».

М. Б. Не меньшей проблемой было ныне исчезающее слово «тара», поскольку приобщится к подобному виду времяпровождения желало большее количество, чем имелось кружек. Что породило традицию выноса пива в банках, бидонах, ведрах и полиэтиленовых пакетах.

Л. К. Вне всякого сомнения. Это практически взрослое развлечение требовало сноровки и смекалки. И даже странно сейчас вспоминать, почему к этим ларькам выстраивались длинные очереди, несмотря на то, что это было уже не пиво, а какое-то разбавленное водой и димедролом пойло. Смешно-то оно может быть и смешно, но эта участь накрыла в 80-е приличные заведения в виде стоячих пивняков и более респектабельных пивных залов, как например, «Саяны» на Щелковской, «Жигули» на Новом Арбате или почти иностранная «Плзень» возле Парка Горького. В которых тоже были очереди, что создавало некую традицию алкогольного общения. Поскольку внутри таких заведений, особенно «стояков», бурлила особая жизнь, наполненная массой колоритнейших персонажей, распространяющих вокруг себя целую ауру гула, состоящего из смешнейших жизненных историй и последних новостей.

М. Б. Бесспорно, я как малявка еще более нежного возраста, отметил и эту особенность и подобную традицию в московских банях, которые тоже имели свою иерархию статуса и посетителей. Двадцатикопеечные билеты в Селезневские бани у меня до сих пор где-то валяются; поскольку я, оставаясь по несколько дней в городе, заскакивал туда частенько, игнорируя пафосные Сандуны, в которых парилась советская интеллегенция. А в этих и в Краснопресненских, по вторникам и четвергам собирался странный люд, по типу тех, кто околачивался в упомянутых стояках. Фактурные, с обоймой шуток и историй, которые неизменно сопровождали проложение новых подростковых маршрутов в городском центре. Где маркером были все уличные заведения, в которых тусовались и меломаны. У меня просто своя тяга к урбанистической археологии была, больше связанная с архитектурой, букинистикой и городскими помойками, которые в период расселения были попросту переполнены антикварными и странными вещами, которые бросали при переездах… Причем не только у меня; наш общий друг Сережа Патрик любил при случае рассказать о том, как он делал подарки знакомым девушкам, попросту выцепляя их из дворовых помоек, чуть ли не в этом же дворе…

Л. К. Да… Тех помоек уже нет, а насчет маршрутов и объектов трудно не согласиться. В шашлычных и пельменных, зачастую под вечер, когда напитки укреплялись, появлялись баянисты. И брутальный хор исполнял какой-нибудь «Черный ворон». У рокеров на «Кузне» был культовый пивняк «Кабан», что означало банку наоборот, если ее много раз повторить, а у металлистов, естественно, «Ладья», она же «Яма» из-за цокольного входа.

М. Б.Туда меня, кстати, бывало, и не пускали, по причине недорослости. Попросту тетеньки-уборщицы гоняли. Поэтому был разработан целый пивной «круг почета», хотя тема алкоголя не очень-то привлекала. Просто стиль такой, но сам маршрут часто начинался на Трубной площади, далее по бульварному кольцу до пивной на Остоженке. Потом уже по Садовому кольцу, через «стояк» на Белорусской, маршрут логически продолжался в «автопоилке» на Тверской-Ямской, и если время позволяло, то совершался залет в пивную на Сретенке. А далее на «Пушку», и быть может дальше, на «Кузню». Алкоголь мало значил, просто везде цеплялось по кружке в процессе погружения в ситуацию, и не особо мешал на ход ноги. Хотя позднее многие неформалы, вливались в ряды «ковбоев трехступенек», как их некоторые называли…

Л. К. Ты про три ступеньки, традиционно ведущие в винные магазины?

М. Б.Ага, и про знатоков подобных мест, не вливавшихся в «алкогольную мафию», состоящую из приемщиков тары и брутальных мужичков, способных все достать без очереди и через задний ход. Апогеем штурма одного винного, я припоминаю, было попросту натуральное закидывание человека поверх очереди; он доползал к окошку решетки (!), которой отгораживались продавцы от некоторых покупателей. И как только момент соединения руке вожделенным происходил, такой человек становился неприкосновенным. Его можно было журить, но не толкать, чтоб не разбить свещенно-добытое.

Л. К. Да, это отдельный этаж смешных и порой душевных взаимоотношений активно спивающегося населения и тунеядцев. Но нас, детишек, это все не занимало, поскольку меломания, поиск единомышленников и оформление своего образа, вытесняли массу негатива из мира взрослых. Уже нужны были бюджеты и предприимчивость, но сам по себе подростковый бизнес был мелким, те же журналы уходили по частям. Плакат– двадцать пять рублей, разворот или листок– десять рублей, и мелочевка по пять рублей. Причем, страницы могли быть удачными и не очень, в зависимости от представленных персон и качества фотографий. И вот тогда я познакомился на свадьбе с Виктором, и в первый раз держал в руках первый грамотный браслет с клепками-пирамидками, который тоже стоил около сорока рублей. Но мы как то отвлеклись…

Я уже учился в техникуме, где познакомился с подобным себе персонажем, Димой. Как-то сидели на уроке; все пишут формулы магические, а через одну парту сидит человек и выписывает на парте Kiss в то время, когда я на своей парте выписываю AC/DC. Тут же мы коммутируемся по интересом и знакомимся со старшекурсником Андреем Калиничевым с позывными «Спенсер». А он уже тусовался со всеми вылезшими московскими металлистическими группами и принес их фотографии. Впечатление от этих эффектных фотографий было серьезное, потому как помимо музыкантов на фотографиях были образцово показательные тусовщики из ореховской конфорки. Рус, Эдик Саксон, Клаус, Ильяс, Миша Войцех. То есть это было круто и так совпало, что именно в это время я переезжаю в Москву.

И вот только-только я нашел все меломанские источники, все записи, которые стоили четыре пятьдесят сторона, а кассета все девять рублей… Вот, и только я разбежался, раскатав губенки, прихожу в студию звукозаписи, расположенную в Доме Быта, а там висит список групп, запрещенных к прослушиванию. При этом список был настолько абсурдно составлен, что Ozzy Osbourne был запрещен, a Black Sabbath – нет. Получалось так, что запрещенное естественно становилось вожделенным в умах подростков. А человек, потребляющий нечто запрещенное, автоматически становился по ту сторону социума и вливался в андеграунд. То есть получался политический оттенок, который тоже давал некий героический налет в этой, в общем-то, безобидной асоциальной деятельной активности.

Я как раз тогда переехал в Москву и начал курсировать в поисках коммуникации. Гуляли мы, конечно, по центру. Времени было предостаточно, но его не хотелось бесцельно тратить; поэтому мы гуляли и изучали окружающую действительность. Узнавали что-то новое, встречали новых людей, постоянно обнаруживали новое места, коих в столице было предостаточно. Тогда вместе с перестройкой грянул «сухой закон», и осведомленность в местных реалиях, включая продуктовые, была более чем необходима.

Я уже был в шипованном ремне, маечке и при значках, но хотелось чего-то более забойного. Уже была понята эстетика Plasmatics, и как-то Герман, которого из за его приверженности к творчеству Kiss звали Кисой, принес Motorhead. Это был тот самый ураган, мясорубка с хриплым басом, и это были новые ориентиры. Неографитизм тут же приобрел готические особенности. Причем, к удивлению, я понял уже тогда, что Motorhead не пользуется широкой популярностью и слушает его очень узкий круг металлистов. И вот однажды, напевая песенки из репертуара, одетый в «бомбер», камуфляжную майку и ремень, состоящий из пулеметной ленты и ставший атрибутом радикальности, причисленный позднее к холодному оружию, я был несколько огорошен, когда «аскающие» хиппи обозвали меня и моего товарища «цивильными», когда мы им отказали в какой-то подачке. Это было возле кулинарии ресторана «Прага», и выслушивать подобное оскорбление от этой «дринч команды» было обидно. Взрослые хайрастые мужики с пропитыми лицами и мы, такие мальчишки… Был 85-й год, и мы часто уже делали вылазки в центр и попадали во всевозможные истории, потому что в городе появились предтечи люберов. Уличное кидалово процветало, и на Пушкетого периода была разношерстная тусовка, в которой встречался огромного роста человек с позывными Боярин. Там же я увидел в первый раз Мишу Ло, он же Миша Негр, вид которого меня ввел в ступор. Я никак не мог понять, как же так. В Москве, в самом его центре, разгуливает негр в коричневой косоворотке и жилетке с шипованными плечами, весь облепленный значками, наглый, как взвод цыган?! Караул, куда смотрит хваленый ку-клус-клан!..

Тогда нам с товарищем пришлось просто ретироваться с Пушки, потому что реально сгущались тучи, и мы сделали свои выводу по поводу жесткости поведения и манер уличного общения. Другими словами, приходилось отвечать за свой внешний вид не только перед общественностью, но и в неформальных кругах. Тогда был период знакомств, и Спенсер познакомил нас с Диано, который оказался его соседом. И это был очередной шок. Мало того, что он был сам по себе фактурен и здоров; он был одет так, как будто сошел с журнальных страниц и имел отношение к самой главной московской металлистической тусовке. При этом тот период отличался тем, что если человек грамотен и ведет себя достойно, то он не мог себе позволить одеваться как угодно и держал стиль жестко. Косых кож в Москве было немного, а таких, «как надо» – просто единицы. Тогда же начался процесс вхождения в стиль, растился хаер, что сказалось на количестве двоек по НВП. Шлифовались поведенческие особенности и детали костюма. Тусовки тогда были немногочисленными и разбросанными. На Пушке, возле магазина «Мелодия» на Ленинском проспекте. И я был приятно удивлен обилию единомышленников, которые украшали советскую действительность.

На фоне этого глобального красно-серого НИЧЕГО встречались яркие личности, которые не стеснялись, а потом и намеренно стремились вести себя так, как считали нужным и должным. На тусовках были свои иерархии по возрасту и заслугам, и уже появились первые персоны, которые начали обрастать легендами. Тот же Сережа Окуляр, которого когда мы увидели перед какой-то «толпой», выглядел просто как взрослый продвинутый иностранец, невесть что забывший на пыльных московских вокзалах. При этом, в отличие от пионеров, эти люди одевались более лаконично, и строго выдерживая стиль по максимуму.

Мы тогда уже стремились на «комки» и «толпы», где можно было приобрести атрибуты культа, и все это происходило в таком балаганном виде, что все порой фантастические истории в итоге слились в одну, но длиной в несколько лет. Прикалывались милиционеры, стебались комсомольцы; и простые граждане постоянно оказывались вовлеченными в наши артистические перфомансы, без которых не могло быть ни одного выхода на улицу.

И вот осенью 85 года, после фестиваля (на период которого нас всех эвакуировали по трудовым лагерям, спортбазам и там разрешили оттягиваться как угодно), вся неформальная молодежь встретилась вновь. В этот момент случилась, что в Краснопресненском центре проходила какая-то выставка, типа зарубежного экспо, и там показывали на видео куски каких-то концертов. «Мишель Шенкер групп», был еще кусок концерта Билли Айдола. Информационная осведомленность неформалов того периода и коммуникативные свойства были нереально высокими, поэтому мгновенно собрались наиболее серьезные тусовщики и в немалом количестве. Рус тогда выглядел очень конкретно в коже с серьезными значками, Паук с хаером и в потертом кожаном плаще, Морг, который тогда был барабанщиком «Коррозии». Это был период, когда я знал практически всю центровую тусовку, которая была обнаружена в процессе нащупывания почвы. Хотелось какой-то активности, но я не мог себе позволить ринуться очертя голову куда-то вместе с какими-то лохами, поэтому процесс исследования среды длился практически два года и закончился в 86-м году. Опыт уже какой-то был, и было предчувствие каких-то грядущих событий, которые объединяли разнородные элементы. С местными металлистами мне как-то было не подстать; так получилось, что все яркие личности срывались с районов в центр и являлись примерами для подражания утех, кто, сидя возле подъездов, потом слушал истории о центровых и от центровых. И как-то оригиналы подтягивали оригиналов, все было по-настоящему, без подделок. А все эти массы телогреечников, катавшихся по Москве на мотоциклах, и домашних металлистов, не выбиравшихся далее метро, конечно же, были хорошими ребятами, но отличались они от тусовки во многом. Даже сам термин «металлист», который в детстве на районе как-то был чем-то определяющим, продержался не более чем полгода, с момента первых поездок в центр. За время популяризации движения в нем образовался какой-то фальшак, и более приемлемым стал термин «рокер», хотя в то время этот термин ассоциировался в Москве с мотоциклистами – а это были в массе своей телогреечники на «Явах», которые могли дать фору многим западным байкерам по отвязу, но все-таки они оставались телогреечниками без чувства стиля.

События развивались стремительно; информация повалила в большом количестве, и можно было заниматься только чем-то одним. Либо кататься, либо вести идеологически выраженную линию через стиль. О «Харлей Дэвидсонах», конечно же, мечтали, но это все началось потом. Причем, подобные мечты присутствовали с детства, даже у меня, когда в глубоком детстве отец рассказывал мне о бандах мотоциклистов хулиганов. При этом он не стоял на каких-то диссидентских позициях, даже можно сказать, – наоборот, на просоветских. Он мне рассказывал про Древнюю Грецию и Рим… и заодно про мотоциклистов…

М. Б. Причем, чем больше видишь металлистов, тем меньше хочется ими быть…

Л. К. Ну, как-то меньше хочешь себя атрибутировать в этом срезе… Потом, наряду с завалом новой информации начался прессинг со стороны властей. Милиция цеплялась за все, принимались все товарищи в день по три раза. Просто из одного отделения выходишь, как будто для того, чтобы тут же очутиться в другом. Посещение ментовок уже было без опасений, каких-либо мнимых кар в виде информирования родителей и писем в школу– все, этот рубеж уже был давно позади. Милиция вызывала ироничное равнодушие, потому что взрослые дядечки в форме рассматривали нас как приматов, а мы, соответственно, их. Типа, а это кто такой? А… ну ясно. Вроде не бомж, с пропиской, типа – с жиру бесится. Попадались идеологические противники из комсомольских оперативных отрядов, которых лихо срезали на базаре: нам-то на самом деле Запад не указ и мы сами по себе– это просто вы уроды такие и людей дурите с неизвестными науке целями. Стебали их по-черному, до настоящих истерик. Это я сейчас понимаю, что все то, над чем мы так смеялись и к чему относились с подростковой иронией, на самом деле оказалось наиболее значимыми и серьезными проблемами, сопровождающими всю историю нашей страны. Тогда и в мыслях не было, что «совок» рухнет, поэтому ко многим вещам относились легко и с иронией. Не было никаких политических и идеологических знаний, телевизор отрицался на корню, просто появилась такая шутейная идеологическая тема, что во всем виноваты не евреи, а негры…

Появился московский псевдо ку-клус-клан, на моде ношения значков конфедерации. Тем более, что надо было кого-то себе выбрать в противопоставление, а кого выбирать-то в Москве? Евреи тогда как-то на улице не фигурировали, знакомый азербайджанец был фанатом Def Leppard, «Кузня» вообще татарский район– поэтому остались только негры, которых в Москве тоже особо никто не видел, но как-то они под эту телегу подходили, потому что асоциальные подростковые элементы всегда пытались и пытаются до сих пор нагнать побольше жути на обывателя. Действия, которые благодаря нашему артистизму многим обывателям выдавались за чистую монету. Сам понимаешь, доверчивость наших граждан была уже стилизована газетными уловками про бесчинства белокожих наемников в каком-нибудь ЮАР…

Вот, а тогда, весной 86-го года, когда пошел пласт блэк-металла и появилась долбежка в виде Venom, Celtic Frost, Hell Hammer, традиционными были выезды в Парк Культуры, где всяческие металлисты собирались и слушали свои «адские» записи и налаживали связи. Причем вся та тусовка уже жила легендами, что именно на этом месте еще в 84 году тусовались крутейшие металлисты. И тогда я узнаю, что день рождения Ковердейла, которое положило начало этой тусовке, было не хаотично спонтанное, а сознательно организованное Эдуардом Борисовичем Ратниковым, известным в наших кругах как Эдик Саксон. Тогда же мы зашли на какую-то дискотеку, на которой ко мне подрулил детина с татуированным факелом на плече и группой подобных товарищей, и попросил напульсник, якобы на паспорт сфотографироваться. Отчетливо понимая, что начинается кидалово, я ответил, что не дам и завязался какой-то разговор с целью обнаружения каких-то точек эстетического соприкосновения. Таковых не обнаружилось, но выяснилось, что я жил как бы в Солнцево, а он как бы с «Западного». Молодого человека звали Гриша, впоследствии более известным на тусовке как Гриша Фары-Гары. В процессе общения Гриша быстро прикинул, что наш круг общения намного интереснее, чем «люберецкий», а это были первые любера, и он примкнул к нам, и жизнь свела нас надолго.

В этот же день я увидел на ком-то перламутровый значок конфедерации, который, как я знал по журнальным вырезкам, был якобы запрещенным за связи с ку-клус-кланом. По крайней мере, такие легенды культивировались. Значок я этот, конечно же, заиграл, и на воскресной толпе ко мне подошел Саббат, который из множества вещей тоже отметил этот значок. Значок я ему не отдал, но я тогда как раз узнал, что он собирается перебираться в Крылатское. И на этой почве мы завязались, поскольку Москва все еще расселялась, и многих подростков судьба могла закинуть куда угодно. На тот момент выдавали квартиры именно в Крылатском, куда позже переехал такой товарищ с позывными Монстр, который на тот момент находился в армии. А у меня был значок с Саббатом, а у Саббата, жившего на первом этаже, накануне залез какой-то «форточник» и помыл кучу вещей, в том числе и такой же значок. И как-то мы завязались, разговорились, и я стал к нему на «Кузню» приезжать. Там уже была «генеральская» тусовка, от которой я держался поначалу на расстоянии.

Инфильтрация в рядах неформальной тусовки была жесткой и определялась музыкальными знаниями и знаниями неформального фольклора, состоявшего из полуфантастических историй. А Дима всегда был озабочен наличием малого количества «нормальных» людей, и мы с ним стали наезжать на разные места. Гриша нас постоянно отмазывал от только-только появившихся люберов, потому как знал все их примочки, да и вообще любил разруливать ситуации один против двадцати. Даже когда были явные намерения загасить таких красавцев, как мы, Гриша выходил и одновременно общаясь с тремя, а то и больше, убирал по базару всех так, что, расставаясь, любера прощались и жали нам руки…

Дима Саббат, царствие ему небесное, постоянно ассоциировал Гришу с Косым, футбольно-металлистическим фанатом, который тоже, как и Монстр, был в армии. Такие боевые и одновременно артистичные люди были необходимы любому движению. И вот однажды, заехав к своему знакомому металлисту в МИСИС, я в коридоре сталкиваюсь с молодым человеком, одетым в джинсики в три четверти, балахончик и кроссовки, который окидывает меня недобрым взглядом из-под волнистого чубчика. Сцена из комикса про тедов и модов. Волнист и металлист, окидывающие друг друга недобрыми взглядами. И каково же было мое удивление, когда я вечером того же дня, заехав к Саббату, увидел этого же молодого человека, который чуть ли не обнимался с Пузатым. Этим, так сказать «волнистом», был Женя Круглый, имя которого прогремело по тусовке конца восьмидесятых. Невероятная непредсказуемость и драйв на фоне жесткой музыки стали определяющим моментом в следующем этапе формировании тусовки. Женя был известным баламутом, способным раскачать любую ситуацию вокруг себя. Гуляли мы уже круглосуточно, и время неслось в артистических перформансах. Женя, царствие ему небесное, был не обделен здоровьем и часто любил переворачивать меня в воздухе и кидать в какую-нибудь лужу, из которой я, как-то барахтаясь, старался забрызгать всю окружающую среду. Или шли мы гулять на Арбат, где Женя находил каких-нибудь путан.

Круглый вообще питал к ним какие-то смешанные чувства и очень любил как-нибудь подползти и укусить, например, за ногу…

Тогда мы вообще старались находить, по возможности модно, как им казалось, одетых мажоров и стебали их до исступления. При этом габариты никого не смущали. Это была отработанная система высмеивания, ныне в общении отсутствующая. Теперь все делают вид, что они серьезные или на самом деле чем-то озабочены, а тогда любая даже самая жесткая ирония ложилась как надо. И все было можно. Это стебалово, вводившее в ступор окружающую среду, стало настоящим оружием в руках таких художников жизни как Женя Круглый и Гриша Фары-Гары. Прекратилось же это явление уже в начале девяностых, когда улицы Москвы заполнили «быки» всех мастей, и за стеб можно было не просто огрести, но и быть отстреленным чрезмерно серьезным прохожим или омоновцем.

Но мы говорим о восьмидесятых, когда на Арбате Женя Круглый с хитрым лицом кружил вокруг путан, которые начинали нервничать и переглядываться между собой. Я же тогда представлял из себя хрупкого белокурого юношу, которого часто принимали за девушку со спины. А когда «девушка» оборачивалась, то начиналась мозговая калькуляция, потому как не бывало девушек с бородой и усами. Круглый же был яркой противоположностью, и, становясь на колени перед путанами, подползал к ним, выхватывал бутылку недопитого кефира и с криком: «Чернобыльский кефирчик!» выливал ее себе на голову. Путаны, имитируя крики перепуганных ворон, разбегались в разные стороны, а Женя, нисколько не смущаясь, шел отмываться в близлежащее кафе, сея хаос и непонимание в советском пространстве. У него была уникальная способность абстрагироваться от реальности на время выполнения своих артистических па. Шок на самом деле был по-нашему, а не так, как показывают это в рекламе. Все эти выходки были на грани фола и часто были сопряжены с риском для жизни, потому как быки и любера кидались в истерике постоянно. Но неизменно ставились в наиглупейшее положение, так что наиболее выгодным выходом из ситуации для «подопытных» было рассмеяться или быстро убежать с места публичной порки. Гриша же, увлекая товарищей своим напором не ограничивался чем-либо и вообще не разделял людей на какие-то подвиды. Так, например, если кто-то из пытавшихся остановить его чудачества хотел позвать милицию, то все могло кончиться абсолютно непредсказуемо. Один раз на пару с Андреем Гнусом они даже умудрились сдать в милицию женщину, эту милицию и вызвавшую. Просто такая вот была достигнута фантастическая планка куража и убедительности…

М. Б. Мы чаще вспоминаем случай, когда Гриша, приговоренный за хулиганку отрабатывать каким-то продавцом замороженных овощей, с засученными по локоть рукавами белого халата, из-под которых выглядывали татуировки, обвешивал внаглую овощей-покупателей. И когда кто-то привел милиционера в парадной форме, тот просто сунул ему за пазуху пакет замороженной вишни «Хортекс» и растер его там, оставив громадное «кровавое» пятно. Так я впервые увидел плачущего милиционера…

Л. К. Да, в некоторых случаях Фары-Гары был неудержим и неистов, но в целом остальные шутки были скромнее, да и милиция была совсем другой. Наши «невинные» шалости доводили советских граждан до состояния исступления, но и, как следствие, к переоценке собственного внутреннего содержания.

Пузатовский «клуб» жил самодостаточной жизнью. Мы как-то с кем-то прогуливались рядом с домом на набережной близ «Ударника», который был увешан всяческими почетными досками, которые у меня как у «ярого антисоветчика» не вызывали особого трепета. Там я встретил паренька, который искренне удивился, что я курю сигары Partagas, которые стоили два с лишним рубля в пятигильзовой пачке. Еще больше он удивился, когда увидел значок конфедерации и узнал, что я слушаю Motorhead. Моя очередь удивляться была чуть позже, ибо парнишка оказался другом Саббата и проходил под позывными Коля Нос. Коля внес серьезные коррективы в наш уличный фольклор; так получилось, что собралась удивительно редкая кампания клоунов, которые умудрялись высмеивать все с особым молодежным цинизмом. В ход пошли психологические схемы, а кругозор меломанский расширился за счет общения от хеви-металла до новейших авангардных групп и художественных течений. Коля имел особый дар убеждения, которым он умудрился даже Гришу с его люберецкими замашками приобщить к творчеству The Cure.

Процесс перманентного стебалова вел к тотальному раскрепощению, которое держалось в рамках уличного пацанского опыта. Весь драйв от музыки, помноженный на хохот, составлял основу движущей по жизни силы, и новоприбывшие люди проходили тест на стеб. Все сыпали афоризмами, шутки и анекдоты сочинялись на ход ноги, и так создавался тот самый пресловутый неформальный фольклор, о котором еще долго рассказывали в своих опусах и воспоминаниях перекрасившиеся комсомольцы. Все люди с серьезными намерениями либо простебывались, либо отшивались; и плотность событий, а также их значимость для трещащей по швам системы, были ужасающими.

К концу 86-го года тусовка стала настолько разнородной, что представляла из себя костяк-«генералитет», отдельные очаги неформалов первого эшелона, ауру из поклонников и лиц, решивших к тому времени делать бизнес в этой среде. «Кузня» стала местом дислокации основы тусовки. Тогда же я узнал от Пуза о существовании Джоника, которым Дима восхищался, и который к тому времени был для нас, шестнадцатилетних подростков, взрослым тусовочным дядькой. В это же время активизировалась вся гопота, включая афганцев, которые с криками «бей фашистов!» кидались на всех, кто попадал, по их мнению, под это определение. Знаменитой на тот период фразой была: «Мы за вас там кровь проливали, а вы здесь наших баб пялили». Это было серьезной претензией, за что отоваривали их не по-детски.

И центр неформальных развлечений возле метро включал себя множество разнородных персоналий, одни из которых в нынешнее время являются вполне себе респектабельными миллионерами, как Игорь Леппард, и таких оторванных людей, впоследствии сгоревших в рок-н-ролльном угаре, как Гриша и Женя. Потом стал приезжать на «Кузню» Хирург, причем появился он сначала на концертах вместе с группой неформалов, включавших Ганса Гольяновского, Пирата, Лешу Блинова, Егора Зайцева и Ганса Ирокеза – довольно разноцветной тусовкой с явным панковским уклоном. Тогда же состоялись совместные поездки в зоопарк на смотрины бородавочника…

В то же время же прозвучала фраза Хирурга, да не обидится он на меня, что он, наверное, не металлист, а панк. Этот период связан с еще непонятным для нас мощным наплывом в центр города разнообразнейших панков, на которых даже мы не знали как реагировать. Стиль был настолько новый и неопределенный, что это порождало массу дискуссий. Вещи в костюмах были недорогими, но ими манипулировали с таким артистизмом, что выглядело это необычно и эффектно. Появился Ангус, позже переименованный в Гнуса, и его товарищ из Тушино, ЦРУшник. Гарика тогда я еще не знал, но впервые пересекся и с вашей тусовкой.

М. Б. Да, мы там курсировали в целях захвата хипповской дворницкой вместе с Арменом и Нациком, потому что уже решили, что домой нам в таком виде не следует.

Л. К. Был еще с вами фанатствующий хиппи Сироп. Был еще такой Майкл Крейзи, у которого можно было переночевать. Люди старой хипповской темы. Коллективы были разные, и начались различные дискуссии, но появились любера, и все от металлистов до индепендента объединились общей идеей противостояния, которое выражалось в скоординированном посещении концертов. Появился ДК Горького, он же клуб любителей тяжелой музыки «Витязь», в котором появился экзотического вида Алан, на котором висели все значки советского периода, и в паре с Марго это все выглядело неотразимо. Все поведенческие особенности этого тусовочного клубка смахивали на ярко выраженную психопатию, но настоящая клиника была в глазах советского населения, которое появление этой яркой и шумной толпы выводило из ступора. Возник еще такой взрослый человек Граф, который работал дворником во дворе Анны Ахматовой и был увлеченным монархистом и диссидентом. Тогда в стиле нашей тусовки появился еще один оттенок-монархический, вместе с эстетикой царских орлов и выражением «Монархия-мать порядка»…

М. Б. У него в дворницкой вообще много всего происходило. Однажды кто-то его подменял по работе и, не имея полного дворницкого боекомплекта, влез в окно с почти укоризненным восклицанием: «Совка-то нет»…

Л. К. То-то у них, наверное, переполоху было спросонья!.. Хотя да, пророчески так получилось. Но даже в тот период прямо вот о крушении Союза не было и мысли. Зато как буревестники грядущего запестрели панки. Прямо как грибы по осени. С Гансом Гольяновским и Женей Пиратом мы тоже проводили время. Андрей Ганс выглядел представительно, был снабжен значком Новокузнецка, откуда он был родом. И все это тоже смешно психологически накладывалось на станцию метро Новокузнецкая. Они-то с Пиратом меня и вписали к Алану в квартиру, где позже возник панк-салон. Тогда же Дима Саббат показывал мне первые фотоальбомы, которые собирались для служивших в армии неформалов, и рассказывал всяческие легенды о людях, которые были до нашей «волны». Уже начались первые концерты, которые тут же пресекались властями. Но все равно люди собирались, и концерты организовывались вновь. Эти концерты на период 86-го года стали основными местами коммуникативного общения и послужили прототипами будущих клубов образца начала девностых. Никто никого не боялся, люди были объединены общей идеей неповиновения, и уже были люди, способные организовывать эту неуправляемую подростковую массу. Окуляр был способен координировать движения на «толпе», Саббат-координировать движения металлистов своего круга, Рус координировал свою тусу «Блэк эйсес», Хирург– свое окружение; а в 87-м году появился Гарик, который возглавил артистическое и московско-питерское коммуникативное направление. И началось то, что уже состоялось и обросло легендами.

М. Б. И что?

Л. К. И все… Ты же понимаешь, что это только вступление до начала основных событий. Но поскольку тут, наверное, каждый мог навспоминать на книгу, даже не сильно снабжая подробностями, то уступлю дальнейшее повествование товарищам. В том числе и про веселого персонажа Леху Кота и другие рок-н-ролльные приключения длиною в несколько лет.

Поэтому здесь правильнее поставить не точку, а «продолжение следует».

Алексей Китаец

Фото 5. Алексей, Москва, МГУ, 1985 год, фото из архива автора

А. К. С маргинальной культурой города я столкнулся уже в 78-м году. Столкнулся и, соответственно, влился в ряды, поскольку вливаться было интересно и было зачем. Всё было вполне закономерно. Ещё обучаясь в школе, я через своего двоюродного брата ознакомился с популярной зарубежной аудиопродукцией в практически стандартном для того времени наборе: Deep Purple, Rolling Stones, Creedence, Beatles. Достать тогда что-либо из этого набора для тринадцатилетнего подростка было практически невозможно. Возможно, Макаревич с Гребенщиковым в те годы располагали уже винилом из-за рубежа, но в моем случае это были катушки для бобинного магнитофона, оформленные братом с патологической искусностью. Ну, и на волне подросткового самовыражения и расширения кругозора началось общение со старшеклассниками, и далее «вступление» в ряды некоей организации пацифистов, которая, кроме курения сигарет и выпивания пива, ничего не осуществляла. Это было скорее совместное и «нешкольное» общение и выпендривание друг перед другом.

При этом мне понравилась ремесленная сторона открывшейся для меня ниши якобы бездеятельности, навроде изготовления «ксивников» для каждого «пацифиста» в отдельности. Если бы это дело дошло тогда до начальства, думаю, поставили бы меня на учёт в детскую комнату милиции. Необходимо отметить, что любая вещь, любой объект не отечественного производства производил почти магическое действие на окружающих. Так, например, наклеив на обычную куртку наклейку, я мгновенно стал обладателем стильной шмотки с загадочной легендой: дескать, привезли из-за границы. Да что говорить: почти в каждой квартире можно было заметить стоящие где-то на полке банки или бутылки из-под кока– и пепси-колы (страшно представить: этих напитков до восьмидесятых в продаже не было вообще!). Люди умудрялись засовывать в пачку из-под «Мальборо» «дубовую» «Яву» и тем самым поднимать престиж своей вечеринки. Кстати, Marlboro тоже не было!

Впрочем, уход от стандартизации повсеместно процветал. Любой подросток, расширяя кругозор, расширял и круг знакомых, продавливая под свое хобби все возможные рамки этих социальных стандартов, становясь непредсказуемым и непрогнозируемым, чему зачем-то уделяли усиленное внимание. И если бы все эти ресурсы контроля и головомоек были своевременно направлены в иное русло, кто знает, как мог измениться ход истории. Но был стандарт, норма, и выход за эти рамки автоматически подпадал под нечто потенциально социально опасное.

Естественно, выход за рамки общепринятого обозначалось как нестандартное поведение. Благодаря которому я благополучно был изгнан из 59 й средней школы и был вынужден продолжить своё среднее образование в другой. Пацифистские «опыты» сыграли свою коммуникативную роль, круг общения расширился, и так потихоньку я внедрился в среду московских хиппи. На тот период это был достаточно разношёрстный «животный» мир со своими устоявшимися традициями и устремлениями. Хиппи активно тусовались и перемещались по стране автостопом. Автостопом я не ездил, некуда было, а вот тусоваться мне нравилось. И, в первую очередь, из-за возможности показать себя вне толпы, за пределами общепринятых стандартов. Наиболее простой способ – одеваться не как все. И в тусовке многие были такими. На начало восьмидесятых приверженцы этого образа жизни и стиля активно занимались меломанией, постоянно шёл обмен музыкальной информацией. В этом плане, который меня интересовал более всего, система маргинальной взаимовыручки организовывала подпольные концерты самодеятельным дарованиям, с неким ореолом запретности и протестности. Локально даже имелись какие-то проявления диссидентства, хотя правильнее было бы сказать «игры в диссидентов».

Порой этот движняк доходил до открытого диссидентства, в силу прессинга со стороны властей. Я тогда бывал у человека с позывными «Луна», также известного многим под погонялом «Рулевой», который впоследствии оказался сыном действительно известных и преследуемых диссидентов. Но все попытки вовлечь меня в процесс перевода с французского (изучал в школе) каких-то брошюрок оканчивались отказом с моей стороны. Меня интересовало другое: рок-музыка и отдельные составляющие этой маргинальной «каши». Кстати, на тот период само понятие «неформалы» ещё не сформировалось. Государство в лице ВЛКСМ пыталось контролировать всё, идущее вразрез с линией партии по молодёжному направлению. Отряды «Берёзка» отлавливали маргиналов и распределяли кого куда. Таких мест было не много: армия, исправительно-трудовая колония, и для особо «талантливых» – психиатрические лечебницы.

Запреты подстегивали фантазию, а добытая в процессе тусования доброкачественная информация в виде журналов, пластинок, фотографий рок-идолов – всё это формировало особый поведенческий стиль, по которому намётанный комсомольский глаз определял: ага, вот он, классовый враг!

В «Берёзку» меня винтили достаточно часто, но один я запомнил. Меня забрали на Старой площади в сквере совершенно случайно: я спокойно шёл вниз к метро; в это время случилась облава, врага обложили вкруговую, и я попал в сети вместе с другими двадцатью бедолагами. Подвели два самопальных значка Black Sabbath, висевшие на куртке. Всех привели в служебное помещение неподалёку и стали разбираться по отдельности. В итоге моей беседы с комсомольским следователем мне удалось убедить его, что значки – недоразумение и я вполне лоялен строю. Запомнил я всё это из-за облика этого комсомольца: волосы – прямой пробор, спереди покороче, сзади подлиннее, коричнево-какашечный костюм-тройка, комсомольский значок на лацкане, гайка-печатка на пальце руки (не золотая, максимум серебро). Да! И усики, сладкие пшеничные усики!.. Так выглядели многие молодые люди в нашей стране ещё буквально каких-то двадцать лет назад. Любое выделение из серой массы обывателей влекло за собою определённые последствия.

Ещё было такое занимательное времяпрепровождение: зарубежная экстремальная эстрада была вне закона, и филофонисты, как тогда называли коллекционеров или просто юзеров зарубежной рок– и поп-музыки, выезжали каждую субботу-воскресенье за город для обмена пластинками и атрибутикой. Такой заговор филофонистов… Направления еженедельно менялись: Фирсановка, Малино, НАТИ… Экстрим заключался в уходе от мнимой и настоящей слежки, совместном времяпрепровождении на свежем воздухе и незаконных сделках. Учитывая, что, например, группа AC/DC в те времена официально считалась властями неонацистской, такие субботники-воскресники были занятием довольно опасным. Чем и привлекали. Я к тому времени уже был уверенным поклонником творчества Deep Purple, активным центровым тусовщиком, знакомым с такими персонами, как Эдуард Ратников и Дима Саббат.

Эдуарда я первый раз встретил в пельменной на улице Горького. Я в тот момент по виду одежды был хиппи, но в специально сшитой и украшенной сумке у меня с собой был винил, как сейчас помню, Deep Purple. Эд был одет в кожаный косоворот, была даже пара нашивок. Диалог начал он, был приветлив, оценил наличие зарубежной информации. С Димой Саббатом первый раз увиделся в сквере на Ногина, всё та же Старая площадь. Саббат был неотразим: спереди вся его безрукавка (из пиджака от школьной формы) была сплошь увешана самодельными значками, среди которых было несколько Motorhead, а на спине была выведена бескомпромиссная надпись: «Блэк Сэббэт». Даже тогда я уже понимал, что все мы – и Эд, и Саббат, и я, и многие другие люди нашего круга – для окружающих являемся событием из ряда вон выходящим, да ещё и не дружественным.

Особо запомнилось одно событие. Маргиналы всех мастей, по призыву Нателлы – поклонницы Дэвида Ковердейла, вокалиста Deep Purple, собрались на его день рождения. Собственно, там, в парке Горького, все и перезнакомились, и появилось ощущение некой общности, пусть даже и хулиганствующей, что откровенно импонировало. Тогда-то и был выдвинут тезис о том, что мы на самом деле – рокеры. Не мотоциклисты, не хиппи, не битники, а именно – рокеры. Это потом уже выяснилось, что рокеры – это мотоциклисты, а ещё позже стало ясно, что мотоциклисты – это байкеры… Автором тезиса является Эдуард Ратников, он же после пивняка в парке Горького построил всех в колонну по четыре и маршем двинул свою свежую необученную армию в сторону кинотеатра «Ударник» по Крымской набережной. Во главе марша был мощный магнитофон «Шарп», из динамиков которого гремел Saxon. Так Эдуард стал Саксоном. Смелый демарш это был, дерзкий; сегодня и десятка метров бы не прошли, в террористы бы записали.

Отечественная же музыка, в виде распевания в подъездах и раздававшаяся из высунутых в окно колонок, была представлена в виде лидеров продаж околомещанских ценностей: Аллы Пугачевой, Андрея Макаревича, Софии Ротару и Иосифа Кобзона. Тогда и сейчас они для нас – вечные. Надо акцент специальный сделать: не вечный, в смысле, как говорили, «ну, вечно этот/эта там чего-то…» А именно ВЕЧНЫЙ, навсегдашний для проживающих на советских просторах.

Шел 1984-й год. Ну, и поскольку все определились, что мы именно рокеры, рокерам надо обязательно где-то собираться. Такие «летние» места уже были. А зимой люди стали собираться в пивбаре «Ладья», где мы впервые пересеклись с Боровом, который носил позывные «Флойд», «Коррозии Металла» ещё не было в задумке. Праздное времяпровождение, распитие пива и чтения писем из армии того же Эдуарда, компенсировалось обменом новейшей зарубежной информацией и дружеским общением, на которое сейчас у многих молодых и не очень людей времени не остаётся вовсе. Это общение и чувство общности лежат в основе всех коммуникаций. Первично совместное мыслеизвлечение. А потом уже – все дела и их последствия.

В 1985-м году я поступил в МГУ, потому как тех, кто никуда не поступил, тут же забирали в армию. Все были одного и того же возраста, и уходили практически одновременно. Мне повезло. Но тут же «развезло». Провели эксперимент, по которому бронь институтскую отменили, и я пополнил своим присутствием войска Сибирского фронта, хотя и остался студентом. Но и в армии «откосившими» московскими маргиналами снабжался полезной для рассудка информацией. Система отслеживала всё это по старой памяти: имел допросы в особом отделе по поводу «хеви-металла» (из серии, как сейчас некоторые депутаты хотят ЭМО запретить).

С первых же дней меня обязали делать старослужащим татуировки: подняли посреди ночи, отвели в класс боевой и политической подготовки, вручили машинку из механической бритвы и тело сержанта Каранды. На мои робкие возражения, что не умею, получил тычок в рёбра и ответ: «давай, москвич, рисуй!» С этого всё и началось.

По возвращении домой около шести месяцев я находился в ступоре и никак не мог воткнуться в происходящее, потому что всё изменилось. И только летом 88-го года, когда маргинальные связи восстановились, некто Саша Лебедь позвал меня на «Кузню». Ситуация с культурным времяпровождением изменилась тоже. Коммунистическая система агонизировала, «железный занавес» проржавел и местами осыпался.

Возле «Горбушки» уже легально собирался клуб филофонистов, к тому времени изрядно раскрашенный. Под лестницей у «Плюшкина» собирались повзрослевшие знакомые, обсуждали свежекупленную меломанскую и татуировочную прессу, демонстрировали достижения татуировочного хозяйства. Оттуда даже появлялись некоторые клиенты для работающих в домашних условиях московских татуировщиков, выходцев из тех же маргинальных кругов. Основными мотивами было некое переосмысленное продолжение «олдскула»: то, что позднее легло в определение «московский стиль». Хаотично разбросанные черепа и розы, флаги конфедерации, драконы.

Выезжавшие за границу знакомые хвастали зарубежными образцами, резко выделяющимися по цвету. Эдуард Ратников демонстрировал лошадку с огненными копытцами, а Алекс Гоч не помню уже что. Активно проводились маргинальные концерты, молодёжная среда кипела и пузырилась. Особо запомнилось мероприятие Next Stop – Soviet Union. Тогда в Москву приезжали скандинавские коллективы, а наши группы приглашались с ответным визитом. Некоторые ехали на гастроли, а некоторым под этим видом удалось эмигрировать, как группе «Амнистия». Верховодили этим демаршем, надо понимать, Датский Красный Крест и Amnesty International.

Так в бурных неформальных событиях и прошло пару лет. К тому времени я уже видел Scorpions в Питере, позже Sielun Velejet и Zero Nnine в Москве. А поскольку кругом одни рок-звезды и концерты, то, подумалось мне, «а почему бы и не я?»? В родном Северном Тушино совместно с Мишей Делбой «Долбенем» был организован рок коллектив «Die Schwarzen Katzen», и после затянувшейся на полгода репетиции на базе в Алёшкино, где репетировало много разных бездельников, DSK вступил в Рок-Лабораторию (полное название: «Московская городская творческая лаборатория рок-музыки при Московском городском комитете Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи»).

Тогда на прослушивании были Троицкий, Скляр, Липницкий – всем этим уже именитым рок-комсомольцам понравились наши музицирования вандалистической направленности (музыкальный стиль нами самими был определен как «блицкриг-джаз»). Была жесткая ритм-секция с двумя барабанщиками (сессионно подключался брат Миши, Паша, царствие им небесное) и общая стилистика в духе Laibach. Позже был снят видеоклип на кавер-версию «Белые розы», который еще позже показали в «Программе «А». Состав группы на тот момент был таков: Михаил Делба «Долбень» – перкуссия, Алексей Фролов «Ильич» – гитара, Константин Жилин «Костик» – бас, и Алексей Минашкин «Китаец» – вокал.

Так как мы уже все были рокеры, дизайн внешнего вида к тому моменту был устоявшимся: кожаные косовороты, безрукавки из джинсы поверх куртки, наспинные и нагрудные ФИРМЕННЫЕ нашивки, казаки, фирменные майки – все это являлось непременным атрибутом жизни. Эти знаки отличия, надо сказать, стоили весьма дорого. Как-то, ещё до поступления в вуз, я работал на заводе, зарабатывал рабочую путёвку для поступления. В местной столовой познакомился с петеушником (сам ко мне подошел, видимо, распознал по каким-то причинам), и тот предложил мне купить набор: джинсовка-безрукавка с наспинной нашивкой Motorhead, проклёепанная тридцатью пирамидками, плюс страница из журнала с информацией про тот же Motorhead, всё за шестьдесят пять рублей. Когда в цеху, среди сослуживцев, я озвучил эту цену и показал купленный товар, меня чуть не четвертовали, ну уж а придурком посчитали точно. Джинсовка без нашивки и пирамидок ушла за пятьдесят, нашивка за тридцать, пирамидки и бумага – не помню. Да, спекуляция была повсеместна.

В 1990 году к группе подключились Жульен (Константин Максимов) и Кактус из подмосковного Калиниграда (ныне г. Королев). Собственно, весь год был проведен чрезвычайно активно. Мы умудрились дважды выступить на «Фестивале надежд», фестивале «Антиспид» в МДМ, в серии фестивалей от Рок-Лаборатории в ДК «Заря», «Коммуна» и других. Плотность событий увеличилась до неимоверности. Всё слилось в одно затянувшееся выступление, особо помнится только благотворительный концерт на девять дней смерти Цоя на базе в Алёшкино.

Здесь необходимо отметить, что все выступления происходили на фоне тотального перелома, отмирания старых порядков и зарождения новых беспорядков. Старые порядки закрепились в воспоминаниях как обилие коммунистических фетишей, отсутствие какой-либо информации о жизни как таковой, постоянная угроза со стороны карательных органов. Ещё своей тотальной серостью и беспросветной скукой. В этой совокупности можно обнаружить ответ на вопрос, почему же так были популярны неформальные коллективы того периода. Из общей массы отечественных андеграундовых коллективов я выделял для себя творчество группы «ДК». Меткие и ёмкие формулировки происходящего с оригинальным шумовым сопровождением как нельзя ближе подошли к вопросу характеризации отмирающей действительности или неизменных ценностей данной территории. Некоторые из них актуальны и по сей день. Кстати, с одним из вокалистов «ДК», Морозовым, мы оказались ещё и соседями, что привело к тесному общению и возможности изучить творчество группы вживую.

Помимо отсутствия признаков жизни, отсутствовали и её атрибуты – одежды, кроме как рабочей, и питания, кроме как по «блату». «Косая» кожа – непреложный атрибут «рок-ковбоя» – стоила в конце восьмидесятых не менее ста рублей (сравним с ежемесячным заработком рядового советского гражданина в сто двадцать рублей). Маргиналы, нигде не работающие, и старающиеся не засорять сознание ненужным образованием в профтехучилищах, умудрялись изыскивать при этом средства для закупки дорогостоящей амуниции, записей и сопутствующих товаров. Крутились, изворачивались, что-то изготавливали сами – и тем самым создавали систему самообеспечения и самопотребления. Тот самый рынок, о котором мечтали позднее демократы, но который так никто и не увидел.

Система просуществовала до начала «зарождающейся жизни» (я бы назвал её грядущими беспорядками). Для этого периода характерен обмен информации и личной продукции на денежные знаки. Страна постепенно втягивалась в период рэкета и спекуляций.

В этот же период «DSK» сделала попытку распрощаться с такой Родиной – тем же путем, что и группа «Амнистия», получившая политическое убежище в Дании за год до этого. Поехали туда и мы. Но жизнь в Датском королевстве навсегда отбила охоту распрощаться с Родиной. В итоге все члены и группы рано или поздно вернулись в родные пенаты.

Навыки татуировки, полученные в армии, пригодились мне на гражданке. Уже в начале девяностых, первый практикующий мастер того периода, с которым я вошел в контакт, был появившийся в неформальной среде Вася «Не Буди», прозванный так по характерным татуировкам на веках. Покрытый не менее характерной нательной живописью с ног до головы, Вася дал мне аудиенцию у Димы Саббата дома, где уже лепил направо и налево «бутера» звёздам неформального мира. И стоила эта аудиенция тридцать рублей, что не менее характерно, чем всё предыдущее.

М. Б. Этому появлению предшествовала достаточно смешная история. Как раз на фестиваль 89-го года, на который слетелось порядка пятидесяти тысяч поклонников тяжелого рока, чтобы лицезреть своих иностранных кумиров. Мы тогда традиционно участвовали в маппет-шоу, построившись колонной возле станции метро «Спортивная». И таким же плотным строем вломились на стадион, снеся оцепление. Прошли все, кроме меня и Васи Тушинского: мы отошли отлить и как раз наткнулись, точнее, чуть не наступили на этого Васю «Не Буди», который тут же сбегал за группой поддержки. Немедленно состоялось выяснялово в духе американского вестерна, плавно перетёкшего в «отцы и дети».

Начав с претензий по поводу цветных татуировок и пересечений с уголовными мотивами, был достигнут консенсус, что все наши кольщики безрукие, но это поправимо благодаря его таланту. Причем то, что потом появилось на меломанах, сильно разнилось по качеству с тем, что покрывало самого Васю, включая веки с надписями «не буди». Но на тот момент было достигнуто понимание путем выпивания нескольких бутылок коньяка залпом, что обернулось тем, что мы каким-то волшебным образом все-таки просочились на стадион, где я рухнул под Anarchy in the UK в исполнении Skcid Row и проспал таким образом выступление наших ньювейверов («Нюанс»), которых непонятно зачем Стае Намин приплел на одну сцену к звездам хеви-металла. Меня как раз тогда разбудил покойный ныне Попов, попросту сгребший в охапку. Видимо, как раз для того, чтобы в таком виде попасть в этот сборник. Но все же хотелось отметить: уже тогда вокруг неформальных масс крутились стайки откровенно криминальных элементов и пройдох, для которых меломанские образования предоставляли достаточно незатейливый интерес. Либо деньги, либо рекруты.

Л. К. Да, такие были, и грань между криминальным и не криминальным постепенно размывалась. Чуть позже в тусовке появился Женя Крикун, коловший до этого в родном Орехово. Крикун, он же Кепчушник по-местному (что в свою очередь обозначало фаната «АЦ/ДЦ» как неформала), к сожалению, не умел рисовать, что компенсировал покупкой рисунков для последующего клонирования. Несколько месяцев назад я случайно наткнулся на фотографию группы «Ария», откуда с удивлением узнал, где нашел своё последнее пристанище один из выклянченных у меня Евгением рисунков. Собственно, плотное общение с Крикуном и натолкнуло меня на ту самую мысль, которая возникала постоянно: «а почему бы не я?»…

Я стал потихоньку вспоминать армейские упражнения. Будучи в состоянии эмиграции, я уже сделал несколько удачных работ и уже тогда замышлял покупку профессионального оборудования, но эта мечта реализовалась гораздо позже. Приходилось довольствоваться самопальной машиной в одну иглу, что, несомненно, влияло на качество работы, да и оптимизма не прибавляло.

В то время центр коммуникаций сместился на Арбат, где тусовалось огромное количество разнородных маргинальных элементов. Там же можно было купить всё – от наркотиков до валюты и матрёшек в виде Горбачева. Параллельно договаривались о татуировках. Последнее занятие было наиболее привлекательно и засасывало всё глубже и глубже. Да и время было лихое, а кушать хотелось всегда. Пришлось осваивать эту область профессионально; благодаря своим накопившимся связям я вышел на контакт с Yasi Shirazi, американкой иранского происхождения. А затем она и познакомила меня с Дэеннисом Двайером (Dennis Dwyer), владельцем Precision TattTOO Supply, и помогла с приобретением профессионального оборудования. Начался период упорных тренировок на различных людях, вплоть до 95-го года. Тогда уже, по моим сведениям, работали Маврик, Литва, Вова Реутовский, Лаврик Тушинский. Центр татуировочной коммуникации оставался ближе к местам дислокации маргиналов старой формации – это была площадка рядом с ДК Горбунова. Люди, в душе завидовавшие маргиналам, потянулись к выставке достижений неформального хозяйства, в дальнейшем ВДНХ потянулись к немалому количеству татуировщиков, и Москва оперативно раскрашивалась, как будто спешила наверстать упущенное. Пресса, в которой работали агенты влияния (бывшие маргиналы, незаменимые в силу своей информативности), пестрела надписями «Татуировка».

Апогеем татуировочного хаоса стала первая и последняя в двадцатом веке московская татуировочная конвенция. Одним из важнейших результатов этого сборища был мощный посыл для развития тату-движения со стороны приехавших тату-гостей. «Первая московская» собрала таких грандов со всего мира, каких не собрать сегодня и за рубежом.

Вслед за этим событием, усилиями Игоря Аверьянова «Монгола» при активном содействии DJ Габовича, было принято решение об открытии салона. Название досталось вместе с документами и недвижимым, как нам тогда казалось, имуществом. Салон «Три кита» стал завершением базовой школы по работе с широкими слоями населения. Напарником в салон я пригласил Олега Машенцева «49-го». С ним меня познакомил Денис Ларионов, знаменитый ныне режиссер и известный в профессиональных кругах телевизионный продюсер. Позднее, после открытия салона, г-н Ларионов участвовал в качестве агента влияния и пропаганды в среде телевизионного эфира и отделе «DSK» коммуникации. Благодаря его стараниям, население околпачиваемой шоу-бизнесом России увидело документальный телефильм «Искусство татуировки или что необходимо знать потребителю и производителю». Коллектив «Трёх китов» стандартизировал ценовые отношения между маргиналами и обывателями. Оценочный стандарт – сигаретная пачка: черно-белая восемьдесят у. е., цветная сто у. е., портретная работа сто двадцать у. е. Эти цены до сих пор являются базовыми в стране.

Не обходилось без курьёзов. Некий клиент, выбрав рисунок, спросил об оплате. Отвечаем: пачка – сто долларов. «Это как?» «Ну, размером с пачку, к примеру, вот как эту…» Показываем пачку «Мальборо». «Хорошо, только можно я это «Мальборо» делать не буду?»…

Поскольку информационная поддержка была на уровне, и прецедент самостоятельного татуировочного предприятия, работающего по западным стандартам, был создан, люди потянулись со всех уголков страны; они писали письма, иногда ставящие нас в тупик своими формулировками.

Чрезвычайно длинная история была с документацией. Вслед за клиентурой тут же подтянулись контролирующие органы в лице главного врача московской СЭС. Комиссия долго высматривала изъяны в оборудовании помещения, но тест был пройден, и был выдан сертификат соответствия. Предыдущие попытки легализоваться в этом государстве не приводили ни к какому результату. Все запросы о получении каких-либо документов происходили дословно так: «Были были вы хотя бы вторыми – не вопрос. Но вы первые, а свою жопу из-за вас никто подставлять не будет. Дело-то нам абсолютно не известное».

Насколько я понимаю, до сих пор не выдано ни единой лицензии на изготовление именно художественных работ по коже заказчика, все салоны замаскированы под косметологические услуги. Это говорит о том, что для официальной власти татуировок так и не существует.

Позже в «Трёх Китах» появился Вадим Эрнестович Эпштейн, с которым мы вступили в преступный сговор, в результате чего получился проект Tatoo.ru, который стал коммуникационным центром и местом освещения татуировочного фольклора.

Этот же период, 1995-96 года, можно обозначить как период смены населения Москвы и изменения «лица» города. Постройки нового типа, люди новой ментальной формации. Новые татуировщики и клиентура, в массе ориентирующаяся на западные издания, в которых преобладал модернизированный «олдскул» с небольшим включением реализма. Какая-то часть людей пыталась вносить в процесс свои фантазии. Татуировка, бывшая атрибутом среды, стала, как и нынче, средством отвлечься и вырваться из запрограммированной, подконтрольной непонятно кому реальности.

В тот же период «Три кита», при поддержке ассоциации «Экзотика», устроил татуировочный мини-сет в Петербурге в клубе «Гора-Нора». Там я познакомился с Юрой Скандалом и Би Джо. Этот сет положил начало активности коммуникаций в Питере. После года насыщенной работы нам пришлось покинуть салон. Позже я вместе с 49 м проработал в салоне «Скиф», потом самостоятельно в салоне на Алексеевской. Переезды салонов сильно утомляли, и в 1998-м году, при поддержке известного коллекционера нательной графики Виктора «Руки», я открыл творческую студию на Курской.

«Курская» просуществовала дольше всех остальных предприятий, так как была той самой искомой формой рабочего пространства, где одновременно можно было выполнить работу, отшить сумасшедших клиентов и пообщаться со старыми знакомыми, которым не составляло труда заезжать в гости. Собственно, для меня это те самые искомые факторы, благоприятно действующие на ремесло.

В том же 98-м году состоялось Tattoo fashion show, которое расстроило и посетителей, и участников. С тех пор вопрос о конвенциях в Москве висит в воздухе – в отличие от Санкт Петербурга, где татуировщики нашли в себе силы объединить усилия для поддержки движения. Туда я был приглашен в качестве члена жюри и с удовольствием отметил, что окрепли старые таланты и появилось новое поколение татуировщиков. В этом же временном периоде я постепенно стал расширять спектр своего творчества и осваивать новые виды ремёсел. Божьим промыслом стал позолотчиком, начал постепенно вникать в реставрацию; попутно баловался аэробрашем, записав на свой счет пяток автомобилей.

Татуировка, по определению Лайла Таттла (Lyle Tuttle), является матерью всех искусств. Но постепенно я стал осознавать, что я сделал в этом направлении всё, что хотел и мог. Безусловно, практика так просто не отпускает, ответственность перед собой и клиентами тоже, поэтому я до сих пор практикую, но не так активно и с некоторыми оговорками (как говорят буржуи, "I am out of business"). Движение, связанное с татуировкой, которое насчитывает не одно тысячелетие своей истории, всегда нуждается в притоке свежих сил. Поэтому, будучи когда-то молодым маргиналом, стремившимся к самореализации, я с удовольствием уступаю дорогу новой молодёжной смене, тем более, что она уже сформировалась в процессе событий начала нового тысячелетия.

Панки

Дима Хенк и Миша Клэш

Фото 6. Миша Клэш и фестивальная красавица «Катюша», Москва, 1985 год. Из архива авторов

М. Б. Дим, признавайся – ты все время рос в том самом районе, о котором местные Измайловские хулиганы складывали речёвки: «как херово жить в Перово»?

Д. Х. Я знаю другой вариант: «Как урлово жить в Перово». И во многом это было так. Там еще не было метро и стояли деревянные домики вокруг нескольких сталинских строений. А вообще твоя претензия очень похожа на питерский шовинизм. На самом деле хорошие и плохие люди есть везде. А кричалками и частушками были обложены все московские районы периода брежневских застроек. Бытовая ситуация выражалась в том, что детишки бегали вокруг автобусной остановки, собирали бычки и курили их через металлические мундштуки. Но не всегда и не всё так брутально было. Тяга к романтике, вечному и прекрасному была тоже. Все эти старые избушки, вокруг которых ходили козы, коровы и курицы, навевали в подростковом сознании различные легенды. Потом, когда все эти срубы снесли, все детишки лазали по развалинам в поисках партизанских нычек, искали «шмайссеры» и прочие военные атрибуты. По телевизору постоянно крутили темы про войну, так что милитаристская романтика с детства впитывалась неокрепшим детским сознанием. Всё это потом отразилось в организации карбидных взрывов и поджигании пластиковых пакетов для имитации бомбардировок. Короче – процветала пиромания.

Мне каким-то образом повезло с братом Сергеем, более известным неформальной общественности как Мамонт. Он был старше меня, к тому же опытнее, и когда я еще учился в школе, он уже вовсю тусовался с хиппи и был системным чуваком.

М. Б. По поводу сленга. Здесь уже не раз отмечается мной, что многие арготизмы неформального мира в нынешний момент заимствованы официозом – и мало того, что заимствованы – в нынешнее время они часто даже имеют обратный смысл. Так уж получилось во времена прорыва девяностых, что кастовые рамки советского общества рухнули и неформальный мир смешался с будущими чиновниками, которые на тот период дико завидовали неформалам. И заимствовали выражения, часто не вникая в их суть. Тот же термин «система», относившийся к коммуникации хипповского периода, нынче с подачи диссидентов употребляется по отношению к государственной машине. Мир перевернулся.

Д. Х. Да, сленг сейчас извращен, а тогда Мамонт подгонял мне музыку и фотографии и по большому счету являлся основным источником несоветской информации. И в школе я уже был достаточно продвинутым в этом плане подростком, потому что вместе с братом прослушивал «вражеские голоса» по радио и узнал о панк-революции в Британии буквально с момента первых трансляций концертов Sex Pistols в конце семидесятых. Музыка тогда в основном была хардроковой, но попадались и гаражные эксперименты, такие как New York Dolls. При этом я уже разделял для себя музыку по стилям и местам происхождения и четко знал, что американский панк отличался от британского.

Как-то мы скооперировали усилия и произвели первый свой намеренный асоциальный акт. Он заключался в захвате школьной радиорубки, из которой неслись сообщения вербального характера. Там же, в этой рубке, была обнаружена какая-то аппаратура, которая стала немалым подспорьем в организации первой перовской панк-группы с названием «Целлофан». Название было таковым потому, что все местные урела постоянно нюхали клей и прочую токсическую дребедень, выпадая при этом из советской реальности. Как бы неосознанно становились отбросами общества, то есть панками. Вот такой вот «панк-рекордз» с шокирующим, для особо посвященных, названием был организован в нашей перовской школе. Аппаратура была полным говном, все эти педальки «вау-вау» и «фузы», но это только добавляло трэшового шарма. Музон состоял из нескольких тяжелых аккордов, тяжелые атональные рифы – и немудрено, что вскоре нашу лавочку прикрыли.

Но деятельность наша на этом не прекратилась, и когда в школе проводился тендер на разработку фирменного новогоднего стиля – на окнах, в коридоре между классами и столовой – я вызвался и дал авангардного художника не меньше Пикассо в молодые годы. Это все было, конечно же, влияние старшего брата, у которого я насмотрелся работ именитых абстракционистов и сюрреалистов. И в подобном стиле вместе с одноклассником с позывным Гудвин мы нарисовали абстракционистских Дедов Морозов, ёлок и Снегурок. Карающие надзирательные органы в виде педсовета обвинили нас, одиннадцатилетних подростков, в пропаганде буржуазного искусства, был поставлен вопрос об исключении нас из школы № 792. Но поскольку школа была единственной в округе, исключать нас было попросту некуда.

М. Б. Наверное, школьное пребывание того периода состояло из монотонного овладевания знаниями?..

Д. Х.…и перемен, на которых школьники уныло бродили по кругу. Даже не припомню – против часовой стрелки или наоборот. Изредка это болото всплескивалось комсомольскими авантюрами: как бы что-нибудь изготовить руками детишек на уроках труда и втюхать это на школьной ярмарке родителям учеников. Да, именно так все и было. Через эти мелкие спекуляции и организации субботников комсомол восьмидесятых и проник в мир большого бизнеса.

В конце семидесятых в нашей школе появился белокурый паренек, которого все обозначили как Француза, потому что он приехал из Парижа, где жил со своими суперзаконспирированными родителями. Персонажем он был забавным и все время рассказывал истории про панков, которых он видел за границей и даже показывал фотографии своих зарубежных коллег-хулиганов. У него была куча разных пластинок, и дружба наша привела к взаимному духовному обогащению.

Тогда же я научил Уксуса разговаривать басом и играть на басу. Друг у него был Гриша, с, которым они собрали группу «Унитазный кифоз», и я им, как мог, помогал. А меня учил играть Сережа Мамонт, который с детства любил жесткие рифы и еще петь форсажем, дико искажая голос. Собственно, «Чудо-Юдо» ортодоксального звучания – это Сережа Мамонт, который выступал в коллективе до 2000 года. А тогда Сережа писал тексты и музыку для первых альбомов «Чуда-Юда». На Олимпиаду-80 меня направили от школы в «Артек», и как-то где-то просчитались, назначив меня заместителем председателя совета пионерской школьной дружины, то есть вторым лицом пионерской организации. И я в этом клоунском пионерском прикиде строил местных хулиганов на линейку.

Будучи внедренным в пионерскую организацию, я начал подрыв устоев изнутри. Мы красили зеленкой волосы, йодом не получалось, прокалывали школьную форму булавками. Потом на меня кто-то настучал, что я ношу в школу вражеские фотки, и на очередном педсовете я был обвинен в пропаганде фашизма и объявлен чуть ли не предводителем местных нацистов, хотя кроме пионеров на линейке мне никто не подчинялся.

Тогда-то у нас дома был учинен обыск с ментами, которые искали какие-то документы и допрашивали насчет каких-то явок и мест сбора. Вот так вот: чей-то советский галлюциноз меня чуть было до цугундера не довел. А поскольку артистических хулиганов в нашей школе было много, нам нужно было специальное место для неформального времяпрепровождения. Такое место для любителей тяжелой музыки было найдено в сквере между универсамом и метро. Там мы поставили три скамейки треугольником, и это место было обозначено мной как «Бермуды». Я всегда любил навешивать ярлыки на явления и давать людям прозвища. Так, Леша-Француз получил позывной Уксус, а беспечный подросток, похожий на ослика-хулигана из мультфильма про Незнайку в Солнечном городе, получил позывной Пегас.

Компания была разношерстная. В ней собирались местные богатыри перовского металло-рока, такие как Саша Дубина, Золотой, забавные неформальные персонажи, метавшиеся между музыкальными предпочтениями, Попеша, Монгол, Маркиз и представители тяжелого московского рока в виде групп «Легион» и «Консул». Вся эта шумная компания в окружении местных красавиц наводила страх и ужас своим нестандартным поведением на окружающую перовскую флору и фауну.

М. Б. Позже эта компания влилась в общемосковский неформальный костяк и прославилась своими фантастическими историями, связанными с выездами в Прибалтику.

Д. Х. Да, но тогда это все только начиналось, и в «Бермудском треугольнике» кануло наше беспечное советское детство. И начались наши первые выезды в центр города. В Парке культуры им. Горького в 84–86 годах уже начинали собираться металлисты. Хаживал там Паук. И все, как настоящие урела, становились в кружки вокруг магнитофонов и фанатели. Зимой 84-го года тусовка эта стала перемещаться в пивной бар «Ладья», она же «Яма», где я познакомился с Клэшем.

М. К. На самом деле познакомились мы еще в Парке Культуры, но общение действительно продолжилось в «Яме». Я был тогда ньювейвером. Причем ньювейверами были все припанкованные ребята, которые либо расстались с идеологизированными хиппи, либо были модниками, которые не хотели быть металлистами, но еще не доросли в своем радикализме до панка и находились в стиле эстетствующих подонков. Хотя тот же Женя Круглый, которого тогда звали Весельчак У, по мотивам культового мультфильма «Тайна третей планеты», радикалом был отъявленным.

А в «Ладье» были и ньювейверы и эстетствующие панки и металлисты. И в плане униформы их объединяли кожаные плащи. Кожа вообще тогда считалась очень важным элементом дресс-кода, но поскольку косые закрепились за рокерами, то за первыми панкующими ньювейверами и протопанками закрепились длинные кожаные плащи. Тогда же начались первые подпольные концерты.

Д. Х. Да, как раз Паук организовал в своем дворницком подвале первый концерт «Коррозии», на которым мы с Мамонтом были вместе, и, кстати, Сережу тогда первым-то и повинтили. Набилось тогда народу, были развешаны тряпки и по типу как у Black Sabbath был нарисован значок, в котором была надпись: «Коррозия Металла». Причем потом пошла такая традиция, когда концерт начинался, двери запирались изнутри, и все сидели вместе вплоть до самого окончания, чтоб концерт не прервали. А винтили уже потом…

Где-то в 85-ом году тусовка переместилась на «Пушку». Мы ее посещали регулярно. Раньше на этом месте собирались хиппи и припанкованные ребята, которых правильнее было бы называть ньювейверами и битниками, а потом потянулись и металлисты.

Коммуникации того периода состояли из захваченных пустующих квартир, которых в Москве восьмидесятых было немало, либо каких-нибудь бойлерных или дворницких, где отрабатывали тунеядство маргиналы.

И пустующих родительских квартир, конечно же. Про термин «сквот» никто ничего не знал, и все это называлось по-старохипповски «флэт».

М. Б. Кстати, да: зарубежные коллеги вряд ли могли рассчитывать на захват шикарных многокомнатных апартаментов в центре города, с горячей водой и халявным электричеством. Новая культура восьмидесятых произрастала бок о бок а иногда и вовсе на базе старой хипповской системы. Хоть и размежевалась с прошлым уже в фестивальный период. Ньювейверы же пошли параллельно событиям.

М. К. Ньювейверы эти тусили на всех видных местах, включая трубу на станции метро Пушкинская, в Парке Культуры, и площади Ногина, которая называлась «Нога». При этом были они достаточно модными ребятами, но не «американистами», джинсы с даунами не носили. Отличительными чертами их костюмов были, конечно же, чёлочки и всяческие очки. Носились плащи и ретрокостюмы модовские, что отчасти делало их похожими на стиляг предыдущих периодов. При этом все старались выглядеть яркими на фоне серых московских пейзажей. В целом это были дети из достаточно обеспеченных семей и студенты. И какого-то особого тяготения к панковской стилистике не было.

М. Б. Ну какие-то все-таки появлялись, хоть их и было единицы на весь город. Панк как таковой модным течением не был, и все терялись, что же это такое на самом деле. Но критерием отличности все таки был дресс-код, не похожий ни на хиппи, ни на попперов. Отчасти милитаристский стиль сменился на длинные кожаные плащи и мрачную черную стилистику.

М. К. Да такая эстетика была распространена, особенно в Питере: всяческие начесы и челки как у попперов. Был черный макияж, причем не только у девушек. Уж не знаю почему, но всех этих людей оптом и в розницу уже тогда приписывали к панкам. А в Москве была такая тусовка – Саша Грюн, Пиночет, Джус, которые были фанатами Boomtown Rats и эстетствующими хулиганами мрачного вида. Ходили в длинных кожаных плащах и черных пальто, носили противогазные сумки; их часто можно было встретить в «Яме» и на «Пушке» в первой половине восьмидесятых. Было еще на пушкинской площади кафе «Лира», прямо возле 108-го отделения, которое прикрыли к перестройке, но о котором осталось множество легенд и которые рассказывали подрастающие хиппаны на тусовках. Мол, там-то и тусовались первые московские фашисты.

И еще в каком-то репортаже фестивальном как-то промелькнул кадр, показывающий молодого человека в плаще и футболке Depeshe Mode с озвучкой: а это неонацист, спешащий на празднование дня рождения Гитлера.

Д. Х. Это да, искали, искали фашистов по городам русским. А находили нас и хиппи. Модная молодежь ходила в джинсе и белых кроссовках с красными носками и пила «фанту»; предметы, за которыми ездили издалека даже питерские панки.

А в неформальной московской среде стали появляться первые модельные стрижки и первые авангардные костюмы со множеством булавок, разноцветных рваных маек, кожаных курток и прочего мерчендайзинга.

М. Б. Тогда уже по центру рассекал Гельвин с ирокезом и появился Денис «Циклодол», неизвестно где раздобывший красную краску для волос. Поразивший мой спинной мозг своими полосатыми штанами, сшитыми из советского матраса. Позже он устроился сторожем в ресторане-гостинице «Пекин», где был замечательнейший магазинчик всяческой китайской всячины. Гельвин был тогда, как это сейчас принято обозначать, бойфрендом Марго, и эта парочка выделялась особым бодрым цинизмом.

Д. Х. Да, мы тогда тоже пересекались с ними, ездили на всяческие концерты и дачи, а потом, когда он куда-то пропал, Марго стусовалась с Аланом, которого тогда еще звали Матросом, потому что он ходил в тельняшке и у него была прическа как у Кирка Хаммера из «Металлики». Компания была очень веселая и уже не такая интеллигентная. Намного более раскрепощенная, чем тусовка Грюна и Джуса. Причем Джус был настоящим прогрессивным интеллигентом, владевшим восточными единоборствами и позже в конце восьмидесятых открывшим секцию кун-фу.

М. К. Занятия проходили в помещении школы, и половина тренирующихся состояла из панков и хиппи а половина из продвинутых милиционеров. Но совместных спаррингов после занятий я, если честно, не припомню.

М. Б. Как любил рассказывать сам Брюс Ли-Джус, он занимался астральными единоборствами. К тому же он умудрялся одновременно быть гениальным поэтом, фотографом и художником. Саша Грюн в паре с изобретателем терменвокса Лешей Блиновым устраивали уличные перформансы. А мы тогда уже повадились делать первые «дестройки» и били цепями витрины в крупных центровых универмагах. В этих акциях творческого вандализма участвовали радикалы с позывными Сид, Панкиш и Утюг.

А в первой половине 80 х мы уже расширили диапазон своих перемещений, и я ездил в Питер автостопом ежегодно, летом. Городок тогда был не в пример нынешнему интеллигентным, гопота там практически себя не проявляла, и поэтому дух свободы там проснулся раньше – но и выветрился быстрее. Панки там, конечно же, были – та же тусовка Панова – но больше было припанкованных ньювейверов. И примерно к середине восьмидесятых там тоже произошел откат к радикализму, появились ирокезные панки, брутальные металлисты и рокабиллы. Там же в Питере я впервые повстречал Ника Рок-н-ролла, который устраивал квартирники, где во время концертов резал себя бритвой а молоденькие хиппушки падали в обморок.

Общение с Колей духовно обогатило мое сознание, и меня удивляло количество его знакомых, причем в различных сферах неформального мира. Он меня таскал по всяческим концертам, он же меня познакомил с музыкантами из «НЧ/ВЧ» и Башлачевым, с которыми Ник общался. Была еще смешная барабанщица у Сумарокова, Катя-Кэт, которая рассказывала кучу анекдотов и, по моему мнению, была действительно профессиональной барабанщицей. Она жила в шикарной квартире в центре а потом уехала в Амстердам.

Ездили мы часто автостопом с Филом, который жил на площади Ногина, и как-то, прощелкав электричку, пошли в Питер пешком. Я тогда вляпался в какой-то мазут и шел, с трудом отлипая ноги, а Фил шел сзади и подгонял меня хохотом. Это к тому, что позитивная карикатурная и хохотальная культура, присутствовавшая в панк-среде того периода, была стимулятором многих героических и фантастических поступков.

М. К. Да, неформалы того периода дарили радость и веселье советским прохожим, в отличие от мирно валявшихся на лавках скверов хиппанов. Я тогда ходил в слепых очках, и меня все время пытались куда-то переводить. Причем к середине восьмидесятых некоторые стилистические рамки уже настолько смешались, что люди уже кооперировались по отрыву, чтоб сделать его более массовым и с большим резонансом. Помнится, я как-то наблюдал сцену, когда от библиотеки имени Ленина группа из почти пятидесяти металлистов пыталась прорваться на режимную Красную площадь, а невооруженные милиционеры пытались эту толпу завинтить. Зрелище было достаточно забавным, когда металлистов, вырывая из толпы по одному, запихивали в милицейские газики. И апогеем эпизода был беспрецедентный для того времени факт. Милиционер, видимо, в чинах, обладавший заветным огнестрельным оружием, был вынужден стрельнуть в воздух, что по тогдашним московским меркам было не то что ЧП, а попросту невозможно.

Но по каким-то причинам все факты о грядущей «молодежной революции» замалчивались. И в газеты этот эпизод не попал, хотя выстрел рядом с Красной площадью считался вопиющим скандалом. В воздухе висело предчувствие каких-то событий, и попёр молодежный радикализм.

Д. Х. Восемьдесят шестой год был чрезвычайно активным. Помимо концертов Паука я тогда побывал на первом концерте Толика Крупнова. У Димы Якомульского были студийно-подвальные концерты, когда он участвовал в группе «Диоген». Из множества музыкантов, пробовавшихся на титул рок-кумиров, Дима был наиболее талантлив и прогрессивен. Тогда, наверное, и начали появляться первые радикалы, которых можно было бы обозначить как первых русских народных панков. И всех их пытались отлавливать и переписать комсомольцы-оперативники из «Березы», штаб которой находился в подвале прямо за Елисеевским магазином.

Когда меня забрали, то первым вопросом было – знаю ли я группу «Бригада СС». Я даже растерялся, что им на это ответить… То есть тупорылость комсомольских дружинников была такова, что даже «Бригаду С» они каким-то образом записали в фашиствующие, перепутав при этом название.

М. К. А мне довелось при допросе смотреть фотографии тусовок, снятые сексотами, которые, видимо, рядились под корреспондентов молодежных изданий, а потом эти снимки попадали в архивы милиции. Я тогда по наивности даже попросил какую-то на память, потому как неформалы на «Пушке» как-то особо не фотографировались сами… Уж не знаю, на что они рассчитывали, но вербовать пытались. Возможно, потому, что ньювейверы были все-таки ближе к утюговской среде, и крючки на них у контролирующих органов имелись. А потом, к середине восьмидесятых, на неформалов кинули уже милицию и люберов.

Д. Х. После знакомства с Ником в Питере, я в Москве познакомился с Гариком Ассой. Гарик для того времени, будучи предводителем группы авангардных художников, для меня был как гуру массового психоза. Даже можно его назвать королем российского фетиша.

В тот момент он проводил в Москве серию феноменальных костюмированных шоу, которые состояли из показа авангардной моды, сопровождаемого высокоинтеллектуальным абсурдистским театральным действием, в котором были задействованы реальные неформальные герои. Открылся тогда еще клуб «Витязь» на «Савеловской», станции метро, которой тогда еще попросту не было. Там мы и познакомились с Гариком, который тут же пригласил меня участвовать в своем шоу.

М. К. Он тогда очень сильно окультуривал радикальную среду: то подсовывал книжку Мамлеева, то занимался формулированием идеологии радикального движения, призывая, прежде всего, к самоорганизации сознания.

Д. Х. Потом была серия концертов, которые делала Наташа Комета. Началась серия «курчатников» в ДК им. Курчатова; открылась Рок-лаборатория, которая почти год существовала как-то полуофициально, но к 86-му году стала работать официально. С появлением Гарика, скоординировавшего неформальные движения, среда, оказавшаяся под прессом, воспряла духом и начались первые открытые столкновения с дружинниками и милицией. Асса организовывал походы на Арбат, который был оккупирован люберами, и эти демонстративные походы приводили к жестким столкновениям. Когда наша группа продвигалась по улице, со всех дворов набегали любера, получали по шапке и повторяли попытки атаки еще несколько раз, но так же безуспешно. И вот так, подогреваясь пиздюлями, мы передвигались от начала Арбата до самого его конца. Тогда любера где-то поднабрали камней и железяк и стали нас закидывать издалека. Я шел с двумя электронными блинами от барабанов, которые мне выписали в Рок-лаборатории, и когда я пришел домой и достал эти блины из рюкзака, они были все во вмятинах. Представляю, что бы было с моей спиной, не будь этого музыкального «бронежилета».

Тусовка была сплоченной, и как Ник для меня стал гидом в неформальный мир, так Гарик стал наставником и старшим братом в области авангардного психоделического мышления. Ну и, конечно же, обладавший безумно модной коллекцией вещей и сам к тому времени ставший авангардным модельером, Горыныч привил панк-среде аристократический подход к формированию внешнего образа и рассказал о его значимости и влиянии на массовое сознание. Тогда же мы закрепились при Рок-лаборатории, а Гарик открыл панк-салон в квартире у Алана, где за короткий срок толпами прошли обучение авангардные художники и музыканты, имена которых прозвучали впоследствии как в России так и за рубежом.

Наступил 87-й год, в ходе которого состоялся тот самый пресловутый концерт «Чудо-Юдо» с элементами Гариковской «Ассы». Тогда была комбинированная программа, когда сначала выступило «Чудо» с Ником, а потом уже выступал Ник с «Чудом», и всё выступление сопровождало авангардное шоу с элементами стриптиза и надуваниями презервативов. Тогда же публике стало широко известно имя Авария, которое позже было заимствовано в произведении «Авария, дочь мента», которое в свою очередь было скудно, но экранизировано.

Этот концерт замолчать уже не удалось, советские газеты писали, что это скандал и порнография. И в этих небольших статьях «Чудо-Юдо» впервые было приравнено к выступлениям Sex Pistols. Но если бы Джонни Лайден видел это шоу, то его бы точно задавила жаба. Это было реальным прорывом, комсюки перепугались не на шутку, и не рискнули даже вырубить аппаратуру и прервать выступление, а Ника забрали уже после концерта. По моменту это совпадало с общим революционным молодежным прорывом, и сразу же после концерта нам в лаборатории было заявлено, чтобы мы срочно сворачивали свою деятельность, иначе будут последствия. На наши выступления наложили вето, базу репетиционную урезали, но помещения бывшего туалета на Марксисткой – оставили.

Известность у нас была, и когда в СССР приехало снимать молодежную культуру немецкое телевидение, то под это дело был специально организован закрытый концерт «Мистера Твистера», «Ва-Банка» – ну и нас, видимо, для контраста позвали. Причем все песни из съемок фильма «Давай рок-н-ролл!» вырезали, оставив только Скляра, который помогал тогда кому мог.

И как только наша деятельность прекратилась в Рок-лаборатории, тут же были организованы серии концертов по небольшим ДКашкам. И, что хотелось бы отметить: тусовка поддерживала нас, когда наши выступления проходили в небольших залах, где мы выступали в паре с «НИИ Косметики». При этом твое появление и появления остальных звезд панк-тусовки на концертах вдохновляло больше, чем набитые урелами залы ДК Горбунова. Вид у тебя был сногсшибательный, и тогда я тебе отмерял ярлык «Карлсон» из-за желтого комбинезона. Выглядела твоя тусовка, как парни из британских журналов, а может быть и круче, потому как таких ирокезов в Лондоне во времена панк-революции не было.

М. Б. Чё-то ты перегибаешь… У нас тогда был свой русско-народный подход к этому движению. Никаких особых заимствований и тем более подражаний. Ирокезы, которые так любят сравнивать с британскими панками, появились на сцене вместе с Венди О. Вилльямс. Ну, по крайней мере, тема Plasmatics, без отсылов к садо-мазо, как и тема Mad Max были первичными ориентирами. В основе лежали неопримитивистические позиции «новых варваров». И было это задолго до того, как я вообще стал понимать, что такое панк-стилистика. Это потом, когда я впервые увидел Sielun Veljet в 85-м, понял, что такое современный панк и как это работает, но и это все адаптировалось в реалиях СССР. А как оно было у товарищей… Здесь нет однозначного ответа. У нас как-то культивировался тотальный индипендент, который объединялся фольком и стилем. Вот у стиля были отсылы к зарубежности. И то какой-то срок, потому что эксперименты ставились круглосуточно. Как круглосуточно прокладывались новые маршруты в городской среде.

Я допускаю, что тему ирокезов-следопытов разделял узкий круг идиотов, но никак не тусовка, которая вокруг этого всего обросла. Им, по ходу, и дела до этого не было, но никто никем не командовал. Самоорганизация и анархия существовала. До того момента как не переросла в иные эстетики. А в целом карикатура на соцреальность, которая отвергалась и через скоморошество адаптировалась под нужды.

А по поводу Карлсона – это ты берешь уже начало 88-го года. До этого была мистическая предтеча. Я на ход ноги где-то выпинал голову игрушечного Карлсона, которая была рыжей и смешной. Я ей выщипал ирокез и сделал усы фюреровские, повесив на шнурок модного рюкзачка. Было смешно, такой двуглавый ирокезник. А буквально через день на парапете ВДНХ встретил Алана, который сотворил с собой точь в точь такое, только усы у него были тогда обычные. Мы тогда не особо общались, а тут взяли и круто поссорились, что стало потом залогом длительной дружбы. И позже я часто его навещал на Преображенском рынке, где Алан, уже с гитлеровскими усами и в плеере, медитативно мел площадь, распугивая жавшихся по стенкам домов грузинов.

Д. Х. А мы, и Алан тоже, узнали об ирокезах из журнала «Крокодил» – и тоже выбрали эту форму воздействия на реальность, как наиболее радикальную и карикатурную. Ну да, наш панк, который пародировал страну, состоявшую из таких же панков, но не осознававших это, был более фольклорный. Но по прикиду ваш неопримитивистический внешний вид был самым прогрессивным тогда: так же, как наш неошаманистический подход к атональной музыке и сценическому образу. Неошаманизм – он тоже из примитивизма вылез. К тому же «Чудо-Юдо» – это же микромакрокосмическое существо: вездеход и везделёт. И Мефодий тоже старался, у него было шоу эротическое, но он как-то был далек от тусни. И вместе мы были мы как прыщ на комсомольском носу, который даже если выдавить, оставлял свой след.

М. К. Женя Круглый, несмотря на свое ньювейверское прошлое, тоже разделял неопримитивистский подход. Он тогда хоть и был с челочкой, но уже носил меховую курточку, сильно смахивающую на первобытный наряд. Женя шокировал своим диким поведением так, что людей трясло при одном его виде, а потом – и при упоминании. Тогда же были знаменитые гуляния по московскому зоопарку, где все подростки могли себя почувствовать настоящими дикарями. И путешествия на «Кузню». Да так, наверное, и есть.

Д. Х. А мы продолжали работать в своем ключе, и я, уже окончив курсы парикмахеров на одни шестерки и поучившись с Уксусом на садовода-декоратора, развивал декоративно-селекционную деятельность в области парикмахерского искусства. У нашего басиста Стива была такая антенна и ирокез на бороде, у меня были усики, как у черного магрибского колдуна, а у Мамонта волосы стояли дыбом. При этом мы тоже держались фольклорной лубочной тематики, выговаривая перед песнями короткие лубочные танки-кричалки. Как то: «Комсомольцам стало худо – так сыграло «Чудо-Юдо» или «Красна телега летом, а герла – минетом». Да и песенка одна начиналась с: «Вот кто-то с горочки спустился»… По большому счету, все это попадает под определение русского народного панка, но об этом никто тогда не думал. У Слюня, он же Гаркуша, тоже был соцартовский подход, когда он навешивал на себя кучу значков и старался следить за ретро-модой.

М. К. Да, тема со значками была распространена. Ходил такой абсолютно нормального вида пожилой человек, у которого были значки, сделанные из оформления плавленых сырков «Виола», за что его прозвали «Властелин мира».

М. Б. Точно, ходили такие красавцы по улицам и иногда даже заруливали на неформальные концерты. Помнится, я удивлялся шикарному слогану, который увидел на значке цивильного вида дядечки. Это был переделанный советский значок, на котором корявой ручкой было написано: «Я редкостный мудак». Но тот период требовал оригинального подхода, и заимствования не поощрялись.

Д. Х. У меня тоже были какие-то значки и дресс-код, который смотрелся аномально на фоне советских транспарантов; но Алан, конечно, выглядел на этом фоне как панковский Ленин, не меньше. Прически меня увлекали больше. Я тогда уже экспериментировал с волосами различной длины и оставлял на голове длинный хвост, наподобие кришнаитской шукры, которую называл глюкоотвод. Ниже находились двойные прядки «колдунчики», а спереди двойные прядки, которые назывались «пёсики». Усики были «мотиками», а ирокез на бороде – «обормотик». Вот такая сложная система классификации.

А началось это в классе в шестом, когда я решил сам себя постричь и думал, что это легко. Выстриг себе криво челку, потом уже продолжил со всех сторон при помощи двух зеркал, стало получаться. Стал стричь друзей и подруг за какие-то смешные деньги, а потом вдруг стукнуло в голову, что надо получить диплом. Я его и получил по профилю женского мастера, и с тех пор с в полной уверенности в своей профпригодности делаю изумительные вариации причесок. Как известным музыкантам, так и простым неформалам, которые могут себе позволить быть оригинальными. Наверное, говорить о том, что подобный результат невозможен в модных салонах, излишне, но все же скажу. И так я этим процессом увлекся, что даже прощелкал момент, когда в стране произошла смена строя. Как-то для меня это все прошло незаметно, да и сейчас я думаю, что мало чего в стране поменялось из того, что действительно хотелось изменить. Поэтому актуальность панк-культуры не только не пропала, но, наверное, даже повысилась. Возможно, на это повлияли и социальные изменения, когда советский глюк о счастье и равенстве осыпался, но немалую роль сыграла и популяризация панка, которая прошла после этого взрыва концертных эмоций, который увенчал фильм «Авария – дочь мента», где нас опять свела судьба. Где все играли сами себя, и где половины отснятого, естественно, в ленту не вошло. Но какой фильму сняли, такой ее люди и увидели.

Появилась новая молодежная смена, новые группы. Опять же из позитивного – открылись границы, и появился доступ ко многому, что ранее было запретно и малодоступно. Поэтому в начале девяностых я переключил свое внимание на помощь начинающим панк-коллективам. Тогда недалеко от нас нарисовалась группа «Пурген», которой сначала помогали мы, а в конце 90 х уже наоборот они нас тянули.

Из тогдашних значимых событий можно отметить попытки Светы Ельчаниновой организовывать панк-коммуникацию, что частично ей удалось. Да, конечно же, наиболее важным событием первой половины девяностых был концерт памяти Майка Науменко в малом цирке. Тогда было огромное количество новых групп, но особенно запомнилось выступление группы «Поющие лезергины».

М. Б. Да, это было интересное действие, когда к организаторской деятельности Светы на какой-то момент подключились более зрелые маргинальные элементы в виде Саши Папы-Мамы-Фашиста и Гоши Шапошникова. Каким-то образом в этот процесс был вовлечен и я. Но буквально за две недели до концерта сошел с дистанции и загремел в больницу. Но я же не мог бросить общую затею, которая родилась во время кривляний на съемках клипа московской группы «Оле Лукойе». Поэтому я собрал остатки сил и все-таки поучаствовал. Тем более, что идеологический стержень просвещения «говнопанков» присутствовал. Надо было брать ответственность за введение нового термина, который, как определение некоей маргинальной смены и рок-эстрады, и зародился на нашей тусе.

М. К. Да, тогда был такой период когда появился даже официальный термин «колхозный панк» через единственную группу, попавшую в хит парад «ЗД», «Сектор газа».

Д. Х. Но при этом модники от панка все же оставались и в девяностые. Тот же Жабер, занимавшийся культивацией панк-стиля в одежде, без которого панк-рокер выглядит обыкновенным урелом, выбившимся из социума. Были еще несколько товарищей, в том числе Бибиревский «Фейс татуэд клуб» под руководством Чирика.

М. Б. Это было что-то! Но и межа уровня была проведена даже в панк-среде. Панк-рок, который играли тусовочные панки, и эстрада, озвучивавшая панк-эстетику. Они все были хорошие и веселые ребята, но точить мастерство игры на инструментах могли бы и на ином поприще, мне так кажется. К тому же девяностые к этому располагали более чем. Бум новых меломанских градаций и оттенков стилей, вместе с супермаркетом стилей, уже назревал. А тот проект, о котором знало, дай бог, шесть человек, заключался в жестком стебалове этого уже ставшего явным явления, для чего были собраны достаточно именитые представители тусовки. Прикиды были разбиты по стилям, и название проекта апеллировало к наступившему периоду эйсид-культуры и эстрады нового поколения. Концептуальненько так. Прогрессивно.

Саша с Гошей подобрали репертуар из двух зажеванных фонограмм и электрохардкор от Гоши Шапошникова. Ром бес тогда был скинхедом, Валерик Золотой – ньювейвером, Зена – сумасшедшим хиппо-саксофонистом, Гога выступал в стиле убитого солдата, я – психобиллом, а Саша экстремалом от эйсид-культуры. Выступали соответственно последними, и… И понеслась! Видели бы вы лица зрителей, которые за день до этого перешептывались на улицах, заклеенных внаглую плакатами мероприятия, – мол, что это за группа такая. Наверное, хорошая, раз хедлайнер.

Скандал удался на славу, газеты в тот день написали, что под конец фестиваля администрация устроила дебош. Все были довольны настолько, что никто не расстроился о том, что какой-то пьяный неформал угнал целый автобус спонсорского пива. А Света, конечно, молодец.

Д. Х. Света тогда выглядела совсем маленькой девочкой, мечта садоманьяка из японского мультфильма. Но при этом была не по годам смекалистой и предприимчивой, помогла тогда выпустить альбом «Чудо-Юдо» «Секс-террор». В цирке же мероприятие было значимое, но там было такое нереальное количество групп, отыгравших по три песни, что мы не рискнули во всем этом участвовать. Но мы, конечно же, стали ярыми поклонниками группы «Поющие лезергины», и при этом не подписываемся опускать коллег по цеху.

Мы тогда уже возились с группой «Пурген». Мне сразу понравилась их оголтелая скоростная тяжелая музыка. Тогда их все хозяева рок-клубов побаивались; нас везде звали, а их не очень. Света Ельчанинова замутила такой клуб имени Джерри Рубина, и в какой-то период наладила систему обмена европейских групп, через которую мы сделали европейский тур и побывали в Германии и Голландии в 95 году. После чего у группы появился такой садо-мазо флёр в стилистике. Ведь если посмотреть, то жизнь многих людей сплошное садо-мазо и есть.

Мы, конечно, всегда выступали с позиций здоровых гетеросексуалов, но обойти вниманием такие смешные прибамбасы из тайной жизни обычных людей не смогли. Тем более, если вспомнить историю панка зарубежного, то там в конце семидесятых тоже культивировалось наивное бесстыдство и использование подобных бирюлек. Только не тайно, а напоказ. Я и раньше считал, и сейчас считаю, что панк – это в первую очередь попытка разбудить в себе эмоциональность и артистическое начало, которое через моделирование дресс-кода ведет к моделированию образа и сознания. Это гораздо больше чем мода, хотя многое из панковских задумок давно потырено индустрией моды и кино.

Как раз это произошло на рубеже девяностых, когда весь мир накрыла очередная волна молодежного хардкора и индепендента. А девяностые… Открылся первый «Секстон», были какие-то контакты с Пауком и открытой им «Корпорацией Тяжелого Рока», с ныне покойным уже Свином. Жизнь периодически сводила с теми, с кем начинали или о ком слышали еще давно. Мамонт в 2000-м году сел дома за компьютер, начав свой сольный проект «Мамонт». Менялись составы. В середине 90-х пришел Клэш и помогал группе до и после того, как мой брат отыграл свой последний концерт в Горбунова вместе с Ramones, где я, спустя двадцать лет, познакомился с группой JMKE. «Пурген» развивался, увеличивая количество альбомов и туров год от года. И в XXI веке уже они нас приглашают на совместные концерты – чем мы, собственно, очень довольны, потому что считаем, что они достойно переняли тему ортодоксального панк-хардкора у такой непотопляемой группы как «Чудо-Юдо». Панк-групп сейчас насчитывается уже несколько сотен на страну, стилистика развивается, отношение к внешнему виду тоже. Так что, как говорится, чудака видно издалека…

Федди Бегемот

Фото 7. Прохожий в подворотне, Ленинград, восьмидесятые. Фото Бориса Смелова из архива Дмитрия Кузнецова

Ф. Б. «Отдел Самоискоренения», «Народное Ополчение», «Автоматические Удовлетворители», «Бригадный Подряд» – самые первые панк-группы СССР собирались и записывались на моей подпольной панк-студии в начале восьмидесятых. Это было безумное и веселое время. Нам казалось, что серый совок никогда не закончится. Мы жили одним днем. И если мы не придумывали ничего нового, веселого, не записывали новый трек, то нам казалось, что мы умерли. В этом была наша свобода и самореализация.

Ленинград того периода был серым и пыльным. Свинцовое небо висело надо мной все десять школьных лет. Короткое лето заканчивалось строго в мой день рождения, восемнадцатого августа, когда мы ели единственный в году арбуз на всю дачную толпу. Наш дом стоял на проспекте, через который город пересекали грузовики и фуры. Кривые рельсы расшатывали набиравшие скорость трамваи. А за ними поднимались тучи серо-коричневой пыли отвратительного вкуса, которая достигала нашего четвертого этажа и ложилась на потрескавшиеся подоконники. Стекла звенели. Я мыл мамины цветы в ванной, слушая переливы Манфреда Манна на Моод-синтезаторе. Мне хотелось лета и солнца.

С 11 лет я занимался на ударных в музыкальной школе, установку купила мне мама. Джемовал с Сашей Щеголевым, соседом сверху, с которым мы играли в арт-рок группе, на базе ЛИАП, где он учился. Мы с ним оба зачитывались Стругацкими. Саша впоследствии стал известным писателем-фантастом. Один раз в жизни я был в пионерлагере «Солнечный» в оркестре, собранном из музыкальных школ: все три тамошних сезона я отбарабанил в малый барабан, а в конце лета я кое-как собрал из пионерских барабанов установку. Оганизовали группу и играли на танцах. Сперва я хотел оттуда свалить, потом меня оттуда хотели выгнать. В любом случае, больше мне моя музыкальная школа не предлагала отдых в пионерлагере. И я продолжал проводить лето в Токсово, на озере Хепо-Ярви. Там я знал всё, от отдаленных берегов до заброшенных дотов на огромном Ржевском полигоне, в который мы ездили на велосипедах. Полигон, насмотревшись вышедшего тогда «Сталкера» Тарковского, мы называли Запретной Зоной или просто Зоной.

Школу я ненавидел. Хотя школа считалась хорошей, специальной, с итальянским уклоном. Находилась она далеко, в Купчино, и чтобы туда добраться, я тратил в день по два часа: спал в метро, делал уроки. Преподаватели меня бесили так, что к концу восьмого класса встал вопрос о переводе меня в ПТУ или другую школу. Маму все уважали, как же – художник, член ЛОСХа. И меня сунули в дополнительный класс, созданный из таких же уродов, как я, в соседней, простой купчинской десятилетке. Половина класса были евреи, половина просто раздолбай. Среди них даже один второгодник, Саша Аксенов. Он слушал панк, занимался карате, любил Бергмана, как и я. С ним мы и собрали первую группу «Резиновый Рикошет», в честь которой его и прозвали Рикошетом. За одной партой со мной сидел и списывал у меня задания Юра Кацук, будущий художник-татуировщик Скандал.

К началу восьмидесятых Советский Союз с его неосуществимыми амбициями и застоем надоел всем, кто хотел перемен, свободы передвижения, культурного и делового сотрудничества с миром. Все новинки с трудом доходили до нас с опозданием на несколько лет. То, что приживалось, хранилось в русской душе навеки. Как глоток свободы, диски с новинками переворачивали затхлый мир Пахмутовой, Кобзона и Пугачевой. Нам попадали в руки записи, скопированные на пленках без фотографий, в которые мы тут же влюблялись. Нам оставалось только домысливать и воображать, как могли выглядеть эти отвязные группы. Если кто-нибудь будет здесь уверять меня в том, что меломаны того времени любили СССР, вы глубоко заблуждаетесь. Все рок-группы в СССР «вели» спецслужбы, на одну группу приходилось по три куратора. Сами же чекисты, в своем ханжестве и двуличии, не гнушались отведывать от запретного плода. Они покупали диски у спекулянтов или моряков. Были в курсе новинок. Но простым гражданам не позволяли. Толпы пластиночников разгоняла милиция, за особо наглыми следили. Директивы по работе с молодежью и борьбой с молодежными группировками спускались с самого верха.

Я только оторвался от школьного режима, синей формы и мало разбирался в тенденциях субкультуры. Да в то время, в общем-то, и разбираться было не в чем. Все, кто были не похожи на простых советских граждан, принадлежали одной тонкой прослойке – тусовке. В тусовке все варились вместе, несмотря на разнообразие вкусов и увлечений. В 1982 году не было еще понятия «неформал», официально объединяющего всех представителей различных субкультур. Тех, кто слушал «старую» музыку (hard-rock, art-rock) и носил длинные волосы и клеши, называли «пацифистами», или хиппи. Тех, кто слушали музыку, появившуюся после 1977-го года, называли «битниками».

Панком назваться было нельзя – потому, что, как и о хиппи, о них уже писали в газетах, клеймили как образ разлагающегося Запада. Менты знали, что панком быть запрещено. И, если ты признавал себя панком, ты ставил себя под удар. Посмотрите, как витиевато уходит от ответа милиционеру прожженый тусовщик Гаркуша в фильме «Взломщик». А это был уже 1986-й год, когда снимался фильм с самым большим процентом участия реальных ленинградских панков. Всего панков в городе было человек десять. Причем, зачастую они выглядели одетыми, как стиляги шестидесятых. С ними болтались полтора «мода» (группа Дюши Михайлова «КСК») и четверть «рокабилла» (челки были в моде и все любили рок-н-ролл). Тусовались в одних и тех же местах. В насиженном хиппи кафе «Сайгон» на углу Невского и Владимирского. Валялись и играли во фризби на траве около Казанского Собора. Там же бухали в кафе «Гастрит», а потом грелись на станции метро «Климат» («Канал Грибоедова»). Все эти места находились в центре, на Невском проспекте. Где-то далеко оттуда, около кинотеатра «Космонавт» тусовались фрунзенско-купчинские панки, во главе с Андреем Свиньей. Но я, проездив в школу в Купчино десять лет и имея всех друзей оттуда, там ни разу не был.

Первый концерт в жизни, на котором я побывал, был легендарный гиг «Россиян» в ЦПКиО в 1981 году. Концертов должно было быть два, но второй власти отменили, поняв, что милиция не справляется с толпой хиппи. На «Россиян» мы пошли с Рикошетом и моей мамой, которая нам всем купила билеты. Мы все дружно обалдели. Я выучил все их песни тут же. На следующем концерте в Рок-клубе я уже их пел вместе с залом (ну или про себя, потому что не то что петь, вставать со стульев было нельзя). Когда открыли этот злосчастный Рок-клуб, мы с Алексом старались попасть туда в основном на «Странные Игры». Ну, еще мы были на первом концерте «Кино», когда Леха Рыбин вылез из холодильника и кинул в зал шелковый платок. Он был страшен, как Мориарти. А группа мне показалась безнадежно скучной. Часто мы ездили на большие концерты за город, в Университет в Петергофе. Там было больше места, проще с милицией. И концерты там получались веселее. Добирались на электричках. Там в последний раз я сходил на «Россиян» и уже понял, что та бешеная энергетика анархизма, которую я ощутил в ЦПКиО, уже проходит. Да и «Россияне» уже не привлекали панков и вообще всех, они все-таки оставались группой для хиппи. Их бунт был очень важен для всех в 1981-м, но в 1984-м мы уже сами имели, что сказать. Мы с Алексом однозначно завидовали всем, кто мог вообще выступать и жестко стебались на их счет. Нам же были уготованы репетиции и записи в моей комнате, плюс квартирники.

В начале восьмидесятых милиционеры уже не стригли волосы, как стригли хиппарей семидесятых. Не резали клеши ножницами. Нам и резать-то ничего не надо было, мы сами рады были порвать на себе винтажную майку, которая ни за что не пережила бы следующую стирку. Менты присутствовали в залах на концертах, ходили по рядам и заставляли перевозбудившихся слушателей сесть и не «паясничать». На концертах «Россиян» народ ломал стулья, стоя на них. Был еще замечательный концерт, на котором анархия плескала через край в 1982-м. Это было выступление мимов «Лицедеев» в Летнем Театре. В этом деревянном здании в девяностые были театральные мастерские Молодежного Театра, я там работал и одновременно играл в Begemot. Там всё к тому времени сгнило, а в 1982-м зал гремел, как от рок-концерта. «Лицедеи» веселили народ, который ждал двух последних номеров. В конце клоуны танцевали рок-н-роллы. И весь зал орал неуправляемо; самых буйных или просто оказавшихся с краю менты уводили к себе. В ментуре не били, там допрашивали и фотографировали для досье. На всех неформалов были заведены папки, материалы собирались и хранились. Меня фотографировали раза три, в профиль, анфас, все по правилам. Стрижки были разные, вот они и снимали каждый раз заново. Допрашивали, почему так одет? Что хочу этим сказать? Не призываю ли к насилию или бунту? Хулиганку вешали всем и каждому. Я никогда не был пьяным, вообще не пил. Привязать меня можно было только за внешний вид.

Однажды был один из скучнейших ленинградских дней. Серый и унылый. Я одел разрисованную майку с надписью «У нас не курят» (менты, кстати, одобряли этот лозунг), необъятные штаны, кеды, плащ-реглан шестидесятых годов, взбил волосы, посмотрел в зеркало и решил, что этого недостаточно. Взял разноцветные проводки и приклеил их к голове и лицу пластырем. Там, где еще оставалась кожа, намазал клеем ПВА, он подсох и образовал струпья. По улице я не шел, а даже бежал, «удирая из клиники, где на мне ставили эксперименты». Прибежал на Казань (садик напротив Казанского собора), никого из знакомых не нашел. Побежал дальше по Невскому, у «Сайгона» тоже никого не было. Стало совсем скучно, и я решил ломануться по Маяковской в сторону Смольного. Не было у меня плана «брать Смольный», но именно на этом пути меня настиг наряд. Менты даже обрадовались, видимо, день у них был не менее скучный.

В отделении в мою историю про клинику не поверили и оставили ночевать на сутки в «аквариуме», в отделении на переулке Крылова. В камере было человек восемь забулдыг и я. Ни скамеек, ничего. Бетонный пол. Мы ночевали, сняв куртки и подложив снятые ботинки под голову в невероятном дубаке. А утром, проснувшись тесно прижавшись друг к другу, чуть ли не в обнимку, встали в шесть часов и, смущенно отряхнувшись, разошлись.

Менты тесно работали с комитетчиками. На концертах, например, тех и других было навалом. Там были «агенты» и «провокаторы», одетые «под тусовщиков» в джинсу. Только их было видно сразу же – по тому, какими новыми, стиранными и глаженными были у них куртки и штаны! Они тусовались среди народа, слушали, выискивали зачинщиков. Потом в работу вступали менты. Юра Рулев из «Патриархальной Выставки» тут недавно напомнил, как я на концерте «Аквариума» в рок-клубе отбил Андрея Отряскина («Джунгли») от двух «блюстителей порядка». Менты его забрали, концерт остановили. Делегаты-заступники на переговоры с ментами ходили; затем приехал комитетчик, я, как уже для них примелькавшийся, ему рассказал, как все было – и он нас отпустил. Если бы не он, было бы очень плохо. Историй с плохим концом, к сожалению, гораздо больше.

По городу ездили «батоны» (УАЗики) – просто невзрачные, типа, аварийные, типичная «прослушка», или крашеные в ментовские цвета – желтый с голубой полосой. Как-то в 1985-м, когда Активная была беременна первой дочкой Дуней, мы наткнулись на такой «батон», полный оперов. Дверца была открыта, в нем сидели-полулежали и ждали чего-то человек шесть. Активная показала им фигу. Они высыпали: вот радость-то, можно размяться! Окружили и дружно забычили, угрожая нас сейчас же забрать. Реально завелись от такой наглости, и мне пришлось как-то их успокаивать, переводить все в шутку. Указывая на пузо, я убедил их в том, что это зародыш шутит. И получилось, что вот так Авдотья Федоровна Лаврова, 1985 г.р., скрипачка, лауреат конкурсов, выпускник Королевского Колледжа Музыки в Лондоне в первый и, наверное, последний раз в жизни послала на хуй оперов. Когда Дуня уже родилась, я гулял с коляской по Грибаналу (канал Грибоедова), от дома до Казани. Меня остановили менты, им не понравился мой внешний и слишком молодой вид. Мне было двадцать тогда. Они подумали, что я украл ребенка и звонили домой за подтверждением.

А в период с 1986-го менты уже стояли между неформалами и гопниками в их уличных столкновениях. В 1988-м мы с группой «Инст-Инкт» ездили на фест в Казань. Нам просто сразу посоветовали не выходить из Дворца Молодежи, в котором все проводилось. Вокруг здания шли настоящие бои. Фанаты прорывались на концерт через заслон гопников с арматурой в руках и кастетами, потом через кордоны ментов. Наступило время безумных фестивалей. Состоялся «советский Вудсток», «Подольск-87», открывший народу новое поле для выброса адреналина. В течение пяти лет по стране прокатилась волна гигантский фестивалей, и в СССР побывали едва ли не все мировые звезды, включая наш любимый Public Image ltd. У ментов была уже совершенно другая забота, чем таскать за волосы хиппи и панков, выдергивая их из толпы.

Нас же менты вязали прямо на улице за внешний вид. Неудивительно. Мы одевались to kill, чтобы всем вынесло мозг от нашего вида. Как? Способов прикинуться по-панковски, в косухи и клетку не было. Если только никто из родных не шил. У меня были, например, клеши в клетку еще в допанковском детстве. Из отличной шерстяной ткани, точно такие же, как у Noddy Holder-a из Slade. Мне их сшила мама, но я был мелкий, даже толком не знал тогда Slade. С вещами была проблема, поэтому мы таскались по «комкам», «комиссам», комиссионкам, «second-hands» по-русски. На углу Литовского и (кажется) Разъезжей был большой такой, в котором после похорон дедов родственничками и бабушками продавались несусветные костюмы с покойников. Покупали штаны с толстых дедов, стягивали их ремнем, от широченного верха они сужались к ботинкам. Выглядело безумно, и это безумство стало стилем. Там же я купил весьма стильный костюм-двойку, как у стиляг шестидесятых, светло-мышиного цвета, в нем я первый раз женился. В комиссионных были штаны, очень похожие на джинсы. В общем-то, это и были «советские» джинсы, сшитые из мерзопакостной ткани отвратительного серо-голубого цвета. По покрою они напоминали 501 Levi's, но и то, с пьяных или очень уж голодных глаз. Джинсы фирменные, по стандарту того времени, глубоко синего и голубого цвета, были у фарцовщиков и стоили бешеных денег, так что мы ходили в рабочих штанах. А Мотя и ребята, которые с ним тусовались, любили еще и рабочие робы. От безденежья и дефицита началось неформальное рукоделие в панк-ключе.

Свои первые панковские штаны я сделал из таких рабочих брюк. Я взял десяток молний, красных и белых, вшил их в брючины. Причем, не зная, что их можно просто нашить поверх, я прорезал «ширинки» и вшил туда молнии по самым честным портновским правилам. В театре мужики полюбили расстегивать мои ширинки и демонстрировать девчонкам мои волосатые ноги. Алекс старался найти шмотки наиболее невероятных расцветок; он до конца жизни любил радостные краски и не уставал занашивать их до свинячьего вида. К тому же, я работал в театре, где был доступ к анилиновым краскам, которыми мы красили шмотки. Трафаретное тоже процветало. У меня были майки с надписями: «У нас не курят», «Дуракам закон не писан» и «Пора и честь знать». И еще фраза, значение которой я до сих пор не могу объяснить: «Долой транспорт самоубийц». Сам об этом я уже забыл, но Алекс, в одном интервью напомнил о майке про дураков и том, что у меня был рисунок пятиконечной звезды перечеркнутой свастикой. Если честно, я не помню, чтобы мы воплотили эту идею. Это реально пахло серьезной уголовкой, оскорбление госсимволики. Но хорошо помню, что за надпись «Пора и честь знать» пившие всю ночь театральные художники часто упрекали меня – дескать, я им на совесть давлю!

Рабочие шмотки заляпывались краской. Среди строительной одежды я нашел портки сварщика (замшевые спереди и брезентовые сзади) и очень долго их носил. Они были и панковские, и ковбойские с виду – особенно после того, как совершенно приняли форму ноги и замызгались. В Кировском театре, во времена записи Новогодия у меня появилась мода носить гетры. Я подсмотрел это у балетных. Я покупал футбольные гетры в спортивном на Апраксином Дворе и носил их поверх широченных рабочих штанов, которые выдавали в театре. Выглядел, как сандинист-ополченец. Ремней у меня было минимум два. За одним из них я постоянно носил молоток монтировщика – это такая полностью железная штуковина, с заточенной под отвертку ручкой. Оружие, по сути. Вскоре я нашел мамины кожаные сапоги, которые она хотела выкинуть, отрезал от них голенища, выкинул молнии и стал шнуровать их поверх штанов. Смотрелось еще более безумно, но уже вполне по-джентльменски.

Из не-джентльменского были кеды. А что же еще! Кеды фабрики «Красный Треугольник». Их хватало на сезон, и мы с Рикошетом их выкрасили в разные цвета. К тому же я вытаскивал языки кедов наружу так, что они болтались поверх носов. Другой обуви у нас не было, даже зимой военные боты были не у всех. Рваные свитера были еще одним любимейшим атрибутом. Очки из комиссионок носили, странные, старые. Но «Кошачий глаз», который появился в эти времена на волне брейк-данса, были хитом. У меня таких не было, зато были обычные роговые, которые я выкрасил в цвет слоновой кости. Но был один аксессуарчик, который я носил, провоцируя вопросы, – томик «Капитал» Маркса. Комса, как тогда называли комсомольцев-дружинников, не читавшая никогда «Капитал», приговаривала: «Изучаешь? хорошо! Но не все у Маркса было правильно!» А я читал его и изучал. И не только его.

Косух в нашей тусовке не было до начала девяностых. И уж тем более клепанины. Были смешные спортивные напульсники, которые носили еще и советские гопники. И почему-то напульсник обывателя пугал. Человек, носивший напульсник, казался ему опасным и агрессивным. В 1984-м изо всех щелей полезли металлисты. Вот у них была клепанина, всякий блеск от чемоданов, набитый на искусственную кожу. Моя первая косуха была из черной ткани для курток, мне сшила ее сестра Аня (Анти). Просто кожа была дорогая, а мы были бедные ленпанки. Свин по-взрослому отличался от нас тем, что у него была осуществившаяся мечта – красные кожаные брюки! Однако и он, приехав из Москвы, не мог успокоиться: «Они там ходят в коже, в косухах, у них ирокезы! И никто их не гребет в ментовку!»

М. Б. Ну, это московский панк глазами туриста, Андрей просто не застал обратной стороны фасадного панк-изобилия, встречая подобную публику только на концертах. А так – Москва сам по себе жесткий город, а на тот период еще и город с усиленным режимом, так что позволить себе приобщаться и прокачивать панк-стили могли единицы – и они были как камикадзе. Забирали, били, сажали и клали в дурдома с еще большей строгостью. Но давление вызывало пропорциональное противодействие, а потом, уже года с 1988-го, в стране панков панками быть стало можно и даже модно. Ленинградские же племена, где воздух и режим был посвободней, отличались визуально, в том числе по тельникам.

Ф. Б. Тельники ввел Свин. Откуда он их брал, не знаю. Но знаю, что Активная вошла в тусовку с грудой тельников, которые её мама приносила домой из Больницы Военно-Медицинской Академии, где она работала хирургической медсестрой. Все тельники у битничков вокруг Свина в 1983–1984 годах были от нее. Тельник отдавал матросским бунтом. Свин тяготел к внешним признакам раннего анархизма. Я носил тельники тоже. Алекса в них я не помню.

М. Б. Это все тоже битническая тема, которая позже отрендерилась у митьков, в те же 1983–1984 годы. Всё варилось на одной коммунальной плите в паре кастрюлек – музыкальной и художественной. Которые слили в одну побольше с ярлыком «неформалы» в начале перестройки. И «битнички» еще долго клеилось за протопанк тусовкой Ленинграда, которую пытался возглавлять Андрей Панов.

Ф. Б. С Андреем Пановым, Свиньей, меня познакомил Рикошет. Я написал Манифест Футуриста; меня перло от русского авангарда, желания рушить устои и строить новое. Они приехали ко мне поддатые. Свин прочел Манифест, кивнул Рикошету: «Наш человек!» Они поели маминых котлет на кухне, выпили всё, что оставалось, и уснули голышом на кровати моей бабушки. Так меня посвятили в панки. С тех пор, как я стал записываться на студии, он приезжал и даже пытался играть с нами. К тому же у него был аппарат. Про Свина ходит много страшных историй. Я уверяю вас, почти все они – вранье, а половину из них он выдумал сам.

В 1983-м, незадолго до смерти, мой дедушка, художник-график Петр Иванович Лавров, как всегда, просидел весь день у нашего телевизора. Сидел он обычно на расстоянии метра, ибо видел уже очень плохо. И приходил он к нам тогда, когда, получив пенсию, не валялся в недельном запое на диване в своей комнатке на реке Пряжке. А мы в это время в моей комнатке репетировали и записывали наши произведения. С нами играл Андрей Свин. Все уже слегка поддали портвешку, кроме меня. В общем, в таком состоянии запись уже не имела очертаний, и я решил, что пора их всех выпроваживать. А тут и дед жопу от венского стула оторвал и кряхтит к двери. Все такие: «О, дедушку надо проводить!» Мы вышли, шумно добрались до Пряжки. Шумно ввалились, шумно попрощались с дедом и вышли. Как-то я даже и не заметил, что Свина с нами нет. На следующий день приходит дед. И говорит: «А хороший мальчик этот Андрей. Вы только ушли, а он из шкафа вылезает. Мы с ним еще посидели хорошо. Очень хороший мальчик!» Водки выпили, конечно же, из заначки. И Андрей Панов безопасно выспался. Не любил Свин попадаться ментам, когда был пьян. А ехать из моего района до его дома – час. Хороший мальчик. Настоящий битничек!

Когда-то мы ерничали на еврейскую тему. Евреи были в массе своей диссидентами. В общем, жить с фамилией Шульман, например, было сложнее, чем с простой русской Панов. И отец Свина Валерий Шульман взял фамилию первой жены, Лии Пановой. Я не знал, что папа Андрея эмигрировал в Израиль и не понимал, почему Свин называл себя Шульманом и почему у него было столько друзей-евреев. Он не объяснял; вообще тогда было не принято хвастаться тем, что твои родственники эмигрировали и тем более в Израиль. Валерий Панов считает себя самым русским хореографом на западе.

А наш балетный истеблишмент напрочь вымарал память о нем, как о звезде Кировского (Мариинского) Балета.

Еще одна тема для ерничания была, «голубизна». Быть «голубым» в восьмидесятых было сложно. За мужеложество сажали, но панки жестко шутили на голубую тему. Все, что было незаконно, привлекало. Мне, например, хотелось шокировать всех текстами об «извращенных отношениях», проникавших в быт и политику. В песне «Рейгандроп», которую я издавал с НО на альбоме «Бит Заел», наши главы вообще занимались сексом друг с другом, на территории стран НАТО и Варшавского Договора, где они размещали свои фаллических символы-ракеты. Это было чистой воды сексуальное надругательство над феминной Европой: две сверхдержавы, с зашкаливающим тестостероном, брызжущие спермой своей пропаганды и с постоянной эрекцией в виде ядерной угрозы.

Жесткий пранк на голубую тему не ограничивался литературным жанром. Не знаю, кто был инициатором; подозреваю, что эта мода пришла от друга Свина – Солидного. От него много разных пакостей исходило; за одно мы все должны быть ему благодарны – за текст песни «Комиссар» – но опять же этот факт не подтвержденный. Солидный, насколько я знаю, жил рядом, если не этажом выше Свина. Он был старше и писал лучше. Поэтому вторая легенда гласит, что не только «Комиссар», но и множество других известных песен АУ написаны на его тексты. В общем, когда я первый раз узнал, что такое «Грузинский вечер», Солидный в нем участвовал по полной. Битнички напивались и раздевались. Часто имитировали половой акт и любили пофотографироваться.

М. Б. Это все концепты Евгения Юфита, которые он через Свина и других битничков внедрял. И насчет грузинской темы, которая вылилась в концепт Ассы, и насчет насилия, совмещенного с фотосессиями и киносъемками. Андрей очень тяготел к этому всему, один из альбомов времен клуба «НЧ/ВЧ» был оформлен юфитовской работой, но, насколько я понял, сам от съемок этих всех сквозил.

Ф. Б. Эта традиция зародилась задолго до моего появления. Рикошет влился в голубой эпатаж моментально, а я не только не пил, но и штаны с себя не позволял тащить. Алекс – тоже. В последствии эта практика изображать голубых прошла, со сменой тусовки вокруг Свина. Солидный свалил, вроде бы даже уехал. Рикошет вырос. Да и Свин тоже. И молодые вокруг него стали относиться к нему с почтением. К тому же контингент стал другим; на смену загнивающей интеллигенции пришли ребята, оторвавшиеся от загнивающего рабочего класса. Штаны снимать стало неудобно.

М. Б. Да не то что неудобно, просто гей-тема начала формализироваться в году 87-м. Уже появился пул художников под эгидой Тимура Новикова. Появилась новая смена поклонников некро-реализма и искусств, которые на полном серьезе все битнические гей-шуточки воспринимали, и от этого отмежевалась часть пожилых участников некродвижа. Тот же Андрей Мертвый или Леня Череп, он же Трупырь. Появился Монро, не скрывавший своих пристрастий, да и Густав уже тоже; через него с его друзьями из «Клуба Друзей Маяковского» проходили все арт-новобранцы, тянувшиеся к моде и славе.

Ф. Б. А в группу НО в январе 1985-го пришел красавчик Густав (Георгий Гурьянов, барабанщик группы «Кино»). У нас не было сомнений, хотя всерьез и со стопроцентной уверенностью тогда никто не мог сказать ни о ком, это сейчас можно открыто заявить – он гей! А тогда это было оскорбительно и унизительно по гомофобным советским и уголовным меркам. Густав приходил на репетиции тщательно выглаженный, с уложенными волосами, после купания в бассейне Института имени Лесгафта, который был неподалеку. Алексовы же носки люто воняли после рабочей смены на «Скорой Помощи», а потом, по мере репетиций, в комнате разливался аромат портвейна, который они пили на лестнице. В общем, музыканты НО были контрастны. Брат Алекса Оголтелого служил в милиции и внешне он был копией Алекса. От него у Алекса всегда была ментовская форма, в которой он выступал в Рок-клубе на концертах «Народного Ополчения». А на первую репетицию НО у меня дома Алекс приехал после суток в вытрезвителе, где его побрили наголо. Опыт общения с блюстителями порядка учил нас выживать, искать слова для объяснения своего поведения и образа. Не будешь же ты выкладывать всю свою идеологию перед ними? Стандартная байка про то, что «мы из кино» порой срабатывала от задержаний. Тем более, что половина прикидов могла быть в самом деле позаимствована в театральных костюмерных. Как, например, красный камзол Ослика.

Основная тусовка «битничков», несмотря на гей-эпатаж, педиками не была, у нас были «жабы», как их называли «битнички». Кто это придумал – неизвестно. Это пришло к нам из более ранних времен. У Майка Науменко была песня, написанная для Свина, со словами «у меня есть жаба, редкостная дура, и я бубу её каждый день».

М. Б. Ну вот, и это все отголоски самого начала восьмидесятых и переходного периода от тусовок хиппанов семидесятых к «новой волне». Новое движение, новые термины, новый вид и фольклор. Что-то даже укрепилось в панк-волне середины восьмидесятых, которая уже оформилась «по международному стандарту». Жабы тоже, у нас одну девицу так и прозвали в итоге «Жаба Наташа».

Ф. Б. У нас в тусовке все жабы имели клички: Килька, Гангрена, Мява, у Юли Зарецкой было аж две – Активная и Связистка. Жабы делились на две категории. Те, с которыми круто отжигать, тусоваться, устраивать панковские оргии. И те, с которыми можно было бы завести отношения. По всем моим друзьям это было заметно, все вроде шумели и орали вместе. А потом у каждого появлялась относительно уравновешенная подруга, с которой быстренько игралась панк-свадьба. Мне досталась одна из самых шумных, Юля Активная. Свинья постоянно окружал себя миловидными девочками, обычно небольшого роста, славными и любящими его. Называл их упорно «жабами», видимо, проверяя на терпимость. Девочки терпели его выходки. Он был славный пупсик, вечно пьяный и добрый. К тому же, из хорошей семьи. Трек «Ночь В Окне» я написал на день рождения Свина, это был жесткий стёб над его беспорядочными половыми связями. Свин поулыбался, пленочку принял и спрятал.

Говорят, Свин никогда не дрался и не терпел насилия, но у меня сложилось другое впечатление. Видимо это был где-то 1985-й год, когда я застал подвыпившего Андрея, мутузившего какую-то свою жабу. Наверняка, та была виновата; впрочем, в том борделе, в котором все они жили, любой мог проснуться в постели с незнакомым человеком. Рикошет запретил мне вмешиваться, я хлопнул дверью и решил больше туда никогда не ходить. Мне было абсолютно ясно, чем закончится эта история ленинградского панка, уже тогда. Это был просто вопрос времени.

М. Б. Но в период оформления и подъема субкультурок все было гораздо бодрей. Начались даже неформальные свадьбы – и в Москве, и в Питере. Вопрос один: зачем?

Ф. Б. Как в том еврейском анекдоте: «Ну, во первых это красиво!» Все выряжены, как на парад. Обязательно торжественный приход в ЗАГС, в уже заметном подпитии, шумно, с криками. Не везло тем парам, которые в тот же день расписывались… Их толпа сметалась, если работники ЗАГСа не успевали принять решение. Многих из панков, в итоге, расписывали где-нибудь в подвале или маленькой угловой комнатенке, подальше от надушенной «Шипром» и дефицитными французскими духами массовки. А затянутые в яркие кофточки тетеньки с отвращением старались «отработать» как можно быстрее.

Я на свою первую свадьбу явился в «стильном» костюме мышиного цвета, пошитом в шестидесятые и галстуке-селедке. Алекс и вся толпа были разодеты, как клоуны. Мои новые родственники-ортодоксы были в черном. Естественно, они офигели, так как свадьба была их идеей. Мне это все было противно, я ненавижу свадьбы. На свою вторую «роспись» я пришел, позабыв паспорт дома. Свидетелем был Дима Бабич из «Бригадного Подряда», он же любезно вызвался смотаться за паспортом.

Свадьба Алекса была еще более яркой. Как там все происходило, я не знаю, потому что не пошел. Почему? Фиг знает. Может потому, что уже хотел перестать тусоваться. Может, потому, что ненавижу свадьбы. Или потому, что не бухал никогда. Сейчас, глядя на фотки, я жалею, что не пошел. Его жена Марина была из разряда «правильных» девушек. Она писала стихи, на которые я сочинял музыку и мы записывали треки. У нее были вполне серьезные, мужские стихи, несмотря на ее пушистую внешность. Они прекрасно дополняли Алексов бред и придавали ему внушительный и повзрослевший вид. Она любила Алекса очень сильно. Крайне серьезно говорила мне, что он «настоящий поэт». У них быстренько завелся сын, которого Алекс назвал в честь Хрущева Никитой. Сколько они прожили вместе и когда семья развалилась, я не знаю. Но причина мне известна.

М. Б. В целом, ситуацию обрисовали. А что про группы? На слуху остались больше «АУ», «Объект Насмешек», «Бригадный Подряд» и «Народное Ополчение».

Ф. Б. В 1983 году я задумал собрать группу, придумал название и стиль. «Отдел Самоискоренения». Я всегда любил разную музыку и хотел, чтоб группа тоже была разнообразная. А тематика одна – «на злобу дня», как «Окна РОСТА». В общем, зовет меня Рикошет познакомиться с чуваком, который играет на гитаре и хочет поиграть со мной. Прихожу на какую-то тусовку на квартире в Купчино: Сашка Сапог, такой красавец с челкой до подбородка и в огромных очках. Веселый, поржали. А у него к тому же еще и ребенок, почти младенец, а матери нет. Мы с ним потыркались вместе, гитарист он был фиговейший. И упрямый. А тут Рики мне рассказывает, что АУ-шный басист Алекс Оголтелый тоже хочет группу собрать. И телефон дает, приговаривая, что сам его недолюбливает. Мы с Алексом тут же находим общий язык и решаем собрать сразу две группы. ОС и «Народное Ополчение». И забиваем репетицию у меня дома. Алекс приходит бритый наголо, после суток в ментовке. Мы садимся разбирать песни НО и понимаем, что разбирать-то там нечего, всё просто. Я тут же решил все это записать. Так появилась первая запись на подпольной панк-студии Begemotion Records.

Алекс уже работал санитаром в скорой помощи и отлежал в дурке. Песни были с явным уклоном в легкое сумасшествие. Потом как-то Алекс привел Ослика, которого он встретил чуть ли не в своем доме. Ослик шел из музшколы с валторной, Алекс задал ему самый тупой вопрос на свете:

«музыкант?» И вскоре Ослик стал панком и ходил в красном театральном камзоле. Мы порепетировали, пофоткались вчетвером. Но Сапог играл так плохо, что я даже не записывал это. Мы решили остаться втроем. И вскорости приступили к записи «Эх, злоба, эх!» НО и «Лозунгов Манифестации» «Отдела Самоискоренения».

Мы с Алексом сошлись в 1983-м еще и потому, что оба обожали Public Image ltd. На фоне остальных панков, Свина и Рикошета, которые не принимали авангардный арт Джонни Роттена после ухода из «Пистоле», альбом Second Edition нам просто снес голову. Впоследствии, в 1984-м, к нам присоединился еще один фан PiL – гитарист Мотя. А тогда, в самом начале, мы буквально бредили этим альбомом, вышедшим на четырех виниловых 12» дисках! Я не выдержал и упросил свою маму купить этот альбом у Свина. Благо, ему он не нравился, а я его уже значительно запилил на своем старом проигрывателе «Аккорд». Свин, ничтоже сумняшеся, выкатил мне ценник в девяносто рублей, а в придачу продал вкладыш от альбома The Clash Sandinista за десятку. Вкладыши могли быть проданы отдельно в те времена. И цена была, как на «толпе». Но я был молодой, не жадный. Свин был милашка, моя мама его любила, и мы все, включая мою маму, обожали Second Edition. Так, что денег было не жалко.

М. Б. На чем играли? Ведь с аппаратурой в неформальном мире было негусто.

Ф. Б. О советских гитарах «Урал» я не буду говорить, это были механизмы из арсенала средневековых пыток. Такие дрова были у нас в пионерлагере. Своих электрогитар у меня отродясь не было. Я ставил звукосниматели на акустики. Продавались два вида звучков – за девять рублей (один со шнуром) и за двадцать (сразу два с темброблоком – громкость и фильтры). Как сделать overdrive и вообще, что это такое, я понятия не имел. Поначалу я крутил всякий пластик на струны, чтобы они трещали. Потом плюнул на это дурное дело. Моя самая первая гитара вообще была мне подарена девочкой, которая мне нравилась в школе. Я долго играл на ней, как на акустике, а потом во времена «Народного Ополчения» переделал ее под контрабас. Снял лады, поставил четыре струны и звукосниматель. Еще был бас с крючком на грифе – очевидно, чтобы можно было его вешать в платяной шкаф. Это был болгарский «Орфей». По форме он был «скрипка», звучал довольно погано, но хотя бы строил. Потом я снял с него басовый гриф и поставил гитарный, от акустики. И на этой «полудеке» записывался на альбоме «1986» «Бригадного Подряда». Соло, которое все знают наизусть, из известной всей стране песни «Зачем я полюбила идиота» я придумал и записал на этой гитаре. В тот день, когда они пришли записывать «Идиота» я показал им «новый» инструмент, на котором собирался записать соло. Они орали: «Зачем ты убил басуху?» Соляк в песне, которая стала хитом, развеял их сомнения.

Мою первую барабанную установку мне купила мама. Мы пошли в магазин на Васильевском острове (он до сих пор там существует, на Малом проспекте), и я выбрал «самую большую» – рижский RMIF за семьсот пятьдесят рублей. Еще у меня был Электроорган MIKI, который стоил около шестисот, и пианино PETROF, стоившее больше тысячи рублей.

Теперь история гитар, сделанных в стиле art-brute, как сейчас бы сказали искусствоведы. Это полностью самодельные гитары, сделанные из доски и самого убогого грифа. Самую первую такую доску я нашел в Театре Юного Зрителя. Это было не моё творение, но оно меня побудило к творчеству. Я бережно выкрасил деку найденного на полках инструмента в белый с кроваво-красными полосками, процарапанными в дереве. Получилось очень по-хирургически. С грифа я напрочь снял лады, вылизал его, выкрасил в еще более страшный менструальный цвет и густо покрыл лаком. Играть на безладовой гитаре было неудобно, сустейна не было никакого, извлечь звук было просто больно. Тем не менее, это заставляло строже «слушать» свои пальцы и внимательнее играть. На этой прямоугольной доске неизвестного автора были записаны три самых главных трека ОС в 1984-м.

Потом создал еще два «шедевра». Из куска гнутых ножек какого-то выкинутого стола я сделал бас-гитару. Труба была из нержавейки, сверкала злобным переливом. Куски доски – черные. На басуху я натянул три РОЯЛЬНЫЕ струны. Звучали они жутко злобно. Каким-то образом медные рояльные струны снимались магнитными датчиками, и, в общем, рояльный звук хорошо передавался через них. Струны были толстенные, рвать их приходилось со всей дури. На одном из треков я играл на ней смычком. Гитара, которой я горжусь по-настоящему, была сделана так же, как и бас. Продолговатый кусок фанеры вместо деки, гриф от акустики, темброблок был разобран и единственный выживший датчик прикручен ближе к нижней подставке. Чтобы гитара не крутилась, я навертел вместо деки конструкцию из проволоки, которую выкрасил алым цветом. Гитара была черная, некоторые лады – белыми. Она удивительно красиво звучала и была весьма удобной, а главное, легкой. Алекс очень любил эту гитару. И, когда я решил закрыть студию для уже неуправляемо бухавших музыкантов, я подарил ему эту гитару (вместе с рояльным басом), налепив на нее буковки Alex. У Алекса был день рождения.

Уже был материал и его хотелось записать. Нужен был аппарат, и такой был у Свина. Это был аппарат, купленный на деньги его уехавшего за границу отца Валерия. На нем мы играли, записывая «Новогодие» в 1985-м. Свин дал нам еще не до конца убитые колонки и пульт «Солист» на 6 каналов. «Бригадный Подряд» тоже писался через этот пульт. Папа оставил своей первой семье денег, уезжая в Израиль. Андрей накупил аппарата. В 1985-м мы доделывали альбом «Новогодие», и у нас оставалась буквально пара треков, которые трудно было записать без пульта и подзвучки, настолько они были сложными по аранжировке. Рикошет в это время собрал первый состав «Объекта Насмешек». С моим одноклассником Юрой Кацуком-Скандалистом и еще горсткой купчинских панков, разодетых в кожу и тельники, они приехали ко мне с санкцией Свина забирать аппарат. Я просил их и Андрея дать нам еще несколько дней. Но Рики был непреклонен и повел себя, в общем-то, как будущий рэкетир. Они собрали аппарат, вынесли его вниз и стали ловить транспорт, стоя под окнами эркера комнаты моей бабушки, где меня «посвящали» в панки в 1982-м году. Я был крайне зол. Это был мой лучший друг по школе, со вторым моим другом. И аппарат, без которого запись вновь превращалась в адище. Взял ведро воды и вылил его на голову, удачно вставшего прямо под окном Рикошета. Он тогда знал, что был не прав. Потому, что после этого мы виделись на фестивалях и он продолжал звать меня в Рок-Клуб. Но в общем, мы не разговаривали почти десять лет после этого.

М. Б. Но был же Рок-клуб, со своими репетиционными базами и площадками…

Ф. Б. Ленинградский Рок-клуб в это время существовал обособленно, там заседали комиссии, литовались тексты. Однажды Алекс принес песню «Шестьсот прекрасных дам», матерную пародию на «Десять прекрасных дам» БГ. Мы ее записали для «Бит Заел» и решили показать БГ. Как бы мы ни стебались над группами Рок-клуба, но мы хотели, чтобы они о нас знали. В общем, Алекс снарядил меня в поход к БГ. Мансарда над католической церковью на Невском сама по себе была величественна. Меня впустили, БГ где-то гулял. Я подождал, он пришел расслабленный и нежный. Принял душ, а потом принял меня. К тому моменту я уже внутренне угорал от абсурдности ситуации. В общем, покрутил я ему наши произведения, а потом показал «шестьсот матерных дам». Наш кавер ни обидел его, ни польстил ему. БГ, в общем-то, повел себя, как на заседании Рок-клуба вели в то время. Он «дал оценку» нашему творчеству: сказал, что нам еще надо поучиться, указал на слабые места, попросил серьезнее работать с текстами. Вынес мозг так, что я потом горько жалел, что я не Свин, который нагадил ему под дверью.

Однако стоит отметить, что и Свин ходил на поклон к БГ. И в рок-клуб вступать пытался несколько раз, но был отвергнут. Да и я тоже носил наши тексты на «литовку» в рок-клуб. Подправил все, конечно, убрал весь мат и грязь. С «литовки», проверки текстов в специальном отделе, начинался прием. Однако, по тому, как меня встретили, мне показалось, что о нас уже знали, и ничего хорошего это не сулило. Тексты взяли на пару дней, потом я позвонил и меня пригласили. Я пришел, мне тетенька сказала, что такие тексты пишет ее сын в школе, что это «маяковщина» (что в ней плохого?), что нам еще надо поучиться, указала на слабые места, посоветовала серьезнее работать.

Есть противоположные стороны, враждующие между собой. Государство и свободные личности. А между ними есть зона, в которой могут существовать художники, ученые, музыканты, рокеры. Они могут писать свои работы, продавать идеи, создавать бомбы, собираться в клубы. Они могу делать то, о чем они все мечтают, – зарабатывать на том, что они умеют. Продавая не только свой продукт, но и часть своей души. Я не смог туда войти. И до сих пор не могу.

Если копнуть творчество панков восьмидесятых, то можно с трудом найти тексты, открыто протестующие против системы. «Отдел Самоискоренения» был открыто антисоветским проектом. «Народное Ополчение» и Алекс подтолкнули для написания песен про Андропова и Рейгана. Но фетиш Брежнева, комичного образа бровастого идиота, просто навсегда остался символом группы. Впервые имя партийного лидера назвал Алекс, причем сразу двух – «Ууу, Jah-мБ.А. ю – Джамбабабабаба Брежнев, Джамбабабаба Андропов». Его рассмешила ситуация со сменой власти старцами. В этом не было «антисоветчины» в чистом ее понимании. Но было отъявленное глумление и наглое неуважение к партии. Алекс травил анекдоты про Брежнева, постоянно его пародировал. Впавший в маразм генсек умер, но особой радости и нервного ажиотажа не произошло, как когда умер Сталин. Смерть Брежнева была так же комична, как его речи, написанные спичрайтерами – и это стимулированное допингами бормотание издавалось на виниловых дисках. Самые циничные меломаны-спекулянты брали диски с речами Брежнева, переклеивали на них «яблоки» с фирменных Pink Floyd и продавали за бешеные деньги. Выяснив дома, что вместо Dark Side или «Стенки» у тебя звучат «долгие продолжительные аплодисменты, переходящие в овации», найти продавца было невозможно. У нас тоже был диск с речами Брежнева о молодежи. Мы использовали его на альбоме «Бит Заел». А в «Джамбе» имя Леонида Ильича впервые в истории было воспето. И с тех пор стало поэтическим образом группы «Народное Ополчение». Я тогда так разошелся, что Алекс отказывался подпевать мне в припевах. «Джамба» раскрыла во мне потенциал политсатирика. А когда на нас свалились репрессии, Алекс вообще перешел на «эзопов» язык, а я перестал писать тексты.

М. Б. Можно поподробней про репрессии?

Ф. Б. Студия Begemotion Records и все наши группы попадали под категорию «опасных». Я задним местом знал, что за всеми рок-клубовскими группами следили. Они были на виду, молодежь отрывалась на их концертах. Как можно было добраться до нас, когда мы сидели дома и записывались, я не представлял. Однако, через «студию» проходило много людей, как я ни старался ограничить поток. Приходили друзья. Иногда без предупреждения приходили какие-то совсем странные люди. Материалы в Комитет приносили все, кому не лень. Как они добирались до людей, я не знаю. У каждого были свои слабые места. Кто-то курил траву, кто-то кололся, и таким можно было грозить тюрьмой. «Мужеложество», была статья. Другие бухали до беспамятства так, что их можно было просто обокрасть. Кто-то снимался голышом; в кругу Свиньи это практиковалось с конца семидесятых. И за фотку в стиле «ню» можно было загреметь, как за порнографию. Компромат и стукачество поощрялись, за это можно было помочь в карьере либо прикрыть глаза на какой-нибудь прокол по комсомольской линии. Так это работало. И маргиналам, осознанно выпавшим из социума, вроде нас с Алексом, положиться было не на кого. Мы осознавали свое одиночество, не обращая на него внимания.

Мы знали, все кончится. И наша группа. И система. Была и прослушка. В девяностых, когда КГБ на какое-то время прикрыли, бывшие опера продавали факсимильные копии документов, собранных на музыкантов за все время. Сами рассказывали, как они прослушивали нас; они знали все, о чем мы говорили. Мы не верили или не хотели верить, что это возможно. А по городу рассекали странные темные крытые фургоны и микроавтобусы, напичканные аппаратурой.

В общем, летом 1984-го нам позвонили из Большого Дома и вызвали на допрос. Два часа допроса, два следователя, классика – добрый и злой – куча материалов, досье на нашу студию и наши группы. Тексты песен, фотографии, какие-то записи. Нам строго приказали собрать все пленки и принести, сдать в органы. Обвинили в пропаганде антисоветизма, запись и распространение подрывной агитации, нелегальную деятельность, грозили тюрьмой. Песни были матерные, нам еще и хулиганку шили. Заставили подписать бумагу, согласно которой я обязался прекратить писать и записывать песни, подрывающие устои СССР. Посоветовали вступить в рок-клуб. Мы вышли на улицу и нас тут же остановили менты. На мне была майка с надписью «Дуракам Закон Не Писан», я ее специально для похода в КГБ одел. Меня в ней и забрали в отделение, для профилактики.

После этого вступать в Рок-клуб, лезть «под колпак», становиться одной из групп, окруженной «кураторами» из органов, уже не хотелось. Не было никакого желания общаться с комсой на собраниях клуба. Старые хиппи мало отличались от комсомольцев, маскирующиеся под неформалов. И те, и другие любили «Битлз» и рок-н-ролл. И все эти «двойные агенты» подстраивались под необходимость ежедневно ерничать над любимой музыкой, называя ее самодеятельностью, подстраивались под цензуру и жесткий контроль сверху.

Перед каждыми гастролями за рубеж нужно было общаться с комитетчиками. Рок-группы ненавидели советские ВИА, действовавшие на базе союзов композиторов или домов культуры. И, в общем-то, мало отличались от них. Это была объективная реальность музыкальной среды середины-конца восьмидесятых. В которой я не находил себе места.

В 1985-м году изо всех щелей полезли металлисты, в куртках из дермантина, проклепанных фурнитурой для чемоданов, в цепях, напульсниках и браслетах. А в 1987-м вышел альбом Hysteria Def Leppard, напрочь повернувший музыкальный мир в сторону пафосного волосатого металла. По инерции я слушал ранний американский хардкор Minor Threat. Мой любимый Public Image ltd. звучал, как танцевальная поп-группа. В 1984-м какие-то американцы привезли в Ленинград первые записи хип-хопа, который тогда так даже и не назывался. Это был взрывающий мозг ритмичный уличный рэп из фильма Wild Style. В общем, поводов отвернуться от панка образца 77-го года у меня было предостаточно. К тому же, расплодившаяся в то свободное время тусовка уже не состояла из радикалов и интеллектуальных извращенцев. Панком стало быть просто и обыденно. Все были панками. И все панк-группы принимали в Рок-клуб. Самыми последними туда вступили АУ и новая группа Свина «600». На шестом фестивале Рок-клуба Свин выступал с обеими, причем в один день, распевая чуть ли не одни и те же песни два раза. Это было неинтересно, адреналина в этом уже не было.

Если откровенно, я радовался за своих недавних коллег. Помогал им собирать составы. «Бригадный Подряд» искал барабанщика и гитариста, я познакомил их с Трушиным и Соболевым. Рикошет, наигравшись с Дюшей и его «КСК», искал барабанщика и гитариста, я дал ему телефоны Кости и Дусера. Я не знал этих двоих близко, просто у меня была тетрадка, в которую я записывал номера всех сто́ящих музыкантов города с комментариями об их способностях. Мне звонили незнакомые люди в поисках музыкантов, я помогал всем. Я мечтал собрать группу, которая играла бы лучше всех рок-групп Рок-клуба. Хотел шикарного звучания, но как всегда проблема была либо в аппаратуре, либо в отсутствии крутого барабанщика. Ни одна из групп Рок-клуба не звучала близко к тому, как звучала музыка, которую я слушал. В итоге я потерял интерес к нашим группам совсем.

М. Б. Но все же были самобытные группы, тот же «Аукцыон» или «Ноль», за которыми закрепилось мнение, что это нечто типично ленинградское. Просто все уже расползалось по швам, в том числе и субкультурно-музыкальный мирок, который наконец то дорвался до аплодисментов.

Ф. Б. Ты понимаешь, сюда хлынул потом информации. И на фоне музыки, повалившей к нам с запада, все наши группы звучали самодеятельно, а не самобытно. Они по-прежнему казались мне недоделанными, причем, знаешь чего им всем не хватало? Отрыва! Обыкновенного рок-н-ролла. Они продолжали быть недостаточно яркими для меня.

Одиозный финал Советского Союза был на расстоянии вытянутой руки, но нам казалось, что школа выплюнула нас в серую гадость, которой не будет конца до самой нашей смерти. Мы не могли, не хотели и ни за что не собирались подчиняться реальности, вписываться в систему, становиться частью этой серой массы. Мы не отличались глубокомыслием, дальновидностью или хотя бы начитанностью. Просто жили так, как хотели бы жить всегда. Делали то, что хотели бы делать всю жизнь. Играли музыку, писали смешные тексты, рисовали, пели и орали, веселили своих друзей. Все, что и полагается делать свободной молодежи. И пока партия исторгала очередные идиотские лозунги, а народ салютовал и маршировал строем, мы шли против системы. Мы не верили никому из ее представителей.

На рубеже 90-х в городе еще были места, где можно было выступать, играя в разных стилях. С моей группой Somnambula, состоявшей из студентов джазового отделения Мусора (училища имени Мусорского) мы играли funk/grunge/metal и пели по-английски. Но 1993-й оказался годом, когда в городе функционировал практически единственный клуб «Там-Там» и в нем пропагандировалась кислота и панк-хардкор. Арт-директор, милый волосатик Сева Гаккель, после концерта подошел и сказал мне, что мы больше никогда не будем у него играть, потому что «у нас слишком много соло на гитарах». Я не ходил в «Там-Там» на Бригадников, и не помню много групп, которыми клуб прославился. И в итоге не знаком практически ни с кем из панков девяностых.

Девяностые сильно отличались от начала восьмидесятых. Тогда мы были маленьким партизанским отрядом, боровшимся в тылу врага. Наша импровизированная Студия пострадала от репрессий в 1984-м. Если у людей находили наши записи, их могли хорошо наказать, например, отчислить из института. В 1986-м я записал первый альбом «Бригадного Подряда» и последнюю пленку «Народного Ополчения». Потом пришли новые времена. В Рок-клуб стали принимать панков. А «Там-Там» был символом победы, разгромленным Рейхстагом, расписанным русским матом. Это было пиршество свободы, со свободной продажей наркотиков, насилием, драками и кровью, погромами и ментовскими облавами.

В девяностых все стали гоняться за «студийным качеством»; после путчей весь этот российский рок-бунт тихо загнулся. От колоссальных фестивалей до мелких клубов, от вчерашних школьников до «анонимных алкоголиков», путь был пройден и всем стало ясно, что музыка не изменит этот мир. К нулевым мои старые друзья стали уходить по одному. А я продолжал играть, каждый раз создавая новые группы в новом стиле. В нулевых питерская тусовка отличалась полнейшей разнузданностью и свободой нравов в рассыпанных по центру многочисленных пабах и клубах. Begemot (1996–2001) был одной из первых инди-групп в России; мы играли и electro-punk, называясь Feddy. И на мой взгляд ни «Fishfabrique», ни «Артклиника» девяностых не сравнится с первым клубом «Mod» по своей про-западной свободе и раскрепощению. Таких разряженных фриков, как в первом «Моде» на Конюшенной, я больше нигде не видел. Однако все эти годы, все мои знакомые по привычке продолжали бояться репрессий и просили меня не издавать наши ранние пленки.

Долгие годы меня хватали за руки и просили «не трогать это всё», так сильно нас прессанули кгбешники; а вся наша вина была в том, что мы были молоды. Я уже думал, что никогда не закрою этот гештальт и моя карма в виде коробки со старыми пленками «Народного Ополчения» так и будет ездить за мной с квартиры на квартиру. И тут оказалось, что время для трескучего звучания раннего панка только наступило. Оказалось, что в сыром безбашенном отрыве молодые современные ребята слышат тот призыв к свободе, которого им не хватает. У них есть всё. Чего у них нет, они могут найти в интернете. Туда я и выложил ранние записи и стал писать о самом начале панк-истории в Ленинграде.

Вновь собранный в 2014 году «Отдел Самоискоренения» пополнился новыми участниками. Принцип группы сохранен – никакого принуждения или мотивации. Всё только на добровольных началах. Пока, что вдохновляет нас всех и меня лично – варится вокруг нас. Это по-прежнему творчество «на злобу дня», творчество масс. Жизнь сочиняет, а я всего лишь записываю их, как когда-то на свой магнитофон «Нота 303».

Дин Якомульский

Фото 8. Рукастый перец на сцене, 1989 год. Фото Михаила Грушина

Д. Я. В Тушино я переехал в двухлетнем возрасте из Красногорска, где размещался секретный завод. Тогда собрали всех специалистов, в числе которых был мой дед, и переселили в Москву. Дед умер, когда мне было пять лет, но оставил о себе неизгладимые воспоминания. Я вчера как раз его вспоминал, когда разговаривал с женой о том, как воспитывать ребенка. Дед видел меня недолго. Но именно в этот период он мне и передал тот заряд энергии, которого хватает и поныне. Он был настоящий панк, в годы войны служивший летчиком-штурмовиком. А летчики – это настоящие отморозки, которые, кроме как о свободе, небе и войне, ни о чем не думали. К тому же его два раза сбивали. И он два раза возвращался в строй.

Матушка стала работать в Тушино, и мы переехали в коммуналку. Район строился, мы переезжали, улучшали жилищные условия, поскольку мама была руководителем того, чего мы вам не расскажем. Район был рабочий, кругом заводы. Хулиганов было немного, хотя часто встречали и пробитых уголовников, которые ныкались в промзоне. Эти переезды сопровождались постоянным подростковым мочиловом а также поездками в пионерские лагеря от тушинских заводов. Там – свои друзья появлялись, дома – свои, поэтому постоянно шел конфликт приоритетов. Короче – детство прошло в борьбе за собственное достоинство, хотя я мальчиком был вполне интеллигентным. Я считал себя скромным по сравнению с более крутыми ребятами, более тонким – но любой человек, несмотря на свою индивидуальность, всегда хочет быть приобщенным к чему-то большему.

Шел по улице. Увидел. Хулиганы – наверное, надо к ним приобщиться. Или к отцу, или – обобщенно – к мужчинам. Мамы, конечно, тоже в этом процессе роль играют, но если их вовремя не остановить, то это может кончиться психологическими травмами для ребенка. Мамы у нас все-таки были советские. А у нас в семье были одни директора. Меня так иногда и зовут «директором». Собственно, мне пришлось так рано уйти из дома потому, что не может быть двух директоров в одной квартире. Мама была руководителем, у них там была своя тусовка, и когда стало модно, чтобы все дети играли на пианино…

М. Б. «Дрессированные» дети…

Д. Я. Да. И мама предложила: давай, ты тоже будешь ходить в музыкальную школу. Купила пианино. Но когда увидела, чем я там с ним занимаюсь, махнула рукой. Причем в детстве у нас не было насилия. Поэтому, когда я сказал, что все, хочу играть на гитаре (потому, что во дворе все играют), мама купила мне самую крутую на тот момент гитару (переплатила в модном магазине на Неглинной – купила «Музиму» акустическую) и отправила меня к преподавателю. Я три месяца с ним бренчал, потом плюнул, и меня в первом же подъезде научили играть. И так все началось… Край родной мой Тушино!

М. Б. События были плотными?

Д. Я. Не то слово. Вся улица была у нас. Все помойки. Обломки гитар, примочек, обрывки журналов «Радио»… Мама не запрещала, потому как разного в жизни повидала. Она считала, что пусть мы занимаемся, чем хотим, но под присмотром. Когда мы выпрыгивали слишком высоко, то она нам крылья подрезала, чтоб голову не свернули. Но все равно, курить и выпивать начинаешь тайно: всё же нужно попробовать. Первый раз мы прятались в кустах, подбирали бычки, давились, но было надо… (смеется). Самое смешное, что спать было некогда. Ты даже не можешь представить себе, чем я только ни занимался! И улица попадала в расписание, и в художественной школе учился, и на ложках в школьном ансамбле играл, и в кружке авиамоделирования фанерки пилил, и спорт. Причем занимался в двух секциях как минимум. Даже в кружке вязания как-то оказался.

М. Б. Сейчас народ больше тяготеет к тому, чтобы чем-нибудь закинутся и упереться в телевизор. Раньше на телевизоре жизнь не сходилась, единственное – фанатели за Харламова-Михайлова-Петрова. Теперь, кажется, всё иначе.

Д. Я. А тогда, как я сейчас считаю, жили как в большой деревне: жизнь была ровная, и занятий для подростков, если поискать, все-таки хватало. Смотря, чем ты хочешь заниматься. У меня все амбиции были в таком русле: научиться что-либо делать. И возможности почему-то совпадали. Я поэтому и стал производственником, потому что любил, чтобы из ничего рождалось что-то. А кучу поклонников…

М. Б. Похлопников…

Д. Я. …вокруг себя собирать не хотелось. Честно говоря, при совке я жил нормально. Хотел кататься на велосипеде; мне матушка покупала раздолбанный велосипед у соседа, и нам кидала. Хотите кататься – почините. У деда брали камеру и на восьмерку снимали. Играли в «чижа», лапту и «банку», или, как ее еще называли, «в генерала». Если перечислять все, то бумаги не хватит. Футбол значил много. Весь двор собирался, строился по росту и на «первый-второй» делились на две команды.

И тогда я первый раз столкнулся с таким явлением, как злоба. Одну бабу во дворе сильно раздражала подростковая активность; она не поленилась и ночью натаскала на нашу «коробку» гравия и крупного кирпича, чтоб расшибались как следует. Больных на голову хватает и сейчас. А я по натуре оптимист, и большую часть жизни смотрел на происходящее сквозь розовые очки. Потом, когда столкнулся с суровой реальностью, весь оптимизм резко перетек в экстремизм. Я просто офигел. И навещал на себя кучу защитных рефлексов. Меня не обламывала бытовая ситуация. Улица того периода несла только позитив.

М. Б.А сейчас?

Д. Я. Сейчас «улицы» просто нет. Есть кучки людей, объединенных корыстными интересами, вечно спешащие куда-то по своим делам. А раньше улица была цельная. Все знали друг друга настолько, что, если я возвращался домой в любом состоянии, рефлекс того, что Тушино – мой дом, позволяло расслабляться как угодно. Я мог упасть где-нибудь под забором, и все знали, что это я, и все нормально. И дело не в том, что понаехала куча новых жителей. Большим шоком для меня было то, что я увидел шлюх на улице Свободы…

М. Б. Звучит аллегорично.

Д. Я. Я понял: всё, Тушино конец. Но тогда, по сути, я жил двойной жизнью. Просто много лет сам себя разводил на что-то. Когда я познакомился с евреями в физико-математической школе, они мне дали понять, что у меня куча комплексов. Своей демонстративной общностью. Такой же, как у азербайджанцев и других малых народов, проживающих в Москве. Причем национальный вопрос у нас в семье не стоял. Я даже не понимал, чем и кто от кого отличается. Советский народ был единственной общностью, и когда она развалилась, те, кто считал себя русскими, остались одинокими.

В этой же школе я понял, что существует коррупция и бюрократия, когда мою маму попытались притянуть к каким-то нагрузкам для школы, и она их сразу же послала по известному адресу.

А школьные годы, как и у многих, традиционно начались с пиздюлей. Прямо после линейки. В раздевалке подошли два хулигана, и один другому сказал: «Слышь, Коль. Дай ему по репе, он же первоклашка.» Я, наивный, получил в ухо – и понеслась. Это я сейчас два метра ростом, а в детстве я был маленьким мальчиком с позывными «пончик», толстым и в очках.

Школьные годы началась с драки, а закончились тем, что вся школа взвыла от меня. Был еще момент, когда меня переводили в другую школу на месяц (мы тогда переезжали). И это был месяц постоянных битв. Глумились все, но приходилось биться. Еще был момент, когда меня привели на собеседование, чтобы протестировать мои способности. И спросили меня: «Мальчик, а что такое крона дерева?» А откуда я в шесть лет должен знать, что такое крона? Батарейки такие чешские были «крона», знаю… А они: «Всё, ваш сын – дебил, нашей школе он не подходит!» Но мама их тогда взбодрила по полной программе и меня взяли.

Тогда же я понял, что все люди разные, вне зависимости от ширины кармана. И как бы город ни пытался построить систему «чем карман шире, тем круче»… Чем член длиннее, тем ты сексуальней… Человек все равно любит другого человека не за это, а за внутреннюю содержательность.

М. Б. Согласен, но ты говоришь как сильно местный житель.

Д. Я. Правильно, потому что есть понятие привязанности к месту. Каким бы ни был пилигрим, всё равно он должен умереть на родине. Есть куча причин, по которым кто-то куда-то уезжает. Одно дело, когда люди поехали ради какой-то сверхидеи поднимать Днепрогэс: она (идея) выше человеческого начала. А другое дело, когда люди приезжают подъедаться. Надо заниматься своей страной. Своим домом. И наводить порядок. Этот пунктик отложился в моей жизненной позиции, которая выражается в том, что надо как можно меньше горбылей до смерти налепить, и подойти к этому моменту с наименьшими потерями. Порядок и гармония лежит в основе природы. Все люди свободные и никого не надо заставлять делать что-то. Хотя из чувства человеколюбия можно и палкой по жопе.

…Еще олимпиаду помню отчетливо, сигареты «Ньюпорт». Я тогда получил травму, и меня никуда не вывезли, в отличие от остальных детей и неблагонадежных элементов. Поставили всякие ларьки под «Пепси-колу», потом в них шампанское и водку продавали. Мне мама выдала футболку, джинсы, кепку, дала мелочи. И я пошел тусоваться. Вышел, а никого нет. Пустая Москва. Многих отправили в пионерские лагеря или еще куда.

М. Б. Еще случилось чудо, правда, год забыл. Но в начале восьмидесятых. В домах качались люстры, а в районе Марьиной рощи трамваи сошли с рельсов. Что-то около немало баллов.

Д. Я. Ни фига себе! А мы, где-то в 79–80 годах уже начинали выбривать виски. Увидели карикатуры в «Крокодиле» и «Комсомольской правде», и решили: во, то, что надо! При этом наши протестные действия ничего общего не имели с панками зарубежными; это сейчас уже все слилось, и панки оказались на своих местах. Причем те, которые за границей, были действительно оппозиционерами-революционерами, сами себя «панками» не называли. Я, конечно, с юмором и пониманием отношусь к фигуре Джонни Роттена, но даже он сказал: какие мы вам панки? «Панками» нас назвали журналисты.

Это естественное желание молодежи выделиться на сером фоне и приобщится к чему-то более яркому. Ну, учились у нас отличники-карьеристы. Но за душой-то ничего, кроме отметок, нет. Двойки, поставленные за поведение, проработки от завуча – всё это провоцирует неадекватное поведение. А как Олимпиада, так давай, Димочка, защищай честь школы. Нам нужны результаты. Мне-то нравилось учиться. А желание отбивали – и так я становился консерватором… Начинался драйв, который можно было выплеснуть не в мордобой, а куда-то еще. Вот поэтому мы и побрили виски. В школе шок, крик об опорочивании образа советского человека! Я сейчас так понимаю, что все революционные подростковые потуги можно было сделать иначе и продуктивнее. Мы пытались как-то всю эту серость и несправедливость свернуть, взорвать, а на самом деле надо было абсорбироваться и строить свою параллельную коммуникацию.

М. Б. Собственно, к этому в итоге и пришли.

Д. Я. Если этот негатив из себя не выдавливать, как дерьмо по утрам, то в итоге он тебя отравит. Я переключился на музыку. А играл я всякую фигню, которая звучала из каждого подъезда. Такие песни советского рока, непонятно о чем. Мол, сами догадайтесь…Закатит глаза, а петь не о чем. Интеллектуальный онанизм…

В эти же годы я активно занимался спортом, а в 80 м записал на катушку «Back in Black» в студии звукозаписи на улице Горького. Я тогда ничего такого не слышал, мне эту музыку просто посоветовали. Пришел домой, поставил и отпал. Хотя вру, конечно, с детства слушал Высоцкого, многого не понимал, но драйв настраивал на жизненный оптимизм. Еще была «тусовка со светомузыкой» у тетки в Красногорске, там я тоже музыки всякой наслушался.

В конце семидесятых, кстати, можно было свободно найти и записать сольник Ника Мейсона, Pink Floyd, который я полюбил еще в детстве, сорокопятки Creedence прикупить, причем на них было написано Beatles – и я все время так и думал. Когда мы в 80 м пошли покупать стереопроигрыватель (а это был дефицит), мама, покупая его, попросила знакомого записать чего-нибудь модного. И мне директор магазина записал кассету Motorhead и кассету Rainbow! А в 84-м году все эти группы запретили одним большим списком, куда попали не только группы, но и имена и названия альбомов.

Еще у матушки работал дядечка, которого она хотела сделать своим заместителем, но он отказался. Офигительный дядька, волосатый. Не хиппи, а иппи (индеец). С ножом в кармане, он в семидесятых годах занимался мелким грабежом «утюгов». У него можно было выпить водки; еще он подогревал деньгами, но не баловал. У него дома была пачка пластинок, которые он отнял у «утюгов», и когда я спросил, что это за пластинки, он отдал мне всю пачку. С тех пор я стал главным меломаном на улице, и началась моя музыкальная деятельность. Я даже не понимал своей ценности. Потому что всем раздавал винил для прослушивания. Вся улица была у меня, и я стал информационным лидером. Потом подтянулись люди постарше, и я воткнулся в их тусовку.

Новая музыка накапливалась со страшной силой. Когда Цой записал свой альбом в 1981 году, через неделю он уже был у меня. Тогда мы и познакомились с Голубевым. Это талантливейший человек, который, к сожалению, не всегда со своим талантом справлялся, не мог держать себя в руках. И поэтому не совсем реализовался и часто попадал под обследование врачей. Там же познакомился с Юрием Орловым, который занимался самопознанием под присмотром. Все-таки советское время было; все непонятное хотели поставить, как минимум, на учет. Он хотел стать рок-звездой, и на какой-то момент стал ею; у него было много аплодисментов.

Проектов было много; я много писал, пытался издавать журнал. Дуня эта Смирнова рядом тусовалась. Таких девушек тогда хватало: бегали в среде интеллектуалов и переозвучивали идеи от своего имени. Наглые, веселые, но и ничего, кроме самолюбования в среде, где люди попроще, не производят. Девки должны быть замужем… А тусовка состояла в основном из любителей музыки или музыкантов. Тусовка была домашняя, но мы уже выезжали и давали концерты в подвалах. Дети подземелья. Дома тоже занимались, а поскольку я слесарь, то постоянно чего-то там паял, мастерил, делал первые электрогитары. Примочки кругом продавались, ламповые, «фуз», «дисторшен», «фленджер», «квакер» за сорок пять рублей…

М. Б. Педаль «Bay-Bay»…

Д. Я. Тогда лабухов в красных пиджаках было много. Играли «Гранд фанк» и Beatles. А мне из всей кипы пластов понравился именно «Гранд фанк»: из-за басовых партий. И вот тогда-то и появился Голубев, человек, у которого на штанах было написано Grand Funk. Он тогда был лысым и достаточно фактурным по виду… А я тоже весь школьный период экспериментировал с внешним видом. Ньювейв, штаны-бананы, «Блонди». Потом страсть к изменению внешности усилилась. Таксистская куртка, весь в булавках. Косоворот я потом из маминого пальто сшил.

М. Б. То есть занимался модельным бизнесом, хенд мейдом…

Д. Я. Что ты! Я, помню, сшил себе штаны из занавесок: пятнистые, под тигра. Животные биоритмы привлекали… Да-а, переделывание вещей было прикольным занятием. Мне мама купила «Адидас», что уже считалось позорным. Я оторвал полоски, сварил в анилиновом красителе, и только после этого их можно было носить. Правда, у меня носки всегда бурыми были. Кожаные штаны все шили себе из дермантина. На голове были все мамины крема, и цвет волос менялся очень часто.

М. Б. Мне один раз милиционера до «кондратия» довести удалось. Непреднамеренно. С утра пронесся, нарушая все правила движения, черноголовым наискосок по перекрестку Никитской и бульваров. Днем – обесцвеченный «блондараном» до светло рыжего цвета. А вечером уже был трехцветным. Милиционэр в третий раз прям чего-то там на мотив Хачатуряна засвистел, поперхнулся и чуть не выпал из люльки стеклянной. Как проходим мимо, всё время вспоминаем. Он же не знал, что в этот день был завоз краски «черный тюльпан» в парикмахерские.

Д. Я. А я ирокезов не любил, меня потом Хенк стриг. Всегда как-то вычурно. Хотя был и агрессивный ирокезный период. За ними следить же нужно. А в драках это было проблематично.

М. Б. Чего там проблематичного? В драке за репой следить нужно, а не прихорашиваться. Тем более, что щеткой ощетинивались не круглосуточно, а в самые ответственные моменты. Все проблемы профсоюзные: менты да го пота.

Д. Я. Ну, прав, прав. Но я не любил. У моей первой жены был брат «утюг». Я с ним пластами менялся, он подогнал мне постер с Джонни Роттеном, где мне понравились заколотые в ряд булавки, и я накупил в магазине «Ленинград» килограмм булавок и насвязывал их рядами. Потом, когда работал на заводе, мастерил себе всякие проклепанные гаджеты. Детские футболки, спреями расписанные. Было все, как и у многих моих товарищей…

М. Б. Достаточно, убедил.

Д. Я. И тогда Голубев позвал меня играть в их проект «Хаос Валет», потому, что их басиста забрали в армию. И мы игрались в рок-энд-ролл и записали «Ручку от унитаза». У нас были противоречивые отношения, мы сходились, расходились, и года через два появилась группа «Тупые». Голубевым иногда двигали такие глубинные вещи, что понять было его сложно. Но я его чувствовал и признавал его талант. Я и сейчас, когда мне хочется поиграть, обращаюсь к тем вещам, которые мы тогда делали. С точки зрения музыки эти идеи остались актуальными и сейчас. Таких людей, как Голубев, конечно же, много, но из всех людей, которые играли в восьмидесятые, он был самым талантливым музыкантом из всех, кого я встречал. Другое дело, что он всегда впадал в артистические крайности, и самое грустное, что всех за собой тянул. При этом вместе мы были одним, а по отдельности разными. Я мог выйти после репетиции и дать бутылкой кого-то по голове – не потому, что я злой такой, а потому, что тут я один и сам по себе. И так музыка пошла, пошла. Я стал заниматься с братом своим. Антон участвовал в разных проектах, он и сейчас чего-то там делает.

М. Б. Эстрадный путь эволюции?

Д. Я. Я, в принципе, не против… но не надо к эстраде романтические лейблы клеить. Если честно зарабатываете деньги – пожалуйста. А мы играли только потому, что любили играть. Я учился в девятом классе, и это был 83-й год. О каких-то концертах и тем более карьерах, мы не думали, но мечтали, как и многие. Пытались нам пробить концерт на Малой спортивной арене, но не было своей волосатой комсомольской руки, и концерт не состоялся. Тогда уже началась «панкотня». В подвале на улице Алабяна устраивались подпольные концерты, на которых выступала «Коррозия Металла». Паук, можно сказать, пел… «Чук и Гек», такая смешная группа была. Хиппи недобитые, но играли весело. А других «панков», кроме нас, не было; и назывался наш проект «Диоген». Хотя сам термин уже был, и даже проводился в Зеленограде какой-то фестиваль, который пытались обозначить как панк. А мы лупили атональные аккорды на одной струне и рубили «Ручку от унитаза», «Помойку»… Пришло понимание, что рок-энд-ролл – это никакой не «Пинк Флойд».

Всё свалилось в кучу: и тусовки с Хенком и Уксусом, и эти концерты. Пошел 84–85 год. Началась тусовка в «Яме», что была в пивняке на углу Столешникового переулка. Там собирались по очереди все. Паша Роттен, веселый чувак. Денис Циклодол, единственный из всех «панк» по стилю и внешнему виду. Джус, добрейшей души человек, с мрачнейшим внешним видом. Фил, у которого папа был ирландцем…

Настоящий «панк» был в другом. Выходишь на улицу в вышеописанном прикиде. Сразу принимаешь на себя волну общественной неприязни и адреналина. Мне еще повезло с мусорней, которая была на первом этаже. Только вышел, сразу винтят. Правда, прессинга не было. Пожурили, отпустили. Тогда была непонятка. Общество не понимало, что происходит, но и не знало, как реагировать. Всё межсезонье было связано с какими-то глобальными проблемами в системе, и на молодежь никто внимания не обращал. Прессинг начался позже. Я тогда думал так: это было всегда – вся эта комса, милиция, кгбешники. А по сравнению с тем, что может сейчас на улице произойти, то, что было тогда, – было вполне себе нормально. Убивали редко. К тому же я был в меру радикален, поскольку только начал пробовать жизнь на вкус. Сейчас несколько иначе обстоят дела.

И путешествия, конечно. Я сорвался в девятом классе в Питер, который откровенно не люблю. Сам дух этот чернушный, хотя с людьми у меня проблем там не было. Именно дух, который многих на суициды провоцирует. Но люди там замечательные. Одинокий тот же: веселый, даже истеричный.

А началось все с того, что я поехал с друзьями в Таллин. Ехали мы к другу в армию, а в Питер поехал на обратном пути; несколько суток не спал, и меня выковыривали из вагона, который уже закатили в депо. Мне Рин дал телефон Одинокого, и больше я никого не знал. Помню, был я тогда в одной футболке, дермантиновых штанах, но с гитарой. И с чириком «ментовским» в паспорте. Когда всех принимали, сразу смотрели, есть ли деньги на обратную дорогу. Если были, то проблем никаких не было. Если не было, то тебя заставляли отрабатывать пятнадцать суток, чтобы за счет государства отправить домой. Так все и жили, без денег. И это было возможно еще много лет позднее.

Вот, а тогда я из вагона пошел в город искать «панков». До Одинокого я тогда не дозвонился. Никаких «панков» я не нашел, а нашел каких-то неформалов из Красноярска, которые меня накормили и отправили на «треугольник». Я пришел на «треугольник», а там балаган. Там я и столкнулся с пресловутым питерским снобизмом. Начали надо мной подтрунивать. А местный стеб, он всегда был своеобразным. Местные жители за ним такие глобальные комплексы прячут, что этот момент так или иначе выпячивается и вместо стеба получается какой-то плач по себе любимому. Все как-то хитрят, изворачиваются. А у нас, сам понимаешь, все в лоб, прямолинейно. При этом, когда общаешься с каждым персонально, весь этот налет улетучивается и оказывается, что вполне нормальные люди.

Вот, наступил вечер, стало очень холодно, и я взял полотенца, которые стырил в поезде, намотал на руки и стал играть, чтобы согреться. Орал, орал, и Алина Сапожникова, царствие ей небесное, тогда выручила: взяла такси за свой счет, отвезла домой. А у нее тогда ребенок родился. Постелила постель, накормила, и сказала: ну, мол, сам понимаешь, без всяких. Да какой там «всяких» – я за неделю спал меньше суток! И, короче, рухнул – до следующего вечера.

Проснулся от бабьего базара: мол, вот мудак московский, пожалела, а теперь не знаю, что с ним делать. Открываю глаза, сидят две девушки на полу, пьют пиво и меня обсуждают. Второй девушкой оказалась Таня Гангрена, с которой у нас как-то сразу сложились отношения, и она поселила меня в какой-то незаселенной новостройке, которую вот-вот должны были заселить. Их там целая плеяда девушек стильных была, которые влились в неформально-музыкальные движения. Потом дозвонился до Одинокого, и все нормализировалось. А поскольку деньги кончились, пришлось мне расстаться с модными очками.

Тогда группа «АукцЫон» только собиралась образовываться. И Костя Белявский, не знаю, чем он там работал, но показывал мне литовки. И тогда я первый раз прочитал «женщина смотрит на шестой этаж».

Очки ушли Гаркуше. Рок-клуб уже был, но я туда не зашел, потому как на улице было гораздо интереснее. Рикошета, Слюня я узнал, когда они еще не были музыкантами, Алекс Оголтелый уже играл. А еще был Видик, я сначала думал, что это погонялово, а потом оказалось, что имя. Но и там, по большому счету, всё это был не панк, а панк-шоу, за исключением отдельных персоналий типа Одинокого и Алекса. С Юрой Скандалом я как-то не пересекся. А такие, которые чисто по-русски восприняли «панк-революцию», были только в Москве. Русский народный панк.

Одинокий мне чем-то Высоцкого напоминал; наверное, подходом к вещам. Как-то по дороге к нему меня прижали местные уголовники, стали ножичком перед носом водить, а Одинокий увидел это из окна. Выскочил и такую истерику закатил, что все уголовники вмиг рассосались. «Режьте меня! Режьте меня!». Настоящий человечище, с большим человеческим сердцем. Наверное, поэтому и не выплыл в этой чернушной среде. Жаль.

Потом в Питере я бывал много раз – но больше, чем на день, не задерживался. А тогда меня уже начала разыскивать матушка. Хотела во всесоюзный розыск оформить. Поехал как-то я с товарищами в Таллин, но вернулись только они. Вот ты спрашиваешь, в кого мы «панки»? Короче, мать друзей напрягла: мол, как потеряли, так и ищите. И они приехали в Таллин, Ригу, проследили весь мой путь до Питера, выковыряли меня с тусовок. Мама, конечно же, сыграла обморочное состояние как настоящая артистка… С тех пор путешествия стали нормой, и запах вокзалов у меня до сих пор ассоциируются с теми временами. И всё было без денег: проживание, питание, перемещения, да и вообще, взаимоотношения. Везде можно было найти ночлег и питание. В любой точке страны. Понимали, видимо, по внешнему виду, что человек ущербный…

По приезде в Москву, я постригся и… женился. Жалко мне стало всех моих женщин, которые меня окружали. Карьера меня не интересовала, хотя я поступил в институт и тут же на него забил. Сейчас трудно вспомнить. Потому что все восьмидесятые были как один большой год.

В армию меня не взяли, потому что я от спорта уже «нахватался гвоздей», и на меня забили. На институт забил уже я. Было только творчество, другого ничего просто и не могло быть. Коллективы постоянно менялись. Люди менялись тоже. Начался настоящий рок-энд-ролл.

Вот был еще один случай, я уже был настоящим ирокезным панком. Выхожу в Тушино на остановке, а меня догоняет паренек, на ходу выдавливая в руку пузырек с какими-то таблетками, закидывает их все в рот и кричит: «Дяденька. Возьмите меня к себе! В панки!». Блин, а на самом деле человек-то на моих глазах всерьёзку отравился. Я его хватаю за шиворот, тащу к другу, и там мы его откачиваем. Вот так появился в тусовке Артем, который потом создал группу «Амнистия», что в конце 80 х уехала в Данию и демонстративно не вернулась, попросив политического убежища.

М. Б. Видать, накипело. Либо на тот свет, или в панки.

Д. Я. Паша Фриц, царствие ему небесное. Маленький паренек, твой ровесник. Бегал с детства на все наши концерты, а потом сел по глупости. Мы, когда только собирались на концерт, то к нам уже в Тушино прилеплялись какие-то стайки подростков. Вася Лысый, Лаврик, Скобей. А Леша вышел в 88–89 году, отсидев из-за глупости и просто не воткнулся в ситуацию, из-за этого всё пошло наперекосяк. Тогда молодежная масса кипела, была постоянная ротация и привлечение новых лиц, и все занимались только творчеством и артистическими выходками. Самовыражались. И тут же подтянулись комсомольцы, чтобы лейбл на все это налепить. Приходили и первый вопрос был: «А как вы называетесь?» «Как называемся? А никак.» «А что вы такое делаете?» «Да хрен знает чего! Рок-энд-ролл!»…

В 86 году комсомольцы попытались этот хаос взять под контроль. Начался жесткий прессинг на улице и открылась Рок-лаборатория. Мы там оказались в 87-м году, и мне тогда понравился Вася Шумов: талантливый человек, делавший очень качественные вещи в ньювейверском стиле. Даже если сейчас послушать и учесть отсутствие в Москве аппаратуры для записи. Все идеи были очень прогрессивные. Юра Орлов был все время головой в пространстве. И долго я его слушать не мог.

Здесь надо понять одну вещь: все музыканты, которых я встречал в восьмидесятых, были на голову выше тех людей, которые вылезли на рубеже девяностых, потому, что серьезно занимались музыкальными экспериментами, делая оригинальный продукт. За исключением тех, кто уже к середине восьмидесятых мечтал о советской эстраде, и в итоге на нее попал. А те, кто хотел заниматься экспериментами, положили на все: образование, карьеру, семьи. По самобытности и драйву отдельные экспериментаторы были круче зарубежных того же периода.

М. Б. Там уже всё: к началу девяностых государство и шоу-бизнес нашли общий язык, а маргиналов разогнали по сквотам или запрягли работать. Остались «индепендент лейблз» и островки контркультуры в андеграунде, которые, кстати, пытались неоднократно выходить на контакт, но, видимо, не туда попадали. Я б тоже не въехал, как здесь чего искать.

Д. Я. Возможно. А здесь, несмотря на обилие информации, люди делали музыку от себя. Внутренний посыл восьмидесятых заставлял это делать от себя. И мы в 87-м году решили пойти сдаваться… потому что захотели давать концерты. И сразу стали звездами. На прослушивании Опрятная чуть ли не бюстгальтер рвала на себе.

Ольга Опрятная останется в истории довольно спорной фигурой, поскольку ей явно нравилось то, что делают музыканты, но функционерская роль Опрятной так и останется не выясненной до конца. Как пел Высоцкий: «И не друг и не враг, а так». Но, по крайней мере, на сегодняшний момент мы достаточными фактами не располагаем, чтобы ее определить по какую-то сторону баррикад. Очень многих музыкантов вся эта братва сразу же стала сажать на мысли о том, что они смогут зарабатывать деньги. Был уже введен хозрасчет, и на рок-группы введена тарификация с какими-то смешнейшими цифрами. Поэтому шли разговоры о том, что надо не просто положить трудовые книжки от тунеядства, а надо зарабатывать. Это были ключевые моменты, которые сыграли свою роль в будущем. Скляр там был с самого начала; все с ним здоровались, а что он делал – никто не знал. Играл какой-то рокабилли, что ли. Нормальные люди таких «агентов влияния», которые ратовали за позитивный экстремизм, всерьез не воспринимали.

Да, приезжало же много людей из Европы, ходили на концерты, слушали группы. Когда приехал Sielun Veljet, они выбирали тех, кого хотели пригласить за границу для записей. Помню, что выбрали «Матросскую Тишину», они играли на реальном европейском уровне, а поехал «Ва-Банкъ». Я точно помню, мы на одной базе сидели. С этого все эти шуры-муры и начинались. Помню, еще приезжали немцы «Деминус», мы их тогда отвезли в Тушино на базу и как дали с «матросами» «подвальник»! Они откровенно офигели и сказали – а у нас такую музыку не играет никто, понимаешь.

Это были чистой воды нойзовые эксперименты, но тогда нас всех так на части рвало, что у зрителей дыбом волосы на заднице вставали. Чистый драйв на адреналиновой истерике с заигрыванием в инструменты.

Потом на нашу базу мы взяли студента Макса Покровского, с которым играл мой брат, и я им какое-то время подыгрывал на гитаре. Тогда он был нормальным активным парнем, совсем не тусовщиком. Так, собственно, появилось «Ногу Свело». Потом приезжали немцы, пошуршали-пошуршали, а поехал «Ва-Банкъ» и почему-то «Кино».

В период реального экстремизма, когда уже начались все эти «Учитесь плавать», возникало непреодолимое желание просто пойти и прибить всю эту шоблу. Паук и Скляр, прямо как два младших брата Агеева с Опрятной. Детишек было жалко, многие же повелись на эту «романтику» и сгинули в итоге.

Я всегда был тихим и старших не перебивал. Поэтому слушал многое. И многое мне не нравилось или было непонятно. Тем более, что был «членом профсоюза». Ну, приходили все эти тусовочные люди, ну, здоровались все с ними из вежливости. А теперь все эти товарищи учат нас жить с экранов телевизоров и с радиоэфиров. Меня это бесило в девяностые, а сейчас уже просто забавно. Я нормально отношусь к тому же Гарику Сукачеву или Косте Кинчеву, но когда они начинают с умными лицами делать вид, что они знают что-то такое о жизни… Я-то знаю, что все артисты по настоящему больные люди, вне зависимости от доли таланта. Если ты музыкант, то не называй себя музыкантом, как-то это проще чем «мы, Музыканты!». Будь попроще…

Когда нас с Пауком забрали в отделение милиции после какого-то концерта группы «Ария» в ДК МАИ в 87 м году… Тогда Дима Саббат достойно себя вел. Бился головой об монитор на сцене. Конечно, о пидорелых металлистах в лосинах и с мытыми волосами говорить ничего не хочется, но были и нормальные. Есть такие как Килмистер или Дима Саббат, а есть лосины…

А сам концерт был как ловушка. Всех пригласили, с уверениями о том, что будет всё нормально, а когда собрались, подъехали черные машины, и Дом Культуры был окружен. Камеру устроили прямо из ДК МАИ. По два милиционера возле гримерки, и люди в пиджаках по залу. Я, конечно, заходил в зал. Там было смешно. Матерые тусовщики показывали молодым пример, как правильно безумствовать. При этом тусовщики, как ни странно, были круче, чем те, кто был на сцене. И по внешнему виду, и по внутреннему содержанию. И когда всех стали забирать, Дима устроил настоящий дебош. Не шуточный. Нас раскидали по камерам, мне посчастливилось с Троицким вместе оказаться. Состоялось раздевание. Изъятие всех наших клепаных железячек. У меня тогда были признанны холодным оружием и изъяты три пояса. Составили протокол. А эта рок, с позволения, звезда, сорвала с себя напульсничек, и заныкала в сумочку. И когда его все равно его нашли, он упал на колени и заверещал: «Дяденька, это же фирменный напульсник, не отбирайте его у меня, я больше так не буду, я его буду носить только в сумке!» Я, когда увидел это, сразу понял, что на принцип такие люди никогда не пойдут. Это все, выражаясь словами Гарика Ассы, «миленький еврейский балаганчик». Причем шоу и балаганчиками обрастали многие группы, и балагнчики эти вытесняли в итоге творчество как таковое. Хотя панкотня, сама по себе, из всего балаган устраивала, Но то – панкотня, сдувая пафос…

В девяностые я уже не вылезал никуда, все ко мне в подвал гитарный ездили. Тогда приехал Kreator, и меня выковыряли из подвала на концерт. Как концерт, так все ко мне залетают, царствие им небесное. Ну, поиграли как обычно в армрестлинг, и покатились. И подошел ко мне басист, уж не помню чей. Говорит – хочу прыгнуть со сцены. Хочу и всё, проведи на сцену. А иностранцы нормально относятся к такого рода отрывам, чего не понимали наши утонченные рок-деятели, которым надо было, чтоб все сидя внимали флюидам и текстам. Хотя, возможно, понимали, но не могли себе этого позволить. Ну, и провел три раза. А тут вижу, стоит Паук и пальцует перед подростками. Во мне кровь взыграла, конечно, но Сереже крупно повезло, убежал он. Хотя, наверное, ему тяжело живется, под личиной такой ходить-то. Ну его…

Возвращаясь к началу деятельности Рок-лаборатории, могу сказать одно. Я серьезно все эти собрания художественного совета не воспринимал. Как только мы появились, Скляр пригласил нас в «Курчатник», где в большом зале проводились концерты для «золотой молодежи», а в малом – для позолоченной. Как бы для членов профсоюзов. «Ва-банкъ», «Чудо-Юдо» и «Тупые». Тусовка как тусовка. Все комично было, на таком ранжире. Воздушно-утонченные от приобщения к искусству. А у нас тогда было костюмированное шоу, где отплясывали разные фрики. Ну, и музычка веселая; потому что все играли, что хотели, отплясывали, что могли. Хочешь участвовать – участвуй. Каждое выступление – новое шоу. Тогда не было разделения между исполнителями и тусовкой, вне зависимости от стилей. Наоборот, все смешалось в общем порыве. А вокруг нескольких таких групп выстраивался ряд лабухов. Возможно, хороших людей, но в массе студентня скучающая. Или карьеристы, стремящиеся как-то влезть в тусовку и получить аплодисменты. Многие так и не нашли в себе силы отказаться от этого, от аплодисментов. Не смогли. Именно тогда музыкантам начали говорить о деньгах, они их стали получать. И вчерашние самодеятельные талантливые музыканты превратились в лабухов. Группы стали исчезать, рассыпаться. Те же «Тупые» развалились из-за того, что стали подсчитывать деньги.

Меня это как-то не трогало; у меня и так были деньги, но все это было неприятно. Собственно, как только люди стали себя продавать, всё и стало продаваться, причем уже совсем беспринципно.

Я же сам устраивал концерты. В Тушино. «Ди Шварцен катцен», «Ногу свело», «Рукастый перец». Это уже был 89-й год. Я тогда хотел помочь ребятам, взял аппарат, привез в дом культуры. Директора попросил убрать первые ряды кресел. Он не послушался совета. Конечно, их все снесли потом, были разбиты витрины, потому что народу было в два раза больше. Рок-энд-ролл стал приносить те самые не такие уж и большие деньги, от которых многие и попятились.

Считай сам. Билет, грубо говоря, 2 рубля. Зал Горбунова – под штуку мест. Аппарат стоил три ста-четыреста рублей. И все. А концерты проводились еженедельно, по нескольким выходным, иногда в две смены за день, когда были фестивали. Вот и считай: грубо говоря, тыща пятьсот с акта. Конечно же, кто-то проходил без билета и были накладные расходы, но кругом было столько безбашенных энтузиастов, что только один ДК Горбунова приносил круглую сумму в месяц. А еще были концерты в МИИТЕ, МАИ, МЭИ, ДК им. Горького, Петра Алексеева, Вымпеле, Коммуне… Считать можно долго. Но все это утомительно и неприятно. Хочется отметить одно: с конца 88-го года пошла откровенная барыжка, появился звукозаписывающий центр, который продавал кассеты по пятнадцать рублей. На крупные площадки выпускали проверенных эстрадных клоунов и подобное поддержанное прессой сообщество. Так что было, где лабухам подкармливаться. И чем – тоже.

Помню, как появился в лаборатории Артемий Троицкий, вращавшийся в кругах золотой молодежи. Появился с фотографией, на которой был он и Пол Маккартни. И все комсюки опешили и зашушукались: как же так, как же так, Маккартни… Это мы попозже узнали, что можно сфотографироваться в любом клубе с любым монстром. Тем более, что за границей было очень мало советских людей. А тогда он всю комсу провел и стал известным московским музыкальным критиком. Молодец!..

Потом видео пошло. Мы же снимались в «Антенн-2», «Н2О». Снимались на видеокассеты фильмы-концертники. И «Рукастый Перец», и «Ногу свело». Все это продавалось. Я потом только по слухам узнал, что все это видео было вывезено в Америку. Только сейчас всего этого просто нет, поэтому никто даже не подозревает, какое количество экспериментальных коллективов играло в то время. Больше сорока ныне безвестных групп – и только в Москве. И далеко не бесталанных. Такие, как «Клиника», ныне покойный Герман Дижечко из «Матросской тишины». К сожалению, Герман попал немного не в свое время, он меня даже пугал несколько своей простотой, когда только приехал из Ростова.

Демонстрировали достижения буржуазного постпанка. И к девяностым уже сделали свое самобытное звучание достойного уровня, но здесь уже попросту некому и негде было его демонстрировать. Клубов и публики было мало. Я потом играл барабанщиком в группе «Машрумз» в первом еще «Бункере», и они играли то же самое, что и в восьмидесятых. И мне понравилось.

«Порт Артур», очень непростые люди, делавшие костюмированное комсомольское шоу. Вокалист у них тоже умер. Я не очень любил то, что они тогда делали, но я знаю одно – подобных групп тогда не было, и самое поганое, что уже не будет…

Просто в какой-то момент отказавшиеся участвовать в этом балагане были помещены в информационный вакуум. Пробивались только радикалы и группы, связанные с тусовкой. А комсомольцы только подгоняли: «давайте, давайте!» и стригли купоны, налогами не облагаемые. И когда начали все эти люди хороводить, всё стало рассыпаться. Лабухи стали ходить причесанными и формализировались. Тогда-то и понеслась неконтролируемая агрессия, против которой комсюки увещевали. На улицах шла война с «люберами», а комсомольцы уже потащили неформалов на площадки побольше, потому как залы ДКашек были набиты битком. Тогда-то и случился фестиваль в ДК Гипротранса, где первыми выступала «Провокация», а за ними мы. Я тогда уже из алкогольного драйва не вылезал и порвал все струны на гитаре. Надо было как-то гасить волну агрессии. И все, кто был в теме, дали жесткий «стрит-панк», а Мефодий получил в бубен. Голубев тогда же расстроился по поводу сломанных барабанов, потому как хотел быть артистом и не понимал, что несется жесткач как раз против лабухов под маркой «панк». Подобные акции были и раньше, когда выступал «Усксус Бенд». Я тогда играл вместо Рина, и с первыми аккордами весь зал вываливался на сцену и начинался полный хаос. И концерт, к которому кто-то готовился месяцами, длился минут десять. Выкатили рояль и давай на нём отплясывать. Мотоциклисты в помещения заезжали. А потом всем скопом отбивались от милиции и люберов. Такое не забывается.

Это был период, когда неформалы поняли, что их хотят контролировать, и взбунтовались окончательно. Урон наносился всеми доступными способами. От скандалов до непосещения и прорыва толпами на концерты без билетов. И был это как раз период 89–90 года. Закат формализации неформальной музыкальной среды. И преддверие еще больших перемен.

А про начало девяностых как-то особо говорить-то и нечего. Вся эта финансовая подпитка сделала из пареньков недореализовавшихся мутантов. Я помню, как стали появляться группы как бы под тусовку, но на них особо никто не ходил. Они канали только на совместных фестивалях, где выступали тусовочные группы. Появился барьер между зрителями и исполнителями. Помню, в 89-м году концерт «Звуков My», когда Петя вышел на сцену и сказал, что это их последний концерт, а потом очень невнятно выступал в парке у Стаса Намина на рубеже девяностых. Началось настоящее фуфло, группы уходили из Рок-лаборатории, и я вообще завязал с музыкой.

Комсомольцы от шоу-бизнеса переключились на другую публику, а остальные стали затачивать тусовки под свои изделия. Тот же Паук набирал в свой балаган людей ниже своего уровня, чтобы на их фоне достойно выглядеть. Появились новые лейблы, новые люди. Вот так и получилось, что обиженные стали играть для несчастных. Какой там, рок-энд-ролл! Это не музыканты, а люди-вагоны. Куда прицепят, туда и едут. А эти сраные сто долларов за концерт – это же опускалово. Хотя, возможно, вполне приемлемая цена за то, что продавалось под маркой творчества.

Парадоксально, что большинство людей из музыкальной и тусовочной среды середины восьмидесятых, к которым я относился, возможно, пренебрежительно, оказались в итоге нормальными людьми. Дело не в поколении, а во внутренней цельности. Все же начало девяностых – это время, когда у людей проявлялась их сущность, которую они прятали за личинами. А у меня так получилось, что когда я засел в подвале делать гитары, ко мне собирались и приезжали всё те же люди, с которыми я когда-то тусовался или играл. Я ушел в работу, и это меня спасло от неконтролируемого выплеска адреналина. Была депрессия, но работа спасала. По большому счету, я пришел к тому, с чего начиналась моя юность, и продолжил это занятие.

Володя Залевский участвовал тоже в этом процессе. И круг общения сложился всё тот же: музыканты и лабухи. Я делал гитары, для себя и друзей, оставив название «Рукастый перец», но уже международный.

С музыкой эксперименты, конечно, продолжаются, но в последнее время я все чаще обращаюсь к творчеству Чайковского и Мусоргского. А еще заново открыл для себя песни в исполнении казачьих хоров. Есть в этом пении все то, отчего враги бежали, заслышав их издалека. Каким-то я почвенником стал за годы размышлений в результате анализа той ситуации, которая складывается в этой стране и в этом городе в частности. Мне почему-то кажется, что все это кончится одной большой и беспощадной резней. Потому что по-другому никак. Все очищения от этой гнили возможны только в экстремальных, почти военных обстоятельствах. Чем больше разобщения, тем болезненнее будет обратный процесс. Была б моя воля, я бы всем музыкантам и эстрадным исполнителям раздал бы по кайлу, и мы тогда действительно выяснили, кто и на что способен, а так всё это – нытье и закатывания глаз…

Этим и отличались, наверное, восьмидесятые от последующих лет: общностью, цельностью и упертостью.

Дима Мертвый

Фото 9. Дима Мертвый, 1986-88 годы. Фото из архива автора М. Б. Ну и как ощущения, спустя двадцать лет?

Д. М. Двадцать?

М. Б. Да, как ни странно. Есть какое-то общее определение тому, что сложилось? Любое определение, какое в голову взбредет…

Д. М. Да вот любое и не взбредет… Всего хватало. Да и вспоминается как-то по частям, пластами.

М. Б. Ну, судя по тому, что помню я, ваши тусовки не стали жертвой тлетворного влияния Запада? Или как-то по частям, пластами? Я имею в виду самобытность и местные особенности.

Д. М. Да, конечно, это так: «панк» везде одинаков, как подростковое отрицание. А с другой стороны, привязан к местности. По-другому и не могло сложиться. Но каким бы ни был подход к отрывам и отдыху, у нас всё равно основа коммуникации на музыке была завязана. И музыке зарубежной, пока своя какая-то не появилась. Были, конечно, попытки и раньше, но назвать это панком вряд ли можно. Это просто другое звучание, хотя играть, конечно, никто тогда не умел. Как и за рубежом. Но было желание и мифология, которая воспитывались на легендах британского панковского бунта. Это практически единственное, что докатилось через «железный занавес» и обросло слухами.

М. Б. У вас, вроде, всех, кто был близок к стилистике, всё равно «битничками» называли. Да и слушали вы все подряд.

Д. М. Не, узкий такой стилевой стержень уже появился и держался достаточно долго. Пока в начале девяностых интересной музыки и информации не стало на порядок больше. И предпочтений визуальных гораздо шире. Всё развивалось почти эволюционно, хотя со стороны можно было рассматривать как деградацию.

М. Б. Смотря какую деградацию, в смысле – чего. Если говорить об образе советского человека и мещанстве, то он как-то деградировал сам собой и без маргинальных движений. У меня когда-то была даже теория, что почти все досоветские жители крупных городов вымерли и их заместили беглые кулаки и маргиналы, которые изо всех сил старались соответствовать каким-то образам. И самым удачным оказался панковский. Но в Ленинграде все-таки культурный флёр над всем висел и вольнее на порядок было. Вы-то, как анархисты, по «позорным спискам» проходили?

Д. М. У нас никогда не было какой-либо политической платформы. Да и откуда она могла взяться? Книжек заумных не читали, со всем хотели сталкиваться сами и до всего своим умом доходить. Или не умом. Мог, конечно, кто-то ради выпендрёжа что-то где-то вычитать и перед интеллигенцией блеснуть, – но опять же ради стеба и резона. Всё, наоборот, упрощалось до максимума и карикатурилось. Из этого противопоставления произрастало многое, всем хотелось какого-то действия. И когда приходило понимание, что это не только подходит, но и раздражает окружающих, то как-то всё обрастало смыслом само собой. Но какой-то там системы, типа «мы – анархисты, мы сегодня делаем так, и цели у нас как у пионерской организации»… Такого не было.

М. Б. Ну, мне наездами приходилось встречать разное у вас, были какие-то именно анархисты, которые, уж не знаю, по моде или от начитанности, все-таки какие-то планы составляли. Что они при этом курили и поедали, истории, до нас докатившиеся, умалчивают. К тому же я застал и философские почти прения у более возрастной группы маргиналов, где хороводил Панов. Там дискутировался вопрос о том, каким может быть панк. И дискуссия выводила два их вида: панк по жизни, который просто попал в маргиналии, и панк-профессионал. Который может такой же панк-стиль музыкально озвучивать, что, по большому счету, творили те же самые битники. Которые особого стиля не держали, но чувствовали себя в любых жизненных ситуациях достаточно подготовленными. Просто не заморачивались на ерунду и комплексы.

Д. М. Вполне возможно, что и были. Мы были младше, но тоже на многое не заморачивались. К тому же в какой-то момент, в середине восьмидесятых, неформалов стало достаточно много. И очень разных. Все чего-то выдумывали, что-то слушали; но их, помимо времяпрепровождения, объединял, как бы громко это ни звучало, социальный протест. Против совковой серости и зашуганности, уркаганов и гопоты. Вроде бы всё уже настолько очевидно прогнило, и цинизм проник во все дыры, но люди продолжали зашуганно двигать конечностями и все делали вид, что всё хорошо, что всё куда-то там идет. А подростки просто начали забивать на ситуацию. К тому же перспективы у многих были и так достаточно ограничены, а тут еще глупость за глупостью пошла. Началось с того, что стали вешать ярлыки, как будто бы заинтересовались и чего-то поняли. А понимать-то особо нечего было. Более пожилые бездельники, которые выпадали из общества, уже как-то прижились и пристроились, а молодым хотелось приключений и ярких моментов в жизни. Возможно, брутальных, с элементами саморазрушения. Но как-то поначалу никто себя по каким-то полочкам не раскладывал. Просто дурачились и карикатурили ситуацию. Это делали и гопники, и неформалы, и, возможно, те же самые комсомольцы, только втихую, заперевшись в своих «красных уголках». Просто одним было что-то можно, а другим почему-то нет. Хотя даже в панк-среде уже были свои компании.

М. Б. Меня в свое время поразила вальяжная атмосфера, по сравнению с Москвой, и немеренное количество градаций маргиналов. Такие небольшие разнородные стайки. Как будто советский «Титаник» уже пошел носом ко дну в Москве, а корма вылезла над водой в Питере. И стало видно всё, что налипло к его дну. Ну, и позывные интересные появились, из прилагательных. У нас всё пробивалось через силу, и уличный цирк вызревал стоически. А в Ленинграде, куда все являлись попросту на выходные, весь этот цирк во всей красе присутствовал уже в середине восьмидесятых.

Д. М. К середине восьмидесятых – да, цирк и вылился на улицы и обратил на себя внимание, хотя внимания уже никто не требовал. Сложились свои компании, которые были достаточно интересны. Так что все были скорее артистами, а не анархистами. При этом сами советские граждане, видимо, узнав новое словечко откуда-то из прессы, называли подряд всех неформалов панками. Если кто-то плохой – то это панки. Плохая компания – это панки. Нестандартный внешний вид – сразу клише: отбросы, панки. И всё по отмашке. Сказали ругать – ругают. Сказали смеяться – смеются. Возможно, где-то в высоких окультуренных кругах всё было иначе, но у так называемого среднего класса автоматизм работал по полной. Выходки или просто демонстрация нестандарта рассматривалось как деяние оскорбительное. И с высоты советского стандарта велось осуждение. Мол, что это такое? – сопляки мелкие. В армии не служили, жизни не знаете – в общем, отбросы. Ну, отбросы и отбросы. Причем всех на самом деле всё устраивало, но нагрузить ближнего считалось правильным.

А «панки» всего-то хотели, чтобы их оставили в покое и они могли заниматься тем, чем они хотят. Но это все пугало верующих пенсионеров и ветеранов.

Как-то даже для людей времен перестройки выходило так, что каждый неформал – это не человек. Я, мол, понятно кто – рабочий, инженер или простой советский парень, пускай и гопник, но свой. А ты – нет. Или, я вот там сидел, жизненные трудности познал и настоящее общество. Или вот служил… Я не особо хороший рассказчик, потому что так сложилось, что делать надо было больше, чем говорить. Или не делать… Но помню даже историю, как однажды Свинью отловили афганцы какие-то, отдубасили и с собой по квартирам своих боевых товарищей водили. Приговаривая: «Во, смотри, вот это панк».

К середине восьмидесятых слово «панк» беспокоило советских граждан больше, чем самих неформалов. Кстати, и слово «неформалы» они сами придумали и навесили на всё непонятое. Все были просто маргиналами. Общества бездельников, которые заполняли свою жизнь приключениями и учились преодолевать безысходность позитивом и развлечениями. Тем более, что к этому прилагалась музыка, концерты и приключения.

Причем возрастные тоже достаточно скептически оценивали новое. У них там свои дела уже какие-то начались, и панковщина на сцене тоже не особо приветствовалась. Хотя внимания к теме было предостаточно. Ветераны же и афганцы больше удивляли: они просто, видимо, по-другому не умели знакомиться.

М. Б. Да они сами на тот момент представляли такую же не особо нужную государству и людям общность. Я, конечно, по Москве сужу. У нас тоже напряженные взаимоотношения были, и помню, что «интернационалистов» одинаково раздражали как зажиточные подростки, которые не участвовали в боевых действиях, так и откровенно косившие от армии маргиналы. У нас даже на одной дискотеке забили кого-то до смерти, о чем потом трубила студенческая пресса, Хотя «зеленый свет» был дан и гопоте.

Когда же субкультуры у нас освоили центра и переместились с районов, гопники и «афганцы» уже между собой передрались. И по иронии судьбы на том же Арбате образовалась году в 88-м почти субкультурная ниша для ветеранов, выдавленных в маргиналии. Куда потом выдавили и основное население страны. Причем «афганцы» здесь уже были на стороне маргиналов. Гораздо сложнее было с гопотой. У вас – так вообще, если принять легенду о «Городском Общежитии Пролетариата», сама аббревиатура зародилась.

Д. М. Да гопота была, есть и будет. И на районах, и просто в городе. С такими же, как у маргиналов, проблемами занятости. Просто совсем ничего с этим не делающая. Просто не способная себя чем-то развлечь, кроме как унизить и обобрать прохожего. Раньше, правда, проблем было больше. Гопники часто собирались возле мест проведения рок-концертов. Под раздачу попадали многие, включая музыкантов. «Кино» в свое время отмочили вместе с какими-то прохожими прямо возле Рок-клуба. Мотивация такая же. Неформалы – не такие, как мы, значит, не люди. Хотя уж кому-кому, а для этой категории лиц в какие-то люди выйти вовсе не светило.

У нас, когда тусовки розрослись и заняли «треугольник» на Дворцовой набережной, достаточно часто случались массовые битвы. Когда курсанты-моряки собирались толпами и ходили с ремнями, слегка обмотанным вокруг кулака, по неформальным тусовкам и центрам в поисках приключений. Просто шли на «треугольник», а далее: «Во, смотри!» – и понеслась, без каких-то вступлений. Все это стало неотъемлемой частью жизни, которая не оставляла шансов быть пацифистом и тем более одиночкой. При этом большинство тусовщиков росли в одних и тех же районах, тусовались в одних и тех же местах – поэтому за несколько лет тусовка превратилась в некую коммуну, развивавшуюся параллельно или даже вопреки советскому обществу.

Всё достаточно естественно происходило. Люди уходили в андеграунд; официоз их объявлял вне закона, гопота и прочие воспринимали эту установку как указание мочить, тем более, что милиция на такое смотрела сквозь пальцы. И, конечно, субкультурки ожесточились. К тому же уже разбились и по музыкальным пристрастиям, и по внешнему виду.

Нам оказалась ближе хардкор стилистика, в которой виделись отголоски британского и американского панка. Слушали Exploited, Agnostic Front, Accused, Extreme Noise Terror. Последние в нашем творчестве сильно отразились. Мы тоже начали вибрировать в два вокала. Я там вместе с Гансом ревел, хотя всегда хотел барабанить. И все вот так прикалывались, сначала по квартирам, потом вываливали на улицу, где продолжался бесплатный концерт для прохожих. Так шли уже годы, и люди попросту вырастали в этой среде, которая стала похожей на большую околоконцертную семью.

М. Б. А прям такие настоящие панковские семьи у вас образовывались?

Д. М. Да, было и такое. У нас тут даже свадьба неформально-официальная была. Жаль, что позже молодожен на машине разбился, а тогда это все было достаточно весело. Прям вся тусовка в ЗАГС пришла. Нарядная с ирокезами. На фоне и в окружении нормальных советских пар. И реакция была неоднозначно шоковой. Некоторые фыркали и спрашивали: «Ну, и где же у вас невеста?» А невеста была как надо. В такой кожаной юбке, и крашенными светлыми волосами. И вот тетенька, ей надо говорить советские правильные слова, а она видит, что происходит какой-то глумеж… Но она все равно улыбается как может и бубнит про «будьте счастливы».

М. Б. Я спросил, потому что такие случаи не единичны и практиковались в разных стилях и в разных городах. Подростковое отрицалово, которое превращало все официальные церемонии в маскарад и шоу.

Д. М. Иногда было вполне весело. Я про себя говорю, просто если бы не было этого самодеятельного артистизма и музыки, то что вообще могло бы быть в те годы? Работа-дом-семья-могила… Ужас безысходности, тем более для людей, не обладавших какими-то связями. Всё к тому же начало как будто осыпаться, а пустоту внутри надо было чем-то заполнять. Это делалось и через потребление музыки, и через вот такие веселые моменты, о которых приятно вспомнить. К тому же помимо местной тусовки постоянно приезжали какие-то кадры из других мест, со своим набором позитива и историями. Приезжали из Москвы, с Украины (правда, не центральных городов) и Крыма. Среди них встречались довольно агрессивные экземпляры. Но у нас как-то были поспокойней, на людей не кидались. Не скажу, что пацифисты, но – опять же – артистизма было больше.

М. Б. Ну, поездил бы ты по Совку в таком виде – стал бы точно пожестче. У нас условия изначально жесткие. И жестко ставить на место окружающую реальность приходилось. Не всё время, но именно в период 86–88 годов. И, кстати, ленинградцев у нас, кроме «панка» Маршалла, как-то вообще не наблюдалось. Разные были, но не из Питера. Хотя Слава Книзель вместе с «АУ» катался. Ну и художники из «НЧ/ВЧ». Сами-то куда-нибудь перемещались?

Д. М. В Москву не ездили, но перемещались куда-то, по концертам. А самая массовая поездка была в Таллин, на концерт J.M.К.Е. и P.I.L. Нас тогда на выезд больше десятка набиралось. Причем концерт и приезд Джонни Роттена в СССР, конечно, оброс слухами, официальной информации было минимум, и многие думали, что это все «утка». Но мы поехали и застали всё это действие, которое тоже сопровождалось приключениями и потасовками.

Я не знаю, что там конкретно произошло, но кто-то задел местных металлистов, и когда мы добрались до концертной площадки, вокруг нее бродили какие-то местные кабаны, которые пытались всех приезжих отметелить. И это несмотря на то, что Эстония казалась всем какой-то почти заграницей, где гопоты, по нашим детским представлениям, быть не могло. Даже мы начали шифроваться, потому, что целая куча бычья непонятно откуда появилась, которых местные деятели на разборки привели. Всё это не имело отношение к Виллу и его группе – и тем более к Джонни Лайдену. Но имело отношение к панк-стилистике в целом. Не убьют, так покалечат. Но несмотря на опасения обещанного светлого будущего ждать не имело смысла. И то, что Sex Pistols озвучили некогда в конце семидесятых в Британии как No future обрело у нас реальные формы как «нет светлого будущего». Безысходность – из-за неё и начали образовываться новые коммуны, которые усложняли отношения с внешним миром, но упрощали внутри. Летом на улице, зимой на квартирах, превратившихся в домашний театр. Все знали о подобных местах, и всё это закладывалось задолго до перестройки.

Алкоголь в тот период ложился как надо, здоровья было много, а когда уже повзрослели, эта надобность практически отпала. К тому же был введен дурацкий «сухой закон», который только озлобил советских граждан, но не мог сильно повлиять на андеграунд, который все лазейки знал. Да и пили в основном только пиво, и оно стало неотъемлемой частью куража. Такая фирменная марка поколения, что отразилось на названии группы, которую назвали «Бироцефалы». Смотрели как-то картинки и придумали пиво в голове – «Бироцефалы». Никакой идеологии, кроме пива и оттяга. Хотя Топ у нас любил порассуждать пафосно и про политику.

Перестройка уже была. Всем уже сказали, что неформалами быть можно и даже модно. Все, кто раньше прессовал тусовщиков или вообще о них не знал, вдруг сами стали неформалами. Только лоховатыми какими то, наивными и управляемыми. А вот для тех, кто больше всего подходил под определения «панк», и стали открываться клубы на рубеже уже девяностых. До этого выступать с какими-то панк-программами было попросту нереально. Кто-то вписался в рок-клуб, как «Народное ополчение», «Ау», «Дурное влияние». Но это ничего особо не дало. Другие просто репетировали по подвалам, как мы или «Собаки Це-Це», «Юго-Запад» или «Бригандный подряд», в котором кто только не переиграл. Группы с непригодной для коммерции музыкой. Их и раньше было много, но в Рок-клуб таких и металлистов не особо пускали и доходило до драк.

Потом стали открываться небольшие клубы, которые стали предоставлять свои площадки под концерты. На Пролетарской инди-клуб такой был, нас туда затащили выступить. А в зале одни местные культуристы. Ну и что это такое?! Для кого играть панк-рок? Да и охрана во многих клубах, на многих концертах ломала кайф, попросту не понимая, зачем все эти люди к ним в заведение пришли.

Самым нормальным из всех открывшихся в этот период клубов был «Там-Там». Про деньги никаких речей еще не было; Сева просто выставлял ящик пива, и мы играли. А вокруг клуба собралась достаточно веселая и разнородная группа людей. У меня даже запись с телека осталась. Десятый класс, Кощей, Скандал, Мюнхен, много всяких ребят: панки, рокабиллы… скинхеды.

М. Б. Конфликтовали?

Д. М. Не, такого не было, были какие-то обычные человеческие отношения: кто-то с кем-то сходился, кто-то нет. Были какие-то стычки, но большинство друг друга знало. Вообще, это наверное, был самый светлый период для таких, как мы. Приезжал в 92-м году Джон Пил, ди-джей с ВВС. Ставил наши группы на радио. Тогда же Рашид Нугманов снял свой фильм «Красный восток», куда вошло много тусовщиков.

И вот тогда начались все эти заигрывания с псевдофашистской эстетикой, которая в начале девяностых покатила. Ганс себе свастики наколол. Спрашиваю: «На фига?» – «Да это так, людей отпугивать. Но мы не фашисты!»

Здесь получалось так. Немалая часть первой волны «скинхедов» была выходцами из панк-среды. Как раз когда лоховатых неформалов стало много, многие панки побрились и качнулись в сторону хардкора. А часть влившихся в это движение такой «школы» не имели. Они-то как раз больше всего и напрягали. Для нас это был как бы осознанный рост, а для них уже какой-то финиш. Если мы «панком» как-то разряжались, то эта категория лиц от жесткой музыки, наоборот, накручивала в себе негатив.

Вот с этого периода «Там-тама», наверное, весь беспредел и начался. Люди начали мутировать прямо на глазах. Был товарищ рокабильный – а теперь совсем дебильный. Потом начались рейды и «маски шоу» под эгидой какой-нибудь антинаркоманской спецоперации «Паутина». Прям в открытую с автоматами Калашникова вбегают, и молча начинают просто всех пинать и скидывать с лестниц. Хотя «кислота» и гашение наркотиками начались со стороны «обычных». А я не торчал никак, зато участники группы ходили со стеклянными глазами. И помер басист наш Никита, такой молодой. Он все в образе Сида Вишеса пребывал. Вот и докосился – помер. Да, наверное, в 93-м году можно черту под этой историей подвести. Все в деревянных человечков каких-то превращались из-за наркотиков и барыжки. Я начал от некоторых людей как-то отстраняться и дистанцироваться, потому что смотрю – там уже всё, отупение и пустота внутри полная. И я решил для себя: всё, с этой движухой надо завязывать. Мне непонятно было и тогда и сейчас, как наркотики могут стать моментом общения. И, оказывается, чтобы общаться – надо обязательно какие-то таблетки есть. Все просто отошли от прежнего образа жизни а к новому не пришли. Искренность куда-то стала пропадать. Друзья говорили: «Смотри, уже и группы-то нет».

Да и в самом обществе пошли нездоровые движения. Уродские рынки какие-то появились, стеклянные глаза, бандиты, кидания. Целая вереница подростковых смертей и суицидов. На этом фоне стало совсем непонятно, для чего весь этот угар и музыка нужны. Многие люди, столкнувшись со сложностями этого периода, попросту не знали, куда себя деть и к чему пристроиться. В общем, хоронили, хоронили нас. Сайд умер в начале девяностых.

А во второй половине как-то опять стали собираться группы. Уже не на подвальном, а на клубном уровне. И многие связывали с музыкой надежды, как и раньше. Тот же Сантер, который начинал с «Ополчением», собрал «Бивни» и играет для фанатов. «Бироцефалы» тоже собрались, и ребята играют все те же. Но я больше не принимаю в этом участия. И из-за самой среды, которая сильно изменилась и из-за присутствия того, что для меня не приемлемо. Псевдофашисты и бессмысленность какая-то. Поэтому и я уже не тот. Не лучше, не хуже, просто другой. К тому же у меня была своя группа «ТТ-Твист», а потом я участвовал в проекте «Дай пистолет», где тоже социальные и антинаркоманские темы озвучивались.

Пережив этот смутный период, я осознал, что всех этих бунтующих подростков попросту заткнули, дав иллюзию, что то, чего раньше не было, сейчас якобы уже есть. Деньги, одежда, своя эстрада. Причем низкого качества, но всем нравится. Хотя я понимаю, что тем же алисоманам, толпами ходившим по городу, их деятельность тоже может показаться каким-то бунтом и протестом. И это спустя годы будет вспоминаться как нечто позитивное и радостное. Теперь все субкультурное стало доступно Захотел – покрасил волосы. Надоело – пошел, сделал татуировку. Или заплел дреды на голове. В этом есть свои положительные моменты, своя вольница. Опять же новые технологии и коммуникации. Интернет с кучей информации, фотографий и музыки. Многое можно найти без особого труда и скачать, вместо того, чтобы смотреть, как какой-нибудь мент у тебя на глазах об колено ломает чудом приобретенную пластинку Sex Pistols. Кстати, у нас почему-то Sex Pistols на «толпе» дешевле всего остального стоил…

Но в этих маленьких трудностях и общественном противостоянии находились все естественные стимулы, чтобы барахтаться самостоятельно. Доставать, узнавать, отстаивать позицию и право на существование подобного, но своего. Сейчас, как мне кажется, свободы к самостоятельным действиям стало на порядок больше. Как и возможностей от них отказаться, став простым обывателем или потребителем. Хотя и они, и маргиналы занимаются одним и тем же – выживанием и самореализацией.

Леша Уксус

Фото 10. Слэм, Москва, 1988 год. Фото Петры Галл

М. Б. То, что все мы были дураками, даже не обсуждается. Но вот скажите, Алексей, чем обусловлено такое разнообразие имен?

Л. У. В смысле?

М. Б. В смысле, что вас Французом раньше звали.

Л. У. А, ну это собственно из-за того, что достаточный период своего дошкольного и школьного возраста я провел в славном городе Париже, где пребывал вместе с родителями.

М. Б.Ага. Значит, засланный вы казачок!

Л. У. Скорее посланный…

Но началась моя творческая деятельность именно с этого периода, когда во втором классе парижской школы, насмотревшись на местных неформалов, я посетил концерт AC\DC. Причем панков я там особо не встречал, все больше металлистов в джинсовках и кожах, но в нашем понимании, вполне себе приличные, спокойные элементы. Объектами покушения выбирали полицию и спокойствие окультуренных граждан. И вот, увидев, что такое бывает и что люди нашего поколения уже разъезжают по всему миру и будоражат вокруг себя пространство, мы с товарищами в подвале какого то гаража, как раз после концерта, стали собираться и косить под «ДиСи», поскольку очень уж на душу легло. Делали из картона барабаны и играли на каких то несерьезных гитарах, но было весело. А про панков я тогда ничего не понимал. Там тогда пошла волна хип хопа, прямо только-только начиналась, и мы в рамках новой моды тут же посрывали значки со всех местных «Мерседесов», чтобы сделать из них браслеты с кулонами и подарить своим дэвушкам.

М. Б. Теперь понятно, откуда эти старорежимные замашки отламывать значки у посольских машин. Как раз за этим делом вы были застуканы мной возле красивейшего здания французского посольства на Якиманке, году в 86-м… Хотя там прямо дворец, а не здание. Ну, а год хотя бы можете обозначить для координации?

Л. У. Вот хоть убей, не помню год, но было это, когда Леонид Ильич был еще жив. Зато помню, как напоследок, перед отъездом, мы с местными пацанами закидали посольство и полицейских яйцами, и я с чистой совестью отбыл на родину, которую не помнил и почти не знал.

И когда вернулся в «совок», я просто года два не мог понять, что здесь вообще происходит. Менталитет на местности искал, но почему то не нащупал. Он как-то растворялся и люди ходили мутные и озабоченные. В ситуацию просто не воткнулся. А вернулся я точно в 1984-м году и был тут же послан за знаниями в 792 ю перовскую школу. Помимо каких то знаний в школе было обнаружено сразу две неформальные группки, «Консула» и «Чудо Юдо». При этом Хэнк был по совместительству председателем комсюковской ячейки и владел заветными ключами от каптерки с инструментами. А я по-соседски часто посещал репетиции «Чудо Юдо» и подгонял вражескую околомузыкальную литературу, которую привез из-за бугра. Кстати, за «Металл Хаммер» в этот период можно было и присесть, если денег на взятку на хватило бы… Но прям вот такой жесткач долго не продлился, хотя слухами и домыслами оброс. На местности вместо менталитета была обнаружена тусовка, которая называлась «Бермуды», поскольку само место было треугольной формы. Там собирались ныне уже не слишком молодые местные неформалы – единственные, с кем можно было найти общий язык и общаться на интересные темы.

Прозвали меня тогда Французом, поскольку я приехал из Франции – по той же системе, что и Монгола, потому что он в Монголии побывал. Остальные позывные были либо производные от имени-фамилии как, например, у Димы, которого звали Хэнк. Но он редко туда заходил, потому как у него творческая конфронтация с «Консулами» была, хотя именно Дима потом меня Уксусом и обозвал. «Чуда Юда» на самом деле тогда еще не было. У Сережи Мамонта была своя отдельная группа, а Хэнк еще играть толком не умел, его Сикирильский учил музыкальным азам. Но все, конечно же, хотели – потому что чего еще хотеть в таком возрасте, имея свободное время и увлекаясь меломанией? Мамонт уже тогда был панк– композитором и все, что позднее вылезло на «фестивале надежд», уже репетировалось в те времена. Он, в принципе, и сейчас пишет подобную музыку. Эстетика панка пришла уже после того, когда мы с Хэнком стали мотаться по всяким московским тусовкам в 1985-86 годах. И где то там пересеклись с Рином, по-моему на день рождении у Джуса, который, чтоб получить свое независимое пространство, устроился дворником. Это такая традиция была, и других вариантов для самодеятелей и философов не существовало. Москва активно перестраивалась и заселялась очень плотно. А пространство такое было необходимо для многих, и у Джуса на оккупированной территории находились и Грюн, и Паша Роттен, и Дима Якомульский с Гельвиным. В общем, можно сказать, представители первой московской «панк– волны», которые раньше бывали на «Пушке» и видели не закрытое еще кафе «Лира». Все были разные по фактуре, но общие мысли и общее отношение к внешнему виду было у всех. С одной стороны модное, с другой – пренебрежительное. Ну, и общий язык был обнаружен сразу же – поскольку отличий набиралось немного. Тогда я состриг волосы, они у меня такие были…

М. Б. Карэ?

Л. У. Подлинней, длинное карэ. Хэнк тогда вовсю уже стриг, тренируясь на местных товарищах; вот и меня постриг. Так я стал «сидвишесом» московского розлива… Только вместо свастики у меня на футболке был серп и молот, а на косухе был парадный ментовской погон. Эстетика эстетикой, а подход должен был быть свой.

М. Б. А обувь спортивная?

Л. У. Не. Это металлисты в «кроссачах» бегали. У меня нормальные такие высокие рабочие ботинки а-ля «турист» были. Достаточно крепкая советская обувь с подошвами на шурупах. Но у меня были иностранные, повыше и потяжелей. Мы тогда их «топ сайдерами» с Хэнком называли. Ну, и без булавок, конечно, не обошлось. Булавки и прочий металлолом как бы стебом был: и на бижутерию, и одновременно на металлистов, которых окучивали подпольных дел мастера, а позже кооператоры. Вот в таких чудных нарядах мы лазили по городу, встречаясь с подобными нам персонажами. Это было гораздо веселее, чем пэтэушный металлизм, и многие поклонники тяжелого рока были тут же инфициированы. Причем Андрей Попов, ныне покойный, тоже стремился по следам наших поползновений, но ему не позволили товарищи. Саша Дубина ему попросту свежевыстреженный ирокез «розочкой» от бутылки смахнул, сказав, чтобы тот ряды металлистов не позорил. Серьезно они тогда к некоторым вопросам подходили, в отличии от нас. Чуть позже Хэнк познакомил меня с Гариком, который был во много раз нас опытней, бодр и крут. До этого все были несколько разрозненны; мы в совсем малом количестве, а иногда просто с Гельвином ездили на Арбат гонять хиппарей, которые сбежали с Пушки и туда переместились. Особо вредным уличным философам одевали урны на головы. Ну не нравились они нам… Потом на улицах появились любера, и антипатия немного сместилась.

Тусовка «панк-салона» (как его тогда называли), которая была на Преображенке у Алана, со временем стала практически школой. Там с утра до вечера стебали друг друга до исступления, взвинчивали, а потом на позитивном кураже участвовали в общегородских акциях и концертах. Это был период где-то 86–88 го годов. Выезжали и просто в город, и в организованный Блиновым и Хирургом полукомсомольский клуб почитателей тяжелого рока «Витязь». Но все это было несерьезно, к тому же долго не продлилось. Уличные шоу были гораздо круче и увлекательней. Одни массовые посещения зоопарка чего стоили. Освоив пространство зоопарка, мы начали ездить туда целенаправленно – к культовому объекту, бородавочнику. И стебали Сашу Хирурга за то, что он с ним зачем-то пытался разговаривать. Это стебалово потом еще долго продолжалось, причем выбирались моменты, когда Хирург, который любил парламентерство, пытался сказать что-нибудь умное, а ему кто-нибудь из толпы выкрикивал: «Саша, а как же бородавочник?!»

М. Б. Все было по-доброму, хотя народ на тусовках менялся, да и сами люди взрослели, менялся их статус. Старым знакомым это все было по барабану, но со временем подобные шутки становились все менее понятны для окружающих.

Л. У. Ну, у них была вообще отдельная компания сначала. Леша Блинов, которого звали в отличии от другого однофамильца Блиновым-Черным, Хирург, Игорь Ганс и Егор Зайцев. Наверное, последний сшил Леше куртку из леопардового кожзама, и их оптом стали называть в панковской среде «гадюками дермантиновыми». Куртка эта потом появилась у Ганса; впрочем, даже я в ней немного походил, когда Игорь забыл куртку на свадьбе у Хирурга. Вернул, конечно. Но надо сказать, что к вещам был какой то особый подход. Были вещи очень важные – как например, те же кожи, а к остальному относились пофигистически. Никто особенно о корысти не бредил, и все были вместе, не смотря на какие то меломанские разногласия. Трудности и свободное времяпровождение объединяли. Помнится, и день рождение Сашино, которое всей толпой справляли в банкетном зале. Тебя там еще шваброй уборщица пыталась огреть за сломанный сортир.

М. Б.!? Это поклеп… Я просто самый заметным оказался – или самым крайним. Хотя чего там, меня вообще постоянно с кем-то путали. Потому что я по привычке носил с собой несколько смен одежды в рюкзаке, переодически давая ее кому-то поносить. Просто я всегда был готов или зависнуть в городе на несколько дней или вовсе подорваться куда-нибудь с проезжими маргиналами, которых в этот период стало достаточно много.

Л. У. Ну значит, просто крайним оказался, наверное… Но недолго настам терпели, и акции вандализма продолжились на улице. Причем, отметь, рестораны и банкетные залы, парки культуры и дискотеки в тот период были единственным местом ОТДЫХА советских граждан. Туда же собственно маргиналы и потянулись; причем все акции были на грани фола, но с куражом старались палку не перегибать. Просто расшевеливали весь этот муравейник, получая свою дозу адреналина и бодрости. К тому же выездные кадры автоматически становились звездами районного масштаба, поскольку владели и нужной модной информацией. Да и просто веселили окружающих, подавая пример неподконтрольности. К тому же, если что, могли осадить не только гопоту, но и дружинников с ментами. Всему этому способствовало развитие фольклора: гремучая смесь городского-подвального и модно-меломанского. Представители продвинутых субкультурных кругов вносили свою лепту в виде умных словечек и оборотов. Которые тут же переиначивались и брались на вооружение в общении с достаточно агрессивной московской «общественностью». Всё, конечно, сопровождалось психопатично-суицидальной клоунадой и, если честно, тормозов не было у многих.

Правила советского общежития отвергались напрочь. Особенно когда начался жесткач, и подобных элементов стали прессовать милиционеры. А когда появились «любера», так и вовсе начали шлифоваться циничные подходы к решению вопросов. Как раз пошли концерты, на которых набиралось с десяток человек, – и после таких концертов народ бодрым шагом разряженных клоунов шел на Арбат выплескивать эмоции.

М. Б.Умереть хотелось по-быстрому?

Л. У. Что ты спрашиваешь? Всем было по барабану, хотя бы потому, что просто не существовало иного мира, кроме тусовочного. В котором вся окружающая действительность была более-менее разложена по полочкам и имела смысл. Да и никто особо за себя лично не переживал. Обычно где-то в середине Арбата нас окружали?

М. Б. Ближе к началу, где «Жигули» или возле театра Вахтангова. Там тоже были боковые отходы. Как бы не совсем дураки там присутствовали, но тягаться с психопатами было малопродуктивно.

Л. У. Как обычно, все стояли и кричали друг на друга, но моральный перевес был понятно где. Да и сказать, что там прям богатыри были, тоже нельзя. Ну, тявкнули «панки, фашисты!» и что? Выходил такой солидный Алан и, сближаясь и шевеля своими гитлеровскими усами, отвечал: «Нет, ребята, мы не фашисты. И даже не панки. Мы – мормоны…» И, пока там чего-то в голове калькулячилось, бдыц первому попавшему под руку по черепу. Над потугами переговорить на блатняке просто ржали. Подготовка была и шлифовалась на го поте.

Простой пример: Леха-ЦРУ идет домой один, навстречу гопников штук пять. Тормозят, начинают что-то спрашивать, а потом, оглядевшись по сторонам, начинают его оскорблять, как им кажется: «Ты, чмо!» В ответ с улыбкой: «Да, я Чмо.» Недоумение. «Ты что, Козел?» В ответ: «Да, я Козел. Какие-то вопросы еще есть?» И так же с улыбкой и видом полного превосходства удаляется. Такая форма обезоруживающего самоироничного цинизма. А мог бы запросто в бубен закатать.

Да, фольклор и общение было развитым. И все это шлифовалось в постоянных попытках довести друг дружку до белого каления. В квартире у Алана, который до этого часто тусовал на «Парапете», где было много боевых металлеров из бывшей фанатской среды, помнится, часто звучали боевые мантры типа «Как заслышал Tuch to Much – в руки колья и хуячь!» И тому подобное…

М. Б. А Хэнка, наверное, можно обозначить как проводника идей местного масштаба?

Л. У. Ну да. Через него приходило достаточно много музыки и гона – как оно все, по его мнению, должно было быть во вселенной устроено. Мы с ним, помнится, хотели устроиться в цирковое училище. Нас с ним еще от психдиспансера отправили научится хоть чему-то. Пошутил, по-шу-тил… В цветовое, такое специальное училище для инвалидов. В общем, хоть как-то нас хотели задействовать. А когда мы проходили практику, выводили цветы-мутанты в оранжерее Ботанического сада.

Я потом после этого еще в театральное училище ходил пару раз. За рампами… Они мне гораздо нужнее, чем им, были. Меня потом Хэнк за это определил работником по сцене и звукооператором у «Чуда». Но внутри уже все зудело и хотелось своего выплеска. А до «Уксус бенда» был еще один промежуточный вариант, его мы и репетировали в школе. Назывался он «Унитазный кифоз». Ну кифоз – это искривление позвоночника: то самое явление, которым пугали в школе особо вертящихся на уроках учеников. Поскольку мы уже тогда деэстетствовали, я взял словарь потолще и нашел слово помудреней. Но этот проект продолжения особо не имел. К тому же стоит отметить, что с репетиционными базами и инструментами была беда полная. Все ДК-шки были забиты какими-то лабухами и хиппями; пионерские точки – школьными группами. Никого это не останавливало. Тем более для того, что воспроизводилось, много репетировать и не нужно было. Подход джазовый такой, с элементами вандализма. Все это было еще до открытия Рок-лаборатории в Горбушке; и если удавалось с кем-то чудом договориться, то недели на две – потом гнали взашей. Возможно, в этом было основное отличие нашего города от других. При таком обилии домов и строений все было либо кем-то прихвачено, либо поднадзорно, либо оккупировано токсикоманами. Сложности были, но уже в 86-м году была тусовка, состоящая частично из музыкантов «Субботника» и нас с Рином. Гельвин тоже хотел участвовать, но на этот период выпал из поля зрения. И мы лазили по концертам, где встретили вас.

М. Б. Было это в ДК МГУ, где и были атрибутированы нашей ирокезной уже тусовкой как «комнатные «панки», у которых было название группы, но не было концертов.

Л. У. Ну, что-то уже было, чему Хенк дал название «Уксус бенд»… Немного позже в знаменитом, тогда еще печально, пивняке «Алешкино» был все же дан первый концерт. Место было понятным; возле входа просто была лужа крови, а на концерте – немалое количество тушинских меломанов и делегаты из «местного районного собрания». Дима с «Субботником» там тоже был со своей программой, и взаимопонимание с публикой было достигнуто с первых же аккордов. До того момента, как распоясавшийся Нищий показал публике оголенные… чресла. Местные делегаты приняли это на свой счет, и возле пивняка чуть было не состоялся финал нашего дебюта. Но Артем с Нищим нас тогда отмазали, поскольку сами были местными – а это было козырем в подобных переговорах.

Отыграв этот концерт и получив статус полноценной группы, мы тут же обросли легендами. Наши перспективы прояснились. Слухи значили много и распространялись молниеносно. Но концертов почему– то организовывалось мало, а самостоятельно их сделать вообще не получалось. Только вылезешь из дома – тут же облавы, погони. Но уже появилась Рок-лаборатория, которая прихватывала площадки и вошла в клинч с самодеятельными организаторами. Вся эта возня не радовала, но хотелось базы и мы поперлись в 87-м году в Лабораторию, куда уже вписалась «Амнистия». Трудно понять, почему нас туда приняли, но нам был приставлен помогать Скляр. Чем помогать не понятно, потому что база у нас таки уже была.

Скляр тогда вообще как-то очень тянулся к панк-салону и модным течениям, дружил с Круглым и даже каким-то образом уговорил тусовку сняться у него в клипе. По тем временам, когда по городу шел чуть ли не террор против хардкора и слово «панк» будоражило умы ветеранов и ветеринаров, съемка клипа с панками выглядела достаточно фантастично и не менее подозрительно. Вроде как панками числились вы – ну, или мы – а Александр как-то хоп… и революция у него свершилась! Но это все никого не парило, потому что вскоре нам дали поиграть в малом зале Горбуново, и публика закономерно была погружена в шоковое состояние. Я повторил подвиг Нищего, но без такой брутальной концовки мероприятия.

Ну и все. В списках вроде значились, ходить туда ходили, а концертов больше не было. Причем лично мне навсегда стало понятно, чем они все там занимаются. Когда же я полез в шкаф посмотреть на литовки, то с удивлением обнаружил там тексты не только рок групп. Это как раз там какая то студия звукозаписи планировалась. В общем наш вид оттяжки оказался передовым. Все, видимо, ждали какой то специалной музыки, хехех…

…Хотя, вот та же «Амнистия» поменяла формат и пребывала в рамках Лаборатории вплоть до отъезда в Данию. А наша поэзия с уличными реалиями и «секспистоловшиной» оказалась ни к месту. Да и отношения с властями стали уже предельно обострены. Уже после школы я попал на заметку к исследователям человечесткой психики, которым казалось даже в середине 80-х, что в мире причин для беспокойств не существует и протестовать незачем. По-своему они были, конечно, правы; да и успокоительное у них было всегда под рукой – но реалии показали обратное. К тому же их очень увлекал процесс поиска отличий от советского образа жизни, и общий язык мы в принципе находили. Но загреметь в дурку в тот период было запросто; а панкам, с их эпатажным вскрыванием рамок дозволенного и стебом всех проявлений идиотизма, так – в первую очередь: не вписываешься в народ и буянишь, пройдемте на собеседование. А если к тому же иностранной музыки наслушался – типа, поэт и на сцену рвется – так это сразу ПСО. Что в расшифровке звучало как «потенциально социально опасный». И это не смотря на то, что с 84-го года ситуация сама по себе напоминала клиническую. Кстати, это все отразилось и на текстах, и на названиях многих труп того времени. Те же «Э.С.Т.» или «Клиника». Стебали ситуацию многие, но тем, кто попадал под термин «панк», доставалось особенно из-за заметности и чудачеств. Вам, я думаю, не меньше перепадало.

М. Б. За всех не скажу, но мне скучать было некогда. Это отдельная тема. К тому же реально дресскодированных и информационно подкованных было мало. По сравнению с тем же Питером того же периода – единицы. Я сужу не по квартире Алана, где был проходной двор для многих известных ныне деятелей и тусовка в десяток человек, выбиравшаяся на рейды в город.

Просто уличных панк-рокеров было мало. И каждый стоял на своей позиции со своими причинами и историей. Но меломания, дресскод и жажда приключений объединяли. Я не знаю, как развивалась бы события, не будь этого прессинга на внешний вид. Но если бы те усилия, которые были затрачены на погашения и учет всего этого праздника непослушания, были затрачены на поддержку той же молодежи, то кто его знает, как развернулась бы история. По крайней мере, «ирокезного периода» могло и не случится: когда начали прессовать просто за короткие прически и бритые виски, то естественно подростки начали выбривать себе ирокезы. Здесь как раз мы по времени с ленинградскими и эстонскими товарищами по несчастью и подравнялись. Даже еще не зная друг друга в лицо, хотя выезды в Питер случались достаточно часто – и там выплескивалось то, что в Москве было попросту невозможно. Тут ведь все жестко было; сережки из ушей рвали детишкам и забивали не только в подворотнях, но и в отделениях. Поэтому постоянно велись какие то обсуждения по поводу уровня радикализма, которые закономерно привели к выводу, что если он достаточно высок и агрессивен, то можно все.

Но, конечно же, можно было не все; и на улице выхватывалось достаточно, чтобы понять это сразу же. Но рамки продавливались шаг за шагом. Я сам до 86-ого года об ирокезах и не думал. Мне достаточно было той формы, которая уже была и то, что я успел подсмотреть на концерте в ДК Каучук у Sielun Veljet. Это было как раз то, что нужно, чтобы отделить себя от всех – начиная с пэтэушных металлистов и заканчивая снобами-ньювейверами. А потом пошло-поехало, все на ход ноги и втихую от родителей. Я тогда учился в худшколе после образовательной и, говоря дома, что был в школе а в школе еще что-то, активно лазил по всяким мастерским пожилых художников и прочим скоплениям интересных для меня кучкований. Музыканты не интересовали никак, это все восполнялось зарубежными аналогами. И, естественно, стал получать по шапке от реальности, которая смыла все наносное, что в какой-то момент и подвело меня к ирокезной форме. Причем импонировало то, что таких пассажиров подметали тут же, и все перемещения превращались в интересную игру. А потом начали встречаться подобные товарищи: Нацик, Дима с Арменом ходили в солдатских шинелях с короткими ирокезами уже бордового цвета. Единственное, что тогда можно было выжать по цвету, были бордовый, рыжий и блондорандный колера. На Яшке встречался Даня, задумчивый паренек, который так и не влился ни в какое образование. Денис Циклодол, басист «Субботника». Не более 5–6 человек, которые нигде не тусовались, а просто курсировали по городу, сея смех и ужас.

С одной стороны, это было интересно и смешно, а с другой – остановился, все – пройдемте. А проходить хотелось совсем в другую сторону и поэтому устраивались такие перформансы, которые в какой то момент вышли за рамки добра и зла. Модным такое времяпровождение быть не могло по определению. К тому же как раз шло оформление конкретной индейско-ирокезной темы с суицидальным пиратским налетом. Такие юные следопыты, которые наследили так, что не сотрешь. Хотя все были разными; те же худющий и длинный Валерик Золотой с Сашей Писюном ему по пояс и с шевелюрой как у Бонифация, появились на тусовках как Крокодил Гена с Чебурашкой. Одного их вида было достаточно, чтобы испытать массу позитивных эмоций. Обычных же откровенно давила жаба или попросту они не могли найти в себе урода и выставить этот образ на публичное обсуждение, тем самым просто и эффективно выдавив его изнутри.

Л. У. Это просто не каждый мог себе позволить. Если задуматься, то в эту категорию лиц изначально попадали дети из вполне приличных семей. Те же Рин или Гном, Жан – профессорские дети. Свин, Грюн да и многие другие – это все отпрыски семейств, где вся несуразица устройства видна была изнутри и часто обсуждалась. Можно сказать, что и с жиру кто-то бесился. Но жира особого не было. Потому что уходили на «дно», в районы и трущобы, забивая на традиционный столичный снобизм и публично отказываясь от перспективок. Но у каждого, естественно, была своя личная история – у некоторых и история болезни к всему этому прилагалась: за мысли и за внешний вид, который этим мыслям соответствовал. Можно, конечно, проводить параллели с иностранщиной, но здесь все было несколько иначе. И если где-то «панк» прокатывал как шоу, то здесь в столице ситуация действительно раздражала. С одной стороны жлобье, с другой – гопота. И все под шапкой у системы наблюдателей, и ни с кем не разойдешься. Волей-неволей начнешь раздражаться, если не живешь как кот Мурзик, которого можно покормить, потом хвост открутить а потом погладить. Вопросы у многих накапливались. Особенно когда сверху говорили, что все хорошо, а снизу «ага, ага» и занимались своими делами. Многих это устраивало; они шли в студенты штаны просиживать, но когда начали бронь снимать, то закосы от армии и саботаж в это время стали чуть ли не модой. Просто люди себя вычеркивали из дееспособных и на что-либо пригодных. Маргиналов и творческих людей устраивали дворниками и грузчиками. И систему устраивало. Главное, чтоб галочка стояла и справка была. Мол, дурак: справка есть, и вроде бы всем все понятно.

Я не хочу сказать, что все были какими то мудрыми и прозорливыми. Скорее наоборот – никто ничего не понимал. Только одни делали вид, что они что-то понимают, другие философствовали по всем поводам, а остальные забивали на все и занимались своими делами. Или оттягивались кто как умел. Ситуация все это в принципе позволяла. Настолько прогнила сама система и столько было несуразицы. Но большинство плыло по течению, а среди этого всего навстречу выплывали всякие странные люди. Такие как Коля Рокенролл, который как раз приехал в Москву с Германом и Микки. Уже тогда на пафосе диссидента в бегах, железными зубами, мрачный и в кожаном пальто. Они что-то там писали на базе «Чуда Юда», а Хэнк делал вид, что умеет барабанить. Концерты уже собирали всяких разных персонажей, и действие сценой совсем не ограничивалось. Чудили по всем площадям: и на сцене, и в зале, и до и после. Это то, что под гариковскими лозунгами стало известно как «Асса».

И когда устроили вот такую панк-ассу в Горбунова, Ник-Рокенролл опять попал в опалу и собирался свалить в Сибирь. Собрал и я дорогие мне вещи в виде магнитофона и кассет, позвонил Коле и – все, «привет Москва». Он как раз уезжал в Новосибирск. Забились и поехали. Магнитофон где-то в ресторане загнали, чтоб хоть какие-то деньги были. А в Новосибирске попали с корабля на бал. Только приехали, а там как раз день рождение какого-то персонажа из группы «Путти». Хорошая, кстати, группа.

Я приехал с зеленым ирокезом и еще адмиральский китель у меня был. В общем, настоящий главнокомандующий. Там такого стиля вообще не было, за что я сразу был причислен к иностранцам. Выделили нам лежбище, пригласили на открытие местного рок-клуба. Девушка там какая-то из бухгалтерии по совместительству литовала тексты. Я ей честно написал все тексты «Консула» про любовь. Отыграли как обычно, шумно. Ник сделал себе харакири бутылочной «розочкой» и кровью нарисовал звезду со свастикой внутри на сцене. Я себе руки искромсал. Получилось нормальный такой суицидальный перформанс. Перепугали всю местную ячейку, и когда Ник стал вместо песен про любовь петь свои «диссидентские» тексты, смотрим – уже и менты на подходе. Мы в окно гримерки сиганули и опять пустились в бега. Поехали в Омск, потом опять в Новосибирск вернулись. Патрик Хромой еще с нами был. Он как раз в Новосибе и сказал, что Ника «приняли» и надо «ноги делать». Оказывается, это потом уже выяснилось, в Москве уже висели в розыске наши фотографии на стендах «их разыскивают зачем-то», и метания мои уже вышли на уровень всесоюзного розыска. Всех одноклассников шмонали, пробивали все телефонные книжки. И я принял ответственное решение – вернулся в Москву, пришел в ментовку и сказал: «так и так, ничего не понимаю, но отдаю себя в руки советского правосудия». Они обрадовались, стали пробивать явки. Я им все окружные помойки сдал, как место пребывания. Сказал, что, мол, все – я ваш, только вот надо мне с врачом лечащим посоветоваться. Тут же из отделения в диспансер, и в «убежище». Руки за спину, переселяемся. Заперся в «дурке» и отделался полугодом общего режима без особых процедур. В больничке обнаружилось немалое количество музыкантов и поэтов людей с усложненной внутренней духовной конструкцией. Были еще такие персонажи-вредители которые, работая на шоколадной фабрике, нагадили на конвейер и долго пытались объяснить врачам, зачем они это сделали. Видимо, не получилось. Да, путей было немного. Я когда окончил школу, то был вызван на спец-комиссию по делам несовершеннолетних, где меня должны были приговорить к какому то спец ПТУ, потому как работать я отказывался. Статью за тунеядство никто не отменял. Собственно, так и получилось, что после школы я сразу вышел на пенсию. Взял инвалидность, чтоб не отвлекали и занялся личным творчеством. Но полгода, а то и больше выпали напрочь. Что было-то?..

М. Б. Да ничего особенного. Городской культурный центр и правопорядок был поставлен в позу буквы «зю». И опять же, замечу: если бы мальчишек не злили и не стравливали, то, возможно, все было бы по-другому. Поскольку все было достаточно шутейно. А с другой стороны – обидно. Вроде бы все уже разрешено, рок какой-то везде, новое искусство и даже кино; неформалы всякие бредят и тусуются. А рокеров и клоунов прессуют так же. Первые сами за себя постоять могли из-за сплоченных рядов. Хипню за 87-й год сдуло в массе с улиц. Остались либо хипстеры, либо совсем семейные, которым было так же наплевать на все, как и нам. Молодняк забили «люберами» на «Яшке», «Гоголях», в кофейне на Петровке. Здесь особо отличились «лыткаринцы». Была создана мода на то, чтоб меломанов гасить – и их гасили по одиночке: рвали сережки из ушей, стригли панков и хиппей, раздевали модников, вывозили с дискотек и насиловали дискотечных дурочек. Вот такая вот занятость образовалась. Со всей пролетарской ненавистью. Долго это продолжаться не могло, хотя бы на уровне понимания того, что люмпенов и лимиту стравили со средним классом уже несоветского общества.

Л. У. Хотя под эту моду кто только не попадал. Наши перовские, не «Бермуды», косинские тоже рядились во что-то и толпами ездили, как они это называли, «волосатиков погонять». Хотя там, кроме жабы неутомленной и спермотоксикоза, другой идеологии не наблюдалось. А по мне, это все естественно развивалось. Пожилые хиппейцы запросто убирали по базару, «индейцы» цепями велосипедными отмахивались, рокерам грозили издалека.

М. Б. С «панками» вопрос был предельно прозрачен. Но результаты общения были непредсказуемые. От какого-то травматизма до вполне нормальной дружбы на хулиганском флюре. В целом этот прессинг привел к тому, что было застолблено место на Никитской как коммуникативный форпост: выбирался сам собой, слева – кафе на бронной, где зимовали рокеры, через бульвар – МХАТ, на севере «Тишка» и «Патрики». Все под рукой и оперативно связано параллельно уже «люберецкому» Арбату. Откуда три года грозили, но ни разу не пришли. Приходилось наносить визиты самим.

И как-то моментально это хребет мясом оброс. Местные жители быстро успокоились, убедившись, что это не хиппи, которых они под конвоем милиции выковыривали из подвала и чердака булгаковского 302-бис еще в 84-м году. Там вообще в районе «Маяка» достаточно плотная хиппейская коммуникация была, но уже не отсвечивала. На Нежданова тоже был поднят черный флаг в дворике Паши Индюка. Как-то очень резво набрался коллектив человек в двадцать; но это были компании, постоянно курсировавшие, а не тусовка в чистом виде. Когда начались концертные серии начала 88-года и концерты в Зеленом Театре посреди «люберецкого вождества», к «нам» пришла делегация в виде Димы Саббата и Миши Ло, с которыми мы пересекались издалека. Объяснение было предельно кратким: мол, надо так надо – и, кто был и мог, стали участвовать уже в общегородской коммуникации и «зачистках» города от гопоты. Сразу отвалилась часть недееспособных. Зато девушек появилось в количестве еще на первых концертах и многие оттусовывали к нам, постепенно обрастая стилистическими детальками, на которых держался и строился этот подростковый уличный Эльдорадо. Позже даже стиляжьи и хиппейские девушки бросили своих кавалеров и примкнули к этому клубку, потому что этот период действительно был пресмешнейшим Шапито, на арене которого начали появляться транзитные и дальнобойные панки. Да, кстати, про терминологию. Хиппи еще с 85-го года пытались это втиснуть в рамки своих классификаций в виде «пункеров», что решительно отвергалось – и было принято самоназвание «типапанки». Потому что какого хрена? Эстетика была, музыка и стиль, но не более того. И вот как раз такие разночинцы уже перемешались по системным маршрутам между городами. С Киева, Самары, Симферополя, Харькова, Питера… Но все это были единицы на индивидуальных позициях. Когда территория была подчищена, на этом «оазисе» стали появляться какие то девчонки-мальчишки с дальних районов. Укропа привели прямо какие то тетеньки, и термин «тетка» был тут же внедрен в фольклор, как и многие другие. Вслед за яркими «транзитными» стали появляться какие-то мутные и озабоченные. То с Тулы приедут маргиналы, обрезы предложат; то мутанты с Харькова, которые оказались подстриженными хиппями. Чуть ли не на вокзале подстриглись и к этим, к панкам. Но были и смешные. Самым дальнобойным оказался Чук с Камчатки.

Л. У. Но пока это все не наступило, и 88-й год был достаточно активным. К концу этого года вектор общественного мнения как-то резко поменялся. Страна признала, что она панковская, и панк стал моден – и все это спустя два года уличного балагана. Причем, если до этого панков ругали, то с 88-го года «панк» стали по-быстрому превращать в моду. Как будто примиряли население с состоявшимся фактом. Мол, панки это не так уж и страшно, а весело и смешно. Как будто это цирк на манер КВН или отечественной поп-эстрады, которая смешила не меньше панков, окучивая непритязательных пэтэушников. Разве что Ирина Ветлицкая смогла перерасти тот уровень и стать действительным воплощением современной красавицы на тот период. Остальные рубили бабло. Вот тогда, наверное, и началось все это лицемерие под уже неформальное этим брендом. А цирк тот вполне себе травмоопасным был и остается до сих пор. Что там при этом бредила перестроечная журналистика и студенческий самиздат, умом понять сложно. Их попросту не было рядом – и все, что они придумали, было на уровне хипповских баек, которые они про «панков» сочиняли.

М. Б. Я, конечно, разделяю священное «хиппи хейт» но не все. Разные там люди были. Руслан-«царь хиппей», Миша Красноштан, которого все считали художником, но самой громкой его художественной акцией было то что он носил штаны из красного флага и по слухам в предфестивальные дни покрасил причинное место у коня памятника Юрию Долгорукому. Тот же Дрон Лысый, неформальный такой поэт, работал сторожем в тогда еще неотремонтированной церкви на Никитской. Нормальный такой, активный, он вместе с «Провакацией» в Свердловск ездил и принимал участие в эпическом сходняке на Гоголях. Который многие точки над «и» в той системе и поставил. Когда весной, после серии побоищ в ЦПКО, была забита стрелка всем «люберам» планеты – а вместо них понаехало милиции. Были там и хиппейцы: дрогнули слегка и половина стрекоча дала, когда от метро выдвинулась колонна человек в семьдесят. А те, кто устоял, увидели, что это объединенный негодяйский фронт с «Кузни», «Парапета», «Бермуд», «Колоколов» Измайловских, приплыли…

Тогда еще была вручена петиция начальнику милиции, в действенность которой мало кто верил: мол, достало покровительство гопоте. И что или «опека» снимается, или улицы зальются кровью. На тот момент в достаточно пустынном центре было сосредоточено порядка трех сотен малоуправляемых единиц с каким-то непредсказуемым подключением с районов. И это сработало, милиция уже ни с чем не справлялась. На Арбате появился «комитет самообороны» по защите хиппей; а те, кому совсем страшно стало, откочевали в сторону «Туриста». Так что разные были люди – и к концу 88-го уже все достаточно перемешалось. И на концертах, и на улице. На «Твари» стали появляться как битники, так и хипстеры, которые тоже стали зрителями всего этого балагана. Который прокатывался ярким клубком по центрам – то Иосифу Давыдычу Кобзону в «Театр Эстрады» признания вручать, то устроить потешный штурм нигерийского посольства. Но все это быстро превращалось в какой-то неуправляемый бедлам. Но с того момента понятия «рокер» и «панк» стали музыкальными брендами и сближением людей со всеми вытекающими.

Л. У. А что «Провокация?»

М. Б. А ничего. Как раз в тот момент появился паренек из города Кемерова. Смешной, бодрый. Без переднего зуба такой и с гитарой, как он говорил, «люксер». Ну, и предложил ребятам группу сделать. Я на все это скептически смотрел, потому что уже разрывался между художественными акциями, обучением и тусовкой. Но остаться в стороне не мог. Фишер с Укропом поддержали эту идею. Не было барабанщика, поэтому прямо из-за школьной парты был выдернут Паша, тогда еще не Мутабор. Название тоже имело клинический подтекст: так называлась проба на триппер.

И все. Пришли они в роклаб, где на них посмотрели и Опрятаная их приняла без всякого прослушивания и тем более тарификации. Был задан всего лишь один вопрос: антисоветские песни есть? Вот такой вот флёр от вас остался. Засунули их на базу к «матросам», с которыми они дали концерт зрителей на десять в депо трамвайных путей в «жопе дракона». Ну, и как-то надо было помогать – вот как раз к Алану и Гарику их и подтянули. Тут уже Алик Гоч помог с впиской в «фестиваль панка» в ДК Гипротранса и в Свердловск, а я назначил себя художественным руководителем группы. Не, ну действительно смешно. Директор в пятнадцать лет, без паспорта и с нулевым барьером самосохранения.

Я не знаю, как это выглядело со стороны, но нам было весело. Я уже тогда устал от всех «експлойтедов» мира и фанател Sique Sique Sputnik, точнее – от их клоунады. Ну, и винтажная тема тоже интересовала. И вот как раз это совпало с тем, что панк-генералитет узнал, что мутится какой то панк-фестиваль. Решили поучаствовать по-жесткому. Поскольку должность у меня была ответственная, оторвался я на ребятах по-черному… Тогда на рок-эстраде катила муля на шоу и подкрашенность; вот я и устроил парад уродов, каждому по ролевой маске. Только на Паше чего-то фантазия подыссякла; но поскольку он тогда был мальчонка-албинос в тельняшке, я ему просто продолжение этой тельняшке на лице и зафиксировал. Естественно, это все в процессе концерта потекло, и т, е кто был в теме, просто сучили ногами и рыдали от смеха в зале. А перед сценой как резиновый мячик прыгал какой то толстый паренек и визжал: «Боже, какая же это хуйня!!!»

Л. У. «Уксус бенд» тогда никуда не пускали, да и с составом проблемы наблюдались. Но вот в ДК Горького, где все еще были Блинов с Хирургом, все таки удалось. Дима Якомульский помогал, играл вместо Рина, который руку сломал. Спросил еще «а что играть то?» Да что можешь, то и играй. Артем еще какое-то время был, а потом «Амнистия» выехала в Данию в рамках программы «Next Stop» и попросила политического убежища. Нищий тоже уехал, Артем чуть позже. Но не так давно вернулись. А Сруль тогда дал героя и уплыл за границу попросту на весельной лодке. Уплыть не уплыл, но история вышла смешная. Продавливали наглостью и аномальностью все, что продавливалось. Никто вообще не верил, что может получиться. Но получалось. Он и Леха Црушник, позже сделавший свой проект «Насосы и арматуры», подключались к концертной деятельности. Опять же не без пиромана Кокоса, который позже вообще взорвал Хенка – у того обгорело пол-головы и осталась половина от косоворота. Он еще «бешенный Пегас» делал: сигареты, которые взрывались на полдороге. Добрый такой дядечка в очочках, всем покурить предлагал…

А сами самодеятельные концерты делались в каких дремучих гоп-районах. Туда пробивались к началу, а потом, отслушав что-то и побесившись, пробивались уже домой. Самый брутальный был в Сетуни уже к концу года: драки начинались прямо в электричках, потом на пероне, тут же всех маргиналов принимали и по одиночке выпускали опять же под гопников. Кокос тогда еще шумовые бомбы над залом взрывал, чтобы все глохли на какой-то момент. Ввергали в ужас всех!

М. Б. Ну, не знаю… Мы театралов как-то больше любили ввергнуть и надзирателей. Скорее, в растерянность вгоняли. Обычные трудяги без налета советской интеллигентности воспринимали все достаточно радушно: ну, дебилы и дебилы, зато веселые и трогательные. Тем более, генерировались достаточно близкие модели, но в авангардном ключе. Того же Роджера трансформировали в Свердловск в рамках «чистого стиля» и альтернативы «панк-салону». На ногах у него были такие высокие ботинки для металлургов, у которых на носу был наварен резиновый шар, чтобы какие-то болванки ноги не отбивали, джинсы-«варенки» с лампасами из булавок; вниз – кожа, сверху – пальто конусовидное, почти раструбом. А с верхом мучились дольше всего, пока выбор пал на кепку-аэродром, в которых здесь замороженные грузины продавали абхазские мандарины. Получилась такая сбежавшая из «дурки» маргинальная матрешка. Заодно Андрея еще и в «хачика» на время переименовали.

Л. У. Кстати, да: переименоваться можно было на ход ноги. Вошел Ангусом, вышел Гнусом…

М. Б. Со временем появилась как бы параллельная прослойка людей, которые ходили на все эти тусовки как на работу. Все чаще слышалось вместо «он» или «я», «мы» и «наши». Они все были хорошие ребята, но не понимали, что это не кино, которое можно сидеть и наблюдать – и нал многими этими зрителями начинали глумиться старожилы и паразитировать хипстеры. Тот же Лимон с Чапаевым меняли уличное шоу на подростковые возможности и здоровье. Юра так вообще первым делом подмел все умные книжки на тусовке и честно пропил; потом пошло мелкое кидалово и докатилось до насилия, причем далеко не безобидного. Я даже поначалу как-то его отмазывал, но потом забил на это дело. Такое же происходило в стане хиппей, где наметилась дедовщина. Тусовка превращалась в кальку общества, только с элементами дресс-кода, слухами и мифологией по поводу людей, которые действительно генерировали события.

Единственным решением, которое пришло в голову, просто оттусовать всего лишь на «Пушку» или вглубь «Патриков». Этого оказалось достаточно, чтобы та тусовка рассосалась без остатка.

А все продолжали искать и находить приключения, ночами напролет гуляя в зоопарке или тусуясь на «Патриках», «Тишке»… Или в «Трубе», где тоже сложились свои стилистические микромирки. Но вот что я хотел бы узнать, Алексей… Кто тут из нас интервью дает, я или вы?

Л. У. Ситуация дает. А что? Все верно говоришь. Тем более, что я про это могу рассказать? Я то многого видеть не мог, поскольку постоянно находился под присмотром; удавалось как-то вырываться на концерты, где видел уже всех остальных. Активность всегда была вокруг немногих, а остальные соучаствовали присутствием, но больше созерцанием и болтовней. Такая же фигня была, когда на улицы вывалили толпы инженеров и рабочих перед «революцией». Лазили эти самые мужички из «Памяти» и «Мемориала», мутили народ. Ник все с ними воевал активно: он же еще и Кунцевич, помимо того, что Рок-н-ролл. Так что за себя и за пару своих еврейских эритроцитов отпор давал по полной.

Как раз когда появилась прослойка «зрителей» и «поклонников», старожилы улиц как-то сами размежевались. Одни стали превращаться в чудовищ на пределе радикализма; других этот процесс толкнул в сторону понимания, что надо как-то совмещать улицу и новые сложившиеся реалии. Все эти образования были на пике внимания как единственно не депрессивная среда, которая умела праздновать безделье. И ее тоже начали давить уже новыми методами. Но все равно они были вместе вплоть до 90-х. Пока не появилась какая-то смешанная униформа. Уже не настолько вызывающая и опрятная, но на фоне хлынувшего в страну «челночно-кооператорской моды» не менее выделяющаяся. И помимо концертов и тусовочной жизни у всех были свои дела или творчество, чем эта коммуникация и отличалась от тупых посиделок.

Просто сама среда была таковой, что в ней можно было избавиться от трех болезней и подхватить десяток новых. Расслабляться было нельзя, иначе ситуация просто зажёвывала. Я тоже чего-то не припомню, чтоб кто-то себя до девяностых всерьез панками называл. Задачи и стиль совпадали, но вот условия были совсем иные. Выставляли себя и окружающих идиотами, веселились и снимали депресняк, потому что все вокруг уже летело в тартарары, и это не понимали разве что совсем занятые или совсем недалекие люди. Какие тут могут быть объяснения, когда кругом все насторожены, доверия ноль, а комсюки всем дурят мозг про угрозу со стороны западной культуры и мифических фашистов? Хотели фашистов – нате, получите! Панков? Не вопрос! Сатанистов – одну минуточку! Образы создавались, но никто не подписывался в рамках этих образов развлекать обывателя. Веселили себя и товарищей, цепляли прохожих, но работать клоунами никто не собирался. Играли по мелким залам, без претензий. Ставка была на ритм, драйв и состояние исступления. И таких групп было немного.

Помнится, мы посетили «панк-фестиваль» в Крыму. Нас тогда пригласили поиграть вместе с «Чудом», и мы такой ветеранский состав собрали. Гельвин был, ныне покойный Юра Сруль. Как только Гельвин снял майку – сразу полвагона освободилось, татуировки слишком брутальные были. Доехали весело, Встретил нас Гена Труп и транспортировал до места. Потом подтянулись Коля со Стивом, которых кинули на все вещи прямо на вокзале. Ну, и поехали мы в какую-то Краснокаменку. А там вместо фестиваля махач.

Я редко на югах бывал и не знал, что это, оказывается, целая традиция у них такая местная. Сначала какие-то местные гопники забили хиппи. Потом принялись за «новых панков»; те давай разбегаться. Ну, и пришлось, короче, всех забить. Потом еще много слухов об этом бродило. Мол, сонмища гопоты и милиции нас, хиппо-панков изничтожали в девяностые. Смешно. Никому уже не было дела ни до кого. Эстрада существовала отдельно, маргиналы, в нее стремившиеся, – отдельно. Все понятно, управляемо и по своим полочкам. Как и раньше, только теперь к этому добавилась барыжка. Хотя и возможности для проявлений самостоятельности прибавилось тоже.

Потом какое-то время я поиграл в «Крэке». Был период, когда «Уксус бенд» объединялся в разных составах с Хенком, Грихой Пистолсом.

Многие, кто вжился в такие брутальные образы, горели и сгорали. Терять было нечего, кроме своих подростковых позиций, из которых выросли по возрасту. Но общение за рамками формального общества, оно как бы восстанавливало целостность: там было все просто, без наносного. И всё лишнее пытались всем этим невинным бесстыдством выдавить.

А кому-то вместе с совковостью удавалось выдавить из себя и остатки человеческого. Тормозов-то не было. Командиров тоже, хотя у нас всегда были более взрослые товарищи, которые как могли корректировали.

А новое поколение начала девяностых – оно как-то приняло окружающую убогость, подсвеченную новой иллюминацией и в рамках этого депресняка развивалось. Вроде бы всё было уже продавлено: и ситуация, и залы стоят пустые – бери да делай, что хочешь. Но почему-то никто, кроме сквоттеров, ничего не потянул.

В стране уже была в разгаре битва не на жизнь, а насмерть за евроремонты, нефтедоллары. А маргиналов которые в канве стритпанка, который уже смешался с металлистическим трешем и стал похож на хардкор, их травили «черемухой» и наркотой с паленым алкоголем. Отношение к радикалам осталось таким же. Кирилл из «Крэка» на мое день рождение устроил концерт уже после переворота, но забыл предупредить ментов, что это концерт неформальной группы, а не молодежный беспредел. Там же были «Прочие нужды», «Матросская тишина». Но получилось так, что особо никто не выступил. Через какое-то время зал был оцеплен, а все гримерки были залиты «черемухой». Кириллу тогда настучали достаточно серьезно, а мы «сбрызнули» через окна, и только потом, через несколько дней, стали разбираться с органами по поводу произошедшего. Но как факт, всем дали понять, что «свобода», как оказалось, не для всех, а как раз для тех, кто не имея отметки ПСО, мочил друг дружку на улицах девяностых и до сих пор пытается чем-то хороводить и что-то делить. Придумав всем волнениям свои объяснения. Хотя, судя по тому, что улицы давно вернули бомжам и гопоте, понимания тому, что случилось в 80-х так и не наступило.

Всем по фигу, все заняты собой…

тому что случилось в 80-х так и не наступило. Всем по фигу, все заняты собой…

Ник Рок-н-ролл

Фото 11. Ник на концерте в ДК МАИ, Москва 1989 год. Фото Евгения Волкова

Н. Р. Город Оренбург, в, котором выросло то, что все теперь называют Ником Рок-н-роллом, и, наверное, год 74-й тогда был, – там произошел тот самый осознанный сдвиг в моем сознании. Южная граница СССР, вполне себе приличный чистенький советский городок, со шпаной гитарной, прям как сейчас помню…

Иволга в малиннике поет,

Иволга в малиннике тоскует.

Отчего…….

Кто тогда мне это растолкует.

Маялись со скуки подростки, маялись и тосковали по чему-то настоящему. Тогда я впервые написал свои первые романтические стихи, и в ответ в рамках школьной традиции, мне писали эпиграммы «Коля очень странный тип – Коля любит Юрай Хип».

Причем волосы у меня никогда длинными не были, как это тогда назвали бы… сессон.

Возле драмтеатра было тусовочное место – «биржа» у небольшого памятника Ленину. Памятник чугунными перстами указывал местному населению путь в светлое будущее, который по мистическому стечению обстоятельств совпадал с входом в продовольственный магазин. Собирались там меломаны-битники, у которых можно было выцепить модный винил и сорокопятки. В то время строился газопровод «Дружба»; на его строительство приезжали французы, болгары и венгры, у которых можно выкупить «печатки» (пластинки, произведенные в странах соцлагеря). «Скальды», «Илеж», «Локомотив Готэ», «Пудис» из Дойче Демократиш Республика. Забавный рочок. А позже появились Creedence и Smokie. При этом на пластинках советского производства писалось, что это ВИА. И песни «Любовь нельзя купить», «Серебряный молоток» – не дай бог, какой-либо рок: камуфлировали как могли.

Но то, что трындят о периоде запрета и гонений на рок поседевшие длинноволосые комсомольские трубадуры, это, конечно же, бог им судья, но в семьдесят четвертом году было все спокойно. Кто хотел, тот слушал и играл, а кто хотел, мог покинуть родные пенаты по новому указу Л. И. Брежнева, который взял курс на «социализм с человеческим лицом». Причем многие волосатые уехали, а многие из вредности остались. Брежнев озвучил тогда тезис: делайте, что хотите, только не раскачивайте лодку. Но раскачиваться-то хотелось. И не только из-за санаторного режима всеобщего благополучия. Объектами недовольства всегда выступали жлобы, бюрократы, контролировавшие всё, что касалось внутреннего, индивидуального. Больше, чем органы, которые с явной неохотой ввязывались в работу с такими асоциальными элементами.

Наверное, потому, что к началу 80 х весь идеологический энтузиазм выветрился вместе с окончанием послевоенного восстановительного периода, и наступил период жлобства и самодурства со стороны победителей покрупнее к победителям помельче. Которые, в свою очередь, отвечали на «притеснения» мелким воровством, спекуляциями и саботажем. При этом и первые и вторые постепенно превращались в людей разочарованных и скучающих, несмотря на относительное благополучие. Но идеологические шоры не отменяли вплоть до 83-го года минимум, что раздражало в первую очередь молодых людей, которые пытались выразить эту протестную нотку в творчестве.

Я тогда делал свои первые околомузыкальные опыты, и пытался аккорды иностранные насадить на фольклорные местные корни. А играли мы в местах скопления советской аппаратуры, что-то типа 103 го «Электрона». Проще говоря, на танцплощадках занимались подражательством своим меломанским кумирам. Как раз тогда разродилась первая волна уже вполне тяжелого рока.

М. Б. Когда наступило твое тяготению к панк-стилистике, о которой в те годы мало кто знал, но многие уже слышали?

Н. Р. А когда Валерий Овсянников в «Международной Панораме», в заставке, на которой аккомпанировал ВИА «Свит», оповестил советскую общественность, что пришел-де панк-рок… Вот он пришел, причем никто особо музыки-то не слышал – но я интуитивно почувствовал, что раз есть такая новая тема протеста, значит, это как минимум интересно, а как максимум – мое. Тогда я сказал сам себе: «Все, парняга, понеслась».

Я тогда поступил в Челябинский институт культуры на режиссера массовых праздников; протянул я в этой системке три года. Почти все студенты слушали «вражеские голоса»; и в передаче Юрия Осмоловского «Запишите на ваш магнитофон» я услышал, что в СССР появилась группа «Автоматические Удовлетворители». Я считал тогда и считаю сейчас, что Андрей Панов, который многое, конечно, же, впитал от Жени Юфита, был наикрупнейшей фигурой на тот период. И, быть может, не только на тот и для всей страны. Был это конец семидесятых; возможно, самое начало восьмидесятых, сейчас непросто вспомнить. И вот, после той передачи на вопрос декана Ивана Ивановича Козлова: «Кунцевич, вы куда во время урока?» я ответил, что, мол, со Свиньей знакомиться – и удалился в неизвестном направлении. Я уже вовсю музицировал с группой «Мазохист», выплескивая накопившееся внутри, читал стихи рабочим в автобусах и на остановках. Такие, скажем:

Я бежал от сексуальной революции.

От любви я спрятался в подвале.

Но ты шла по оголенным проводам,

И я понял, что люблю тебя.

Я объял тебя колючей проволокой

И спустил на тебя бульдога…

Вот такими речитативами я умудрился смутить как тихо спивающихся и трудящихся, так и за этим всем присматривающих. Выражаясь языком шершавого плаката, я делал свои первые жесты аут контрол; такие вот публичные выходки привели к конфликту с властями, в результате чего мы вместе с мамой вынуждены были переехать в Симферополь.

Лучше от переезда не стало. Стало, возможно, еще хуже: Симферополь был еще более захолустным городком, и конфликты с окружающей действительностью были гораздо жестче. В начале восьмидесятых меня упекли в дурдом в Днепропетровске, когда я в поездке декларировал стихи про любовь и ненависть.

Я был в очередной раз взят на заметку, и это чувство внешнего контроля и гудящие струны в душе, всё это стимулировало жажду быть услышанным – ну и, по возможности, понятым. Не случилось. Да и сейчас не всегда получается. Козырев, например, очень обиделся, когда я сказал, что такое «Наше радио» и что такое их эмоциональный фашизм. В клубах музыкантам просто некогда играть, потому что их вытеснили дискотеки, а музыкальные клоны, похожие друг на друга, заполонили радиоэфир. Это даже не мейнстрим, это – тюрьма для вкуса и индивидуальности.

М. Б. Да, но возвращаемся к теме восьмидесятых. На период информационной блокады официальная пресса сама спровоцировала новое течение ругательными статьями, карикатурами в «Крокодиле». Сработал тот же самый феномен, по которому советским зрителям импонировал хулиганистый волк, а не бесполый комсомольский заяц в мультипликационном сериале «Ну, погоди!». Все, кто хотел не просто самовыразиться, а создать непотребный карикатурный образ, стали выбривать себе виски и рядиться во что попало. Причем вся идеологизированная часть страны, как ни странно, жила ожиданием какой-то глобальной вселенской катастрофы, в силу противостояния сверхдержав. И многим людям с упрощенным сознанием было не до шуток, особенно когда начался афганский конфликт. Люди не улыбались, а стёб неформалов бесил и выводил из себя рядовых граждан.

Н. Р. Здесь я могу согласиться. Когда я нарушил режим своей «ссылки» и появился в столице в начале восьмидесятых, сразу пошел в город искать себе подобных. Нашел «Метлу» и «Пушку». Прошелся по Калининскому проспекту, вдоль которого спилили все кресты с церквей в преддверии Олимпиады. Как раз там моя эйфория первого знакомства с московскими неформалами была прервана ввалившими в кафе ветеранами Афганистана и для многих это закончилось посещением Склифа. Причем тогда-то всех впервые панками и обозвали, что, кстати, порадовало – несмотря на то, что многим досталось.

Но факт есть факт: в Советском Союзе панка в западном понимании не было. Были продвинутые в музыкальном плане молодые люди и девушки, которые уже тогда начали экспериментировать со своим внешним видом, резко выделяясь на общем фоне. При этом все были не сильно радикальными. Спокойными. И правильно было бы их называть не панками, а «постпанками». Но такого уличного стиля не было, и всех называли «ньювейверами».

Причем лейбл «фашисты» был приклеен на них так же быстро, насколько быстро неформалы новой волны стали заполнять улицы различных городов. Просто и тупо. Раз мы коммунисты, те, кто против нас, – фашисты. Этот феномен, основанный на комплексе победителей, давал свои корявые всходы на всех уровнях государства – от комсомольцев до диссидентов; да и в наше время этот феномен узаконен в абсолютно шизофренной форме под именем «красно-коричневые».

М. Б. Да, более страшного лейбла от бывших партизан «партизанам» восьмидесятых трудно было придумать, да и никто и не парился. Термин «спекулянт» и «тунеядец» как-то находили понимание в обывательской среде, исходя из многим понятного чувства «жаба душит», свойственного всем временам и нравам. А здесь сразу и прямо, как по нотам, фа-шиз-ты.

Н. Р. Причем, опять же, в конце семидесятых по экранам страны активно демонстрировались пропагандистские фильмы типа «Обыкновенный фашизм» Михаила Ромма и «Площадь Сан Бабила, 20 часов…» В которых эпилогом шла информация про модную молодежь, неофашиствующих молодчиков и ку-клус-клановцев.

Но чувства у радикально скучающих, да и просто у отвязанных подростков эти кадры вызывали противоречивые. Стройные ряды и эстетика солидарности, визуального сурового мрачного стиля каким-то образом отразились в эпатажных костюмах тех, кого позже было принято называть «панками». Я помню, когда в пригороде Симферополя снимался фильм про войну, я проснулся утром, а город уже оккупировали люди в эсэсовской форме. Кто-то ржет и кричит «наши в городе!»; а я тогда, уже будучи на крючке у органов, устроил шоу в стиле, в котором неформалов допрашивали власти. Подошел к актеру в форме капитана, и докопался – мол, мой дед воевал, а ты тут в фашистской форме разгуливаешь. В общем, с криком «милиция!» актер ретировался с места.

Мой личный надсмотрщик с забавнейшей фамилией Малёванный, потом начал меня песочить: мол, Коля, это же актеры… На что я ему ответил, что я уже совсем запутался, кто здесь актеры, а кто фашисты; вы же меня тоже пытаетесь подтянуть под личину фашиста. Артист-то на самом деле я, а не тот, кто убежал.

Под этот термин подогнули всё что можно: и Pink Floyd, и диско-группу «Чингисхан», потому что в пионерлагерях и на дискотеках распевали альтернативные переводы, которые предъявляли молодежи комсомольцы и милиционеры. Мол, знаете настоящий перевод этой песни? -

«Москау, Москау, закидаем бомбами,

Будет вам Олимпиада. Ах-ха-ха-ха-ха!»

М. Б. Кто этот глюк запустил, так и непонятно, но был он всесоюзным, это точно. И, конечно же, Kiss со своими шрифтом наверняка вызывал непроизвольное сокращение прямой кишки у авторов всего этого бреда.

Н. Р. В общем, никакой последовательности в доводах не было; я забивал на этот весь присмотр и по маршрутам хипповских вписок курсировал по стране – и в Москву, и в Питер, и в Прибалтику.

В Питере, который был не в пример вольнее столицы, я имел прямое отношение к сквоту на Чернышевского, в котором работал проект «НЧ/ВЧ» вместе с Лёхой Сумароковым. Познакомился с Олегом Котельниковым, Свинухом и множеством интереснейших людей: Максом Уханкиным, барабанщицей Кэт, Димой Крысой, Славой Книзелем, царствие ему небесное.

Сразу въехал в систему вписок, сквотов и маршрутов, которые, кстати, существуют и по сей день. Я тогда приехал к своим старым компаньонам по вибрациям – «Желтым почтальонам», а потом поехал на Гауэ, в хипповско-волосатый лагерь, где познакомился с Женей Монахом, и вместе погоняли всю эту полуразложившуюся мутотень. Тогда у меня окончательно произошло внутренне деление для понимания волосатой среды того периода. Да были классные индейцы типа московской дринч-команды; пожилой и бывалый люд, фанаты типа Монаха, художники и музыканты. Но в массе своей в тот период начала появляться абсолютно беспонтовая молодежь, которая, прикрываясь лозунгами «пипл фор пис» на волне афганского конфликта, спекулировала в полудиссидентском стиле по поводу своей никчемности. Они были абсолютно неискренними во всем; и о какой-то доброте и мире речь идти не могла. Именно эти люди потом ходили по городу, пряча волосья под пальтишками и шинелями, и распушали облезлые хвосты на «Гоголях» и в «Сайгоне».

Время расставило всё по местам, и многие участники этого движения остались у разбитого корыта или переквалифицировались в маргиналов других стилистик, разбавляя толпы поклонников «рускаго рока». Но зато эти люди в наше время пишут опусы, апеллируя к собственной революционности – мол, меня даже забрали в милицию и я даже не испугался.

Все мои похождения, конечно же, сопровождалось квартирниками и эпатажным поведением, которое в Москве постоянно приводило то в 108-е отделение рядом с «Пушкой», то в «Березу». Причем в Питере был аналогичный отряд комсомольцев-оперативников под названием чуть ли не «Яблонька», вот такие они все деревянные были. Начинали вежливо знакомиться с документами, а потом всё хамство вылезало в процессе прессинга.

Зато московская милиция, не в пример питерской, под руководством доведенного до самоубийства министра Щелокова была в меру тактична и вежлива еще со времен Олимпиады. И, раз уж пошла такая пляска, тогда стоит сказать, что самыми вежливыми были комитетчики из, если память не изменяет, пятого отдела. По крайней мере, они не провоцировали на ответное хамство и не доводили до истерик и мордобоя, даже во время следствия.

В общем, в результате накопившихся приводов в 85-м году меня сослали в село Удское в Тугуро-Чумиканский район под Хабаровском. И, что удивительно, когда я спускался с трапа самолета, услышал: «Здравствуй, Коля Рок-н-ролл». Матушка сразу обомлела: мол, и здесь всё будет так же, куда же его теперь дальше-то везти? Но на самом деле это просто Андрей Ромашко, старинный товарищ, зависал там в общежитии геологов, и так вот совпало. Андрей тогда предложил шурфы бить вместо музицирования, но я уже встал на рельсы, с которых не было обратного пути.

Хабаровск оказался достаточно консервативным городом, полнившимся легендами о недавно произошедшем здесь и во Владивостоке битническом бунте, устроенном Гариком, высланным еще в семидесятые. При этом приходилось на пальцах объяснять, что уже есть русскоязычный рочок, и что можно народные мотивы и эмоции замешивать на жесткие рокенрольные аккорды.

Там же я познакомился с Микки, царствие ему небесное, и Героем Челюсти, недавно тоже отошедшим в мир иной. Компания была замечательной, но город был скучным на редкость, и я его называл не иначе как Хеллбаровск. Ходил я там в футболке «Are you left? Sorry, I am right» и со ставшем уже элементом фирменного стиля значком свастика + серп и молот. Трек и Пепс, с которыми как раз занимался Гарик, были очень консервативными; так что я, несмотря на ссылку, подорвался в Питер, где познакомился с Хенком из «Чудо-Юдо», посетил новое тусовочное место «треугольник» и «Поганку», где уже появились радикалы новой волны. Это были Кактус, Мухомор, Одинокий, постоянно схлестывавшиеся с нахимовцами и моряками. Людей таких было мало, и их приходилось выискивать. Но порой встречались исключительные персонажи. Девушка была там очень замечательная с позывными Зиги. С ультразелеными волосами и, как тогда было модно, очочки а-ля пятидесятые.

Стиль к этому времени держали четко, причем выискивать эти вещи в Советском Союзе стоило труда немалого. В Питере, кстати, уже появилась группа севастопольских парней. Еще будучи в Симферополе я встретил Гену Трупа и подтянул его к перемещениям, а уже в 86 м встретил его в Питере вместе с товарищами. Все было понятно: жизнь бурлила только в областных центрах, особенно в двух столицах. И постепенно угасала в приморских зонах – будь то Крым, будь то Прибалтика.

Кстати, про трупы и группы. Рок-клуб этот местный пользовался какой-то дурной славой, и я лично называл его Труп-клуб. Когда я приехал в Питер, мне там уже было уготовано местечко «ответственного за андеграунд». Почетная комсомольская должность, но я извинился и объявил, что вольный стрелок и к административным трудам не приучен. Хотя могу сказать при всей той мути… конечно же, были талантливые люди и самобытные музыканты. Те же «Джунгли», «Пикник», «Ноль», «Народное ополчение», «Объект насмешек», «Химера» – коллективы с различными стилистическими пристрастиями, но дух свободы и новаций передавали как надо и на уровне. Застал я тогда и Сашу Башлачева, которого затянула тусовочная трясина, и Майка. Очень удачно тогда открылся «НЧ/ВЧ», где я бился в суицидально-музыкальной истерике с разбитым плафоном от лампы на голове.

В Москве была немного иная ситуация. Было ощущение уже произошедшей революции в сознании. Мы встречались и искренне радовались. Улица была заполнена практически одной молодежью; причем обыватели, видя противостояние неформалов и гопников, уже сделали свой выбор и часто помогали.

Москвичи того периода отличались своим гостеприимством, и это было фирменной маркой столицы. Как раз во второй половине 86 года я заехал в Москву, где встретил Сашу Грюна, который сказал, что сейчас он меня познакомит с небывалыми анархистами. И познакомил… с Гариком. Причем я не помню, жил он тогда у Алана или нет, но компанию он уже набирал для нового проекта. Джоник, Гор Чахал, Уксус, Хирург, Авария – колоритнейшие люди и прекрасные артисты. Я тогда вызвонил Микки с Германом, которые под гариковским руководством вмиг перевоплотились в «панков аристократов». Начались все эти публичные поездки по центрам в суперстильных костюмах.

Ездили мы и в клуб почитателей тяжелого рока «Витязь», в котором председателем был Хирург. Ну и, конечно же, участвовали во всем, что шло в рамках московско-ленинградской «Ассы».

Москву тогда словно прорвало на тему неформальных музыкантов, уличных радикалов и жесткого социального прессинга по всем каналам. Как раз тогда и организовали легендарный концерт «Чудо-Юдо» с перфомансом на сцене, где я в экзальтированном состоянии высказал в микрофон: «это пиздец!» и получил десять суток ареста. Сравните сами с нынешним урлаганским матом группы «Ленинград», которая по эстетике нисколько не напоминает культуру северной столицы.

Тогда как раз я по недомыслию вышел в вестибюль один, и ко мне подвалили люди в штатском и поинтересовались, не я ли был на сцене. На что я им ответил, что я, как хабаровский житель, поддерживающий движение люберов, высказал свою просоветскую позицию по поводу происходящего рок-вакханалии. И тут Авария, несколько назад минут раздевавшаяся на сцене, кричит: «Рокенрольчик, хрен ли ты с лохами там стоишь, пойдем с нами!» Пришлось пойти не с нею, в кабинет к Опрятной, которая запричитала: «откуда ты на мою голову свалился?»… Откуда, откуда – с неба. Причем, когда спецы, которые нашли во мне крайнего, вели дело с целью показательно кого-нибудь закрыть, то попросили местных рок-комсомольцев удостоверить мою личность. На что они сказали, что знать меня не знают. А питерцы, наоборот, прислали бумагу, подтверждающую мою музыкальную хозрасчетную деятельность.

М. Б. Ну да, единство борющихся противоположностей, почти по Гегелю…

Н. Р. Хорошо, что к этому сроку моя ссылка закончилась, и меня прикрутили только на десять суток. И после этого мы с Микки поехали в Вильнюс, где опять меня прессанули на десять суток. Вернулись в Питер, и в декабре я, захватив по дороге Лешу Уксуса, у которого тоже начались проблемы с окружающей действительностью, поехал домой в Хабаровск. Тут надо пояснить, что все мои перемещения отличались от банального бомжевания тем, что я постоянно давал квартирники и перемещался в рамках хипповской системы вписок, поэтому это было не просто шатание, а почти что рейд по тылам противника. Кстати, доехать без приключений не удалось, мы по пути попали на открытие Новосибирского рок-клуба. Там выступали «Путти», Янка Дягилева и Леша Уксус, наряженный в китель, всех очень сильно забавлявший.

В 87-м году, по наводке Коли Мюнхена, я поехал куролесить в Тюмень. Тогда Коля, вытаращив глаза, сказал, что приехали безумные буряты писать о панках. Это была Салаватова – председатель Тюменского рок-клуба, которую я как раз вписал к Книзелю, а потом поехал формировать второй эшелон рока в Сибири. Ехал я с очаровательной агентшей госструктур, я ее называл Гелла, на самом деле она звалась Оксаной Быковец и неплохо смотрелась и в милицейской форме. Тюменская рок-общественность меня просто удивила своей открытостью и честностью (чего уже не было в Питере), и я искренне горел. У них не было какого-то тусовочного места. Но на каждой квартире, куда я попадал, везде были люди, и это поражало. Сибирский народ был более цельным и более сплоченным. Тогда уже поперла тема с саморезами, когда я на выступлениях заливал сцену кровищей.

Где на капле крови вырастает цветок…

Хиппушки и интеллигенты падали в обморок.

А более взрослые и профессиональные исполнители тем временем прицеливались к карману широких масс, окунувшихся в это рок-н-ролльное брожение опять же указанием сверху. Может, оно и к лучшему, поскольку все эти гастрольные туры нашего «русского рока» освободили место для экспериментальных коллективов и независимых организаторов мелких концертов. На несколько лет. Помню, как раз тогда появились очень интересные проекты, такие как «Внезапный Сыч» Малина, или «Юго-запад»…

М. Б. Угу, ты называешь такие имена, которые и бывалым очевидцам вспомнить-то не так уж просто. А вот группу «Калий» помнишь?

Н. Р. Бог ты мой! Ну надо же… достаточно неожиданное вскрытие и всплытие из глубин небытия и памяти.

М. Б. Период открытия по всей стране рок-клубов вообще знаменателен единовременным всплытием порядка двух сотен самодеятельных коллективов. Часть из которых имела какой-то музыкальный багаж полуподполья, как, например, в Киеве и Харькове, где таких групп было что-то около тридцати. Но широкой общественности стало известно менее десятка. Многие хотели, но не многие смогли, а кого-то просто подкосила вся эта свистопляска вокруг хозрасчет-рока.

А сколько студентов влилось в неформальные течения, которые на этот момент носили брутальный стритовый характер несоглашенцев. Тот же ныне покойный Дохлый(И.Летов), пытавшийся вписаться в эти концертные схемы, но попавший туда только в 90-е на панковском флёре. Тогда и в Москве появилась целая плеяда не таких уж бесталанный полустуденческих коллективов, которые пустились в это рокенролльное приключение. Те же «Пого», «Ногу свело», «Наив»…

Н. Р. А в Тюмени и других городах Зауралья все эти схемы были в зачаточном состоянии, но волна докатилась и туда. Люди записывались на квартирах и выкладывались по полной на небольших концертах и квартирниках. Я тогда зачитывал своими словами окружающую действительность:

Диктатура диктует диктатору.

Долой демократию!

Да здравствует!

Дребезжат демонстранты…

На квартирниках не было этого барьера сцены между артистом и зрителем, все были вместе и заряжались друг от друга. Это то ощущение, которое не сильно знакомо новым исполнителям и тем самым рок-эстрадным певцам, которые очень быстро об этом состоянии забыли. Хотя, кто знает, – может, еще тогда, закатывая глаза, они представляли себя на сцене в Кремлевском дворце съездов. Тогда, да и сейчас, мотив «все по честному» лежал в основе взаимоотношений, поэтому не удержусь… Скажу, что все эти наши рок-идолы перестройки – нарциссирующие мутанты, которые, кроме себя и аплодисментов, ничего не видят. Бог им судья за весь этот неискренний пустопорожний бред на сцене, за все эти закулисные поливания друг друга, и свойства, мягко говоря, не украшающие даже обыкновенных жлобов.

Радикалы и экспериментаторы вели себя иначе. Истерики на грани исступления, вместо пафосного кривляния – нечеловеческий драйв. Не менее образные, но искренние, простые стихи вместо лукавого умствования: то, за что тусовка, многие из которых тоже могли оказаться на сцене, их ценила. Причем достаточно было одной неискренней засветки, и тусовка просто вставала и выходила из зала. А нарциссы такой ситуации не выносили. Публика всегда решала все, причем вне зависимости от количества. Тут, кстати, уместно было бы просто процитировать Юру Наумова, к которому разные люди по разному относятся… Но если говорить о песнях, то для меня это был один из флагманов этого направления:

В свете столиц, вдоль растерянных улиц.

Перемещаясь растрепанным войском.

Мое поколение впервые столкнулось

С тем, что стальная стена растекается воском.

Вчерашний палач, будто праведный друг,

Призвал всех идти на кровавую битву.

И я поначалу ему чуть не поверил

Но заметил, в руке его спрятана бритва.

А на посошок

Рокенролльное шоу.

Пред стадом баранов

С демонстрацией незаживающих ран.

Вот приблизительно так я и встретил события 91-го года. И хорошо, что их я застал не в Москве. Тогда я выехал из Владивостока в Тюмень с такой группой «Чертовы куклы», которых не имеет смысла путать с питерским аналогом. Из них остался в живых только Сергей Фень. Ездили по стране и взрывали первые молодежные клубы. Причем чувство были смешанные. С одной стороны было чувство некой победы, с другой стороны – полное недоумение по поводу того, что нас (имеется в виду экспериментальные рок-группы, к которым прислушивались и поддерживали) начали заменять. Интуиция работала исправно, и так оно в итоге и оказалось: эстрадой был создан миф о том, что рокеры воюют с попсовиками, и под термин «рокер» подвели всех этих пареньков с гитарами, готовых получать за это дивиденды и аплодисменты. Связка ДДТ-Газпром – это смешно. Хотя, наверное, грустно.

М. Б. А Свердловский рок-клуб ты застал?

Н. Р. При всем уважении к людям, которые клали усилия, чтобы делать там фестивали, при всем уважении к первопроходцам – «Урфин Джюсу» и «Треку», который прессанули еще в начале восьмидесятых… то, что я застал в городе на начало девяностых, мне напоминало магазин продажи дешевого белья. Приглаженного, причесанного и рафинированного. Я имею в виду все эти студенческие посиделки в архитектурном вузе, которые с подачи первых деятелей от шоу-бизнеса потом продавались направо и налево в Москве и Питере. Реальных движений там было мало, как не было и обилия неформалов в городе.

М. Б. Зато были такие группы как «Августейшие» и «Смысловые галлюцинации». Со своей немногочисленной публикой.

Н. Р. Были, но пробиться куда-либо было почти невозможно. Самодеятельные фестивали, как некогда в Казюкасе и Подольске, уже отгремели. В самом начале девяностых, во всё еще Союзе появилась плеяда менеджеров, которые решали вместо публики быть концерту или не быть. По количеству предварительно проданных билетов. Я помню, как был отменен совместный концерт с «Ва-Банком» только потому, что их директор Оля Барабошкина посчитала количество гульденов, постриженных на предварительной продаже недостаточным, а мне потом пришлось отвечать перед толпой подростков, собравшихся перед кинотеатром «Улан-Батор», где все должно было происходить. Беспредел переходного периода и иллюзии кружили головы многим.

При этом новое поколение, которым забивали голову новым радио, все-таки находило в себе силы организовывать какие-то клубы и концерты. И Света Ельчанинова тому пример. Пожилые начинатели тоже что-то делали и помогали издавать некоммерческую музыку.

Хотя фестивали «Индюки» и «Сырки», которые отруливали Гурьев и компания, я тогда игнорировал и поэтому, возможно, сохранился от лишних разочарований. Мы как-то привыкли к небольшим ДК и пусть малочисленной, но своей публике. Они все молодцы, как и Наташа Комета. Они старались и делали, но, по-моему, сами запутались в противоречиях и целях. Зачем они потянули всю эту сырую самодеятельность в большие официальные залы? Когда мы, по сути, были настоящими дезертирами зарождающегося шоу-бизнеса. Это кстати, отражалось во внешнем виде тех, кого обозначали панками. Они во многом отличались от остальных маргиналов музыкальных «рингов» и «олимпов». Публичное музыкальное дезертирство от армии непритязательных поклонников.

Нынешняя ситуация еще более забавная. Люди в восьмидесятые по крупицам собирали информацию о новшествах, клали на эту базу свои эмоции и внутренний надрыв. А в девяностые по известным меркантильным причинам, под маркой стремления к профессионализму, начались конкретные закосы под уже известные иностранные коллективы. Мало того, что просто косить – мы тоже многим подражали в музыкальном плане. Но эти в силу своей слабохарактерности стали управляемы различными авантюристами. И потихоньку стали вытеснять первопроходцев со сцен, переозвучивая старые идеи на новый лад.

Вся эта неискренность достаточно чутко воспринимается подростками, и где теперь вся эта армия поклонников «русского рока», к которым апеллировали дельцы в середине девяностых? Это инвалиды, которые тянулись к чему-то более искреннему, чем окружающая среда, а им просто наплевали в душу. И теперь удивляются: мол, как это так, мы же вроде все разрешили, и даже поддержали…

Искренность не продается.

В этом причина, по которой рулилы от официоза пытаются представить многие распавшиеся и ушедшие обратно в маргиналии коллективы искренних психопатов как неких аутсайдеров от шоу-бизнеса. И тут есть определенный кайф. Чем «аутсайдернее» группа, тем ближе она к тем самым неугаженным подростковым сознаниям и тем начинаниям, которые были заложены еще в восьмидесятые. В этом списке лучше или не быть вовсе или возглавлять его с конца. Смысл и ценность андеграунда в его позиции быть на острие событий и одновременно в стороне от формализма. По мне, так все эти музыкальные топы продаж девяностых, в нынешних реалиях выглядят как приговор.

При этом я искренне не понимаю всех этих причитаний от деятелей «русского рока»: мол, все пропало, все ушло. Рок в этой стране состоялся как жанр, пускай и не совсем их усилиями. Но он состоялся, и с 88-го года состоялась и рок-эстрада. Если этих эстрадных исполнителей не устраивают их денежные сборы, то незачем обвинять то, благодаря чему они до сих пор при деле. Проблема же не в роке, а в том, что этот бунт превратился в эстраду для малоимущих, вне деления на стилистические жанры. Я, например, тоже играю в эту игру, начиная с 2000 года; и делаю это без внутреннего дискомфорта, потому что сижу на том еще эмоциональном заряде. И у меня хватает ума не сравнивать то, что происходило в музыке в середине 20 го века за рубежом, с тем, что творилось здесь в последние два десятилетия.

Под конец можно сказать, что я до сих пор в здравой памяти и скорблю по тем, кого уже нет рядом; считаю, что пусть это всё была война не на жизнь с ветряными мельницами, пусть для кого-то это большое рокенрольное путешествие стало дорогой в один конец… Но это был самый глобальный и классный эксперимент, выявившим всю сущность прогнившего общества того периода, и имя этого эксперимента… Out control.

Джордж Бардадим

Фото 12. Развалины Херсонеса, Ольга Рыжая и Татьяна Гордейчук, Севастополь, 1992 год. Из архива Ольги Рыжей

М. Б. Как ты очутился на Камчатке?

Д. Б. Я жил на Камчатке, всю дорогу.

М. Б. Стоп. Жил на Камчатке, а потом приехал снова на Камчатку? Ничего не понимаю… Подожди, а как ты в Севастополь попал, просто взял и поехал? Или это было…

Д. Б. Да вот захотелось… Море, солнце! Тем более, что я там родился. М. Б. Вот, теперь мне хоть чего-то стало ясно.

Д. Б. Просто я из Севастополя в три года уехал с родителями на Камчатку, и жил там всю свою сознательную жизнь до окончания школы. И в Петропавловске-Камчатском рос. Году в 83-м я познакомился с Вовой Клыпиным, тогда мы и начали музыку альтернативную слушать, только в то время такого слова не знали ещё. Осознание постепенно пришло, а сначала просто крутизны хотелось. С информацией тогда проблемы были, и мы всячески извращались, чтобы добыть её. Помню, в кино ходили раз пятнадцать подряд, только из-за того, что там секунд тридцать показывали лондонских панков. Так образы для соответствия и добывали. Кожаные косухи позже пришли, а тогда одежду в основном в «комках» покупали. Там яркие вещи очень дёшево стоили; видимо, в то время на них спрос небольшой был. Волосы стригли и красили сами, потом, правда, за это по морде получали на улицах и в ментовках. Вот так всё и начиналось.

М. Б. А татуировка когда пришла?

Д. Б. Да примерно тогда же. Вова Клыпин в пьяном угаре сделал мне швейной иголкой и намотанной на неё ниткой какую-то хрень на среднем пальце руки, традиционно употреблявшимся для приветствия субъектов окружающей среды. Потом ещё было несколько экспериментов с этим «оборудованием», после которых всё на время затихло.

Тогда вся тусовка ограничивалась алкоголем, музыкой и созданием образа внешнего вида, а татуировка началась позже, уже в Питере, с журнала Kerrang, в котором была фотка группы Rose Tattoo. Маленькая, где-то пять на три сантиметра, и на ней эти парни, все в татуировках цветных, присутствовали. Я тогда в первый раз такое увидел, и информации по этой теме, конечно же, не было. Как и всего остального. Журнал этот каким-то чудом попал к нам с Вовой в руки. Причем, как попал, так и ушел куда-то. Но когда речь заходила о татуировках, мы его постоянно поминали как аргумент в «дискуссиях». А споры, естественно, были о том, что круто, что не круто. И когда говорили, что видели на фотке цветные татуировки, нам мало кто верил. Но информация запала в душу, поэтому потом и начались многочисленные эксперименты с различными составами красок.

М. Б. Тушь «Колибри»?

Д. Б. Нуда. Ещё акварель медовая и другая всякая хрень. В какой-то момент я с Камчатки переехал в Питер и уже затем в Севастополь. Пару лет по переезду никаких татуировок не делал вообще. Только пиво пил и веселился. В дурке пару раз отлежал, за попытки суицида. В тот период в Афганистан забирали, куда попадать совсем не хотелось, и это был самый дешевый способ закрыть для себя все вопросы с армией. И вот когда я после этого поехал на пару недель на Камчатку, просто в гости по старой памяти, там опять вернулась тема с татуированием. Мы с Вовой поехали в «Детский мир», где в отделе бижутерии купили заводную бритву «Спутник» и базовый набор для сборки своей первой татуировочной машинки: пластилин, чёрную чертёжную тушь с козеином и всякие мелкие фишки, чтобы машину сделать. Нюансы подсказал какой-то уголовник. Он сказал, что нужна пуговица от рубашки, и струна от гитары, обязательно третья.

М. Б. Похоже, пожирнее контур хотел. Ну, и как вы? На пару, как в фильме Данелии «Сережа»?

Д. Б. Чего? Это который – «Ой? Иди домой!..»? Конечно, конечно, помню! Наверное, тот фильм тоже как-то повлиял. Но на подсознание. Осознан этот факт был, наверное, позже. А с того момента я начал делать татуировки регулярно. Человек десять я там сделал, причем некоторых очень брутально. Одним из них Вова Клыпин и был.

М. Б. Ну и как, Вова был счастлив?

Д. Б. О, да! Он до сих пор мне спасибо говорит при встрече.

М. Б. Ну, у нас свой чемпионат по брутальности тоже был. Наверное, мотив с анархией, сделанный попросту гвоздем, может по праву чемпионствовать и поныне. А у вас мотивы какие-то были в татуировках?

Д. Б. Конечно были. Одними из первых мотивов для вдохновения послужили очень прикольные карикатуры из газеты французских коммунистов «Юманитэ Диманш». Не было тогда никакой инфы о татуировках, поэтому мы своим путем и пошли. Всякие весёлые штуки делали. Всё окружающее стебалось по-черному, да и на самом деле было смешно. Все эти представления о советской норме и счастье, которые стали карикатурой на самое себя.

Очутившись в Севастополе, я начал рисовать свои первые татуировочные эскизы. Тогда же пришло осознание того, что надо модернизировать татуировочную машину. Первая, как я уже говорил, была сделана из бритвы, гитарной струны и пуговицы, и всё это крепилось на пластилине. Я чувствовал, что это совсем несерьезная конструкция. Да – помню, чуть позже, в «Комсомольской правде», кажется, встретилась статья про Маврика. И, в принципе, она дала понять, что мы не одиноки в своих стремлениях и послужила наиболее реальным толчком для осознания того, что нужно двигаться вперед. К тому моменту я был вполне матерым и стал выдумывать какие-то новые конструкции татуировочные, чтобы всё было не на пластилине, а более солидно. Я, знаешь, выстрогал из деревяшки этакую фигню, по типу приклада оружейного, обмотал изолентой моторчик, купленный, опять же, в «Детском мире»… Во насколько этот магазин универсален был!

М. Б. Подожди, моторчик от чего? От моделек, что ли? Он ведь слабоватый.

Д. Б. Да-да, для моделек. Не, он вполне нормальный, только на длительную работу рассчитан не был. А так по скорости – нормально.

М. Б. А я вот использовал моторчик от дрели. Просто внагляк отобрал у знакомых дрель, и выковырял его оттуда. Скорость оборотов была адская, тридцать оборотов в секунду, но я позже приноровился бить так, чтобы шрамов уже не оставалось.

Д. Б. Круто. А у меня потом, уже в Питере, ту машину чел один купить даже хотел за какие-то немыслимые деньги. Валера Трушин, который играл в «Бригадном подряде», а потом в «Бироцефалах», хотел взять ее аж за двадцать пять рублей. По тем временам это были немалые деньги. Я помню, делал татуировку одной американке всего за десятку!

М. Б. А кому и что в основном колол-то?

Д. Б. Друзьям-панкам, конечно же. За ящичком пива. Информативные дизайны, то есть элементы стиля, содержащие какие-то лозунги, типа эксплоитедовского черепа с гребнем и с надписью «No Future» или «Destroy and Hate». Значки «Анархия» и всякое такое. При этом рисовал и срисовывал все подряд. Даже появившиеся рекламные полиэтиленовые пакеты в ход шли. На них тогда кооператоры всю мощь своей фантазии выплёскивали.

М. Б. Какая околомузыкальная атрибутика была популярна в среде местных неформальных рок-групп?

Д. Б. Ну, кроме эксплоитедовского черепа, пожалуй, редко такая атрибутика была востребована. В основном всё на политике строилось. Анархия, фашизм и прочая чушь – всё, что могло быть противопоставлено существующей власти. Рок-музыканты в Севастополе вообще не очень осознавали необходимости татуироваться. Они у нас поначалу вообще как-то отдельно от остальной тусы находились, это позже всё смешалось. Первыми из них рокабильщики и панки стали проявлять интерес к татуировкам, позже металлисты.

М. Б. У нас всё по-другому было. То есть так же, но в другой последовательности по стилям.

Д. Б. До нас информация гораздо позже доходила, потому что Севастополь далеко. Хоть он тогда еще не украинский был, но всё равно далеко. За инфой и материалами татуировочными надо было ехать, поэтому цветные краски не все у меня были. Пробовал смешивать, но редко что-то нормальное из этого получалось из-за разной плотности. Распространённую тушь «Кальмар» я вообще не использовал, не было её. «Колибри» была. Я её выпаривал слегка, чтобы легче вбивалась, и точно знал, на какие цвета медовой акварели аллергия может быть. Всё на себе пробовал. Красная гуашь, к примеру, очень долго зажить не могла. Но в целом, как сейчас говорят, я был вполне продвинутым. Параллельно ковырялся с оборудованием, пытался модернизировать машинки, делая их из шприцов и других подручных материалов.

М. Б. Это все любопытно, но всё же хотелось бы понять вашу севастопольскую тусовку.

Д. Б. В Севастополе тусовка была очень весёлая и достаточно многочисленная. Сначала панков не очень много было, в основном металлисты и хиппи. Хоть у всех интересы и разные были, но из-за того, что город небольшой, все довольно дружно жили. Часто бухали вместе.

Ко мне иногда питерские друзья приезжали – Крыса, Вова Клыпин опять же. Однажды даже Кактус пожаловал с Копой. Из Кёнига Полковник, Чёрт и Коля Дрозд бывали у меня. В такие периоды веселью предела не было. Однажды пошли прогуляться по руинам Херсонеса, ну, и менты нас забрали, как обычно. В отделении Крыса сразу по привычке вены на руке вскрыл, порез рукавом закрыл и сидит, курит. Мент с усами прибегает, орёт: «Ты что! Здесь курить нельзя!» Ну, Крыса говорит: «Хорошо, не буду». Берёт, рукав задирает и тушит хабарик в ране. Мент чуть сознания не лишился. Тогда такие вещи веселили.

Сам я тоже изредка в гости ездил. В основном, в Питер, но бывало и дальше. Однажды мы хорошо прокатились в Свердловск и Новосибирск через Челябинск. Это, кстати, в 88-м случилось. Ник Рок-н-ролл тогда только из ссылки в Симферополь вернулся, собрал там группу «Второй Эшелон» и поехал на гастроли в Сибирь. Ну, и я с ними. Надо сказать, что в поезде без билета так далеко ехать – задача не из лёгких! Для меня эта поездка спецприёмником закончилась: забрали, конечно, за внешний вид. Они к такому у себя там не очень привычны были. Но всё обошлось, через пару недель отпустили – после того, как я голодовку объявил.

Кстати, на тусовке в Севастополе я и познакомился с Тарасом. Нашли мы друг друга очень просто. Поскольку многие общались на почве увлечения панк-роком, а у Тараса в тот период была панк-группа «Самоликвидатор». Они сначала что-то типа «Гражданской Обороны» играли, потом Exploited повлиял. Тексты у него в то время очень серьёзные были… Несколько магнитных альбомов вышло даже, ну и концерты были, конечно.

Панки тогда в большинстве своём только и делали, что занимались публичным саморазрушением и брутальным творчеством. Ну, и Гена Труп там присутствовал поначалу. Как коммуникативное звено. Я ему татуировки делал, а он тогда ничего не умел, посему сам я какое-то время оставался без порции корявых татуировок, за этим к Тарасу и обратился. За помощью…

М. Б. Зато позже Труп в Москве отметился. Пришел на тусу – а все руки сплошняком непонятно в чём.

Д. Б. Моя работа, хе-хе-хе. Тарас, помню, на нём рисовал, а я делал.

М. Б. Да, и он говорит: а чего у вас так мало татух. А у нас тогда все мотивы локально разбросаны были, исключительно все по делу. «Чемоданный» подход: где побывал, что встретил, то и зафиксировал. Ему тогда вежливо так намекнули, что такого много и не нужно. Большими объемами в конце восьмидесятых никто не забивался. Все были уверены, что впереди таких чемоданных событий много, так что лучше не торопиться.

Д. Б. В принципе, у нас примерно тоже так было. Мы на Трупе экспериментировали просто, выясняя, чем эти рисунки лучше между собой связывать. Он не против был!

А дальше мы с Тарасом начали работать в тесном сотрудничестве. Это все происходило у меня дома. У Тараса за плечами был большой художественный опыт; он занимался дизайнами, и получалось это у него намного лучше, чем у меня. Образовался поточный метод. Ко мне приходит клиент с какой-то там идеей, я звоню Тарасу, прошу его нарисовать, и он уже через некоторое время привозит готовый дизайн. Бывало и так, что я начинаю делать татуировку – Тарас продолжает. Кстати, Труп из той московской поездки привез кучу всяких рисунков, среди которых были и твои.

М. Б. Да, тогда я был уже известный в узких кругах работник карикатурного жанра, засеявший своими карикатурами площадь от Прибалтики до Барнаула. И одну из карикатур все-таки присадил и на себя. В Питере. Там был такой кольщик, Орел. У него много кто перенял навыки раскрашивать сверстников.

Д. Б. А мы с Тарасом, помню, в четыре руки начинали делать татуировку басисту из «Самоликвидатора», твой эскиз использовали. Это был зомби с расколотой башней.

М. Б. Да, это дело я любил. Делал в промежутках между городскими зарисовками какие-то килограммы дурацких рисунков для себя и маргиналов, а они как-то конвейерно куда-то расходились по маргиналам. Но я ничего не продавал, хотя знал, что отдельные пассажиры затеивали на этом какой-то незамысловатый бизнес. Поэтому отсюда вопрос: а что представлял из себя местный контингент добровольцев?

Д. Б. Неформалы. Их там было предостаточно: знавших друг друга в лицо и поделённых на группы по музыкально-стилистическим предпочтениям. Я тяготел к панковскому веселому стилю. Рядились тогда во всё что ни попадя и веселили друг друга, пугая обывателей. Но не только из этой тусовки люди татуировались. То есть клиенты и со стороны приходили. Непонятно, каким образом нас находили вообще. Хотя… город маленький. Находили как-то, звонили, заказывали. Возможно, потому, что мы все были на виду. В Питере тусовка была на порядок больше, и татуированных там было намного больше. Но я там, как говорил уже, в середине восьмидесятых не татуировал; просто тусовался, и это было увлекательно.

А в Севастополе первые пару лет этот процесс у нас проходил исключительно с помощью переделанных заводных бритв и самоделок разных. Только несколько позже мы стали задумываться о том, чтобы как-то усовершенствовать технику. Ну, то есть меня этот вопрос тогда не сильно тревожил, я вообще не думал о том, чтобы профессиональную машину сделать. А Тарас уже начал нам перспективы какие-то прорабатывать. Соответственно, стали заказывать какие-то детали у каких-то токарей. Но в большинстве случаев качество не устраивало. Половину сразу же браковали; ну, это и естественно: раньше этих ребят живые деньги не интересовали, а за бутылку чё хорошего можно сделать? И в году эдак 92-93-м у нас появился первый опытный образец индукционной машины, хотя сделан он был не совсем правильно. Всё потому, что информации вообще никакой не было. Ориентировались только по внешнему виду, взятому из журнала какого-то татуировочного, драного и очень старого. Фотография, как помнится, была пять на пять, не больше: на ней какой-то татуировщик машину в руках держал. Удивительно, но этого оказалось достаточно! Тарас проконсультировался со своим приятелем, который занимался радиоэлектроникой. И тот подсказал, куда нам нужно двигаться. Потом было еще что-то ужасное, с алюминиевой рамой.

Эта машина уже работала реально. Вот именно так как надо. Мы это осознали очень четко и поняли, что делать дальше. Я помню свои ощущения тогдашние, потому что глубина перспективы чувствовалась… Чувствовалось, что просто бездонная пропасть в этой области открывается. И что если мы сами будем велосипед продолжать изобретать, то всё это на долгие годы затянется.

Тарас примерно в то же самое время начал ездить в Питер и делать татуировки там, а я как бы наслаждался покоем и никуда ездить не хотел. Море, пиво, солнце… Я остался и продолжал заниматься рисованием. Не академическим конечно, а неформальным, так сказать, рисовал всякую хрень. Все мои интересы в искусстве сводились тогда только к татуированию. То есть татуировки – круто, а какие-то там картины – это мазня да и только…

Хотя стремление освоить какие-то азы, наверное, все-таки было. Сначала я тренировался делать рисунки на тряпках, расписывать какие-то вещи из одежды. В рамках панковской крутизны самодеятельность в одежде очень приветствовалась. Так генерировались только злобные образы, но не сама жестокость; не было того, что сейчас рекомендуют через страницы дерьмовых самоучителей по татуировке.

М. Б. Делать это сразу на людях?

Д. Б. Ну да, у них там написано в самоучителе этом… Типа, поймайте какого-нибудь бомжа, и за бутылку водки он согласится на это. Чушь какая-то…

Стремление к самообразованию, наверное, давало свои плоды. К примеру, чтобы нарисовать череп правильно, я использовал фотографии людей из журналов посторонних… как бы старался преобразить их, что ли. Возможно, отсюда тяга к реализму и пошла. С черепов. Хотелось сделать череп так, чтобы он выглядел очень реалистично. Ну и красиво, соответственно.

Конечно, сначала была антиэстетская тема: всё криво и смешно. Чем хуже – тем лучше. Но, наверное, все проходили эту стадию. Что же касается самих дизайнов в татуировке, то тут мы всё время старались заглянуть немного вперед, изобретая свой собственный подход к этому.

М. Б. В России тогда уже появилось много иностранных журналов, и стали понятны многие тенденции в обильном татуировании. И все старались размещать эти мотивы так, чтобы тему можно было потом выгодно продолжить.

Д. Б. Это нормальная тема и сейчас. Тут ничего не изменилось. Любой человек, начинающий делать себе татуировку, должен задумываться о том, что будет дальше и как всё это связать в будущем. Раньше, судя по олдскульным темам, это решали гораздо проще: как ты говорил, чемоданным методом. Хотя это, конечно, вопрос стиля… А у тебя какие мысли по этому поводу?

М. Б. Для меня достаточно просто автографов моих некоторых знакомых определенного периода. Причем они развиваются как-то вообще отдельно от меня: появляются, встречаются… Встретились, покалякали, чего-то сделали – да и всё. Для меня не важен результат, я не особо мнительный. Для меня это отличный повод встретиться-поболтать. Да ещё и поиронизировать на тему процесса.

Д. Б. Да уж… Здесь, в Питере, всё было и остаётся совершенно по-другому. Наверное, потому что всё не так равномерно развивалось в плане техники татуировок… ну, или я чего-то не знаю. Мы вот с Тарасом постоянно советовались друг с другом, и, возможно, из-за этого прогресс был. До сих пор у многих татуировщиков здесь натянутые отношения, из-за какой-то мифической конкуренции.

М. Б. Эти комплексы нам известны как побочный продукт самодеятельности и самообразования…

Д. Б. Об этом и речь. Тарас раньше часто ездил работать в Питер. В то время он и познакомился с Юрой Скандалистом. Тот, похоже, охотно со многими контактировал, делился информацией и даже материалами: красками там, иголками. Тарас привозил кое-что от Скандалиста и также делился знаниями со мной. Вот ко мне вся информация таким путём и поступала, и это давало мне повод для размышлений.

М. Б. Юра тогда с Володей Би Джо общался и строил какие-то совместные планы. Но это размышления о перспективах, а что с литературой? Не сильно художествен но й…

Д. Б. Тогда меня особенно впечатляли только новые журналы татуировочные, иная печатная информация отсутствовала. Как тогда, так и сейчас, собственно. По сути, единственная книга Анжея Ельски до сих пор является самой грамотной из всего, что напечатано по-русски. К сожалению…

Постепенно мы стали более осознанно подходить к делу; начали разделять для себя татуировочные машины на контурные и закрасочные, экспериментировали с различными иголками, активно добывали знания по дезинфекции и стерилизации. И такая деятельность, естественно, приносила ощутимые результаты. К тому моменту, когда в Москве проходила конвенция… в 95-м это было, да? Я как бы уже почувствовал себя абсолютно готовым в ней участвовать. Жалко, что узнал об этой тусовке буквально за пару дней до начала – поэтому и не приехал. Просто не имел физической возможности туда поехать. Мои приятели, которые тогда побывали в Москве, привезли мне афишу и флайер салона «Инки» с автографом и пожеланиями какого-то татуировщика американского, я её на стенку повесил. Это стимулировало.

Находясь в Севастополе, я работал достаточно часто. В то время там работы очень много было, а в отсутствие Тараса только я один там татуировки и делал. Как раз примерно в 95-м году или за год до этого, я стал просить деньги за свою работу. До того я ее оценивал пустыми пивными банками, для коллекции…

М. Б. Пересчет площади сантиметрами?

Д. Б. Конечно. У меня специальная приспособа была: пластиковая пленка, прозрачная, расчерченная по сантиметрам на квадраты. Накладываешь её на рисунок и банально считаешь деньги. Слишком больших рисунков в то время никто не хотел делать, поэтому и считать легко было. Помню, как-то мне подарили календарь с работами Литвы, и я тогда опешил оттого, что делают в Москве, какие там объемы работ. У нас такого не было.

М. Б. При этом информационная составляющая в московском стиле присутствовала всегда: каким бы ни было воплощение, всё равно должна быть смысловая нагрузка, чтобы не человек представлял татуировку, а татуировка человека. Понимаешь, о чем я?

Д. Б. Я прекрасно понимаю. Но в то время я этому большого значения не придавал. Да и сейчас, честно говоря, я не всегда это делаю, потому что публика изменилась и ценности другие. Я всегда старался делать упор именно на зрелищность и на качество исполнения, считая, что основной смысл именно в этом. И только позже пришло понимание таких вещей как композиция, динамика, расположение на теле и прочее. Я просто привык уважать клиента и его идеи.

Возможно, из за этого я ещё в 94-м чётко понял, что вредные пристрастия мешают естественным процессам. То есть примерно тогда я стал стрейтэйджем. Я совсем бросил пить и курить. И до сих пор остаюсь на этих позициях. Для меня это было вполне осознанной необходимостью, хотя основной пинок я получил от Тараса. Это от МакКея пошло. Просто человек проснулся с утра и понял, что всё вокруг не так, и не только одни панки занимаются саморазрушением. Соответственно, какой же это панк-протест, на хрен? Вот он и решил, что надо с этим завязывать.

Стрейтэйдж – движуха, которая имеет прямое отношение к тому, что происходило у меня в башке в тот период… И панк-культура, точнее, её развитие и переход в культуру стрейтэйджа, пришлась тогда как нельзя кстати. Таким образом, я отказался от всех видов допинга. Кроме татуирования!.. Ну, и где-то в 97-м году, опять же через Тараса, я узнал о том, что в Питере есть человек, который собирается открыть татуировочную студию и ищет татуировщика опытного. То есть хочет не кого-то там с улицы брать и учить, а именно чтобы человек с опытом был. Тарас показал мои работы. Этому человеку они понравились, и он пригласил меня переехать в Питер именно с целью работы в большой студии.

Эта студия, к сожалению, оказалась бесперспективной. Она была большая, но находилась в районе метро Удельная, занимала весь цокольный этаж кирпичного дома. Там было три татуировочных кресла. У чувака там были грандиозные планы: парикмахерская, все дела. Но дальше дело не пошло, потому что его инвесторы попросили назад свои деньги. Я проработал там несколько месяцев прежде чем она закрылась. И после этого начался мой туризм по конвенциям. В 98-м году я уже располагал достаточной информацией о подобных мероприятиях и посетил Франкфурт и Вену.

М. Б. Скорее, в 99-м, потому что мы с тобой в 2000-м пересеклись. И каким образом ты туда попал? Тебя кто-то пригласил, то есть о тебе там должна была быть информация?

Д. Б. Нуда, вероятно. В 98-м вышел журнал с фотографиями моих работ. «Татуировщик года», итальянский журнал. Потом выяснилось, что это жена Кредита такое промо сделала, и я благодарен ей за это. Томми, который делал несколько конвенций, пригласил во Франкфурт, и Франк Вебер то же самое сделал. Причем на веберовскую конвенцию я не смог поехать, потому что никто не захотел составить мне компанию. Предложил Тарасу, Би Джо – все отказались…

Я тогда еще по-английски не очень разговаривал, поначалу тут же забывал всё, что выучил. Ходил в Севастополе на курсы английского языка, но сделаны они были на основе курсов Илоны Давыдовой. То есть люди переделали книжку, организовали компьютерный класс, чтобы уже можно было пальцы растопыривать… И хотя это все было жульничеством, но мне эти двухмесячные курсы дали реальную базу. То есть, я думаю, что технология, основанная на попугайстве, в принципе работает.

М. Б. Ты получил приглашение по почте?

Д. Б. Да, Томми прислал мне в письме официальное приглашение. А вот Вебер просто позвонил. Прикольно было. Я сижу на Ветеранов у себя на квартире, в глубокой жопе, можно сказать, и тут раздается телефонный звонок – звонит Вебер. Говорит, типа: приезжай на конвенцию через неделю. Приедешь, типа? Я говорю – конечно, приеду… Ну, и не поехал тогда. После этого Вебер меня не приглашал несколько лет; два-три года от него вообще ничего не было слышно. Потом опять начал звать.

М. Б. Меня поразили масштабы конвенции: это как большая фабрика.

Д. Б. Да, во Франкфурте большая конвенция, мне очень нравится. В первый раз мы там с Тарасом работали, сейчас об этом весело вспоминать. После этого были разные другие тусовки, потом и Берлин. В Берлине тоже раньше круто было. Но суть не в этом, а в том, что мне эти все поездки нравятся, и я езжу с удовольствием и по сей день. Вообще, весь прикол в том, что можно поехать путешествовать и заодно творчески поработать.

М. Б. Попробуй сформулировать разницу между зарубежными конвенциями и местными.

Д. Б. Масштабность, состав и уровень организации. И обсуждать особо не хочется, разница огромная! А вот сказать о различном отношении к конкурсам татуировок на конвенциях там и здесь хочется. Везде эти конкурсы проходят просто как элемент шоу-программы, и большинство татуировщиков не относится к ним слишком серьёзно, а здесь всё наоборот. При всём при этом за рубежом делаются попытки создать нормальное судейство, у нас тут этого пока нет. Нормальное – это когда есть профессиональное независимое жюри. Здесь, в России, такой ситуации, похоже, достичь не просто; тут нет ответственных людей среди татуировщиков, согласных работать в жюри. Поэтому жюри напивается почти сразу после начала конкурсов. По-моему, решение этого вопроса показывает уровень самих организаторов. И результаты таких конкурсов, к сожалению, остаются на низком уровне. Получается, что когда в конкурсе участвует работа одного из членов жюри, этот член жюри просто поднимается и уходит, вместо него садится какой-то другой хрен, зачастую никому не представленный, и конкурс продолжается как ни в чём не бывало. Как можно при таком раскладе относиться ко всему этому серьёзно, мне лично не понятно. Я считаю, что профессионалов надо выращивать, это касается любой области, включая и жюри. Надо вкладывать, а большинству хочется только стричь купоны. Это должны понимать организаторы подобных тусовок.

Публика, кстати, тоже не совсем готова воспринимать происходящее. Иногда вообще ситуация до абсурда доходит. Люди на конвенции в Питере подходят ко мне, спрашивают: блин, какие у тебя есть дизайны для продажи. Даешь человеку буклет и говоришь, что вот здесь всё написано, а он тебе: здесь по-английски написано, а мы-то с тобой по-русски разговариваем; ты чего, блядь, как мудак, по-русски мне не можешь сказать? А я с этим буклетом пол-Европы объездил, везде он работает! Понимаешь, что мне удобно людям показывать, то я и показываю. Я в своей работе рассчитываю на аудиторию определённого уровня; и коль я профессионал, почему я должен подстраиваться под их уровень? Информации и разъяснительной работы по этому поводу явно не хватает.

Сейчас в России проводятся тусовки, создана гильдия профессиональных татуировщиков – движуха идёт, одним словом. Но я считаю, что всему свое время. Сначала надо дождаться, пока большинство из тех, кто в этом бизнесе, самостоятельно осознает необходимость развиваться во всех направлениях. Я думаю, что рано или поздно это должно произойти, и профсоюзы начнут играть свою роль. Тогда можно будет говорить и о каком-то уровне, и обо всем остальном.

М. Б. Всё, хорош умничать. Слово «гильдия» мне не нравится.

Д. Б. Да, оно слегка корявое… В основе что-то типа… Мы живём в России, страна уникальная, и мы все уникальны, на манер снежинок. И, соответственно, должны по-русски называться. Самое русское слово, которое нам пришло в голову, это «гильдия».

М. Б. Мы все это когда-то проходили, когда наши рок-музыканты облучали население мощью своего таланта под маркой русского рока.

Д. Б. Да, похоже, с тех пор мало что изменилось. Мы всегда стараемся изобрести свой собственный велик, вместо того чтобы использовать плоды достижения цивилизации. Тяга к мазохизму и саморазрушению, видимо, в крови.

Мы – панковская страна…

Рокеры

Эд Саксон

Фото 13. Эдуард Ратников, Кузьминки, 1988 год. Фото из архива автора

Э. Р. «Однажды в Америке» в те времена был еще в проекте, поэтому правильнее было бы начать повествование как «не единожды в Орехово». Конечно, сравнивать его с другими районами Москвы того периода сложно; я, например, как не бывал в Новогиреево, так и сейчас не бываю, но…

Школа № 510 пред-олимпиадного периода стала тем самым местом, где мы в туалете выковыривали заранее заныканные бычки, и если кто-то случайно доставал мой, то автоматически получал в табло. По жесткому. В этой же школе, в классе постарше, учился один паренек, там-то мы с ним и пересеклись. Бывает так у людей, когда по взгляду, по глазам люди пересекаются. Тогда все у всех было одинаковым: хоккейные площадки во дворе, одни и те же магнитофонные записи в переносных магнитофонах, одинаковая школьная форма, но глаза-то у всех все равно свои, человеческие. И совокупность взглядов и поведения магнитила в 80 году, до которого, если быть откровенным, все было совершенно иным…

При этом, конечно, были модные аудиозаписи. В местном пионерском лагере, году так в 1978-м я, оккупировав радиорубку, проводил дискотеки. Особых запретов на музыку не было, и я эксплуатировал уже имеющийся в радиорубке репертуар. Кроме песен системы «Как Юру в полет провожали», под строгим присмотром старшего пионервожатого лагеря, ставил на «дискочах» Клиффа Ричарда, и если было все ok, то Boney M или АВВА. Возможно, в этом пласте залегли внутренние позывы к тому, чтобы в дальнейшем стать заводилой. Сначала на дискотеках, позже – везде, где пролегал мой путь. При этом «Смоуки», звучавшие на многих дискотечных площадках, считались мегакрутой группой, даже «Дью Папа» не был настолько популярен.

Вот, а в школе мы с приятелем пересекались на переменах. Оказалось, что он знает названия каких-то знакомых мне групп, песен. Причем на тот период человеке нужными модными записями был заочно причисляем клику крутых: если у тебя была запись «Отель Калифорния» – у тебя было все… В этом случае, когда у тебя спрашивали: «Что у тебя есть?», ты мог ответить: «Всё!»

Этим молодым человеком был, конечно же, Рус. У него, помимо меломанских идей, был почерк, и он все время рисовал на последних страницах учебных тетрадей всяческие барабанные установки, гитары, кроссовки и прочие атрибуты ненашенской жизни. Такие качества в подростковом сознании говорили о предрасположенности к какой-то иной эстетике, потому как в застойный период эстетика простых граждан сводилась исключительно к какому то мещанству. Нас это объединяло, и мы с ним много болтали на фоне ореховского микромира и начала Афганской войны.

А молодежный микромир этого района был уже на подъеме, который подогревался абсолютно немузыкальной эстетикой. В этот период московский клуб «Спартак», вылетевший из высшего дивизиона, сумел перестроиться, вернуть себе утраченные позиции и вскоре стать чемпионом. Для молодых людей, беспечно тративших свое время, этот факт стал ярким примером того, как высоко может подняться человек, если он крепок духом. И когда «Спартак» стал чемпионом, все окраины города Москвы взорвались. Это было то, чего так сильно не хватало в тот период: героических подростковых примеров, к которым можно было бы тянуться, и людей, на которых можно было бы равняться. Конечно, был успешен и клуб ЦСКА, но все же «Спартак» был своим клубом, который не принадлежал какому-либо силовому ведомству, и это вставляло простых работяг и их отпрысков. Поэтому очень многие участники неформального движения более позднего периода часто были связаны с футбольными фанатскими движениями, которые строились по простому принципу – «наш дух силен, и вместе мы – сила». И после очередного красиво сыгранного матча огромные подростковые лавины направлялись в сторону «Динамо», по ходу движения переворачивая троллейбусы.

М. Б. Я думаю, что дело не только в «Спартаке». Незадолго до Олимпиады произошла цепь трагических случайностей. Сначала упал самолет с «Пахтакором». А потом еще был эпизод, когда обрушилась крыша в «Лужниках». И по официальным данным было около 40 погибших, задавленных при панике. Во что верится с трудом. Все это приковывало внимание подростков, и многие вливались в фанатские ряды. Но не было свинства, простых граждан эти движения не задевали, а если потасовки между клубами случались, то в ход шла эстетика «уличного благородства», чем-то напоминавшего неписаные правила полужиганского поведения какой-нибудь Марьиной Рощи или Замоскворечья.

Э. Р. Да, было что-то такое, что утратилось в нынешнее время, не было оружия в драках или сильно пьяных толп. Был у нас в школе такой парень с позывными «Ходя», Олег Приходько, яростный фанат «Спартака», приблатненный в силу того, что его мама работала в каком-то ресторане типа «Интуриста». И держался Олег все время как рок-звезда, по советским подростковым меркам, и был другом… Кроме мопеда «Верховина», на котором он выезжал на улицу прямо со своего балкона на первом этаже, у него всегда были прикольные записи. И когда появлялись какие-то шальные по тем временам деньги, он всегда старался показать, как их красиво потратить. Мы, конечно же, мечтали во дворе о какой-то супераппаратуре, и это как-то пересекалось с недавно открывшимся заводом МЭЛЗ на Щелковском шоссе. Но больше всего запомнился пивной бар «Саяны» рядом с метро. Я помню один из наиболее памятных выездов в это местечко за почти неразбавленным пивом с сигаретами «Столичные» за сорок пять копеек, а также обратную дорогу домой, в Орехово, обходившуюся в «чирик», в заблеванном подростками таксомоторе.

Бар был культовым, да и само Гольяново было странноватым местом, где бурлила молодежная жизнь. Причем каким-то образом спартаковские фанаты концентрировались на «Щелчке» и часто посещали бар. Были тогда братья, которых звали Бобчинский и Добчинский, некий паренек по прозвищу «Очки», но реальным подростковым авторитетом был Рефат, как мне казалось, какой-то человек от комсомола. Люди, сочинявшие гимны и ездившие с командами, были немного другими. И в тот период трибуна «В» в Лужниках, на которую было не просто попасть, задавала тон в околофутбольной среде. Все по-честному. И в этой среде практиковалось мифотворчество о выездных бригадах – той самой элите, которая сопровождала клубы на выезде.

М. Б. Ну, легенды не легенды, а вот про случай конца восьмидесятых, вполне себе показательный. Когда я «мясная» группа, насчитывающая около пяти человек, поперлась на матч «Спартак» – «Динамо» Тбилиси, было это в тот самый период, когда советские БТР укрощали мирную демонстрацию. Как бы сказать, не ко времени поехали. И вот, со слов Артура Гладкова, царствие ему небесное, более известного по позывным «Кайзер»… Их, идиотов, завернули прямо на вокзале, сказав, что матч отменен, и выдав обратные билеты. Никто, естественно, не поверил и вся группа в «цветах» поперлась через весь город на стадион. Иначе выезд был бы не зачтен. Где мудрые правоохранники, пообещав провести на особые места, завернула их уже в отделение милиции. А через несколько минут отделение было взято приступом толпой тбилисских фанатов – и маленькая группка москвичей, под шашлыки и всякое, провела незабываемый матч среди местных фанатов. Выезд был засчитан. Эскорт «динамиков» сопровождал «мясных» до самого вокзала, где они были снабжены всем необходимым и с наилучшими пожеланиями отправлены домой. Конечно же, эта история отличается от историй более ранних украинских выездов, где было крошилово москвичей, но сейчас все по-другому, это точно.

Э. Р. И вот, на рубеже 81-82-х годов, когда прошла эта волна, и острота слегка утратилась, потребность в теме общности не отпадала и лично у меня связалась с темой «тяжелого рока». Я вышел за пределы Орехово, закончив восьмой класс в 81-м году, стал учиться в радиотехническом техникуме на станции «1905 года». Это был другой мир, более взрослый мир с карманными деньгами, и я стал коллекционировать записи. Тогда-то, осенью 81-го, я купил «Бэк ин Блэк», «Стену». Пошла пластиночная тема, и тусовка людей была уже несколько иной. Там же, в МРТТ им. А. А. Расплетина, на переменах я встретил человека с позывными «Шляпа», и он меня пригласил – а я пригласил Руса – на подпольный концерт группы «99 %», который проходил в спортивном зале какой-то школы в Новых Черемушках. Вот так я попал на первый в своей жизни подпольный концерт, который привел меня в ошеломление и убедил в правильности выбранного пути. Народ странного вида, как мы их называли, «хайраты», бился в конвульсиях перед сценой, и я с радостью посетил следующий концерт «Процентов» уже в ДК «Красный Текстильщик» – тот, что когда-то был напротив кинотеатра «Ударник» на Якиманке. Чуть позднее Шляпа привел меня к ним на репетицию, причем внутрь помещения входить было нельзя – там творилось таинство. Но у дверей можно было потусовать. Новый мирок, где я активно менялся пластами и записями, постепенно вытеснил техникум, к тому же я тогда впервые ушел из дома. Все эти факторы наложились друг на друга…

Но вот Рус ушел весной в армию, а я летом 82 года, неся в карманах «перпловские» Burn и Stormbringer… С кем-то из школы, кажется, с Кошулей, я попал в Парк Культуры и Отдыха имени Горького. Тогда там, кроме фонтана, в котором купались подвыпившие сограждане, да игрищ в «ручейки», практически ничего не происходило. Термин «неформал» еще не появился на свет, была просто молодежь, которая кучковалась по парку. И в центре каждой кучки стояло по кассетному магнитофону, из которого неслась всяческая, как бы модная, музыка. И вот, подойдя к одной из кучек, как-то нутром определив, что отсюда меня точно не погонят… Короче, я подошел и воткнул «Пёрпл»… Все восторженно закричали. Причем звуки, доносившиеся из нашей кучки, привлекли людей из соседних, и были устроены первые публичные фанатения. Надо отметить, что когда парк вечером закрыли, мы пошли в подземный переход, где была дикая акустика и каким-то чудом на волшебные звуки подтянулись Андрей Суздальцев и «Проценты». Вечер удался и запомнился навсегда. С него все и началось, костяк тусовщиков слепился сам. Все получилось само собой: своя группа, своя тусовка и свои заводилы, которых мне довелось собрать вместе.

М. Б. Здесь, наверное, нужны аннотации. Советская эстрада уже вовсю пыталась использовать «джь-джь-джь», то есть всяческие «дисторшены» и «фузы». Но тексты и сами ритмы все равно пребывали в рамках какой-то нормы. Рокенрольные аккорды в руках причесанных лабухов, и заумные тексты каэспешников в компании Намина-Макаревича. Как бы рок-поэзия за жизнь и дружбу, чтоб сидеть и слушать. Но сути того самого общемирового рокенрольного раскачивания это никак не затрагивало. Толи их все это устраивало, то ли слишком впечатлились арт-роком, популярным в семидесятые. Бог им судья, но поколение восьмидесятых начинало с нуля, с первобытных ритмов и эмоций. Новых и настраивающих на новый лад. Это нечто похожее на первобытные танцы у костра или военные марши, которые звучали из всех громкоговорителей на оккупированных германцами территориях в период второй мировой, настраивая жителей на новый ритм жизни. Американцы, сменившие немцев, практиковали рок-н-роллы, сменившие марши. Советский Союз не отставал и торжественные песни звучали на всех широтах соцлагеря. При этом разрешалось бредить либо устно-стихотворно, либо бренькать у костерка, но никаких тревожных ритмов. Европейская система, пережившая два молодежных бунта, быстро нашла для масс панацею в виде диско. Такое незамысловатое безобидное раскачивание, облагаемое налогами и льготами. И никакой агрессии. Ну и стоит ли удивляться, что все живое молодое, пытавшееся найти выход своим эмоциям и подростковому драйву в СССР, восприняло на ура все слухи о панк-революциях, ужасных мотоциклистах, слушающих первобытную музыку, и беснующихся глэмрокерах? Джаз, табуированный еще в довоенный период, и всяческие твисты уже начали меркнуть по своей асоциальной силе по сравнению с надвигающейся волной агрессивного примитивистического «металлизма», и поэтому на него смотрели сквозь пальцы. Как и на ранее запретную «битломанию».

Э. Р. Да, в этих словах есть смысл. Я могу подтвердить данную теорию своими жизненными событиями начала восьмидесятых. Потому как в детстве диджеил в пионерлагере, а позднее, в 82-м году, самостоятельное плавание по полуутюжной среде привело меня на место ди-джея в гостиницу «Молодежная», где мы работали с Сергеем Минаевым, о котором широкая общественность еще не знала. Потом я делал дискотеки в ГКЗ «Орленок», где, помимо прокруток бабин, показывал слайды с исполнителями. Была огромная коробка со слайдами, и когда я динамично объявлял название песни и группы, то доводил молодежь до состояния катарсиса явлением ликов кумиров через слайд-проектор…

После дискотек в «Молодежке» всяческая иностранная молодежь попросту липла ко мне и искала контакта, и я их ошарашивал своими музыкальными познаниями. Они не понимали, как такое могло быть в СССР, где на красно-серых улицах ничего, кроме советской эстрады и военных песен, не слышалось. Впечатление я производил серьезное, и надзирающим органам приходилось просто-таки отрывать иностранную молодежь от моей персоны. Причем не только иностранную. Тот же Федя Бондарчук, тогда еще просто Федя, менялся со мной кроссовками…

М. Б.А твой внешний вид к тому времени уже оформился?

Э. Р. Совершенно верно. Причем оформить этот вид можно было только путем «утюжки» у тех же иностранцев и спекулянтов. Волос длинных у меня как-то не было, но всяческие джинсы, куртки и прочие атрибуты подросткового мерчендайзинга присутствовали. Прилично одетых людей на улицах было немного, и это подмагничивало и давало свои коммуникационные преимущества. Мода и дресс-код, даже маргинальный, всегда играл немаловажную роль. Так, в специальных модных московских заведениях типа кафе «Синяя птица» и «Молоко», куда просто стояли очереди мажорной публики, мне попасть было достаточно просто. И достаточно быстро моя персона обросла кружевами знакомств на самых разных уровнях советского общества. В этот же период (шел 1983 год) одна моя знакомая из кафе «Север», ныне «Найт флайт», пригласила меня в Стоматологический институт на Делегатской, где я познакомился с кучей новых и интересных мне людей. Тогда же, по дороге в институт, я встретил на улице человека в фирменной двусторонней футболке Ozzy Ozbourne, что было достаточной редкостью, а уже на следующей день она стала моей…

В ВУЗе, в перерывах между флиртом с лаборантками и студентками, в мои обязанности входило сопровождение научных лекций слайдами. И вот однажды, увидев на мне музыкального содержания футболку, что было тогда одним из знаковых маячков для многих субкультурщиков, ко мне подошел молодой человек с кудрявой шевелюрой. Этим учащимся оказался совершенно далекий тогда от хеви-металлической темы Саша Хирург, который постоянно звал меня в «Молоко», но оно меня уже не привлекало. Мы встречались, но сказать что сблизились не могу. Мне было интереснее на вырученные и отложенные деньги посещать кафе «Лира» на «Пушке», где можно было встретить более интересных персонажей. Рядом, в переходе, уже накапливалась немногочисленная, но все же тусовка модников. Припанкованных «ньювейверов». А позже подтянулись и «металлисты», которым я отчаянно симпатизировал. Эта среда была наиболее активной. В декабре того же года, на выезде в химкинскую «избу-читальню», где временно размещался подвергшийся гонениям клуб филофонистов, нас подмагнитило с Сережей Окуляром, которого я встретил буквально через две недели после того, как он пришел из армии. Причем я тогда представлял себе московский неформальный мир как одно многоэтажное здание. Я осознавал свою редкую возможность свободно перемещаться между этими этажами и везде старался держаться на равных. Поэтому не было особого внутреннего надлома в том, чтобы общаться со скучноватой снобистской «золотой молодежью» и одновременно баламутить в ЦПКО им. Горького с хулиганами.

Тусовка в парке культуры уже была окрепшей, громкая музыка стала знаменем общности и коммуникационным маркером новой моды для окружающих. Те, кому это не нравилось, отваливали сами, те, кому нравилась подобная музыка, – подмагничивались. Людей становилось все больше, и подобные хаотические сборища превратились в традицию. В 83-м году Сережа Диано рассказал мне о Диме Саббате, и тот вскоре подтянулся на мой день рождения. Стоит отметить, что и дни рождения с той поры стали традицией…

Саббат, будучи еще совсем подростком, удивлял своей цельной жизненной позицией и глобальными познаниями в области музыки. При этом сам он был уважаемым человеком в своей среде, представительным и спокойным. А я был полной ему противоположностью, весь на эмоциях и радикализме. Мы стали встречаться, и я тогда был поражен стеной в его комнате, целиком увешенной голыми девками, которые впоследствии постепенно стали вытесняться фотографиями бородатых мужиков с гитарами… И каждый раз, посещая Диму, мы почти ритуально отслушивали либо Black Sabbath, либо Led Zeppelin. Все это длилось годами на квартирах и в парке Горького.

Там же, в парке, в скором времени появился Сережа Паук, который попадал в мое поле зрение еще в 81-м, в местах филофонической ротации в ГУМе и в магазине «Мелодия» на Октябрьской. Тусовка с «пластами» начиналась с одиннадцати дня и заканчивалась часам к трем, после чего участники ехали на «добив» и «ченджи» рекордами. И все эти тусовки обязательно заканчивались рассказами всяческих небылиц про музыкальных кумиров. О том, как, например, Джимми Хендрикс завоевал Америку за три часа после своего первого выступления и тому подобное…

Паук мне не понравился своей хипповской привычкой прятать хаер под курточку и робко нарисованными химическим карандашом циферками 666 на модной для того периода пацифисткой сумке из-под противогаза… Но при этом он уже тогда ходил в дерматиновых штанах, что было по тем временам круто, и стоили они запредельных денег. Все это напоминало тему «Пипл, стремно, скипаем в парадники!», – а тема эта была в радикальной среде неуважаема. У нас все было наоборот. При малейшей опасности все строились – и ни шагу назад. Сказывалась старая фанатская подготовка потасовок футбольного периода. Причем из таких экс-фанатских кадров получались самые отчаянные «металлюги», и позднее сектор «В» на БСА «Лужники» был наполнен неформалами различных мастей, выглядевших эффектно на советском фоне, да и сами фанаты были продвинутыми в различных направлениях.

М. Б. Я могу припомнить еще один забавный случай. Когда, уже на рубеже девяностых, в Москву в качестве диковинки привезли американских футболистов для показательного матча, кто-то, уж не помню кто, приехал на карьер возле «Сырбора» и позвал поучаствовать. Собралась компания разношерстных неформалов. Вроде бы Косой, вернувшийся из армии, достал где-то американские флаги каких-то штатов. Причем самое смешное – один, с медведем, был к месту. И вот, перовские ребята с «Бермудов», какие-то панки с центровыми металлистами поехали на стадион, на котором зрителей оказалось полтора инвалида. Да, еще долго не могли решить за кого болеть и уже во время игры посчитали количество негров на поле и стали болеть за команду, где представителей афро-американцев было меньше, не сильно понимая правила американского футбола… Но суть не в этом. Когда над полупустым стадионом раздалось наше «Оле» на ломаном английском, игроки тормознули и недоуменно начали вертеть головами, а когда увидели нас в цветах и флагах, то запрыгали от радости. После матча кто-то поехал тусовать с ними в гостиницу. В итоге все мы попали в газетные хроники, где проходили как иностранные болельщики, специально посетившие это мероприятие… И это уже были предреволюционные дни, когда, по идее, городские массы должны были ну хоть как-то что-то понимать и уметь.

Э. Р. Да, у нас до середины восьмидесятых многие кадровые решения приходили из среды околофутбольной. Да и сам термин «фанатеть» во многом с этим связан. Настоящих продвинутых меломанов «в стиле» были единицы, да и разобщенность сказывалась. А фанатская среда была организованной и сконцентрирована была на драйве и отрыве. Оглядываясь, я часто думаю, что уже в девяностые надо было все делать специально, прикладывать усилия, чтобы находиться в специальных местах, а тогда это было естественными образом и стилем жизни, все происходило само по себе и без каких-либо усилий. Условия сами заставляли выдавливать себя за рамки общества, где уже поджидали подобные же люди, общавшиеся на одном градусе. Так было и в Парке Культуры в тот период 83-го года, который протекал без каких-либо сверхсобытий.

Я уже пребывал в статусе авторитета, причем сам на этом не настаивал, но все приходили и советовались, и ничто не происходило без моего согласия. Моей правой рукой довольно долго был Сережа Диано, который тоже подтягивал множество интересных людей, и, что особенно важно, привел Сережу Окуляра, который подходил к этой теме осмысленно и тут же наладил производство атрибутики. При этом все балдели от кривляний под музыку, которую сначала слушали, а потом прокручивали у себя в головах, кривлялись на ход ноги. И все это, конечно же, было смешно и всех веселило. Стремление стать космонавтом, известным гимнастом или известным эстрадным исполнителем постепенно становилось нарицательным понятием «западла»… При этом нормальные житейские герои, типа Высоцкого, хоккеистов и футболистов, которые старались делать все пусть грубо, но по-честному – уважались однозначно. Такие же цельные отношения распространялись по тусовке, и я никогда бы не удержал свой авторитет, если бы что-то было не по-честному или неестественно.

Помимо музыки нужна была какая-то объединительная идея, и у нас, на тот момент простоватых пареньков, эта идея была такой же простой. Мы – против всего хипповского, старо-системного, против меньшинств, справлявших нужду в московских центровых туалетах, «волновиков», которые тусовались поодаль, и панков. Хотя многие, включая меня, симпатизировали последним потому, что они были наиболее близкими по духу к нашей теме. Само собой, эти противостояния были условными, и как-то рассосались сами собой с появлением реального прессинга, когда в 84-м году менты или гэбэшники науськали подмосковных гопников на утюгов и модников. И это движение стало известно миру под названием люберов. Ходили они тогда в кепках-малокозырках «Речфлот», и были такие персоны как Ваня Цыган и Рыжов, он же Малыш. Так сказать, столпы люберецкой движухи, обдиравших утюгов у «спутников» и «интуристов»…

А немного загодя до прессинга начался масштабный процесс объединения любителей тяжелого рока. Стали появляться новые люди – тот же Паук, который не был «одним из нас», но и не претендовал. У него была своя клиентелла, и единственное, что нас с ним сблизило чуть позднее, была его сестра Наташа, царствие ей небесное, которая тянулась к нашей тусе и вела себя естественно и не наигранно. Причем с самого начала его в парке не было потому, что, по сложившейся традиции, приглашал на тусу я сам. Лично. Так, собственно, и строилась инфильтрация рядов в тусовке. Встречая где-то в городе человека, я просто разговаривал с ним и приглашал на наши меломанские «субботники». Как пример, февраль 83-го года: празднуя день рождения Бона Скотта в пельменной, на месте которой теперь стоит бизнес-центр и «Макдональдс», я встретил Лешу Китайца и пригласил его в парк. Позже познакомился с Саней Чернятиным, со многими другими, и за каждым из этих людей стояли их знакомые. Постепенно сплетались кружева неформальных коммуникаций по всему городу.

М. Б. Причем «пельмешки» и прочие «чебуречные» были особыми местами коммуникации. В них уже начинала концентрироваться молодежь, поглощая двадцатикопеечные порции пельменей с перцем и уксусом. Ежедневное времяпровождение на тогда еще свежем московском воздухе приводили как раз в такие вот заведения, ласково называемые в народе «стояками».

Э. Р. Да, было много мелких заведений, такие как дежурные таксистские столовые, в которые уже с середины восьмидесятых наезжали по ночам моторизированные рокеры на своих «Явах» и «Чижах». Такая вот столовая под названием «Зеленый огонек» была как раз напротив «Ямы», куда позже, осенью 84-го, переместилась тусовка из парка. Но прежде, чем это произошло, был тот самый важный момент. Драйв накапливался вместе с приходящими кадрами, причем вместе с продвинутой молодежью в центр начали выезжать на охоту простые гопники, и как-то случай меня свел на Новом Арбате аж с шестерыми такими персонажами. Был я тогда на взводе, потеряв в толпе какого-то своего знакомого. Гопники зацепились за мои грубые ответы, и попробовали меня избить… Пришлось их отметелить, причем всех шестерых. Я понимаю, насколько фантастично это звучит сейчас, но тогда нас разнимали солдаты из патруля на площади перед метро Смоленская, и в отделении уже гопники жаловались на меня милиционерам. Мол, неуправляемый бешенный хулиган к нам пристал и нас же избил… А менты, посмотрев на меня, в изодранных на коленках джинсах, потом на гопоту с разбитыми носами и очками бланшей… отпустили меня, пообещав добавить моим «обидчикам». К слову сказать, такие случаи в тот период встречались направо и налево. Милиция тоже была не такой как нынче, ее практически не было заметно на улицах, и хулиганы не особо на нее обращали внимание.

Вот на таком кураже мы плавно встретили наступление 84-го года. Я, как обычно, встречал в городе интересных людей и в какой-то момент понял, что нужно попробовать собрать всех вместе. При этом помимо филофонических «субботников» были особые праздники, посвященные дням рождения музыкальных кумиров. В начале лета из армии вернулся Рус. Кажется, он и предложил мне идею собрать всех именно в субботу, двадцать второго сентября, на день рождения Ковердейла. И когда этот день настал, я очень сильно удивился количеству людей, которые, еще не зная друг друга, пришли в один день в Парк Культуры. Общая численность была не менее ста человек; это при том, что в советский период люди имели возможность собираться в таком количестве разве что в очереди за дефицитными товарами или едой. А после смерти Брежнева и вовсе вышло постановление «больше трех на улицах не собираться». Всей толпой отправились мы в пивной бар «Плзень», где основательно заправились и двинулись далее по городу. Там же и пришло определение, что мы не просто любители тяжелого рока, а именно «рокеры». С этого момента понеслась тема с гуляниями толпами по городу. Встречались днем, сидели до девяти вечера, а потом – проверенным маршрутом: от парка и на Арбат. «Народные гуляния» осуществлялись по Бульварному кольцу, с задеванием прохожих и забиванием гопоты. Осваивалась территория под себя, и, возможно, эти гуляния, массовые на фоне безлюдных московских улиц, спровоцировали прессинг со стороны властей, не понимавших смысла происходящего, но дико боявшихся каких-либо волнений народных масс. А у нас не было иных целей, кроме как общности на теме рок-музыки и подросткового куража. Женя Круглый, тогда еще «волновик», любивший с нами погулять, отдирал куски потрескавшегося асфальта на Крымском мосту и метал их в проплывавшие внизу речные трамваи. Если бы попал, то этому трамваю был бы писец, но цель была именно промахнуться, и по возможности напугать до полусмерти или ввести в ступор население…

С высоты прожитых лет, конечно, можно отметить, что все это было ужасно, но тогда все эти моменты казались не более чем забавными. Никто не хотел и не ставил цели нанести какие-то увечья, все эти похождения сопровождались диким ржанием и комичными «выделываниями коленцев». Наводимый на социум страх унд ужас всерьез воспринимали разве что службы правопорядка и пожилые коммунисты, видевшие во всех этих проявлениях пресловутое «тлетворное влияние Запада». Безумное поведение и общение ставились во главу угла. Хочу отметить, что алкоголя было мало, и он не занимал какого-либо места в нашей жизни. Драйв и кураж в патлатых головенках питался от солнечных батареек и от ритмичной тяжелой музыки. Вся фишка заключалась в том, чтобы твердо стоять на своей позиции в реальности, поэтому алкоголь, и тем более наркотики, отрицались. Уличные молодежные столкновения уже начинались, и надо было иметь чистый рассудок, иначе могли затоптать. При этом никто не врубался в какие-то идеологические подоплеки, внутренний барометр сам определял что такое хорошо и что такое плохо. Раздражали снобы, жлобы и гопники. А также те, кто вставал поперек пути и запрещал нам делать то, что мы хотели, и слушать то, что мы хотели. Однажды, изменив маршрут, мы пошли вдоль набережной. Уже после запрета на рок-музыку пошла новая волна – конкретно «металла»: Judas Priest, Accept, Iron Maiden, Twisted Sister. Отдельные их композиции имели маршевую основу, и как-то из воздуха пришла идея маршировать под «Твистед систер». Картина Репина «Приплыли»: толпа металлистов, построенная мной, марширует по набережной близ «Ударника»…

Об эффекте, произведенном на москвичей и гостей столицы, можно только догадываться, хотя откровенно прикинутых металлистов были единицы. Молодежная толпа была по большей части в джинсе, а некоторые вообще непонятно во что одетые. В те по-своему замечательные дни проявилась девушка Нателла, это было в период моей работы ди-джеем в гостинице. Я тогда уже был на имидже, в косой коже, и молодежь ко мне тянулась, рассказывая про подобных мне челов. У Нателлы мама, кажется, имела возможность выезжать куда-то за рубеж. И, уступая просьбам дочки, привозила всякие музыкальные журналы и кое-что для прикида. Она же, кстати, познакомила с Сережей Принципом, нынешним владельцем «Роверкомпьютерс», с которым нас судьба еще не раз сводила. У нее была немалая коллекция «пластов», фирменные футболки Iron Maiden и Accept, куча «бумаги». И подростковое неистовство – то есть все то, чего не хватало многим другим. Она тоже пришла на день рождение Ковердейла, и громкая музыка в переносном фирменном магнитофоне типа National была именно ее. И вот на пике этой движухи, когда уже молодежь города стали обозначать именно как неформальные объединения, надо мной нависла армия. Было это несколько обидно, но пришлось идти, оставив завет тусовчанам: «Все в кожу – и на тачки».

В армию я ушел тринадцатого ноября.

84-го года, оставив Руса присматривать за порядком и развивать движение. Сейчас умилительно вспоминать, но в армию мне писали письма люди, порой незнакомые, как, например, Ганс Аэропортовский. Все это было приятно и скрашивало армейские будни. Когда же семьсот сорок два дня моей армейской службы закончились, я, посмотрев расстановку сил и положение дел на тусовке, понял, что сила духа и смекалка уже не является определяющей во взаимоотношениях. Все это легко заменяется связями и отъемом мерчендайза у новоприбывших «пионеров». Появилась иерархия, значки на отворотах значили не меньше, чем боевые ордена, а обо мне по районам ходили какие-то легенды. Заочно был причислен клику неформальных генералов. В один из заходов в «Яму» я встретил Руса – тоже в чине рокерского генерала немногочисленных мотоциклистов. При этом сделал для себя отметку, что, если до моего ухода в армию все делалось на едином дыхании, то в этот период уже появилась какая-то меркантильность; внешний вид уже значил не меньше, чем внутреннее содержание, но инфильтрация рядов сохранялась. Рус показывал мне круг людей, который образовался вокруг него и Димы Саббата, и прилагал к каждому персонажу небольшую историю похождений. Тогда уже Паук и компания «хиппо-металлеров» начали сепаратное околомузыкальное движение. Начинался период музицирования, и все новые группы старались как-то подмять под себя какую-то часть публики и заполучить в поддержку кого-либо из «генералитета».

С Русом мы отучились на мясников, получили дипломы настоящих мясорезов; это название позже стало нарицательным для «металлистов», и наконец-то наши холодильники наполнились едой… Причем мы негативно относились к касте советских людей, которые распределяли лучшие куски из-под полы за доплату. Но в Союзе нельзя было не учится или не работать – так я и оказался в мясниках, за компанию с Русом. Как и у многих, грянули разногласия с родителями, и я ушел из дома. Поселился на квартире у Сазонова, родители которого имели отношения со спецслужбами, жили на даче, а в квартире тем временем происходили тусы. Хирург по утрам качал какие-то гири и ел творог с вареньем в немыслимых количествах. Приходил к нам в гости Дима Саббат. А Сазонов начал рассказывать мне о Рок-Лаборатории, куда я все-таки и пришел.

М. Б. А твоя околомузыкальная деятельность, помимо тусовочной, как-то развивалась?

Э. Р. Я уже не помню как конкретно, но еще весной 84-го года я попал на квартиру к тогдашнему басисту прото-«Шаха». К сожалению, не могу вспомнить как его зовут… Было это в районе «Ждани», и на эту «конфорку» субкультурной активности наведывались всяческие поэты типа Кохановского, иные зажиточные граждане, а у самого басиста были Жигули «копейка» и немыслимая по тем временам «весчь» – комбик «Фендер». Антонио был гитаристом, барабанщиком был Сазонов, и группа, конечно же, называлась не «Шах». Появление такого свирепого молодого человека в коже с набитыми кассетами карманами и «Уолкманом» не могло не сказаться на ситуации. У меня не было зубной щетки, но было все остальное…

Андрей Сазонов – барабанщик будущей группы – был тогда, сравнительно с уличными хулиганами, правильным сынком и забитым ПТУ-шником. Верховодил же в группе маленький Антошечка, и именно с него я начал обращать коллектив в свою веру. Напичкал кассетами, открыл новый мир звукоискажения, и какое-то время он был просто ошарашен. Но оказался «крепким орешком» и стал объяснять вещи, которые уже мне каким-то образом помогли в будущем. Что, мол: «Все это круто, но, ты знаешь, это довольно циничная вещь. И я не понимаю, как ты сам в это все веришь. Да еще пропагандируешь персонажей, которым по большому счету насрать на тебя и таких же подростков-поклонников». Тогда речь шла как раз о волне «металлистической» эстрады 81-84-х годов, которая грамотно держала стиль и состояла из настоящих музыкантов-профессионалов. Но в массе своей всех их интересовали только деньги в кошельках подростков и их родителей. Я, выслушав такое предположение, чуть его не забил. Но что-то удержало меня, и я понял, что и эта идея имеет право на жизнь. После пары репетиций, Антон с Андреем расстались с моим знакомым лабухом-басистом и стали играть тяжелую музыку. Все это было еще до армии, а когда я вернулся, «Шах» уже был известным коллективом и играл на приличном уровне. И те слова, которые прозвучали давно, вновь обрели смысл. Я начал отделять от себя музыкантов-лабухов, музыкантов фанатов-экспериментаторов и музыкантов, балансировавших на грани того, чтобы стать лабухами, но связи с тусовкой не давали им скурвиться. Антон как раз был таким человеком, а Сазонов – коммуникатором. Собственно, с этой группы началась моя профессиональная карьера, когда я сначала помогал группе собираться на гастроли, а потом втянулся глубже. Причем «профессионально» – подразумевало деньги, а у меня таких целей не было, денег вполне хватало и так. Просто до этого я крушил рыла направо и налево, а здесь появилось более спокойное, но не менее ответственное занятие. Все получалось – и получалось неплохо. Во второй половине лета 1987-го Сазонов заинтриговал меня переходом в Рок-Лабораторию, и мы влились в эту комсомольскую ячейку, ведавшую базами и мелкими концертными площадками…

В концертной системе начала Перестройки царил хаос, все строилось на энтузиазме и веселье. Меня, за некоторый вес в сложившейся среде и энергичность, стали приглашать работать и даже стали выплачивать какую-то зарплату. Вся эта разношерстная ячейка, вписавшаяся в московский рок-расклад, плыла вместе с неформалами по течению и не всегда справлялась с ситуацией. Поэтому им нужны были люди, отвечающие за хоть какой-то порядок в этих неуправляемых толпах поклонников жесткого отрыва, и моя персона их более чем устраивала. Помню, как Агеев – один из замов Ольги Опрятной, всем этим руководившей – говорил: «Эдуард, ты-то как раз и сможешь, в тебе есть менеджер, и ты можешь убеждать». Причем я считаю, что все эти «продвинутые комсомольцы» все-таки внесли немалый вклад в формирование структуры хоть какой-то альтернативной индустрии. Пусть даже у них это выходило коряво, но, используя свои имена и возможности, они шли в одном направлении с нами. И я могу уважать их уже за это, тем более, что с них началась моя новая профессиональная деятельность. Параллельно Саша Залдостанов, которого звали уже Саша Стоматолог, а потом и Саша Хирург, вылечил мне пару зубов в своем кабинете на Речном вокзале. И мы с ним, практически единственные из всей тусовки так называемых «рокеров», гоняли на мотоциклах по городу, шокируя девушек и милицию. Причем через некоторое время он сломался и поставил мотоцикл на балкон… Надолго…

Весной 87-го года Саша, который всегда очень любил всяческие съемки и всегда был в курсе, где таковые происходят, пригласил меня на фотосессию, которую делали австрийцы. До этого тоже были подобные съемки, работало так много иностранных фотографов, что всех и не упомнить. Причем фотографы делали и продолжают делать немалые деньги на этих кадрах, а мы тогда ничего этого не понимали и были, конечно же, необыкновенными, но ужасно наивными и эффектно выглядящими советскими рокерами. Петра Галл, которую привезла будущая жена Хирурга, Мартина, позже зачастила в СССР, и мы подружились. Во время этих коллективных съемок я откровенно офигел, обнаружив неформалов нового сорта. Хирург показал мне Гарика, дальневосточных и прочих панков, Женю Круглого в новом амплуа, Юлю – необыкновенную девушку, образ которой был недавно растиражирован на рекламных модулях. Девушек вокруг тусовок к этому моменту было много, они пользовались некоторым протекторатом и были снабжаемы самой модной для того периода информацией. Гарик же меня стреманул своими возрастным видом, дореволюционным интеллигентским прикидом, который дополняли полууголовные замашки и гонки…

А у меня был зрительный маркер на внешний вид, калькированный с журнальных разворотов, и по этой причине я не сблизился ни с Гариковским кругом, ни с Хирургом в его смешном наряде с аксельбантами из телефонных шнуров, которыми его снабжали его сосед и приятель Егор Зайцев и Ира Афонина. Но все же мы общались, тем более, что Саша позвал нас на свадьбу в медведковский клуб «Планета», где потом уже справлял свою свадьбу Ильяс, брат Руса. Все это сопровождалось актами вандализма с останавливанием автобусов и массовыми потасовками. Плотность событий при этом, сравнительно с доармейским «безрыбьем», становилась ужасающей. Весной в ДК Горбунова был заключительный концерт сезона от Лаборатории, двенадцатого июля в Измайлово состоялся рок-фестиваль, на котором впервые прозвучали неформальные коллективы, игравшие экспериментальную музыку. Несмотря на пафос заявки первого крупного московского фестиваля, для меня это был один из концертов, которые уже проводились легально, и на которые нам всегда выдавали билеты для свободного прохода. Народу обычного при этом было действительно много, и, что меня поразило, среди публики оказался гроза всех люберецких кидал Ваня Цыган, который помнил меня с начала восьмидесятых и полез брататься. Вскоре Ваню насмерть забили чечены в начинающихся повсеместно криминальных разборках. Причем несмотря на то, что подобные люди были в эшелонах люберецкого движения, когда они столкнулись с рок-вакханалией, им все это понравилось. И они искренне тянулись ко всем ярким людям и проявлениям активности, в отличие от своих более молодых и более примитивных «однополчан». Социальная травля не была их уделом, и Ваня проникся симпатией к происходящему. Эта история мне почему-то запомнилась больше, чем приезд и выступление Карлоса Сантаны. Который, по какой-то причине выступал в паре с Пресняковым-младшим на стадионе Измайлово. Вокруг новой волны молодежной активности вились и кружились советские «арт-рокеры» предыдущей волны. Я помню как на какой-то «трехдневке» в Горбуново присутствовал даже Розенбаум, не говоря уже о Стасе Намине, Макаревиче и Градском.

А я тогда съездил с «Шахом» в Питер, где в ЦДЛ, вместе со «Звуками My», за два дня мы дали шесть концертов подряд… Рок-клуб питерский я не признавал, и многие группы так и остались мне непонятыми, кроме, разве что, Науменко, который четко формулировал смысл в песнях. И всеми этими словами – «у меня был рубль – у него четыре» – сказано все. Обо всех событиях периода 82-86-х годов. А ребята из «Фронта» были нашими друзьями, которым можно было запросто по-дружески «дать в бубен», и этим определялись многие взаимоотношения среди радикалов, которые при всей своей жесткости были неслыханно ироничны. Выступали тогда на разогреве «Фронт», потом «Шах», и почему-то «Звуки My». Тогда же я познакомился с Петром Мамоновым, интеллигентным мужчиной с твердой жизненной позицией и симпатией к окружающей действительности. Липницкий, опутавший своими масонскими связями Москву и Питер, конечно же, присутствовал на множестве мероприятий. Там тоже велись съемки каким-то немецким каналом. Рок-движение обрастало музыкально-эстрадной коммуникацией, прессой, и стремительно приобрело иной, легальный статус. После возвращения из Питера я соприкоснулся со Скляром, который приглашал меня работать к ним, но как-то не сложилось. При этом Саша был достаточно талантливым человеком, чтобы стать звездой советского рока уровня Бутусова и Ко, но почему-то стал уровня «Боцман и бродяга» при всех своих радиосвязях начала девяностых.

М. Б. Возможно, был чрезмерно интеллигентным и дипломатичным, чтобы носить такую брутальную личину как Кинчев. И эта явная мягкость характера на фоне брутального звука выглядела не всегда убедительно, что не принижает его таланта и фактуры. У Крупнова этот момент был более отлажен…

Э. Р. Толя Крупнов тогда, весной 88-го года, тоже обратился ко мне и стал рисовать радужные картины – сколько концертов мы могли бы сделать вместе. Вот и здесь есть такой нюанс, который был мало освещаем до сих пор. Концерты без тусовки – это убыточное предприятие. И получить меня в качестве директора – значило получить публику, все это понимали. Собственно, та иллюзия взлета множества коллективов Лаборатории строилась на публике, и, когда она ушла, множество коллективов кануло в лету. К тому же многие музыканты не прошли испытание аплодисментами, а некоторые, как Толик Крупнов, попросту горели. Маша, жена Толи, живущая на Солянке, растила их первого сына Боба. Я часто бывал у них в гостях. К тому же, мы жили по соседству довольно длительное время. Толик тогда уговаривал стать директором «Обелиска», меня же устраивала позиция простого роуд-менеджера, чтоб быть в гуще событий. Тем более что, приходя на концертные мероприятия, мне, собственно, не надо было что-либо особо организовывать.

В сентябре-октябре был очередной набор-фестиваль Лаборатории, на котором произошел очередной выплеск экспериментальной музыки из недр андеграунда. Крупа был в отборочной комиссии и пришел очень возбужденным. Группа «Э.С.Т.» произвела на него впечатление, и он обещал им интересное будущее.

Чтобы сильно не перескакивать, возвратимся в 87-й год, к началу лабораторской деятельности, когда в ноябре состоялся большой фестиваль, на котором был представлен первый гастрольный набор Рок-Лаборатории, а также финская группа «Сиелун Вильджет». На следующий год, началась съемка фильма It is my attitude. На концертах того периода от первых трех рядов зала зависело все, и даже больше. Тусовка могла решить – быть или не быть тому или иному мероприятию. Все было жестко. Марочкин, ходивший возле сцены с фотоаппаратом, мог легко получить по голове за один факт наличия фототехники. Я, уже вошедший в Рок-Лабораторию в статусе грузчика и заодно охранника непонятно чего, был дружен со множеством лабораторских музыкантов. А так же с Сеппо Веспененном, бывшим в то время менеджером Sielun Veliet, а ныне – таких групп как Rasmus и HIM. Был смешной эпизод, когда в 2000-м году я делал дебют HIM в России: мы с Сеппо узнали друг друга, и нам было о чем вспомнить…

Почти зимой 87-го года, на праздновании дня рождения этой самой Лаборатории, где-то близ Домодедово был снят загородный дом отдыха, который гудел три дня. Вел я себя там ужасно, разбив не одно лицо. А началось все с того, что кто-то залез к нам в номер, где мы с Хирургом прятались от наших дам. Залезли то ли по лестнице, то ли по трубе на второй этаж. С несколькими бутылками портвейна. Собственно, так начиналось и множество других мероприятий, связанных с Рок-Лабораторией – но это был настолько замечательный концерт, что потом у меня болел не только живот, но даже позвоночник от непрерывного смеха и веселья. Я не знаю, как еще приблизить понимание случайного читателя к плотности одних только официальных и вполне эпохальных событий, аналога которых в нынешних реалиях как-то не наблюдается.

Слава богу, тогда во мне что-то переключилось, и я стал делать свою работу хорошо, при этом умудряясь совмещать эти занятия с тусовочной жизнью. После рок-лабораторских дней рождения Толик Крупнов был попросту одержим темой независимого продакшена с собственным светом и звуком. Причем люди, которых я на самом деле уважаю в высшей степени, знающие на тот период только то, что такое пятиразъемные джекера, собирали немыслимую сцену со светом. Произведения Толика я воспринимал как законченный музыкальный продукт и мог адекватно оценивать, как тот аппарат мог работать без него. Наш аппарат был вполне добротный, и выезды мы совершали неплохие. Я помню, как на концерт в ЦДТ приезжал «Черный кофе» на двух двадцатитонных фурах, а следом мы – на одном грузовике, в котором обычно развозят по городу хлеб. И наш аппарат, как и «Черный обелиск» вообще, звучал и выглядел круче, драматичнее, зрелищнее. По воспоминаниям очевидцев, у многих мурашки по коже бегали во время концертов именно этой группы… С этим аппаратом организовывались первые туры по мелким городам, типа Рыбинска. В лютые морозы грузилась эта самопальная аппаратура. И каждый вечер был как откровение.

М. Б. Ну так вы же давали «хлеба и зрелищ», то есть грамотный продюсерский ход…

Э. Р. Весь 1988-й год как-то был связан с первыми советскими продюсерами-авантюристами от эстрады. Помню, как появился Юра Айзеншпис… В конце июля 88-го года меня попросили о встрече с ним мои друзья из мира фотографии и полиграфии, и мы забили стрелку возле кафе «Синяя птица»… Подъехав на мотоцикле к месту встречи, я тут же увидел и загасил одного своего хронического должника. И, потирая руки, пошел навстречу Айзеншпису… Тогда он откровенно сказал, что только откинулся, но хотел бы войти именно в околороковый бизнес и было бы неплохо, чтобы я его проконсультировал. Чутье было у него отменным. И свой дебютный концерт Юрий проводил совместно со мной. Я тогда делал свое первое шоу в качестве директора «Э.С.Т.», а он впервые привез Виктора Цоя с сольным сетом. Выступление проводилось совместно с «Мистер Твистер», от которого уже отмежевался Мелик-Пашаев. Происходило это шестого октября 88-го года в ДК МАИ, при трех диких аншлагах. Юрий позднее сошелся со структурами «Внешкниги», делал какие-то концерты, как легальные, так и полулегальные. И очень хотел стать каким-либо директором. Ему, кстати, верили. Он заставил поверить в себя Виктора Цоя и совместно с ним достиг немалого успеха. При этом я никогда не уважал авантюристов от комсомола. И все истории, связанные с массовым разводиловым населения, фонограммными проектами типа «Ласковый май» и «Мираж», меня не вдохновляли.

М. Б. Но параллельная жизнь была не менее насыщенной…

Э. Р. В 1987 года у меня уже был мотоцикл, который я купил у соседа Саши Хирурга за шестьсот рублей. И, следуя призыву раннего периода «В кожу – и на тачки», активно претворял его в жизнь. Все хождения маршем по городу не давали должного выплеска адреналина, и уже тогда надо было пересаживаться на «железных коней». Но мотоциклов в тусовке было мало, ибо мало кто из подростков мог себе это позволить. Причем, и те немногочисленные мотоциклы в силу погодных условий частенько оставались умирать в квартирах, на балконах. Культ мотоциклов был, но Рус с ореховскими парнями так и не начали активно выезжать, несмотря на постоянные разговоры и планы. Хирург, немного поездив, увлекся качанием, а я продолжал гонять по городу. На ближайший день рождения Саббат и Крупнов, скинувшись, подарили мне мой первый шлем. И он пригодился.

Мне хотелось ездить, и уже тогда, после армии, я знал, что в Лужниках, которые обозначались как «Лужа», собираются мотоциклисты, ночи напролет сотрясающие грохотом улицы Москвы. Этих людей было принято называть уничижительно «телогреечниками» из-за их незамысловатого прикида, состоявшего из телогреек и кирзачей. Видок у подобных персоналий был тот еще, хотя в массе своей это были неплохие ребята, жаждущие приключений. Но не одухотворенные никакой идеей, кроме как оторваться на мирно спящем городском населении. Я, поехавший туда с целью совместного катания, с первых дней занял место в первых рядах. Ездил я поначалу плохо, но не боялся падать и ломаться. Поэтому авторитет пришел сам, как и в доармейские времена. Я помню все эти гонки группами по всей Москве ночи напролет… В одну из которых, уже состоявшиеся лидеры мототусовки возле МХАТ, братья Альберт и Валера, потащили нас кататься в Филевский парк. А там овраги, ручьи и прочие радости пересеченной местности. Я отстал, увязнув в каком-то болоте и, после нескольких попыток вытащить почти утонувший байк, попросту рухнул, вконец обессилев. Проспав рядом несколько часов и проснувшись, едва забрезжил рассвет, я обнаружил какую-то воинскую часть неподалеку. И, будучи недавно демобилизованным, в два счета расчленил командами стоявших на КПП солдат. Они вытащили мне мотоцикл из болота, и я поехал домой…

В этом был какой-то особый шарм – загнать себя в неприятности и искать выход из ситуации. Что и привлекало многих. Через какое-то время люди, как сейчас мы все понимаем, позавидовавшие, начали обвинять меня в том, что, я, мол, связался с урлой. Претензии были почти официальными, и «генеральская тусовка» от меня несколько дистанцировалась. Хотя я объяснил, что не я ради этого, а это – ради меня. Стоит отметить, что количество катавшихся «народных рокеров», в пику дресскодированному качеству, было огромным по тем временам. Да и по нынешним временам, наверное, тоже. В среднем, в «Луже» собиралось от 50 мотоциклов до двух сотен.

И даже среди этой урлы на мотоциклах были люди, тяготевшие к стилю. Конечно же, это были центровые парни с округ МХАТа. Алекс, который прямо на ходу объяснял мне все про мой мотоцикл, и я позже выжимал из него максимум. Важен, царствие ему небесное, скромнейший парень, впоследствии разбившийся. Миша Ло, которого звали либо Майкл, либо Негр. Он еще в детстве был отснят в роли мальчика-грума в «Стакане воды», потом танцевал брейк на Арбате, но как-то быстро переориентировался на металло-рокерскую тусовку. Дерзкий, с забавно выглядевшей нашивкой конфедерации во всю спину. Зимой они компанией собирались в кафе «На Бронной» и на квартирах Бажена с Мишей, и вскоре эта компания выделилась в отдельную тусовку на МХАТе.

Валера, брат Альберта, был, возможно, единственным человеком с криминальным прошлым… Неуправляемый, но требовавший к себе авторитетного обращения. Позже, именно он отличился метанием учебной гранаты в 108-е отделение милиции, в котором кто только из центровых тусовщиков не «отметился». Потом, вроде, опять влип в какие-то истории, и, если не путаю, пропал в одном из многочисленных военных балканских конфликтов в девяностые. Многие беспокойники туда вербовались волонтерами. Вот, как-то постепенно круг этих людей, уже обозначившийся как мотогэнг «Moscow city rockers», собрал вокруг себя новую тусовку. Альтернативную металлистическому генералитету, и, возможно, в пику, взяли за основу стиль «рокабилли рейбелз». Тем более, что Валера Еж жил на Патриках по соседству. Да и Маврик, танцевавший в «Мистер Твистер» и живший в квартире своего деда-папанинца на Тверской, часто захаживал. И заезживал тоже. Я помню, как они с Мишей гоняли по подземной трубе на Пушке, чем ставили в тупик преследовавших их гаишников. Возможно, именно Маврик и подсадил ребят на идею, что ездить можно и нужно везде.

На МХАТе бывало множество пеших знакомых, и выезды часто перемежались ночными гуляниями. Все прогулки сопровождались подростковым глумежом, объекты насмешек находились даже в семь утра на пустынных московских улицах. Как-то мы умудрились облазить крыши Телеграфа, Гнесенки, и это было в порядке вещей. Никто и ничто не могло встать поперек нашему стебу и драйву. Гриша Фары-Гары с Женей Круглым носились по Трубной площади, выбивая вмятины в водосточных трубах ударами своих отчаянных голов. Разумеется, это делалось на публику, приводя в смятение редких прохожих. Причем, Женя Круглый каким-то образом всегда объявлялся ночью: приходил на МХАТ, брал первый попавшийся мотоцикл и тут же его разбивал, врезаясь в первую же стенку, затем искренне извинялся. Я уже начал свои заграничные поездки, из которых возвращался всегда вечером; оставлял чемодан дома, на Солянке, выходил в город и всегда встречал друзей, курсировавших по центру. Почти каждый раз, это был Женька, которого почему-то жаль более иных, удивительным образом наши пути пересекались. Эта новая рокерская компания очень скоро прославилась своим бунтарским экстримом. На МХАТ тайно съезжалась вся Москва, и акты вандализма сопровождали каждый выезд. В тот период у чешской «Явы» появилась модель «Ява-банан». Летом на ночных московских улицах работали поливочные машины, и мы часто ездили мокрыми. Вне всякого сомнения, помимо музыки на подростковое сознание оказывали влияние и видеофильмы, и развороты журналов про иностранных байкеров. Фильм «Улицы в огне» был и вовсе воплощен в жизнь, когда однажды толпа разбушевавшихся мотоциклистов сожгла местной патрульный «козлик». Разлившийся огненной рекой бензин будоражил подростковое сознание… Это случилось в 88-м году на Дмитровском шоссе. Кого-то из колонны спереди прижали гаишники, но когда подтянулся «хвост» вереницы из ста сорока мотоциклов, представители правопорядка поняли, что разбираться по закону уже поздно и… покинули «броневичок».

Очень всем нравились ночные рейды на Бадаевский пивной комбинат, где была обнаружена дырка в заборе, через которую выносилось по сорок ящиков пива за раз, а однажды, из вредности, кто-то выкатил целую бочку с пивным суслом!

Гаишники, конечно же, пытались ставить препоны отдельным рокерам, но когда те собирались в группы по несколько десятков «коней», это уже была неуправляемая движуха, которая сносила все на своем пути. Любое некорректное поползновение со стороны немногочисленных владельцев «Жигулей» и «Москвичей» – и машину могли разнести в дребодан. Но таких случаев было немного, и инициатива всегда исходила от жлобов-автовладельцев. Мы ездили в Филевский парк и выделывали там такое, что не всегда удается при езде на кроссовых мотоциклах. Потом был эпизод, когда катаний по городу уже было недостаточно, и люди на мотоциклах без глушителей носились по подвалам на Солянке, входы в которые выглядели как черные дыры в подворотнях и уходили в недра Лубянки. Это движение подавалось как «тайные выезды» со своей системой секретных стрелок, но почему-то о них знали все. Причем, я не берусь передавать чувства людей из КГБ, дежуривших на подземных блокпостах. Они все это видели, но сделать ничего не могли, даже когда потом этот подвал пожгли. Чуть позже рокеры, державшиеся особняком, подключились к общей зачистке города от гопоты и люберов, которые достали всех своей необоснованной социальной травлей, прикрывавшей мелкий гоп-стоп. Мишка Ло, которому, в силу его заметной внешности, кто-то предъявил чуть ли не личные претензии, выступил инициатором трехдневного рейда на «Ждань», когда собралось порядка двухсот мотоциклов.

М. Б. Я припоминаю, а может и путаю… Все началось, когда «ждановские» пришли на Горбуново во время концерта «Мистеров», пытались кого-то там прессануть, получили достойный отпор, а Важен тогда въехал на мотоцикле в ДК через боковую дверь и далее – на лестницу второго этажа.

Э. Р. Сейчас уже трудно вспомнить, как была забита одна из первых стрелок гопоте, но тогда, в первый день, вся колонна как-то умудрилась проехать мимо места встречи. Второй раз опять поехала довольно большая толпа, но, как обычно, не все знали, куда и зачем едут. На этот раз рокеры были откровенно побиты, так как была абсолютно не выработана тактика конно-пешего боя, против спрятавшихся «колоносных» встречающих. Но на третий день, когда были подытожены все просчеты, все-таки была вбита в асфальт вся собравшаяся толпа возле «Вешняков». После этого эпизода контроль за улицами центра перешел в руки хулиганствующих неформалов. А сами события окутались легендами и домыслами.

В конце лета того же года мэрия закупила десяток «оппозитов» BMW для ГАИ, которые кое-как справлялись. Милиционеры все так же старались брать всех пешими, когда мы собирались в тридцать-сорок мотоциклов на МХАТе. Но все знали центр как свой дом, и уходили – кто проходными дворами, а кто – через проходные подъезды. Причем некоторые дома на улице Герцена, ныне Малой Никитской, соединялись потайными ходами через чердак, и можно было зайти в один подъезд, а выйти в конце другого дома.

Общее количество собиравшихся определить сложно, так как могли спокойно приехать парни с «Парапета», то есть ВДНХ или прийти большой компанией панки. Это был период, когда все этажи городского неформального общения стали перемешиваться и уличные хулиганы были на пике внимания и уважения.

М. Б. Да, вне всякого сомнения, центр города на этот период представлял собой один большой клуб неформального общения, где никакого значения не имели ни социальный статус, ни происхождение. Клубов тогда не было, ночных уж и подавно, кооператоры тоже работали до восьми вечера, и лишь изредка до одиннадцати, а местечковые рестораны работали в полулегальном режиме. И ночные московские улицы, где не было никого, кроме неформалов и припозднившихся гуляк, были не сильно криминальными. Были, конечно же, гопники и любера, но эти стычки только бодрили. Уже в 90-м году декорации на улицах начали меняться.

Э. Р. Какая-то война все же была всегда, но основные события были на периферии неформального мира. Все эти бандитские стычки за контроль ввоза автомобилей «Жигули» через порты, столкновения в таксомоторных парках, торгующих из-под полы алкоголем. Мы, когда катались, часто делали там закупки. Пиво стоило около рубля, а водка – «чирик». Таксисты как-то дружили с рокерами, поддерживали все конструктивные базары, и по возможности отмазывали от гаишников. В 1988-90-х годах МХАТовская тусовка начала разрастаться, начались посиделки на Патриарших прудах и посещение недавно открывшегося кооперативного кафе «Маргарита». Вслед за кооператорами уже тогда стали появляться первые бригады, пытавшиеся поделить какую-то территорию. И довольно часто стали случаться нешуточные конфликты между первыми группировками нового толка и уличными хулиганами. Весной девяностого года в кинотеатре «Звездный» перед началом какого-то концерта случился конфликт с солнцевскими «быками» на входе. В момент начала потасовки я оказался прижатым к огромной стеклянной витрине, которая с грохотом обрушилась прямо мне на голову. Причем толстое стекло могло легко разрезать пополам, но каким-то чудом задело только лоб, с которого смахнуло лоскут кожи. Я был срочно эвакуирован на «скорой», голову зашили. Вернувшись в «Звездный», я обнаружил, что все закончилось так и не начавшись. Вот такие были первые контакты со стремительно набирающей обороты солнцевской бригадой…

В августе же 91-го года, вокруг печально известных событий, связанных с ГКЧП, начался нездоровый революционный ажиотаж уже в народных массах. Вся эта вакханалия с переименовыванием улиц и с дальнейшим свержением памятников. В один из постпутчевских вечеров, наполненный духом сомнительной свободы, я был немного пьян и зол, прогуливаясь по центру. Натолкнулся как раз на всю эту толпу, водившую хоровод вокруг памятника Дзержинскому на «Яшке». Я был несколько ошеломлен инициативами населения, требовавшего различных свобод, подразумевая безнаказанность. Такие вот инициативные быковатые граждане с бутылкой водки в руках попросту докопались до нас с Женей Круглым возле «Интуриста». Я был несколько смущен такой наглостью, но инициатива быстро перешла в мои руки, вместе с бутылкой водки. Причем, держа ее в одной руке, этих чрезмерно активных граждан забил свободной. Отдуплившись, мы ломанулись через переход на другую сторону и выбежали на «Яшку», где уже стоял кран, тянувший за голову памятник Свердлову. А в головах граждан тумблер уже явно переключился, и улицы менялись на глазах. Начался уже не подростковый гоп-стоп и прочие атрибуты «демократии». Гуляя по все еще улице Горького, я видел на кремлевском Дворце вместо привычного красного флага триколор, который казалось бы был и будет всегда. А глядя на указатели улицы Тверская, мне довольно долго казалось, что это какой-то сон.

М. Б. Но доведя этот социальный таймлайн до девяностых получается так, что многое из твоей околомузыкальной деятельности в этом рассказе попросту выпало.

Э. Р. Тогда придется вернуться в самое начало 88-го года. Идет работа с «Черным Обелиском», и мы маленькой независимой командой начинаем серию туров. При этом с Рок-Лабораторией я не расходился, но там не было ни малейшей возможности занимать какую-либо руководящую должность. И мы держались особняком, участвуя в деятельности «продвинутых комсомольцев». По сути дела, это был коммуникационный центр, и все его использовали кто как мог. Иметь свой аппарат было большой редкостью, и подобным достижением обладал лишь перовский «Консул», который начал свою активную деятельность за полгода до нас. На фоне общего энтузиазма люди, которые из ничего мастерили достойные вещи, вызывали уважение и интерес. И не знаю, за что именно, но эти эмоции были взаимными. Весной мы оснащали множество концертов своих и чужих, в том числе и презентацию «Ассы» в Доме киноактера с участием «Альянса». Помимо популярности «Черного обелиска», аплодисментами и славой были овеяны «Черный кофе», «Ария», «Мастер», конкурировать с которыми было достаточно сложно. Помимо «тяжелой сцены», некто Валерий Гольденберг, один из известных продюсеров советской эпохи, проводил во Дворцах спорта концерты малоизвестной группы «Лотос» и более известных «Браво» и «Мастера». И все это было достойно технически оснащено и практически всегда приводило к аншлагам. Аншлаги случались часто, и не только благодаря востребованности молодежными массами новых ритмов и моды, но и потому, что были такие люди как Викштейн. Который, рискуя своей уже сложившейся официальной репутацией, сделал в тот период ход конем – попытался слепить из всяческих советских ВИАтипа «Поющих гитар» коллективы, играющие тяжелый рок. Получался довольно таки профессиональный продукт.

М. Б. Здесь, видимо, нужно сделать сноску. Неформальные коллективы конца восьмидесятых, которые подняли на флаг тяжелый рок, уделяли основное внимание отрыву, драйву и экспериментам, хотя кто-то может быть тратил все свое время на самолюбование, не суть… Но так или иначе это не были составы, которые могли бы организованно, тем более кому-либо подчиняясь, ездить по стране и давать по несколько концертов в день. Они были не всегда адекватны и тем более управляемы. Самоорганизованных коллективов, нацеленных на качественный продукт, можно было пересчитать по пальцам. Зато они пели, что хотели, и экспериментировали с музыкой в свое удовольствие.

Э. Р. Да, конечно. Поэтому эти профессиональные коллективы, с залитованными-перелитованными текстами и музыкантами, в неформальной тусовке именуемые «лабухами», внесли свою довольно значительную лепту в общее дело. Потому как проторенными комсомольской эстрадой тропинками они колесили по всей стране, собирая огромные залы. В условиях полного информационного вакуума, который создали власти для неформального бунта, это был единственный реальный показатель значимости происходящего. Перестройка началась в 86-м году с концертов «Арии» и «Черного кофе» на официально предоставленных больших концертных площадках. Уже к 88-му году это вылилось в сотни и тысячи поклонников тяжелого рока по всей стране, полную эйфорию под вполне профессиональное сопровождение.

Причем, пик успеха этих коллективов наступил только в девяностых. Но от того, что эти музыканты не обладали самоорганизацией, культивировавшейся в неформальной среде, начались традиционные для не прошедших тест на аплодисменты людей свары и грызня. По этой причине интерес к движению резко спал к 93-му году. Неформалы не хотели вписываться в продюсерские рамки, а лабухи уже не могли адекватно оценивать ситуацию. И вот, еще в 86–88 годах, великие русские промоутеры Гольденберг, Смольный, Викштейн взяли и поддержали такие коллективы как «Браво», «Мастер», «Лотос». А также многие другие коллективы, которые вошли в анналы русского рока, являясь по сути перестроечной эстрадой нового поколения.

Это были люди, серьезно и грамотно занимавшиеся своим делом в непростых условиях коммунистической бюрократии. И отзывы, которые я когда-либо слышал об их деятельности, были исключительно положительными. Концерт в сетуньском Дворце спорта запомнился многим непростой дорогой на электричках и на автобусе номер сорок пять. Как и многочисленным актами вандализма и побоищами с гопотой. Позже появился «Наутилус Помпилиус» – первая группа, перешедшая из полунеформальной среды в ранг эстрады и ставшая усиленно продаваться администраторами. Торговали подобными коллективами все кому не лень, но группы типа «Алиса» и «ДДТ» пытались блюсти себя сами. Эта ушлость в итоге сыграла им на руку, возведя ореол неподкупной неформальной эстрады над головами этих деятелей. Что, в свою очередь, также продавалось под маркой романтики в неменьших масштабах…

Давно уже ни для кого не секрет, что в начале девяностых подростки валом шли вслед за дудочками этих трубадуров. А вся система, благодаря которой эти люди могли функционировать, была построена еще в советские времена такими деятелями, как Викштейн, Гольденберг и Эдуард Смольный, любимый администратор Иосифа Кобзона. Без этой добротно работающей схемы не было бы ни-че-го. И мы, начиная свою гастрольную деятельность, были в немалой степени затронуты этой системой. Кстати, здесь необходимо отметить, что имена менее масштабные – Матвей Аничкин, Юрий Айзеншпис, Игорь Кормильцев, и даже вырвавшийся из Зауралья Дима Гройсман – тоже участвовали в этом клубке неформальных отношений. И только очень немногие, такие как Коля Грахов, организатор свердловского фестиваля «Металлопластика», рок-комсомольцы Москвы и Питера, делали свое дело на каких-то полукоммерческих договоренностях.

Мы же начали колесить на своей «хлебовозке» по стране. В конце апреля ездили в Цхалтубу, где на аншлаговых концертах присутствовали все члены местного КГБ, после концерта с азартом обсуждавшие зрелищность, убедительность и настоящую творческую глубину увиденного… Сцена, зал и «черный кабинет» для отдыха были всегда. Еще работал советский менталитет и люди исправно покупали билеты. Старая система еще не была разрушена, и все работало. И только сейчас мы понимаем, насколько правильно было ездить со всем своим, и насколько правильно, по наитию, складывалась ситуация у нас. Уже было шоу, на сцене стоял «папа» – череп со светящимися лазером глазами, Крупа выезжал на мотоциклах тусовщиков на сцену. Причем сценический имидж собирался по тусовке. Ботинки – такого-то, майка – того-то, но получалось именно шоу, чего не было практически ни у кого из представителей тяжелого рока того периода. И чувство независимости окрыляло. Все развивалось семимильными шагами, и только Толя не развивался такими же темпами. Он уже решил, что достиг всего, что необходимо советскому «рок-стар». Много друзей, девушек, аплодисментов. Маленькое советское счастье, которое многих приводило к глубочайшим запоям. Начались «пускания петухов», опоздания. Музыканты и весь наш узкий коллектив стали напрягаться.

И вот в августе 88-го, когда уже была группа «Круиз» в своем новом международном рок-амплуа и уже не было никакого «Парка Горького», на сцене появилась некая Оля Чайко, добившаяся кое-чего в жизни нелегким женским трудом. Надо отдать ей должное, дама была предприимчивая, энергичная и нахрапистая. Выйдя на западные музыкальные структуры, ей стало понятно, что одним «Круизом» экспорт в Германию не наладишь. Крайним в ее выборе оказалась группа «Шах», с которой я разошелся, перейдя в более дружественный и более открытый коллектив «Обелиска». Оля Чайко начала диктовать условия, по которым Мишок со всей своей харизмой и бас-гитарой должен был покинуть коллектив. В этом была прагматичная логика, потому что кроме грохота, перекрывавшего виртуознейшие запилы Антона, никто ничего не слышал, и лишь изредка разбирались слова «файт, файт, метал файт» или малопонятные «маздон маздай»…

М. Б. Ага, «маздон маздай», ставший нарицательным обозначением для всего околометаллистического, трудно воспринимавшийся обычными советскими обывателями. Алан любил так отвечать: «Маздон маздай»…

Э. Р. Но если это все было замечательно для ироничного восприятия музыкантов нашей тусовкой, то для западного рынка такое не прокатывало. Поэтому Оля стала охаживать Толика, наговаривать про его величие и его западные перспективы. И вот, во время нашего тура в Молдавию, мы поехали вместе с «Шахом», где тогда уже играл Зизитоп – бывший гитарист группы «Тяжелый день», в последствии лидер МС Outlaws. Группа «Тяжелый день», где он играл и пел, уже разваливалась потому, что Оля Чайко положила глаз на Бажина. И вот остался только недоразваленный «Обелиск», что она, конечно же, поправила, как потом поправила и дела «ЭСТа»… Оля выбирала все самое стоящее для своих проектов, которые состоялись, но широкого продолжения не получили.

И вот в Кишиневском зале «Октомбрия», равнозначного нашему Кремлевскому Дворцу съездов, состоялись концерты. Не помню уже, на котором из шести подряд Толя напился перед дневным концертом так, что давал «петуха» и забывал слова… О вечернем концерте не могло было быть и речи. Весь коллектив был доведен до белого каления, и я, выскочив за несколько минут до начала действия к входу, увидел не вяжущего лыка Крупу в окружении камарильи из поклонниц, которым он раздавал автографы. Я сказал ему все, что я по поводу происходящего думаю, на что в ответ случилось неслыханное. Толя, преступив все рамки дозволенного, начал дерзить, потом просто таки ткнул мне кулаком в лицо и начал убегать. Меня накрыла волна адреналина, бежать было лень, и навскидку, не целясь, я запустил в него отнятой бутылкой пива. Уж не знаю, что побудило Толика в тот самый момент обернуться, но произошло именно так. Бутылка врезалась ему в лоб, а я, в сердцах, зашел в гримерку и наступил на его бас-гитару как на дрова. За что мне потом пришлось пожертвовать честно заработанными деньгами… В результате Толик выступал на вечернем концерте с перевязанной головой как красный комиссар на гражданской войне. А на обратном пути Крупнов возвращался в Москву уже бас-гитаристом группы «Шах». Группа же «Черный Обелиск» перестала существовать, а вся эта история обросла слухами и сплетнями.

М. Б. Да, рассказов было множество, красочно перевирались они еще достаточно долго, и это стало тенденцией, характеризующей время. Основные боевые действия, связанные с прессингом, были на пике развития, замкнутая иерархия в неформальном мире располагала к возникновению слухов и пересудов у людей, не имевших к событиям никакого отношения, но вожделеющих видеть себя на месте активных участников путем обсуждения их действий. Тогда же возник неформальный термин «как бы при делах», обозначающий таковой пласт людей и констатирующий факт, что какие-то дела, собственно, начались…

Э. Р. Да. Толик ушел в «Шах» и через пару недель уехал в Германию. «Обелиск» объявил о самороспуске… А тусовка гремела по всему городу, зажигая «сейшены» на квартирах у продвинутых девиц. Я тогда пришел к выводу, что для меня это все становится профессией, и надо как-то определяться. Я давно отметил группу «Э.С.Т.», и когда я пришел дождливым сентябрьским днем 1988-го года в Рок-Лабораторию, то встретил Гернезу и Жана, которые выступали на «Фестивале Надежд». В процессе десяти минутного разговора я стал директором группы «Э.С.Т.», и, как уже говорил, вместе с Айзеншписом и Цоем состоялся первый концерт в ДК МАИ, шестого октября 1988 года. При полных аншлагах и снесенных первых трех рядах кресел. Далее Юрий устроился в «Международную книгу» и завязался с питерцами, хотя мы общались достаточно долго. В Парке культуры Стае Намин уже распоряжался всем хозяйством «Зеленого театра», но наши пути не пересекались до 89-го года.

Тогда же завязалась дружба с Петрой Галл, она сделала вызов в Берлин и помогла найти нужных мне людей. Очень хорошо помню, когда поменял тысяч двести марок за триста рублей. Тогда было положено менять валюту по государственному курсу тридцать копеек за марку, и этих денег хватало, чтобы окупить всю поездку трижды. И вот, декабрьским вечером я, доехав на поезде до Восточного Берлина, с вокзала на Александерплац спустился в метро, которое довезло меня до Фридрихштрассе. Пропустили меня легко и без каких либо сложностей, что несказанно удивило. Это был период, когда все зарубежные поездки для людей попроще были немыслимы и практически нереальны. Сев на нужный мне поезд, уже зная, что граница между двумя мирами проходит по Шпрее, я поехал. Переезжая реку, я дрожащими руками зажег сигарету «Дукат», и поток мыслей был не менее невероятным, чем окружающие события. Сразу же стал чувствовать другие запахи, все стало ярче и, что самое главное, мелькающая за окном действительность, стала невероятно, по московским меркам, опрятной и чистой. В Берлине уже зависали мои друзья – Наташка Медведковская, Хирург. Мы любили устраивать туры по разным барам западного Берлина, где всегда царила доброжелательная обстановка. Как-то в баре Fish Labor ко мне подвалил какой-то турецкий эмигрант и внагляк отпил мое пиво. Я, офигевший от наглости, вежливо попросил этого не делать, но через какое-то время он сделал это еще раз. Все это закончилось тем, что я отбил об его голову ногу, и у меня сошел ноготь.

Но все это было мелочами по сравнению с тем, что я впервые попал на живые концерты Slayer и Overkill и смог оценить разницу в классе. Я понял, что нам нужна в первую очередь качественная запись. В Берлине я познакомился с Дэвидом Полаком, директором независимой студии грамзаписи Destiny, который в будущем нам очень сильно помог, и с группой Jingo de Lunch. Вернувшись в Москву со свежей татуировкой, я обнаружил, что тень Оли Чайко уже замаячила и здесь, вместо Гернезы уже пришел Миша Билошицкий… Перед нашим туром по Западной Германии, в мае 1989 года состоялся концерт «Шаха», «Э.С.Т.» и «Коррозии металла» в ДК Плеханова, после которого остался полностью разгромленный зал. А несколько ранее, при помощи и участии Валеры Гаины, записали в студии Кальянова демо-запись группы. И, как выясняется теперь, это была лучшая запись за всю историю группы. Самая динамичная и живая. И когда, ничего не понимающий по-русски Дэвид услышал ее, он сказал, что это пиздец и сделал гастроли по двадцати немецким городкам. Куражились все на этих концертах как могли, но дело не забывали.

Вернулись с огромным багажом опыта и пониманием собственной значимости. В целом, можно отдать дань харизме Жана и перестроечным временам. Но, по моему мнению, это были лучшие времена для многих отечественных групп. Далее началась моральная деградация как публики, так и исполнителей. На вырученные средства была произведена закупка инструментов, и мы решили сделать еще одну запись. Сначала планировали в России, но потом решили, что все-таки в Германии будет лучше. Дэвид согласился, и параллельно с записью устроил нам еще несколько концертов. И тут уже пришло понимание, что к более высокому уровню мы просто не готовы. Дэвид сам был неформалом, и элемент раздолбайства присутствовал во многих нюансах его жизни. Пластинка переписывалась несколько раз. Звукоинженер, не выдержав, разбил об стенку свои часы и ушел из студии. Процессом в берлинской студии Vielklang стал рулить Билошицкий и дорулился до того, что все средства были потрачены, а альбом вышел абсолютно загнанным по темпу, уровню и непотребным. Параллельно в Германии писались другие советские музыканты, и, возможно, испытывали те же проблемы. Рок-Лаборатория, так и не реализовав множество неформальных талантов, стала сходить на нет. И центр событий стал перемещаться в Парк культуры. Апофеозом этого периода деятельности стал фестиваль «Пчелы против меда», как в шутку называли концерт под лозунгом «Рок против наркотиков», который Стае и Дог Макги провели в «Лужниках» в августе 1989 года. Стае стал собирать под своим крылом ньювейверов и часть металлистов, но мы там были чужими и стояли особнячком. Весной 1990 года мы отыграли на Свердловском фестивале «Металлопластика», где заслуженно взяли первое место. Было много разных местных групп, но московские и питерские группы были на уровень выше.

Девяностый год стал самым мутным в истории отечественного рока. Все эти интриги, начавшиеся вокруг всего, что могло приносить какой-то доход; слухи и приток новых, не сильно продвинутых, но жаждущих активности людей, подломили начинания многих еще не развернувшихся на полную мощь коллективов. При этом можно отметить такой факт, что до 91-го года Россия была на пике внимания, и различные отечественные музыкальные коллективы запросто ездили за границу и записывались там. Все, что лично я успел реализовать вместе с «Шахами» и «Эстами», было до 91-го года. После него волна Перестройки и интерес к совку постепенно стали угасать. Вывозить наши группы стало все сложнее и сложнее. К тому же, мои приоритеты стали смещаться…

М. Б. Этот феномен трудно объяснить с точки зрения шоу-бизнеса, но, в принципе, можно сточки зрения логики. Толпы переселенцев из стран бывшего Союза, ведущие себя не вполне адекватно, вывоз капитала и криминализация зарождающегося бизнеса. Начинающие авантюристы от шоубиза сложные новаторства и эксперименты реализовать не смогли. Поскольку сами не понимали, что происходит вокруг и искали коммерческую выгоду, незатейливо продвигая рафинированный рок, диско и блатняк. Вся мифология экспериментаторства и субкультурного андеграунда середины восьмидесятых, на котором базировался интерес за рубежом и у продвинутой части советского населения, стала резко осыпаться. Демонстрируя вместо неформальных деятелей, малиновые пиджаки нуворишей и челноков, ринувшихся в Европу за польским фейком.

Э. Р. В России, в рамках новых отношений, была уже другая ситуация. Я помню, как ко мне пришла группа «Мастер», которая имела в 88-м году восемнадцать аншлагов подряд в Свердловском Дворце спорта «Автомобилист». У них все перестало получаться только по причине нездоровой ситуации внутри музыкальной среды. Все пытались заработать деньги, но сами не знали, на что можно рассчитывать. И очень много фантазировали по поводу собственных возможностей. Гонорары у разных групп были абсолютно разные, как и претензии. За выступление «Э.С.Т.» в кинотеатре «Москва» третьего декабря 1990 года, где сожгли аппарат и все помещение было оцеплено ОМОНом, в виде гонорара было выдано 12 бутылок портвейна…

При этом сами музыканты, возможно, втайне завидовавшие независимости экспериментальных коллективов, почему-то решили, что они могут так же независимо зарабатывать деньги. Причем, независимо от той самой системы Викштейна, Чайко и Стаса Намина, который еще в 88-м году в Зеленом театре открыл неофициальное «Хард-рок кафе», студию звукозаписи и собрал довольно неплохие группы вокруг себя. Опять же, запустил программу вывоза в Америку своих рок-питомцев, которая благополучно там же и загнулась по причине неконкурентоспособности и неадекватности поступков самих музыкантов… В принципе, некая недальновидность в поступках все время сопровождала всю историю «Эс-Эн-Си». Когда на «Монстров рока» Стае поставил ньювейверов, хотя мы это действие пропустили, будучи в Германии; когда в 93-м году Намин запорол очередной косяк, завалив концерт Iron Maiden, на котором при пике популярности стиля было собрано не больше полутора тыщ человек… Все это косвенно отражает причины, по которым какая-то часть музыкантов находилась в смятении, а другая занималась перебеганиями из одного коллектива в другой. В результате эти события не могли не отразиться на недоверии публики и коллапсе этих начинаний.

Я принял предложение «Мастера» и разрывался теперь между двумя группами, постоянно выезжая то в Бельгию, то в Голландию, и так практически прошел весь этот год моей профессиональной деятельности. И вот, процесс, начавшийся с комсомольских ячеек рок-менеджмента, первого приезда Карлоса Сантаны в 87-м году, первых гастролей Uriah Heep в 88-м году (было сделано двенадцать «Олимпийских»), с музыкальных кооперативов, делавших гастроли «Скорпионз» и фестиваль в «Лужниках», постепенно привел к подобиям неких коалиций.

Был уже SNC, от которого еще не откололся Саша Морозов, был Red Line, и только-только появился Biz Enterprises Зосимова. Поскольку мне нужен был рост, я принял его предложение о сотрудничестве. Я объяснил свои позиции и получил гарантии некоторой независимости в действиях, и у нас получился вполне себе нормальный симбиоз. И вот, при содействии Лени Фишмана, директора «Круиза», у нас был тур вместе с австрийским Blind Petition, который окончился очень ярким выступлением на Дунай Фесте в начале июня 1991 года. При этом та же Оля Чайко быстро поняла выгоду обоюдного сотрудничества именно с Борисом, который имел амбиции построить свою рок-империю, прекрасно понимая, что этот формат востребован и свободен от серьезной конкуренции.

Незадолго до этого Зосимов каким-то чудом сблизился с семейством Зифф, которым принадлежит до сих пор немало предприятий по всему миру… Младший Зифф, Дерк, который стажировался здесь, в Москве, проникся комсомольским обаянием Бориса и выделил средства на строительство рок-индустрии на местности. Половина денег, как это обычно бывает, тут же была спущена, а на остаток Зосимов стал проводить фестиваль «Монстры рока СССР». Первый фестиваль проходил без моего участия и опирался на опыт Зосимова, который в восьмидесятых годах какое-то время работал администратором «Воскресения» и «Землян», а также на опыт мужа вокалистки группы «Примадонна», Сергея Соколова. Причем какие-то истории со стародавних времен тянулись за Зосимовым достаточно долго, и когда его новенький «Форд Сьерра», купленный на деньги Дерка сгорел, Борис перекрестился, сказав: «Хорошо, что хоть так»… Фестиваль же прошел в городе Череповце, с какими-то немыслимыми чартерными рейсами, мы в нем участвовали с «Э.С.Т.».

Когда Ольга, которая делала какие-то программы уже для Америки, сошлась с Борисом, понеслась та же история, что и раньше. Уже попросту типовые конфликты. Все отбившиеся от групп персоналии чудесным образом концентрировались под крылом Чайки в этих химерических недолгосрочных проектах. В проекте Red Sky, к примеру, пел и играл Валера Гаина, Бажин – на гитаре, на басу – Шпрот из «Землян», а на барабанах – Андрей Шатуновский. Причем понимание ошибочности своих действий рано или поздно приводило музыкантов в чувство. Мы с Толиком Крупновым чуть ли не рыдали летом 90-го, когда простили друг друга за все былое. Тогда же прошла презентация Alien Records в Америке, куда Зосимов свозил «Черный кофе» и «Э.С.Т.», но я был аутсайдером этих процессов и по наивности шел за чем-то передовым, что на самом деле уже превратилось в обычную дешевку, на которую купились многие граждане еще не развалившегося СССР. При этом, поскольку я имел уже опыт зарубежного общения и был максимально информирован, от меня уже на тот период уже многое зависело.

Программа же Бориса Зосимова набирала обороты. Следующий фестиваль проходил в Сетуни. Офис переехал из квартиры Бориса на третьем этаже дома на Большой Спасской в одно из помещений церкви на не менее Большой Серпуховской. В этом же помещении не менее кощунственно располагалось советское ДК. И вот в двух комнатах этой «новой церкви» вершился рок-бизнес нашей страны. Интрига на интриге, бестолковый коллектив околотусовочных деятелей, которые не понимали и не хотели что-либо делать. Борис не мог поставить задачу, а они не могли её выполнить. Мне было легче, я просто брал и делал. И вот мое сотрудничество постепенно переросло в дело, и он меня пригласил уже официально, потому что тогда ему нужны были все. Игорь Угольников вел какие-то рок-шоу, снимались какие-то первые клипы, Борис Краснов начинал строить свои первые постановки под крышей «БИЗа», Юрий и Игорь Николаевы, – кого там только не было… В начале 91-го года я все-таки принял решение поработать у Бориса. Параллельно Андрей Большаков, понимая, что я попадаю под какое-то влияние, допараноился до того, что развалил все то, что мы делали в Бельгии в течение года, и я остался директором только «Э.С.Т.». Борис отвез меня в Америку на рок-семинар в Нью-Йорке, и я могу подтвердить, что по количеству безумных людей наши две столицы могли бы стать побратимами.

М. Б. А иные действия комсомольского авантюризма каким-то образом пересекались с вашей деятельностью? Я имею в виду иной путь окучивания широких масс посредством строительства индустрии десятков «Миражей», «Ласковых маев» и прочего.

Э. Р. Нет. Эти люди жили отдельным клубком, разваливая и дискредитируя остатки гастрольной системы, сложившейся до них, и стимулируя окружающих: мол, так оно и надо. Как бы веяние времени…

Борис тоже увлекся этим витающим в воздухе духом авантюризма и стал блефовать. Я его уважал и продолжаю уважать, но подобные авантюры были для меня неприемлемы, поэтому наши пути постепенно разошлись. Я помню появление первого музыкального канала «2x2», за неделю сделавшего группу Nazareth всеобщими советскими любимцами: их клип We are the animals показывали каждые пятнадцать минут. И это было невыносимо…

М. Б. Этим клипом были изнасилованы неподготовленные мозги советского обывателя так, что отбили желание включать этот телеканал надолго. Другая реклама проскакивала в более щадящем режиме. Те же World Domination Enterprises, которых привозили в 89-м году, показывали пару раз в день, но не так часто.

Э. Р. В августе 1991-го года, после моего возвращения из Нью-Йорка, случился путч, который я встретил на баррикадах, где было множество неформалов, и состоялся концерт. И уж если даже я получил медаль «защитника», то можно только догадываться, кого еще таким же образом отметили. Сейчас уже несложно понять, насколько смешным на самом деле являлось потрясание этими регалиями уже к середине девяностых. А тогда, после путча, ситуация резко нормализовалось и неожиданно появился Борис Краснов с Тристаном Дейлом, советником Бориса Ельцина и Силаева. К нему обратилось руководство Time Warner, чтобы выйти на контакт с людьми, которые могли бы взять на себя организацию большого рок-концерта, посвященному молодым демократическим силам, отстоявшим какую-то свободу. При этом они делали оговорку: кроме Стаса Намина. Видимо, он себя показал так, что американцы решили больше дел с ним не иметь. И единственно подходящим человеком оказался Борис Зосимов, со своими «Монстрами рока» и кучей прихлебателей. Практически на месте, в баре «БИЗ» на Патриках, где проходили тусовки, было принято это эпохальное решение. Через несколько дней прилетел Джейк Бери, крупный продакшн-менеджер, и судьба фестиваля была решена.

Аэродром Тушино подходил под запланированное попадание в книгу рекордов Гиннеса как нельзя лучше. Решение о бесплатном входе на мероприятие было американским. И билеты продавать нельзя было ни в коем случае, так как никто до самого последнего момента не был уверен, что действие состоится. Стив Росс, основатель всего этого интертеймента, человек, который сделал мегамарку Time Warner и его сын, Марк Росс, приехали к нам в страну. Перед ними открывались практически все двери, и мы, в тогдашней уже России, это едва понимали. Спасибо большой фотографии стройки «Рок-города» и Дмитрию Шавырину, который разместил ее в МК накануне концерта. Она, конечно же, сделала свое дело, но все равно никто не верил. При этом Time Warner планировали установить рекорд по посещаемости. Мы рассчитывали натри миллиона, но не набралось даже одного. Башни и экраны в итоге оказались поставленными далеко от окончания толпы. Никакое запоздалое продвижение информации, ни бесплатный вход не повлияли на количество посетителей. Это была уже другая страна, и обеспокоенные другими проблемами люди. И все же концерт состоялся двадцать восьмого сентября 1991 года на поле в Тушино. Где и теперь традиционно проводятся фестивали, мягко скажем, менее масштабные, не говоря уже о значимости и эпохальности. И только тогда на этом масс-медийном поприще появился Сергей Лисовский с Андреем Сочновым, которым это все нужно было для престижа и дальнейшей деятельности. Можно сказать, что это были их первые опыты таких масштабных организационных работ. И мои, в том числе. Позже Сергей и компания организовали «Премьер СВ», занимавшую львиную долю производства первых видеоклипов и рекламных роликов, а уже через год, прибрав канал «2x2», открыли самую массовую за всю историю девяностых дискотеку «У Лиса» в спорткомплексе «Олимпийский». Забавно, до сих пор вспоминаю, как Юра Айзеншпис бегал по нашему офису и требовал от Зосимова, чтобы тот сделал его директором этого мероприятия…

Вот таким образом, всего за три недели после принятого решения, было воплощено в жизнь самое крупное за всю историю России рок-действие. С тех пор прошло уже довольно много лет. И тех, кого уже нет рядом с нами, оказалось пугающе много…

Грустно, такие энергичные яркие парни и девушки ушли от нас навсегда в начале и середине девяностых. Это период нашей истории сожрал много интересных и достойных людей… Кто-то хотел продолжения этого казалось бы вечного праздника, ушел в эксперименты с наркотиками и не вернулся, кто-то погиб в разных локальных войнах и разборках, кто-то не справился с самостоятельной жизнью в рамках которой мы все неожиданно оказались. Где все были предоставлены сами себе, без каких либо ценностей и морали. Я думаю, это время будет еще изучено и оценено по достоинству. Это уникальное время большой романтики и великих ожиданий. И среда, о которой имеет смысл вспоминать от лица прямых участников, а не по философским суждениям людей, которые немного постояли рядом или что-то об этом слышавших.

Алекс

Фото 14. Алекс и товарищи на задворках МХАТа, 1988 год. Фото Петры Галл

А. Я приехал сюда, на Брюсов переулок, в 1977 году. Здесь все время был свой микроклимат, флора и фауна. Были отдельные уголовные взрослые темы, отдельно – подростковая возня. Никто не сидел на месте: то велосипеды, то скейты, то мопеды.

Все как будто не помещались в районе, и из-за этого постоянно вспыхивали тусовки, то тут то там. Шпаны неприкаянной было много; именно она в перестроечные времена и пересела на мотоциклы – и понеслось…

Еще в начале восьмидесятых мои соседи по району братья Альберт и Валера Захаренковы обзавелись двухскоростными мопедами. Купили они их, взяв на работе кредит (а работали они во МХАТе и в театре ГИТИСа осветителями) и купив на него какую-то там радиолу (потому что ничего другого в кредит купить было невозможно) и продав в тот же день за полцены. Времена наступали халявные и, конечно, возвращать кредиты никто не собирался. Тогда еще не началась перестройка, но у страны уже стала подниматься температура. Я давно уже болел темой мопедов: ездил, немного даже разбирался в строении… Мне было шестнадцать, и был это 1984-й год.

Конечно, мне стало интересно, когда около своего дома я увидел человека в вишневой куртке, «казаках» на молнии и ковбойской шляпе, который катил пешком новенький мопед «Карпаты». Это как раз был Альберт. Оказалось, что он перелил или залил в бак какое-то безумное количество масла. Мы моцик починили, и я получил уже точную мотивацию обзавестись подобной техникой, поскольку вырисовались единомышленники. Вскоре у меня появилась и первая «Верховина», путем нехитрой комбинации. Была гитара «Кремона», а стал – мопед «Верховина». Без документов и покрашенный масляной краской (что наводило на разные мысли), но меня это абсолютно не парило. Цель была достигнута! К тому времени местом нашего сбора служила площадка перед храмом на пятачке между улицей Неждановой (нынешний Брюсов переулок) и Елисеевского переулка. Помимо настам был уличный компот из скейтеров, которые катались с горки по Неждановой, брейкеров и прочих сочувствующих перестроечным модным движениям.

Двухскоростной мопедный период очень быстро закончился, но вместо него появилась простая идеология: надо ездить, по-любому! Позднее, конечно, с появлением видео и прочей информации, это приобретало разные облики и формы, но главное было: езда и драйв. Вскоре добрались и до мотоциклов. МХАТ (точнее, его задворки) в середине восьмидесятых стал местечковой площадкой, где собиралась мотобратия из ближайших переулков тогда ещё довольно густо населённого центра, который в те времена расселяли по новостройкам окраин. Регулярные выезды в город в поисках приключений… Так была обнаружена «Лужа», площадка возле стадиона «Лужники», и площадка эта вскоре стала похожа на муравейник. Там было постоянное движение приезжающих и отъезжающих мотогрупп, гарцевание на задних колесах и просто безумные гонки по окружающим аллеям, а для своеобразного отдыха нуждающихся был приспособлен троллейбусный парк, где стояли пустые троллейбусы.

У нас были задворки МХАТа, а в году, наверное, 1986-ом, в помещения «отдела заказов» универсама на Бронной открыли небольшое кафе. Где, в духе того времени, крутили музыкальные видеоклипы, а знакомые его заняли, натаскали туда фильмов «Мэд Макс», «Улицы в окне», «Дикарь», «Изи райдер» – короче, любое кино, где фигурировали моцики… И вот, из этого варева стала формироваться эстетика, которой еще не было. До этого ездили «телогреечники», парни в телогрейках, и в этом стиле была какая-то своя сермяжная правда. Но мы были центровые, нужна была своя несоветская новая и дикая эстетика. Из того замеса и пошло про «рокеров»; там начали задумываться над термином: кто это, как одеваются, и причем тут мы? А само кафе, по сути, стало первым мотокафе в Москве, образовавшемся стихийно. Внутри собиралась разношерстная компания, снаружи выстраивался ряд мотоциклов. Захаживал туда и Валера Еж с Патриков, с которым мы стусовались, я даже трудоустроился работать в «Мистер-Твистер». Рядом по соседству было закрытое заведение, перед которым стояла фигурка аиста, и контингент там собирался суровый, уголовный. Заходил туда и известный вор Калина, и там же начались первые публичные разборки рубежа девяностых.

А напротив кафе как раз была уникальная квартира, которая выходила на все стороны света. Балконная дверь вела на собственный кусок крыши; на этой крыше много чего снималось – и кино, и клипы Летом там было особенно приятно зависать. Вот в ней, у Антона Бажена, постоянно тусовались тоже, а по соседству жил Швыдкой. У Антона был брат Илюша, который тоже начал тусоваться, но позже, в девяностых, а потом я узнал что он, со своей незаурядной внешностью невинного теленка, нашел себя в каких-то эпизодических ролях.

М. Б. Он еще раньше прославился и вошел в городской фольклор, но ты этого не застал. Это история на отдельную сагу про зоопарк, куда уже мультитусовочно повадились лазить по ночам, через забор. Как раз тогда покойный ныне Гурон, как и многие местные насмотревшиеся на наши коленца, влились в общее веселье с баллоном какого-то метана. Который вдували в девушек, отчего у них голос становился пищащим, как у анимационных персонажей. Зверей еще пытались им надуть. Они как раз активизировались ночью, устав днем от посетителей и вываливали попастись. Вот там, конечно, много было трагикомедийного… Укуреный жираф, у которого ноги разъезжались, попытка спарринга Круглого с кенгуру… но Илюша отличился по-своему. Сел на кромку ямы белого медведя и болтал ногами, а медведь его возьми и прихвати ноготком. А ноготок сантиметров десять. Прихватил и тащит к себе. И, смех смехом, а мы стоим, смотрим – Илюшу уже наполовину в яму утянуло, кричит «спасите-помогите». А группа раскуренных друзей-дебилов, стоит ржет, машет ручкой и уже не помню кто сказал с эдаким прибалтийским акцентом «И-люжа, до сфида-нье»…

Нет, ну, конечно, вытащили парня, но эта присказка потом уже в отрыве от истории разошлась по тусовке и бродила года три. В тех ситуациях, когда кто-то попадал в безнадежно-комическую ситуацию.

А. Да, это была его первая эпизодическая роль. Но основной притон, конечно, был у Валеры Захаренкова, в Большом Гнездиковском переулке, там творился полный чад. Какие-то толпы стремных людей, из ванной какие-то дискотечные телки орут песни «Ласкового мая» и круглосуточный кутеж. И много, где было! Район, как бы сейчас не показалось странным, был очень активным и густо населенным. А Валера с Альбертом, это была тюремная хулиганская история, один отбывал по малолетке, второй уже на взросляке. И из этого проистекала система построения порядка, близкая к тюремной. Поэтому мы там особо не задерживались, нам с Негром просто хотелось куражиться и были свои темы.

Почти все были без прав и документов; некоторые ездили сознательно без глушителей – и все это приводило к постоянному увеличению численности мототусы. Увеличение шло и за счет того шума и движения, которое внезапно появилось на достаточно тихих улицах слабоосвещенного города, замиравшего после десяти часов вечера, еще и потому, что все встречающиеся в городе мотоциклисты и мелкие мотобанды оповещались о следующем месте встреч. На открытие сезона 1987-го или 88-го года на площади в Луже уже собралось около восьмисот мотоциклов.

Тюнингу мотоциклов был у каждого свой. Загибались дуги, глушители, делались рули, но мне лично все это было мало интересно; интересно было ковыряться в моцике, чтоб он гонял на всю катушку. И эта была общая тема для наших широт, когда у многих мотоциклы стояли на кухнях. Федя Дунаевский, который снимался в «Курьере», когда снимал «Нереальную историю», прототипом брал как раз мою квартиру. А шаманил я очень конкретно, все растачивал, все окошечки полировал. И как только первый снег сходил, все выкатывали с кухонь и гаражей свои агрегаты и начинали носиться по городу. В основном это были «Явы» и «CZ». «Восходы» уже отошли в небытие вместе с мопедами, хотя на заре этой истории были смешные случаи. Альберт как раз залечил Мишу Ло, что ему надо брать мопед-газулю. Говорит, ну вот, тоже ездит быстро, да еще и педали есть, будешь нас обгонять на нем. А там велик и моторчик Д-6 девяти кубовый… мы потом над ним угорали и постоянно везде ждали.

Миша, конечно, яркий кадр был. Помимо того, что негр, он был активный, модничал и постоянно влипал в истории. Танцевал брейк в «Молоке» и «Метелице», которые были на те времена самыми модными местами. И вот, когда все пересели на мотоциклы, обнаружилось, что главное место притяжения для мототемы оказалось в Лужниках, которые все называли «Лужей». Место действительно притягивало людей. Те, кто поначалу приходил туда пешком, уже через несколько дней приезжали туда на мотоциклах. Девушка, если она приходила одна, на следующий день приходила с подругой, и все обрастало, как снежный ком. Вся площадь была уставлена по ночам мототехникой.

Валера с Альбертом со свойственным им напором влились в эту лужниковскую тусовку и моментально ее подмяли под себя. Установка на все была простая «кто не с нами, тот против нас». И так оно и сработало.

Перемигивание фарами на дорогах тоже началось с нас. Это касалось и вопроса приветствия, и предупреждения, что на дороге милицейская засада. И вот когда появился мотоотряд на «BMW», практически в первый же их выезд случилось чп. Фары у ментов были просто нереально яркими – по сравнению с тем, что было; просто как НЛО выглядели они ночью на трассе. И кто-то из мотоциклистов на встречке на фару эту засмотрелся и просто втаранился в нее. Оказалось, что как раз в начальника этого подразделения; вертится в памяти что-то про Пальчикова. Или это из-за статьи, которая моментально вышла в прессе и в которой писалось, что этот Пальчиков на первом же задании сломал себе палец. Как раз началось повышенное внимание к этой теме, ее просто уже невозможно было обойти. Ни милиции, ни прессе. Мы с «бмв-шниками» не дружили, просто нам как-то вместе надо было сосуществовать, терлись все время вместе, и мы, конечно, познакомились. Я помню, как выпали в осадок знакомые, когда мне дали прокатиться на гаишном белом «BMW»: я в рокерском прикиде, без шлема, в коже с бахромой дал на нем круг по центру от МХАТа до МХАТа… Потом они приезжали, вставали патрулями возле МХАТ. Но местных ловить было бесполезно: уходили и по лесенке и даже по подземным переходам, тем более, все дворы были родные.

А с остальным ГАИ все время шла игра в «казаки-разбойники», причем не всегда они за нами гоняли. Получалось как: едет колонна, большая, а впереди милицейский «козлик». Он притормаживает – мы притормаживаем. Они сворачивают куда то в сторону – и нам, в общем-то, тоже по пути… Внутри «козлика» какой-то переполох; он подрывается, мы за ним. И уже мы его гоняем – до, например, Измайлово, где он выруливает на площадь, а там их уже целый полк. Ну, и все в рассыпную – и пошла игра наоборот. На дорогах милиция пыталась лютовать: прижимали, открывали на ходу двери, чтоб перекрыть проезд. И частенько эти двери им в обратную сторону и открывали. Просто отрывали, пролетая вперед. Менты гоняли толпу в Лужниках периодически; но больше стояли и дежурили, так как это действительно была уже огромная толпа. И там, и на задворках МХАТа.

Миша тогда весь увешался: значки, шипы, какие-то аксельбанты из цепочек, еще и «Орден Трассы повышенной смертности» себе сделал. Откуда и где он такую трассу увидел, и кто ему этот орден выдал, я не знаю….

У других тоже какие-то кружочки, шипчики, кресты… Было, конечно, и другое оформление, даже у многих: кожаные куртки с бахромой, казаки расшитые, летные шлемы и очки. Короче, модничали. Шлемы надписывали, но без какого-то совсем киберпанка. Без шлемов-то все равно никак ездить нельзя было, задувало. Валера с Альбертом тоже как-то потом старались держаться на стиле… Но получалось у многих смешно: дермантиновые куртки, какие-то значки… У меня тоже они были, и жилетка с бахромой. И вот, наряженные всей этой мишурой (поверх у меня еще была «сайгонка»), мы как раз поехали в 87-м году в Питер за «косыми» кожами.

Точнее, просто так поехали, но сложилось иначе. Приехали. Я немного в городе ориентировался, все-таки улица с именем моего родственника там есть. Спросили, где «Сайгон» – ага, пошли туда. И сцена, как из фильма «Свадьба в Малиновке», когда там мужик входит в избу и распахивает шинель – и вся грудь в орденах. Только тут два персонажа невнятных, один из которых чернокожий. Распахивают свои курточки, а там дуремарский иконостас с крестами, клепками и шипами…

Местные осели! У них таких клоунов не было; были рокабилы, с которыми у нас потом были связи, и это были модные чуваки, связанные с утюжкой. Были металлисты с панками, с которыми связей не было, а тут что-то другое. И это был один из первых моментов, когда там прозвучал термин «рокеры». Диалог состоялся примерно такой:

– А вы кто?

– Мы – рокеры.

– А, мы сразу и подумали, что вы рокеры…

– Так, нам нужны модные кожаные куртки. Где у вас скорняк?..

Нас спровадили к Жене Монаху, заодно и вписаться. Закорешились и часто стали мотаться в Питер, а потом и он к нам. Мототемы там такой не было и близко. Рок-клуб был с группой «Мизантроп». Все тусовки были, по большому счету, эстетские.

М. Б. И так, наверное, было везде. Что-то развивалось от эстетики, что-то от куража. У нас, я так думаю, шло от драйва и куража. Стиль был вторичен, а основная масса мотоциклистов и вовсе поскромней была. Но только в этом.

А. В плане покуражится границ не было. Из злостных рокерских приколов сразу вспоминается откручивание тормозной педали во время соревнований по прямой трассе. Тихонько кто-то педаль откручивал, а потом чувака задирали: мол, ты, да на своей колымаге… Чувак кипел, забивались споры. А потом, когда раздраконенный чувак уходил на скорости «в точку», оставалось только дождаться его обратно и услышать рассказ, как ему там пришлось, и кто мы все по его мнению. Или карбюратор отрегулировать так, чтоб у человека при переключении на первую передачу мотоцикл вставал дыбом, он шлепался и сшибал еще пару таких же.

Из самого безобидного – взять и откатить чей-то мотоцикл чуть подальше, чтобы его не возможно было найти. Ночь, почти все мотоциклы одинаковые; вся площадь ими заставлена, под восемьсот штук. Поди, его найди… И тут еще какая-нибудь облава. Все врассыпную, а до мотоцикла еще сто метров бегом. Шутки были грубые, мужские, но беззлобные. Злобствовали как раз больше водители на дорогах, а иногда и таксисты. С ними постоянно происходили какие-то соприкосновения в ночных точках общепита, и иногда доходило до конфликта. Однажды один таксист неугомонный (кто-то ему насолил или вломил) приехал разбираться. Его, конечно, послали – так он разогнался и попер тачкой на кучу людей. Куча разошлась, а за ней столб и он со всей дури прям вокруг него и обмотался, на своей «Волге». Вытащили – и уже по серьезному его отоварили.

Вообще выезды особым разнообразием не отличались. Было несколько маршрутов, но все они были с совершенно непредсказуемым эпилогом. Безумные ночные гонки в парке на филевской пойме, трасса в Крылатском… В общем, кто ездил, тот поймет. Отдельным трипом и почти ритуалом был ночной вояж в Шереметьево, заканчивавшийся ночным то ли ужином, то ли завтраком в столовой для работников на четвертом этаже. Городской центр постепенно осваивался – и соляные подвалы, примыкающие к Лубянке, стали идеальным местом для прибежища и тусовки в непогоду. По слухам, при Сталине там была личная тюрьма Берии. Об этом свидетельствовали решетки на сводчатом потолке, которые выходили во внутренний двор дома-колодца на Солянке, и помещения, в которых на тот момент были гаражи, очень походившие на камеры для узников. Многие проходы, в том числе на более глубокие уровни, были замурованы. Но при общем бардаке, который происходил в то время в стране, зайти и заехать туда на мотоциклах можно было без проблем. К тому же въезд в подвалы был скрыт аркой двора от проезжающих по Солянке машин и прохожих. Там встречались, чинили мотоциклы, привозили и подключали магнитофон с усилителем; порой этот подвал забивался чуть ли не под завязку, и выезд оттуда превращался в бесконечную вереницу огней, выскакивающих на пустынные улицы московского центра прямо из-под земли. Картинка была впечатляющей.

Времени было достаточно, выезды были стихийными: просто подрывались группами, а за группами уже толпы. Так однажды Валера Захаренков узнал про какое-то мотокросс соревнование в Подмосковье и подорвал группу рокеров туда. Причем, был май, прохладно, а Валера такой: «О, поехали по колхозам прокатимся, найдем приключения». Какой колхоз!? Грязища, утро первого мая, холод… Мы метались по округе, оказавшись в итоге на другой от соревнования стороне реки. Истра вроде бы была; мы нашли узкое место метров двадцать и давай с дуру переправляться. Брод-то он брод, но мотоциклы уходили под воду полностью. С разгону до середины реки, а потом пешком. Я стоя на сидении, проехал почти три четверти – но все равно… И вот, все грязные, мокрые, почти из-под воды, с Валерой Черномором, мы возникаем на соревновании… И – главное – вовремя появились. Там не все поехали, кто-то остался у костра. Один чувак спал к костру очень близко прямо в шлеме – и тот оплавился. Чувак вскакивает на шум и хохот, а у него пол-шлема на плечо стекает. Все охренели еще раз…

На таких моментах все истории и держались, обрастая слухами и мифами. Но и без мифов историй было много. Постоянно ездили на Бадаевский завод за пивом, потом по пути заскакивая за горячим хлебом в булочную на Горького, или в ночные пельменные. Обычно к заводу тихо подъезжало мотоциклов сто, кто-то лез через забор и обратно возвращался уже неся по паре ящиков пива… К 1988-му году совсем распоясались. Саше Хирургу тогда кто-то продал коричневый «Днепр», на котором гонял и я, и он влился в движуху. Мотоциклы тогда брали с колясками и тут же их снимали.

М. Б. Не всегда. Я помню, когда мотоажиотаж достиг своего предела, даже Саббат сел за руль и возил в коляске Лебедя, который вальяжно развалившись в ней вместе с двухкассетником, глушил прохожих каким то металл-файером.

А. Отдельные случаи, несомненно, были, Тот же Негр, взял себе однажды «Паннонию», у которой люлька была как космическая торпеда. Стоила она тогда порядка двухсот пятидесяти рублей, и это было из области повыпендриваться. А у меня, да и у многих, вся идеология была в езде – как у всех рейсеров. Ну, и в играх с элементами погони. Меня вот однажды гнали, аж от Серпухова. И был я без прав, но не один, у меня на «жопе» сидел биберевский Карабас. Была целая группа с этих краев, многие из которых поразбивались или погибли в передрягах, как Гном. И вот оттуда и до самого МКАДа, ни разу не разогнувшись, местами по встречке, я гнал. Карабас только изредка умолял остановиться и ссадить его…

Из сленга того периода пошло слово «банан» (это про «Яву» новую) и «нажопник». Это когда кто-то подходил и говорил, возьмешь меня на жопу, то есть вторым номером. Безумная езда была в основе всего. Это у Руса и Саббата, были важнее эстетика или политика, а я был от этого далек. И искренне не понимал, почему Негр и Рус ведут себя как персонажи мультфильма про Тома и Джерри. Никто не понимал, но все ржали. Миша всегда был на понтах, как на рессорах, но как только где-то возникала вероятность появления Руса, он тут же куда-то пропадал. А скрыться ему, при его негритянской внешности, было очень сложно. Негров в Москве были единицы. Он, собственно, так и погорел потом, когда стырил в булочной булочки: его быстро нашли и посадили на пятнадцать суток…

М. Б. Я как-то пропустил этот эпизод, хотя наши тусовки к этому времени сблизились, и пешие делегации на МХАТ были регулярными.

А. Об этом даже написали московские газеты. Мол, известный чернокожий рокер Миша Ложкин украл какие-то булочки и был за это схвачен и осужден. Отрабатывал здесь же, на Никольской, на каких-то ремонтных работах…

В общем, Миша Ложкин, он же Миша Ло, он же, по-дружески, Негр, был фигурой заметной и постоянно попадал в истории. Часто из-за девушек. Так, например, уже позднее, у него чечены отобрали новую «Ямаху», что было крайней редкостью для Москвы рубежа девяностых. А в разгар кипения рокерской по его инициативе случились выезды на «Ждановскую» в рамках борьбы с люберами.

М. Б. Кстати, да. До весны 88-го года моторокеры с люберами практически не пересекались; но тусовки были общие, и потасовки на них не могли оставить равнодушными никого. Это помимо того, что и так шло сближение. Те же потасовки в Парке Культуры: собственно, Саббат и Ло ходили тогда по центровым тусовкам и собирали народ на парковые «акции». Потом Гарик всех пытался консолидировать и намеренно гулять разряженными в пух и прах по местам скопления этой публики. Наши, я имею в виду тусовку напротив МХАТа, получившие позывные «Тварь» как производное от кафетерия «Тверь». Оттуда на Арбат (с моментальным растворением в проходных дворах и подъездах) делались вылазки, которые в итоге спровоцировали волнения «местных» на районе и вылазку арбатских «штанов» на МХАТ. Традиционно трагикомедийную.

А. Да, как-то целая толпа пришла ночью, не совсем понимая, с чем столкнулась. Но когда в темноте задворков повключались фары, как-то вектор движения «гостей» изменился: на мимоходом по бульвару, и на уже встречные вопросы «а вы кто» и «что надо» получили скромные ответы «да вот мы просто, тут гуляем, мол, приехали Москву посмотреть»… Ну-ну. Я уже не совсем помню по датам, но была весна, и Миша как-то накуролесил моторейды на Ждань. Буквально на следующий день после этого поползновения. Абсолютно бессмысленная затея, но все как всегда. Поехали? Поехали. Я в этом всем участвовать не хотел, не понимал, из-за чего все эти движения. Но получилось так, что в первый день вся толпа из Лужи, в которой наших было не более пяти человек, куда-то не туда вообще уехала. Во второй день приехали туда, куда надо. Я уже поехал; заехали на пятачок возле метро – и тут со всех сторон стали выскакивать бритые детины с колами и крушить все. Ну, естественно, все в рассыпную – и через минуту уже никого там не было. То есть, это изначально была провальная идея, и Миша там тоже по спине колом отхватил. Потом был более успешный выезд – но в целом с люберами мы могли пересекаться на своих точках, что было бесполезно для них, и изредка в ночных заведениях, типа пельменных, где они тусовались, будучи иногородними. Режим в Москве в те времена нарушали в таких масштабах только мы. Но уже с конца 1988-го года пошел разброд. Толпа нащупывала своими выходками какие-то края, чтоб хоть кто-то эту вольницу остановил – и они находились в разных сферах, часто криминальных или вовсе через смерть. Пошла кооперация, появилась новая вера в «золотого тельца», замаячили новые горизонты. Уже стало круто не кататься, а приезжать на тусовку и стоять крутить ключи от нового мотоцикла на пальцах. Появлялись группы по интересам; все дробилось, обосабливалось, трансформировалось. При том при всем, что тема уже попала в медийное пространство – в те же кино и клипы. До этого ее просто табуировали, как будто всего этого не было, а тут подключились уже и журналисты, и деятели шоу-бизнеса.

М. Б. Ты имеешь в виду кинофильмы и рок-сцену?

А. Мы как-то снимались у Ольги Кормухиной, которая сначала была с «Рок-Ателье» Криса Кельми. Потом образовалась группа «Красная пантера»; это была заря отечественного клипмейкерства – режиссер тогда бравировал, что, мол, не просто так снимаем, видеоклипы… Валера тогда катал Ольгу, и все устали ждать, когда же он ее куда-нибудь увезет. Валера цеплял все, что цеплялось, и у них с Альбертом это как-то быстро и бойко все получалось. Клипа мы так в итоге и не увидели, может, и к лучшему. Потому что для меня это была стыдобища: я накануне, когда ехал, выхватил шмеля, прямо в глаз, и был с опухшим глазом.

М. Б. А может, просто влип в историю в «Яме»? Что-то мне чутье подсказывает…

А. Вполне может быть. Это как раз мы опять пошли с Негром в пивной бар «Ладья», он же «Яма», куда я разве что из-за креветок заходил по дороге из Сандуновских бань. А тут мы что-то взяли и пошли туда с бидончиком… И вот с крышкой от этого бидончика и опухшей головой я еле оттуда обратно на МХАТ добрел. С чего началось, я уже и не помню, но местные ханыги зацепились языками с Мишей и в результате меня било человек восемь пивными кружками. Я одного успел выцепить, подмял под себя, а толпа друг другу мешает, ничего сделать особо не может, и тут на мне голову наделось несколько кружек. Эпизод отпечатался в памяти как кинофильм.

М. Б. Дальше я сам помню: вы дошли до МХАТа, где тусовка в разгар кооперативного кутежа и безработицы стала практически круглосуточной и мультидисциплинарной, как сейчас говорят культурные люди.

А. Много разных людей, тот же Леня Арнольд, Круглый, а я с опухшей головой и бидончиком этим. И в этот день совершилась экзекуция пивного бара «Ладья». Выстроился живой коридор на углу от парадного входа до черного, чтоб никто не выскользнул, и всех, кто имел что-то против, сквозь этот коридор и прогнали. Вызвали милицию, приехало «газона» три и что? Стояли и смотрели, не вмешиваясь. Было бы только хуже.

М. Б.У меня с «Ямой» не было каких-то особых воспоминаний, кроме этого эпизода и того, что меня оттуда гоняли по причине юного возраста. И про бывшего «афганца» с позывными Бамбук, который был известен тем, что, когда у местных выпивох кончались деньги, он кулаком пробивал автопоилку и пока ее вырубали и чинили, все наливали безудержно хлеставшее пиво сомнительного качества. Но эпизод запомнился, как и то, что к тому времени тусовка слилась с панковской и рокабилльной.

А. Нуда, сотрудничали с «Мистером Твистером», вокруг которого была группа стиляг и рокеров без мотоциклов, тот же Маврик или Юра Джон. У них это была часть имиджа. А у нас через драйв, с детства, еще с мопедов, а то и велосипедов, на которые ставили трещотки, чтоб они дребезжали при скоростном спуске. Гитару свою первую я сразу обменял на мопед. Кстати, в рамках мототусовки снимался и клип «Черного обелиска» в соляных подвалах. Это уже Эд мутил свой проект.

М. Б. Еще Борзыкин снимался с мототусовкой для французского кино «Рок на Красном коне» для своей песни «Выйти из под контроля». Кино тему рокерства тоже стороной не обошло. В фильм «Авария дочь мента» попали кадры, снятые в Луже, где режиссер настаивал на натуральности сцен драк с люберами, которые, как мы знаем, на мототусовки не совались. Кому-то из снимающихся в результате жажды натурализма нешуточно заехали дрыном по голове.

А. Там меня точно не было. Мы снимались в фильме «Осень, Чертаново» 88-го года, куда попал со своей шумовой музыкой и живущий по соседству Леша Тегин. Там какая-то мутная сцена была, про страшных и ужасных рокеров. Носились по новостройке, потом была сцена насилия под шумовой аккомпанемент Германа Виноградова, шаманившего со своим железом и огнем. Никто на самом деле не вникал – кто снимает, о чем снимают – но к слову скажем, с девушками таких проблем не было, как и с их вниманием к тусовке. Все были счастливы укатиться с толпой в ночь и невзначай оказаться в соседнем троллейбусном парке. Где некоторые троллейбусы приспособили для отдыха и разврата. В каком-то смысле кадры из иностранных апокалиптических фильмов с участием мотоциклистов рендерились там. Но без перегибов. Уже тусовка разрослась до непонятно кого, началось брожение, но все еще был запас эйфории и драйва. И вот накануне «Рок-фестиваля Мира» Стае Намин привез в Лужу целый «Икарус» корреспондентов с камерами. Буквально накануне события. Катались с нами сутки по всем нашим маршрутам, снимали; я помню, потом только в Paris Match фотка со мной попала на разворот, но все это с годами куда-то пропало. А ночью подорвались к гостинице «Украина», где поселили музыкантов. Они, как увидели на площади толпу мотоциклистов с зажжёнными фарами, так все и оторопели. Оззи Осборн, который под это дело развязал, оказался ростом ниже, чем я. Вышел с двумя гигантскими чернокожими телохранителями – я таких никогда не видел, все аж оторопели. Оззи, в свою очередь, обомлел и смотрел на происходящее восхищенными детскими глазами; позже он подарил мне футболку, а кто-то из «Скорпионе» потом рискнул с нами покататься. Стае Намин, удовлетворенный результатами ночного променада, выдал двести билетов на два дня, на всю тусовку. Концерт, который был заявлен, как рок против наркотиков, прошел в стиле тотального угара.

Я тогда уже пересел на «Днепр» – и «Днепр» непростой. Он был из мотоциклов правительственного эскорта, 750 кубовый чоппер с «востоковским» стартером. Комплектация была серьезная, от тюнингового правительственного ателье. А с виду вполне обычный. Тогда тягаться с ним по скорости было нереально, и вот на таком мотоцикле я и успокоился. Хотя появлялись уже и иностранные мотоциклы. Те самые BMW, которые за нами гонялись, были нереально дороги по всем параметрам. Они, из разговоров, обходились чуть ли не в три тысячи мифических советских золотых рублей, на те годы. А с рассветом кооперации началось перерождение и тусовки, и всего движа. Заката не было; все, кто искал какие-то края и берега, все так и продолжали этим заниматься. Просто стало модным и почетным иметь отношение к этому всему, вот и начался культ денег. У нас, несмотря на то, что стоило все не так уж и мало, денег особо и не было. Нет бензина? Пошел слил его у какого-нибудь «ЗИЛа», в магазине тиснул каких-то продуктов по мелочи, остальное давала тусовка. Кураж в обмен на все попутное – и края не было. Их устанавливала окружающая действительность, и устанавливает до сих пор. Сдавливая по краям всю ту самую вольницу.

На рубеже девяностых из жизни ушел Антон Важен, светлый и абсолютно бесконфликтный человек. Он был подслеповат, но все равно продолжал ездить – и разбился не на мотоцикле, а на старой полуразвалившейся «Волге», вылетел на встречку в Царицино. Причем, только что женился на Наташе Йоке… Очень жаль. Эти события меня больше беспокоили, чем развал СССР. К развалу страны мы отнеслись как к закономерному и не совсем понимали общественный пафос по поводу путча. Как раз мы гуляли мимо того самого перехода, по которому ехал танк и, выезжая, снес часть дома – там, где задавило тех двух несчастных. Смотрим, стоит коробка, куда люди иногда кидают деньги, и к этой коробке время от времени подходит караул гражданских лиц «кремлевским шагом», на подобие караула у мавзолея. Интеллигенты, с серьезными пафосными лицами, брали коробку и куда-то с ней умаршировывали. И что-то нам в этом всем пафосе показалось неубедительным. Валера тогда цинично сказал, что это непыльный бизнес; надо тоже свою коробку так принести и поставить. Цинизм уже пошел такой же безграничный. Тусовки изменились уже кардинально. Потом с гранатой история случилась в 1992 году.

М. Б. Сначала эта граната попала ко мне. Я уже и не припомню, у кого я ее отжал в году 89-м. Она была нерабочая, учебная, но с ней было масса интересных историй во время набегов на Арбат. Когда счастливая гопота окружала в предвкушениях своих – тут ты достаешь «аргумент», кольцо выдергиваешь – и, бровки домиком сложа, в глазах застыл вопрос…

Ну, то есть учебная граната учила как надо, вид у меня тогда для гопоты был привлекательный настолько, что к 90-му году, когда на местности появились «афганцы», которые почему-то теперь были за неформалов, на меня, как на живца, ловили пару раз гопоту. И вот я ее зачем-то на МХАТе достал похвастаться, и Валера молниеносно ее у меня реквизировал.

А.К этому времени Валера уже оброс какой-то свитой. Безнаказанность кружила ему голову, и лично мне кажется, что это было продолжением истории про самоутверждение, ну и про посмотреть что будет. Конечно, для непосвященной публики взорвать или попытаться взорвать отделение милиции могло показаться немыслимым субкультурным геройством и неимоверной крутостью. Но те, кто знал тусовку изнутри, ничем иным, чем клоунской выходкой, это и не воспринимали. Уверен почему-то, что кто-то из мелких, Чуня или Малой, пришли и пожаловались: мол, вот нас тут прижали, а Валера… Ну, надо же что-то делать, вот он и сделал. Но шума было много, и уже Валера, с ореолом известного рокера, взорвавшего неопознанное что-то взрывчатое, попал в газеты. Это как раз то, что я называю поиском краев для людей, у которых не было тормозов. В девяностые я впал в глубокую заморозку по поводу субкультурной и общественной жизни. Может, оно и к лучшему, многих за это время перемололо. Многие нашли края: кто за границей, кто в тюрьме, кто на том свете. Какие-то глобальные жернова и сита случились за это время. И так получилось, что уже в 21-ом веке я стал потихоньку социализироваться через творчество. Как-то все пошло-пошло, и опять стали появляться приятели из далекого прошлого.

М. Б. А по поводу текущего момента и мотодвижения?

А. Я не особо на современных мотодвижениях и клубах фокусировался. Но появился из небытия Ратников и подогнал свой мотоцикл. Совсем недавно. Так эта тема вернулась в мою жизнь, достаточно асоциальную. Я к мотоциклу всегда относился, не то что как к части своего быта, но как к части себя. Для меня это не средство передвижения, для этого есть машина; в мотоцикле я просто растворяюсь и получаю физическое и эмоциональное удовлетворение. Кайф не меньший, чем от творчества, такая же отдача. Только теперь езжу один, общаться – общаюсь, но какого-то сближения с клубами и тусовками не ищу.

Мир за время моего отсутствия сильно изменился, как и город. Многих знакомых уже нет, районный микроклимат уже отсутствует, да и ритм в городе изменился тоже. В глобальном смысле ничего не изменилось. Перетусовалось многое, структура изменилась, отношения. Не хуже и не лучше, просто другие. У каждого же своя история, тут сложно обобщать. Да и я уже не тот, что в юности. В те годы можно было делать многое; в принципе, можно было делать, что хочешь и деньги не стояли во главе угла. А сейчас ты просто вольности и шалости покупаешь. То есть, есть какая-то такая свобода, которую ты можешь себе позволить – но за деньги. Можешь голым по улице ходить или те же булочки украсть, если сможешь оплатить последствия. А тогда все расплачивались другим…

Наташа Медведовская

Фото 15. Берлин,1990 год. Фото Петры Галл

Н. М. Как я попала в металл-тусовку? Да по случайности! Хотя, говорят, случайностей не бывает. Кто-то там всем этим хозяйством располагает…

Все начало и добрую половину восьмидесятых я провела в мажорско-утюжном кругу, с весьма значительным числом иностранных друзей и знакомых. В те недобрые времена такое вполне можно было расценить как своеобразную форму протеста, наделенную определенным риском – ГБ и менты это дело очень не жаловали и пытались всячески усложнить нам жизнь. Хотя, конечно, в силу возраста и тогдашних жизненных обстоятельств, преследование и противостояние были на довольно наивном уровне. Это пока дело касалось «Лакосты», «Найков» (тогдашних непременных атрибутов уважающего себя тусовщика) да каких-нибудь попоек в «Космосе» или «Интуристе» со студентами из «Пушки» (института русского языка им. Пушкина, кузнице кадров невидимого фронта за «железным занавесом»). Мы этих приметно-незаметных людей в штатском легко дурили, успешно и не без удовольствия прикидывались иностранцами, что было не так уж трудно – контингент тогдашней «конторы» был весьма колхозным. Но когда дело доходило до валюты, тут вся легкость бытия заканчивалась; здесь было не до шуток, можно было запросто за двадцать долларов далеко и надолго уехать. Об этом времени можно много чего интересного вспомнить, скажу только, что в отличие от большинства тогдашних мажоро-утюгов, ориентировавшихся на american style, включая одежду и музыку, мои друзья были большими фанатами «бундеса», европейского стиля одежды, Новой Немецкой Волны и даже немецкого языка, тогда не очень популярного. Которым некоторые из знакомых владели просто отлично. Стопроцентно, что не без их влияния я оказалась в 88-м году в Берлине, где и проживаю с удовольствием до сих пор.

Тогда же, в восьмидесятых, я познакомилась с Эдом Ратниковым (тогда еще не металлистом, но уже мотоциклистом, на чешском мотоцикле «Ява»), и под его влиянием я чуть было не сдала на права по байк-вождению. Хотя, возможно, что мы уже раньше встречались, на футбольных фанатских тусовках – тогда людей фанатского толка было наперечет, все друг друга знали. Там же познакомилась с Борей Хайером, который только чем не спекулировал в те благодатные времена, например, билетами на концерт «Черного Обелиска» и «Тяжелого Дня» в клубе с позабытом мной названием на Варшавском шоссе.

Туда я, ничего особо не подозревая, и отправилась. Там уже присутствовал Эд. Он и поручил меня заботам развеселого, молодого, даже по моему тогдашнему впечатлению, блондина с волосами до плеч и в черной косухе. Я оделась по своим понятиям. Постаралась в черное, только понавешала на себя всяких золотых и серебряных бижутерных цепей. Мне казалось, что так погламурнее – типа, будет для рок-концерта. Блондин ухмыльнулся, посмотрел нагло, но с неким состраданием и сказал: «все хорошо, а вот это – сними, не надо». Так задал мне урок рокенрольного вкуса на всю жизнь мой с тех пор близкий соратник по тусне, ставший хорошим другом, Лёша Кот. Потом был «Черный Обелиск», Толик Крупнов с оборванной кандальной цепью на руке и бас-гитарой, голый до пояса и певший так, как я до тех пор и не подозревала, что так можно «у нас». Это сейчас – делай что хочешь, а тогда шел 87-й год… Верхом официального тяжеляка были «Земляне». «Песняры» еще были далеко не на пенсии, и народ ломился на подпольные концерты «Машины времени». Короче, вот этот концерт перевернул всю мою жизнь.

Потом был день рождения Эда Ратникова, где я познакомилась с Русом, моим другом до сих пор, Толиком Крупновым, сыгравшим тоже не последнюю роль в моей судьбе и, конечно – куда без него – Хирургом, тогда славным парнем на «Яве», без особых амбиций и вполне вменяемым. Куда что делось? – хочется иной раз спросить…

М. Б. И как она, встреча с новым и ужасным, вставила?

Н. М. Мои приоритеты резко изменились, как и я сама. Через полгода я бы без косухи из дома не вышла. Меня накрыло этой новой темой с головой. Ездила «турменеджером» (а по-тогдашнему «администратором») с «Обелисками» с концертами по стране, работала в Рок-Лаборатории; знала и дружила с очень многими интересными людьми того времени – и хочется верить, что хоть минимальная, но и частичка моих усилий и души есть в становлении московской тяжелой музыки. A Heavy Sound я слушаю до сих пор, и это единственная музыка, которая будет со мной всегда. Она будет помогать мне жить дальше и оставаться в глубине души «вечной девушкой 87-го года».

М. Б. Потом ты покинула СССР на кануне развала, и окунулась в еще более новую тему.

Н. М. Как я добилась такой привилегии в те не очень вегетарианские времена, рассказ отдельный, сейчас о Берлине.

…Погожим августовским днём в 1988 году мой самолёт гэдээровской авиакомпании «Интерфлюг» приземлился в аэропорту Шёнефельд в славном городе Берлине, в восточно-совковой его половине, что не туманило моего еле сдерживаемого счастья. Я знала: сейчас я спокойненько перейду в заветный сектор, где немногих счастливцев ждали автобусы для доставки оных в Западный Берлин, минуя Стену, погранцов с собаками и прочие препятствия. Я была молода, «чертовски мила», казалась сама себе тем еще тёртым калачом. Пара лет в утюгово-мажорской, а потом, поумнев, и в московской металл-тусовке, казались мне тогда достаточным жизненным опытом. Я также имела в своем багаже хороший английский, семьсот бундесмарок и паспорт с частной турвизой для ФРГ на три месяца. Мир лежал передо мной на ладони, и я была готова его завоевывать.

Западный Берлин был тогда для нас, в Совке, каким-то мифическим городом. Информация, которая просачивалась к нам из-за железного занавеса была довольно скудной: Стена, маленький остров в красном море, по слухам – супер тусовка, не похоже ни на что, ни на Лондон, ни на Париж. Думалось – не станут же такие ребята, как Дэвид Боуи и Игги Поп, без нужды там жить и музыку пописывать, попивая пивко и заправляя нос… Скажу одно: мои догадки подтвердились на все сто и меня накрыло с головой.

Где я только не побывала в первый же вечер! Выйдя из метро (которое поразило меня своей «некрасивостью», да уж, не Москва!), я попала на центральный западно-берлинский бульвар Курфюрстендамм, усаженный платанами. Везде огни, реклама; народ непринужденно фланирует вдоль огромных витрин и (особенно необычно тогда для нас) все сидят на улице. Везде рестораны и кафе вынесены на тротуары, народ кушает и пьёт, много и вкусно, мне тоже хочется! Дальше – на Ноллендорфплатц, площадь, которая является как бы воротами в один из самых тусовочных районов Берлина – Шёнеберг, «Красивая гора». Там кафе «Свинг», мое первое «живое» настоящее немецкое пиво, нацеженное как положено, пол-литра за целых семь минут. Иначе это не пиво, как мне пояснили, а ослиная моча, как в Амстердаме – такова была и есть давняя любовь и конкуренция двух похожих-непохожих метрополий. Типа, «кто круче». На этой же площади – концертный зал «Метрополь», берлинская «Горбушка». Каждый уважающий себя тусовщик, собираясь на концерт какого-нибудь Slayera или Faith No More непременно зайдёт перед этим в «Свинг» на пивко или чего покрепче. В самом «Свинге» три-четыре раза в неделю концерты, на маленькой сцене – самые разнообразные группы, от очень хороших до никаких. Все пытаются пробиться, завоевать Берлин, город, в котором, такое впечатление, все играют в каком-то бэнде, а если не играют – то слушают, ходят на концерты. Музыка – это берлинский воздух, публика здесь привередливая, разбирается в материи, поэтому если здесь кто-то чего-то добился, то он может рассчитывать на хороший шанс в музыкальном бизнесе. Так это было тогда, так это и по сей день.

Потом на моём маршруте был «К.О.Б.», панковское заведение. Панк в те времена был ещё очень жив, хотя переживал уже не золотые его времена, начала-середины восьмидесятых, но всё же и не закатные. Там со сцены в почти полной темноте и тесноте вопило и грохотало что-то ирокезно-докмартиновское. Кто-то лысый, в видавшей виды джинсовой безрукавке с нашивками и булавками и с кольцом в носу собирал в шапку кому чего не жалко в поддержание музыкантов, чтоб было потом на что выпить и покурить. Я, конечно, пожертвовала от «наших-вашим», что было ужасно клёво: вот я, настоящая совчина, даю пять марок на поддержание панковской тусни, супер!

«КОБа» и «Свинга» давно уже нет, и мало кто помнит об их существовании, но я очень рада, что была там в этот памятный день. Там же, в шаговой доступности, был знаменитый, не побоюсь сказать, на всю Европу «Екс-н-Поп», прославившейся его знаменитыми завсегдатаями и почти свободным консумом лёгких наркотиков. Как раз там тусовались Игги Поп и Дэвид Боуи, снимавшие неподалеку квартиру, а в мои времена там вполне можно было оказаться на соседнем барном стуле с Ником Кэйвом. А на рассвете, в клубе «Соке» в Кройцберге, была встреча с типом в ти-шоте с гордой надписью «I love СССР». Он был бритишом, живущим в Берлине, и просто не мог поверить, что я еще пару часов назад была в этой чудной стране и вот стою здесь, как ни в чём ни бывало. Эта невероятная новость мгновенно облетела весь бар, и народ потянулся ко мне с выпивкой, каждый хотел со мной побрататься и поздравить со счастливым прибытием в город-герой Западный Берлин. Тогда моё появление было настоящей маленькой сенсацией, чего нельзя больше ожидать от современного Берлина с его русским населением по официальным подсчётам где-то в тридцать тысяч человек… Однако жизнь моя и моих друзей совершенно не пересекается с названными тысячами, так как контингент этот состоит в основном из местечковых бабок, приехавших за материальной компенсацией, или казахстанских этнических немцев, крестьян, в поиске исторической родины – ни с теми, ни с другими как-то не находится общих тем…

Но – назад, в 88-й год. Город тогда, по статистике, был самым молодым в Западной Европе. Больше половины его обитателей были моложе двадцати пяти лет, и это просто бросалось в глаза, какое-то молодёжное Эльдорадо! Это объяснялось тем, что неформалы, музыканты, художники и просто тусовщики всех цветов и мастей со всей Европы стекались сюда в поисках удачи, привлечённые репутацией города. Там была неповторимая атмосфера свободы с одной стороны и уютность его обозримых границ с другой. Была какая-то надёжность нахождения за Стеной – во всяком случае, по моему восприятию. Не забыть добавить сюда всех молодых немцев от восемнадцати до двадцати пяти лет из Федеральной Республики, косящих, так сказать, от армейской службы, которая тогда ещё была обязательной. Западный Берлин и его обитатели, в силу своего статуса, был от этой воинской повинности освобождены. Нарисовывался такой интересный социологический коллаж, так оно и было.

В один прекрасный, но ничем особенно не примечательный вечер, брела я без особой цели по Винтерфельдплатцу в том же Шёнеберге, и аккурат возле общественного туалета с дурной репутацией, местом встречи местных наркоманов. Что интересно, сейчас в том же самом месте и постройке процветает кафе, особенно летом пользующееся большой популярностью. Проходя мимо, я всегда думаю с усмешкой: «Люди, берлинцы и гости столицы, знаете ли вы, где сидите-то? В сортире, мягко говоря!» Так вот, иду я, размышляю, что бы вечером предпринять, – а тут, откуда ни возьмись, Хирург, собственной персоной, нарисовался! Что, говорит, Натаха, делаешь, в гордом одиночестве? Тут, типа, одно классное место есть, бар такой небольшой, но жутко тусовочный, музыку правильную играют и хозяин – такой парень, свой в доску, нас, русаков, любит. Мы с ним уже забратались до гробовой доски, и теперь братья по крови. Зовут его Саша, и мы отныне зовёмся Саша Вест и Саша Ост, пойдём, познакомлю…

Так в мою жизнь вошёл бар «Секстон» и его незабываемый владелец Саша Дисселькамп. О «Секстоне» нужно писать отдельную главу, такое это было легендарное место. Для многих, в том числе и для меня, оно сыграло просто судьбоносную роль. Я, к примеру, благодаря «Секстону» живу с тех пор в Берлине. Моя свадьба, под раскаты Билли Айдоловской «WhiteWedding» была отгуляна именно здесь – как и роковая встреча с моим будущим мужем, да и не только с ним. Для Хирурга это место всегда имело особый статус. Не случайно он и в Москве постарался воздвигнуть в его честь памятник нерукотворный в образе московского «Секстона»… Что из этого вышло, другой разговор.

Одна из самых запомнившихся тусовок того времени был, несомненно, визит Жана Сагадеева со товарищи. «Э.С.Т.» дал несколько концертов по малым клубам, которые стали феноменальным успехом, что не удивительно в те-то времена! Народ думал, что восточнее польской границы все в валенках ходят, пляшут в присядку и поют гимн Советского Союза. А тут такое, что-то дикое и непонятное, но такое рокенролльное; никто поверить не мог, что группа из Москвы. Публика стояла на голове от восторга, девушки лежали штабелями, а уж когда Жан доставал бутылку водки и пил из горла, хрипя что-то про Катюшу, экстаз был полный – вот он, неизвестный и загадочный Совок! Как-то днём, после бурной концертной ночи и с похмельной головой, мы все вместе оказались на Чек Пойнт «Чарли», тогда ещё действующем контрольным пункте на границе Западного и Восточного Берлина. Там стояли такие высокие деревянные помосты с лестницей, с которых любопытствующим туристам и всем желающим можно было заглянуть «на ту сторону» – за Берлинскую Стену (она была двойная, для верности) с разделительной полосой посредине, где прогуливались гэдээровские погранцы с овчарками и «Калашниковыми» на плече. Картина, надо сказать, впечатляющая. По-моему, сама Стена уже пала к тому времени, но это было какое-то политическое межвременье, обе страны ещё существовали и граница была настоящей, без дураков. Тут Жан, посмотрев на всю эту красоту, набрал из носа всё, что там было и в лёгкие воздуха побольше, вдруг как плюнет – если не сказать, харкнет – за Стену, на ту, «железно-занавесную», восточную сторону! Я просто обомлела. И не только я, у всех окружающих зевак в зобу дыханье сперло (кроме, конечно, ЭСТов, они аж присели от смеха!) В нашу сторону поспешил огромного роста чёрный US-десантник, с угрожающей гримасой, крича «Fuck, you stupidone, don't provocatet heassholes!!!!» Если свободно перевести, что-то вроде «Ты, что, охренел, врага провоцировать!!!». Сагадеев спокойно так вытер рот и невозмутимо вытащил из штанин свой советский, красный, серпасто-молоткастый паспорт – и американцу в лицо, на-ко, вот тебе! Тот впал сначала в ступор, настолько это было неожиданно: молодой парень, стильно одетый во всё чёрное, с волосами до пояса, и русский? Здесь, наверное, таких ещё не видели… Десантник почесал мощный загривок и разрешил: «Russian?! Fuckit! OK, you may!» Махнул рукой и пошёл восвояси. Каковы времена, таковы и нравы.

М. Б. А Петра Галл, она же появилась в рокерской тусовке накануне твоего отъезда?

Н. М. Впервые я увидела Петру Галл на свадьбе Хирурга в конце восьмидесятых; она приехала с Мартиной, счастливой невестой, в качестве придворного фотографа. Она сразу бросалась в глаза, хотя это не так просто при росте метр шестьдесят с кепкой! Маленькая, быстрая в движениях, она сновала среди гостей, фотографируя одуревших молодожёнов и не забывая о тусне. Запомнились её короткая, а-ля Билли Айдол, стрижка и абсолютно обезоруживающая, незабываемая белозубая улыбка во всё лицо. Она не стеснялась и не боялась – а там было кого, металл-свадьба, разбавленная лужниковскими бравыми парнями, байкерами разлива 87-го года, пьянка и разгул, рок-н-ролл, одним словом. Ей очень всё нравилось, были явны параллели с тогдашними западно-берлинскими «плясками на вулкане» под тогда казавшейся нерушимой Стеной. С тех пор Петра стала бывать в Москве постоянно, скоро могла сносно объясняться по-русски, обзавелась кучей друзей, настоящих и мнимых, как это обычно у нас бывает. Потом села впервые на байк, и это при её-то росте, великое мое уважение, я так и не рискнула!..

Петра объездила половину России на мотоцикле и без. Иногда с кем-то, спутников по жизни ей было найти не трудно. И везде, всегда была с ней её фотокамера – к счастью, к нашей общей большой удаче. Потом была авария, страшная, многие месяцы в больнице, страх за будущее. Петра пребывает в своём мире, далёком от реальности, но, увидя свои фотографии, сделанные ею в восьмидесятых-девяностых годах прошлого столетия в стране, которой больше нет, глаза её оживают; она улыбается своей неповторимой улыбкой и комментирует каждую фотографию, помня где, как и кого она снимала. Это профессионализм с большой буквы.

Перебираешь её фотографии, много чёрно-белых; лица, знакомые и нет, улицы, тусовки – и такая ностальгия появляется по этой затонувшей Атлантиде… Хорошо, что был такой человек, Петра Галл, немка из Саарланда, которая не побоялась полюбить, попыталась понять нашу непростую страну и людей и не дала окончательно потерять память об этом во многом замечательном времени, нашей юности. Спасибо ей.

Нет уже давно ни Стены, ни Сагадеева, ни «Секстона», но дух особенный, западно-берлинский, ещё можно время от времени уловить, почуять где-нибудь в Кройцберге: летом, сидя с пивом перед какой-нибудь дешёвой пивной, каких в Мюнхене не найдёшь, можно увидеть, как мимо прошлёндрает юный панк, гремя цепями, с красным ирокезом и непременной дворнягой – спросит лениво на всякий случай, не найдётся ли случайно лишнего евро на пиво, и ты улыбнешься про себя: «нет, все-таки оно ещё есть, ещё живо»…

Где все, герои моего времени? Многие уже ушли из жизни, раньше, чем казалось возможным; кого уж нет как личности или музыканта; кто-то свалил от греха, типа меня; кто-то брюзжит в социальных сетях, а кто-то и политикой и жополизством не брезгует. Не мне судить, мне нет права жаловаться на судьбу, стольких замечательных людей я встретила на своем пути, дай бог им всем удачи!

P.S. В туристических магазинах продаётся тишорт с надписью «Ich will meine Mauer wiederhaben» (что примерно означает «Я хочу мою Стену назад») – вот я и подумываю, не купить ли…

Рус

Фото 16. Эд и Рус на съемках для журнала Blint punkt. Фото Петры Галл

Р. Мое детство прошло в Орехово-Борисово в беспорядочных и запланированных мелких хулиганствах, что придавало веса в местных подростковых кругах. В общем я ощущал это тогда как активную самооборону – типа, там было легче выживать, не теряя самоуважения. Уже к восьмому классу я там со своей шайкой, состоящих из моих друзей, достиг положения «король микрорайона» и расти дальше было некуда; я просто сохранял положение, не давая высунуться конкурентам. Зато я завоевал себе свободу самовыражения и между делом научился командовать и увлекать своим примером других за собой. Причем, все это получалось у меня само собой, не напрягаясь, естественно.

Школа № 510, которая была центром событий до середины дня, была не самым милым местом на планете. Она была в новом, еще строящемся районе Москвы – Орехово-Борисово, с не устоявшимися традициями и порядками. Короче, там было много бардака. Перемены проходили в частых разборках, драках и просто избиениях тех, кто пытался нарушить status quo. Все время были какие-то новички или выскочки, которым надо было показать их место. Таким и я был, но у меня получилось.

В это время, это я уже был в классе восьмом, мне было лет четырнадцать-пятнадцать, до меня дошло, что мне нравится музыка, а именно возникающий и растущий тогда из недр рок-н-ролла хард-рок, а позже и хеви-металл. Я был, хоть и из грозных хулиганов, но из «читающей семьи», поэтому ум искал чего-то больше, чем просто царствование на местности. Передо мной уже как бы приоткрылся блестящий и славный мир, наполненный жесткими, энергичными ритмами, которые тонизировали душу и характер. А также и бравыми, мужественными и анархиствующими образами рок-музы кантов – волосатыми, в джинсах и коже, всем своим видом кладущими большой и толстый на всю эту суету обывательской жизни. Все это тогда было полузапрещено властями, что придавало еще большую привлекательность. Тогда нельзя было просто купить пластинку с этой музыкой в магазине, а надо было достать, то есть раздобыть где-то неофициальным образом. Полузапретный плод тоже сладкий, между прочим. К тому я еще и осознал тогда, что идеи строительства коммунизма меня совершенно не увлекают. В общем, я стал во всех отношениях противником всего официального. Бунтарем, так сказать, стал. Хотя сам про себя я так тогда не думал. Просто хотел делать то, что мне нравится.

Учиться мне удавалось прилично без особо сильных напряжений (как-никак я был не из семьи потомственных алкашей и мозги работали). Отличником мне было быть западло в соответствии со статусом: не вязалось быть отличником и хулиганом одновременно, а четверки и немножко троек, для соответствия имиджу, давались легко. Поэтому большую часть времени я проводил с друзьями (они же моя банда) или на тренировках по дзю-до, на которых мы торжественно клялись применять полученные навыки только на татами. Но мы нарушали эту клятву, как только выходили из спортивного зала. Да мы и пошли всей бандой в дзю-до для этого, а не ради олимпийских побед.

Поэтому на уроках я скучал и мечтал о какой-то грядущей жизни: блестящей, славной и будоражащей душу. В школьных тетрадках на всех свободных местах я рисовал, убивая скучное времяпровождение, каких-то рок-музыкантов, огромные ударные установки, логотипы групп и что-то еще типа того. Наверное, это развлечение была общем у большинства тогдашних подростков. По таким тетрадкам, как по девичьим дневникам, можно было определить некий код человека. По внешнему виду это сложно было определить, за исключением спортивных фанатов, ходивших в клубных шарфах и спортивных шапках, которые им вязали бабушки. Надо напомнить, что у нас не было ничего их таких прикидов в советских магазинах; не было ни журналов на эту тему, ни кино, ни, конечно же, интернета. А мои предрасположенности, как вы уже наверно догадались, были достаточно жесткие. Они выражались не только в этом рисовании, но и в хулиганской позиции, благодаря которой я поддерживал собственный авторитет на местности. Каким-то образом этот самый код сложился.

В это время районы, удаленные от центра, тогда начинали закипать в неформальных движениях. Все это складывалось в какие-то дворовые компании, шлифовавшие правильные и незамысловатые отношения. В отличие от формальных комсомола и пионерии. Будучи уже старшеклассником, я пересекся с Эдом Ратниковым, который был младше меня на два года. Я для него был тогда авторитет. Я был и старше, и авторитетнее: шпана, уже накопавший несовковых идей. В общем, я его подсадил на эту тему, которую он подхватил с энтузиазмом и которому, в отличии о всех моих остальных друзей и приятелей, масштабы Орехова-Борисова были тесны и душны, как и мне. Нас перло в «большой мир», в «центровую тусу» – туда, где нам казалось, есть уже то, что мы ищем. Так мы стали выезжать в центральную часть Москвы, на Пушку, еще куда-то, где, по слухам, должны были присутствовать городские бунтари. Но мы их там, честно говоря, не очень-то и обнаружили. Да, там были какие-то тусклые и вялые как бы хиппи или какие-то персонажи, чей бунт выражался в пачке английских булавок, приколотых на лацкан. И все!

А где герои «Улиц в огне», которые тогда уже можно было увидеть в мутных копиях фильмов на видеомагнитофонах? Я в библиотеке нашел пропагандистскую книжку, критикующую «загнивающую» западную молодежь. В ней описывались «извращения» их поведения в виде панков, хиппи и рокеров-хулиганов на мотоциклах, которые носили джинсы и кожу, гоняли по городу бандами, наводящими ужас на обывателей, и бывшие гордым воплощением современных рыцарей и бродяг-воинов. И эти персонажи, рокеры-мотоциклисты, мне понравились больше всех. Там я прочел об их ритуалах посвящения в банду, о традиции цветов (эмблемы банды) на джинсовках с оборванными рукавами, которая носилась поверх косухи, демонстрируя твое отношение к сообществу современных, городских джунглей.

Так у нас с Эдом вырисовался образ, который нам нравился, к которому мы стремились и которого еще не было в Москве. Рок становился все жестче, круче, превращался из хард-рока в хеви-металл. И мы с ним становились такими же. Все росло, крепчало и вырисовывалось все контрастней. И тут меня, в 1982-м году весной, забрали в армию. Эд остался один и продолжил начатое нами. Продолжил строить нашу мечту, искать соратников и единомышленников. И нашел, и кое-что создал.

Летом 1984-го года я вернулся из армии. Понятно, что не в мае, как «очкист», а как порядочный раздолбай – с последней отправкой, где-то в середине лета. Тут же встретил своего старого друга Эда и мы начали с ним шляться по Москве, по которой я в Сибири очень сильно соскучился. Страна тогда еще делала вид, что строит какой-то там коммунизм, социализм или еще какую-то бредятину… Мы же просто хотели жить, чтобы не скучно было вспоминать себя, когда станешь старым. Понятно, нам весело было не в комсомольских стройотрядах и не у костров с гитарой. Мы были другими. Еще раньше мы подсели на ритмы тяжелого рока, а потом и хэви. И нам нравилось все, что было связано с этим динамичным миром и эстетикой, о которой мы знали мало; мы больше ориентировались на свои представления о теме. При этом рок, мотоцикл и свобода для нас были синонимами. И цели, которые вызревали за школьной партой, просматривались в виде создания общности на базе такой эстетики.

Надо напомнить нам самим, да и тем молодым, кто сегодня это читает и те времена не застал: страна «идущего успешной поступью социализма» (а лучше сказать, ее обыкновенные жители) жили практически в нищете. Поэтому у многих были бытовые приоритеты гораздо более приземленные, чем у тех, кто не имел высокого родства, но старался чувствовать себя не хуже, чем мажоры, а быть может, и лучше. Наше желание проявлять себя выражалось в жесткой музыке, коже и джинсах. И, конечно же, в наличии мотоцикла. В дикой свободе. Все это было единовременно осуществимо только при условии, что родители удачно «рвут жопу» на коммунистически-номенклатурных или торговых фронтах. А если человек из простого сообщества, или безотцовщина, как у многих наших друзей, – то даже и не мечтай. Простые джинсы стоили как месячная зарплата моего отца, а косая как полугодовой доход всей моей семьи. Это было очень дорого. И к тому же это нельзя было купить в магазине. Все это кто-то должен был привезти из-за границы.

А мотоцикл для молодого пацана был еще более дорогим развлечением. И это был не «Харлей», это была «Ява». «Харлеев» в СССР не продавали. Как и «Хонд», «Ямах» и «Кавасак». На «Яву» была очередь в год длиной и без гарантии ее покупки.

М. Б. Если первые две темы решались хоть как-то, путем подростковой предприимчивости, которая у многих мальчуганов все-таки присутствовала, то с мотоциклами в крупных городах проблема была. И дело даже не в том, что они стоили от ста рублей, или что большинство «Восходов» пылилось во дворах и требовали полной переборки. А в том, что, к примеру, в том же самом «Зените», можно было купить какой-нибудь мопед «Верховина», «Карпаты» или мотороллер «Муравей». Все чешские работоспособные городские агрегаты типа «Явы» и мотороллера «Че-Зета» распространялись каким-то странным образом по периферии, где они как раз и не нужны были. Там успехом пользовались «Днепры» и «Уралы», выпускаемые с колясками, которые запрещали переделывать, как, впрочем, и наращивать что-то у других средств транспорта. Причем даже на «Уралы» была очередь; все ждали по году открытки-приглашения, и чтобы его прикупить, надо было отъехать от города, по селам найти какого-нибудь льготника-ветерана и через его удостоверение с доплатой вырулить себе двухколесное чудо. То есть, даже здесь проблемы были. И на моей памяти они были всеобщими. Зато там, где все ездили на мопедах и мечтали о «Нивах» и «Копейках», проблемы спроса не было, но мотоциклы стояли.

Р. Точняк. «Мото-Ява» на Полежаевской открылась позже. Туда сразу же выстроилась огромная очередь и пошел всплеск «телогреечного движения» второй половины восьмидесятых. Но до фестиваля в 1985-м мотоциклетный вопрос был еще более усугублен. Люди, не ворующие и не из верхов, зарабатывали тогда смешные зарплаты и выложить тысячу рублей, а тем более около трех с половиной тыщ за «весь комплект» не могли. Многие, понятное дело, учились на кого-нибудь и подрабатывали, но мечта о мотоциклах ограничивалась посещением каких-нибудь секций мотокроссов, которые тоже обросли своим блатом. Мы с Эдом, параллельно своим поискам своей металлической романтики, занялись утюжкой. То есть «фарцовкой» на языке обывателей: покупкой шмоток у туристов и их перепродажей с приличной выгодой. Таким образом мы себе добывали правильный прикид и зарабатывали намного больше родителей. Получилось так, что мы смогли себе позволить приобрести и нужный вид, и мотоциклы. Плюс – иметь время на занятия своими делами, не прозябая на скучной работе целыми днями. Так мы заимели и свободу, и средства.

Нам уже тогда виделись разъезжающие по Москве орды байкеров, все в цветах и, вообще, все, как надо, как в иностранном кино… А образ-то между тем вырисовывался все ясней. Перед олимпиадой в Лос-Анджелесе в 1984-м году на советском экране показали короткий критический сюжет про злых Hell's Angels и нам стало ясно: это тот самый образ, которому хотелось соответствовать. Это были не те австралийские клоуны из фильма Mad Max, a простые, не болтливые и серьезные люди. Мы и решили – вот так и надо. Чем мы хуже этих амеров? Мы, типа, даже лучше! Короче, идея обрела форму, и мы начали ее осуществлять. Проносились с этой идеей все лето 84-го. Агитировали, но особого успеха не ожидали. Да и зазывали не так много народу, так как мы не хотели всякого уж совсем сброда, мы хотели найти себе подобных. Кстати, со многими, кто потом стал видными деятелями движения, мы именно тогда и познакомились.

Сейчас только единицы помнят те события, когда мы с Эдом целенаправленно шлялись по Москве и, увидев пацанов с подходящим, по нашему мнению, мировоззрением, звали прийти первого сентября на тусу в Парк Горького. Почему первого сентября? Да просто – обычно в Москву к этому дню все отовсюду возвращаются, значит, возможна максимальная явка будущих соратников. И это был выходной день. Уже существовала филофоническая тусовка, посетители которой увлекались тяжелым роком. Были уже зараженные идеей и этой эстетикой. Все вызревало как бы уже само собой. Надо было только слегка подтолкнуть. Молодежь тогда уже совсем разочаровалась в совковых идеалах, все хотели совсем другое. Наше! Вот все это и легло на уже очень хорошие дрожжи.

В общем, когда я вернулся из армии, Эдик ввел меня в изменившийся мир лета 84-го и привел меня к Диме Саббату (он же Пузо, он же Пузатый). Вот тогда и зародилась идея сбора. И первого сентября мы позвали человек двадцать; плюс – каждый позвал еще по двадцать – и собралась толпища подростков, считавших, что они ничем не хуже других и готова потребовать своего места в социуме. И эта толпа заполнила всю площадь перед воротами в парк Горького. Несмотря на запрет на несанкционированные собрания на улице. Это было, как минимум, эффектно и овеяно ароматом подростковой революционности.

И вот наступило первое сентября. Приехали мы с Эдом, Пузом, моим братом Ильей, Клаусом и другими туда и… удивились: народу было до фига. Я поголовно не считал, но толпа была приличная. Сто, триста, тысяча? Короче, очень много. Мы пошли все в парк, там кто-то из нас в пивную «Пелзень» (или Плесень, как ее называли в народе), но большинство тусовало снаружи: были или очень молодые, или просто для всех там не было места. Понятное дело, они кому-то не понравились и затеялась какая-то драка, в которую все мы, естественно, сразу вписались. И я, и Эд, и Пузо и другие. Тут уже понаехали менты в автобусах и с автоматами, что тогда было очень редким явлением. Ну, ясно дело, нас, как зачинщиков всей этой истории, сразу признали за неформальных главарей. Косых тогда было две: у меня и у Эда. Остальные выглядели – лучше не вспоминать.

Пока мы еще пили пиво, популярно объяснили всем своим нашу идеологию: мы лучшие, и надо сделать так, чтоб это все видели и знали. То есть нужны были правильные прикиды и акции. Прикиды – чтоб с другими не путали, а акции – чтоб не было скучно. Скукотища в те времена была ужасная, тогда как раз андроповско-черненковский коматоз наступил. И, ничего странного, что идея пришлась пацанам по душе. Мы с Эдом произносили речи время от времени, Пузо авторитетно поддакивал. Из толпы мы сразу выделили еще пацанов, которые позже стали первыми Black Aces. Тактам мы собрали первый костяк будущего движения. Все перезнакомились, были в восторге, что нас, оказывается, так много, что мы такие все из себя единомышленники и все такое. Все мы тогда были в полнейшей эйфории и чувствовали, что мы можем все и любое море нам по колено.

После той драки менты не решились нас разгонять: нас ведь было до фига и все психи. Какой-то хрен в костюме, наверное, из КГБ, вытащил меня из ментовской машины, в которую меня, скрутив, посадили, и спросил, главный ли я. Получив утвердительный ответ, он сказал: уводи своих из парка куда глаза глядят или они нас будут пытаться скрутить. Но я как-то сомневался, что они смогут. Их, конечно, было много, но нас-то было намного больше, и каждый был форменным пучком необузданной энергии. Я скомандовал: «Пошли прямо и налево!», на мост и дальше по Садовому – и все двинули. Потом мы прошли по городу, занимаясь всякими мелкими хулиганствами, чтобы нас заметили. Разбили пару десятков витрин, расфигачили множество телефонных будок, попугали обывателей, поорали «хэви-металл!!!» Попели песен на ходу. Так дошли до Арбата, там до Бульварного кольца и оттуда на «Ногу» (Китай-город сейчас). А там уже решили, что теперь каждые выходные собираемся и показываем, что мы есть, и все в том же духе. Короче, устроили беспредел. Встряхнули город. Понятное дело, эта идея понравилась всем пацанам. Нас заметили. Мы в один день превратились из ничего в самое мощное и долгоиграющее неформальное движение в стране – и до этого, и после. И самое активное и агрессивное тоже. Дело стало быстро развиваться. Уже через пару месяцев мы были на слуху у всех центровых тусовок. Слухи о том, что в СССРе появились рокеры и металлисты, стали стремительно расползаться.

Так мы еженедельно совершали парадные шествия по маршруту из парка Горького до Арбата, там до Пушки, потом к Ноге. По дороге занимались раздолбайством. Менты пытались устраивать на пути засады, но у нас тогда уже появилась своя тактика: при такой засаде мы разбивали толпу, растекались по параллельным улицам, уходили проходными дворами и собирались опять, дальше по маршруту и продолжали движение. В центре тягаться со знатоками проходных дворов, подъездов и арок было бесполезно. Конечно, половина до Ноги попросту не доходила; менты забирали нас автобусами. Вооружены они всегда были (что удивительно для столицы того периода) автоматами. Сложно предположить, что менты сами по этому поводу думали; но мы понимали, что нас воспринимают серьезно. Нас это только воодушевляло.

М. Б. Особенно в районе еще не перестроенного Арбата, улицы Герцена, нынешней Никитской, и Ноги, вплоть до Чистых прудов. Учитывая, что в облавах не задействовались участковые, а большинство «ловцов» были не местными – преимущество очень существенное. Я, например, знал, помимо арок, все проходные подъезды, включая наиболее интересный – на Никитской, когда, войдя в один подъезд, можно было пройти по пожарному коридору и выйти со двора другого дома. Или «мажорные» подъезды с кодовыми замками, которые были уже тогда. Милиционеры, какими бы они ни были, благоговели перед подобной техникой отхода.

Р. Но, не смотря на подобные знания, лично я каждую вторую, как минимум, неделю оказывался в ментовке. Но чаще разбегались и собирались позже где-нибудь подальше, на том же маршруте. Те, кто смог смыться. Так же использовались разведчики, из тех, кто пошустрей: они шли впереди основной группы и упреждали неуклюжие милицейские приготовления, которые мы попросту обходили. Собиралось нас уже сотни, кож становилось все больше. Нас уже узнавали, несмотря на то, что во время фестивального лета на улицы вывалило немалое количество молодежи. Потому как узнавали по шумихе, когда кто-нибудь из мажоров, брейкеров или волновиков попадали под раздачу. Честно сказать, с толерантностью ко всяким меньшинствам у нас было не очень развито, но национальный вопрос нас не занимал вовсе. Мы просто были правильными пацанами, а были еще и неправильные по нашему мнению – и всё. Так прошел практически весь 84-й год, а когда стало холодно, переместились в «Яму».

Среди нас было много, понятное дело, всяких клоунов, экстравагантно ведущих себя людей. Много было экс-хиппарей или даже не экс. Сначала мы их терпели, а потом нам их болтовня про пис и все пиплы братья надоела. Мы не хотели чувствовать себя братьями со всеми пиплами, и пис нас тоже не очень увлекал. Мы были тузами, лучшими и особенными, мы хотели войны и править. Не страной, а в молодежных тусах, понятное дело.

Потихоньку, но уверенно формировался боевой костяк внутри большой тусовки металлистов, где хороводил Паук, король ссыкунов и трусов, который уже начал концертировать с «Коррозией». Он, кстати, тогда всегда крутился где-то рядом, но при первом шухере исчезал, а потом появлялся, когда опасность пропадала. Я всегда удивлялся этой его прыти. К нам присоединился мой брат Илья и его друг Клаус, то есть Колька. Потом были Серега Диано, Гриша Фары-Гары, Косой, Мелкий, Ангус, Леппард, Ганс Здоровый, Влад Щербатый, Саша «Дубина», Параня, Копчик… Мы тогда списков не составляли и членские билеты не раздавали. Быть тузом значило быть таковым по своему ощущению и по признанию остальных тузов. Быть готовым за это стоять и отвечать. Это не было привилегией. Скорее, наоборот.

Тогда еще и мыслей не было о реальном мотоганге, все только начиналось. Пацаны все были простые, не мажоры. Это было частью идеологии, а денег у них на косые, джинсы и мотоциклы просто не было. В СССР, не забывайте, люди жили гораздо бедней, чем в современной России. Правило к действиям, которое красной нитью шло через все десятилетие, было одно: кто может, тот и должен. При этом понимание, что в динамике нас видно больше, привело к демонстрационным походам. Потом я начал гнуть линию драк потому, что они сразу показывали, кто готов идти до конца, а кто так, приблудился. Это крепило ряды, вырабатывало дух и создавало нам авторитет на улицах. В общем, как когда-то на микрорайоне, только в совсем уже другом масштабе. В свободные от акций дни, мы, костяк тусы, собирались у Саббата дома на Кузне или на самой Кузне, на улице около метро и обсуждали там планы на будущее. Обычно это было демократическим методом голосования. Но, конечно, идеи главных, т. е мои, если уж честно говорить, имели преимущество. Тем более, что Саббат был моим тогда главным соратником и большую часть идей мы с ним обсуждали заранее. Эда тогда, поздней осенью 84-го, когда все так закрутилось, забрали в армию. Теперь я стал единственным предводителем всей этой движухи; моей правой рукой был Саббат, а позже еще и Серега Дианно и все остальные. Все старались, никого не надо было заставлять.

Поначалу парк Горького идеально подходил как место сбора. И как конечный пункт – Нога. Там, на Ноге, тогда было много разных групп, которые друг перед другом, выеживались, но особо не пересекались. Те же брейкера первого розлива, кучковавшиеся вокруг Феди Стукова; их уже тогда звали сниматься в кино, они были достаточно ярким пятном на фоне города. Лучше них себе в жертвы и выбрать тогда не из кого было. Штаны бананы, «русский Адидас», перчатки. Эти их танцы… И конечно же, когда появилось подобное на парковых дискотеках, решение было принято оперативно: этих гасить… Так как они по нашим взглядам были какие-то слишком мажорные и жеманные. Это все помогало самоопределиться по отношению и ко внешней среде, и к своей собственной. Но это было только недолго поначалу. Они были несерьезными оппонентами.

Тот же Паук, который к тому моменту оброс какими-то поклонниками из тех, кто был более склонен к хиппи (то есть трепачи и ссыкуны) и не готов к акциям и дракам, постоянно и самозабвенно гнал какую-то пургу про братство всех неформалов, но это все не получало никакого отклика у радикальной части движухи. Мы над ним просто постоянно посмеивались. Он сам, как только случалась заваруха, прятал волосы под воротник и боком, боком исчезал из зоны видимости. А, к примеру, Максим Чирик, который особым богатырством не отличался, наоборот, всегда был готов куда-нибудь вписаться. Потому что стремился именно к нашей общности.

Уже тогда наметилось разделение на рокеров и металлистов по этому принципу. Которое для непосвященных в эти градации было попросту неизвестно. Внешне все были одним металло-рокерским целым. Та же форма проверки сохранялась и в период активного социального прессинга, когда приходили новые люди на Кузню, где ковались рокерские кадры. Мы постепенно из огромной толпы отбирали тех, кто посмелей, кто готов, если надо, постоять за себя. Так, постепенно, мы начали схлестываться с люберами. Мы с ними воевали, а фракция Паука смывалась в туман. Таким образом выпестовывалась та группа, которая стала первыми Черными Тузами – Black Aces, плюс окружение – рекруты и кандидаты. А были и обычные металлисты.

Первые потом стали становится членами байкерских клубов, вторые – публикой на рок-концертах и легкими жертвами для люберов. Те нашей иерархии не понимали, так как с виду мы все были похожи (джинсы и косухи), но когда нарывались на них, праздновали легкие победы, а когда на нас – получали по башке. Или по крайней мере – жесткий отпор. Это их всегда сильно удивляло, и среди них ходили легенды о нас, опасных. Насколько я знаю, они знали про меня и про нас. Но не в лицо. Цвета мы тогда еще не носили, тогда это просто трудно было сделать. Это сейчас все просто: есть и шелкография, и вышивка, и мастера кожаных дел… а тогда не было НИЧЕГО! Первую жилетку с цветами Black Aces я сделал сам на джинсовке, нитрокрасками. В 86-м году она была впервые представлена массам и существовала в единичном экземпляре, у меня. У остальных не было денег на то, чтоб купить дорогущую по тем временам джинсовку, оторвать у него грубо рукава и раскрасить цветами клуба. Но все и так знали, что мы – это мы. Мы были культовыми персонажами всей металлической тусы. Иногда нас называли «тусой с Кузни» – потому что там было место наших встреч. Это было близко от центра, там рядом жил Саббат, у которого мы собирались, когда холодно или когда нам надо было что-то решить узким кругом. И только там менты относились к нам более-менее лояльно. Во всех других местах они были на стороне люберов, что очень осложняло наши с ними стычки. Для нас они кончались в ментовке. Мы уже тогда поняли, что власть тайно натравляет на нас люберов. Но мы действовали согласно тактике уличных боев всех времен и народов: Hit & Run, врезал и смывайся. Так что и брали нас редко. Если одного или двух из нас забирали, то остальные являлись потом в отделение милиции в качестве активных граждан-свидетелей (сняв косые) и свидетельствовали о том, что наши только защищались, но не нападали. Это почти всегда помогало выйти из ментовки, а вторая часть запугивала вражескую сторону расправами. И это работало. Так прошло время с 84-го года по 86-й. К тому времени металлистов в Москве уже были тысячи, и они появились во всех городах всего СССР.

Появились наши рок-группы. На их концертах мы тоже часто собирались. Особенно любили мы «Черный Обелиск», «Э.С.Т.» и «Шах». Многие люди, кстати, пытаются видеть в музыкантах бунтарей. Но они не бунтари; они те, кто озвучивал нас. Мы были бунтарями, а они были с нами и за нас. Так что не там ищите и не приставайте к ним со своими желаниями, они не возглавят ваших революций. Создайте их сами, а они про них споют гимны.

Конечно, у нас постоянно была идея пересесть на мотоциклы. Но, повторяю, жизнь тогда была материально убогая и простые пацаны не могли себе это позволить. Мотоциклисты, те, кто себя называл рокеры, были тогда просто любителями мото и разъезжали в ватниках с надписями Honda или Yamaha на спине, за что были прозваны телогреечниками. Они не были организованны в какие-либо группы. Просто толпа приятелей, съезжавшихся в Лужу потрепаться о любимом хобби – мотоцикле – и поноситься по ночным улицам, которые и днем-то были достаточно пустынными. Мы пытались и их агитировать на свою сторону. Но попытки говорить с ними на тему ни к чему не привели; они были абсолютно без понятия о том, как это должно происходить. Идеологии у них никакой не было. У некоторых из нас, тех, что были побогаче, у меня например, были мотоциклы, но это были единицы. Это было примером для других и целью на будущее. И так продолжалось минимум до 88-го года. Из-за всеобщей бедности советские рокеры-байкеры были в основном пешими. Но постепенно разные части одного все-таки стали срастаться. Большую роль в этом сыграл Эд. Когда он вернулся из армии осенью 86-го, движуха металлистов уже сильно разрослась и приобрела своих лидеров. Место второго или третьего ему было не по душе, хотя я лично, считал, что оно для него всегда свободно. Я вообще всегда пытался руководить процессом коллегиально. Но Эд купил мотоцикл и пошел агитировать лужниковских мотоциклистов. Что ему более или менее удалось. Он смог распропагандировать им нашу идеологию. И они тоже влились постепенно в наши ряды.

Кстати, еще о музыке. Когда мы сформировались как металло-рокерское явление, русский хэви практически не существовал. Я тут периодически читаю воспоминания некоторых групп и их видение былого. О том, что появились сначала они, а потом уже, за ними, видишь ли, металлисты. Это какой-то бред самовлюбленных. Металлисты появились без них, потому что был западный металл – и он-то и был по-настоящему музыкой, которую мы слушали, не особо вникая в слова. А иногда их и вовсе выдумывали сами. Задолго до того, как это все превратилось в моду, и благодаря нам. Но попасть на концерты «Мотора», «Сэксона», «Мэйден» или «Приста», нам, тогда простым московским пацанам, было нереально. Они к нам тогда просто не приезжали. Поэтому, когда появились суррогатные группы, которые после фестиваля 85-го начали концертировать легально, нам как бы положено было там присутствовать. Тем более, что звали нас постоянно.

Я сейчас особо вникать не хочу, но мы поддерживали только то, что выражало нашу эстетику или являлось дружественным. Практически все, с чем чуть позже работал Эдуард – «Шах», «Черный Обелиск», «Э.С.Т.». «Коррозия» уже тогда была группой для ссыковатых подростков-металлистов и хиппов; «Ария» была слишком оторвана от реальной тусы. Остальных даже вспоминать не охота. Но мы ходили время от времени на их концерты. Через Саббата (Пузо) всегда звонили и нас приглашали. И концерты не начинались без нашего появления. Первые пара рядов во всех этих залах была наша. Туда пытались сесть только малолетние идиоты, пришедшие на концерт первый раз и удивившиеся, что – о, как классно – свободно. Те, что уже бывали и знали, с ухмылкой ждали, чтоб посмотреть, как эти оттуда будут вылетать. Башками мы не трясли, просто слушали себе. Да и хайров у нас не было, чтоб трясти; мы составляли боевое крыло движения, мы дрались за идею, волосы только мешались. А Пузо и бывалые металлисты поучали молодых, как это все надо правильно делать.

Параллельно с началом этих легальных концертов и начались уже массовые выезды люберов, которые тоже как-то сплотились и скоординировались. Территория Москвы от Таганки в сторону Люберец, как кусок пирога, считалась находящейся под их усиленным влиянием и назывался среди нас «Ждань» (по имени станции метро «Ждановская», теперь «Выхино»). Если в других частях Москвы территориальная принадлежность была не определена, то эта часть была их и потому особенно для нас недружелюбной. Одно из столкновений с ними произошло как раз на концертах металлистов в ДК АЗЛК. Он был как раз в середине этой самой Ждани и многие боялись туда ехать. Мы еще к тому же были не полным составом, от силы человек двадцать. Некоторые наши просто не смогли, но мы не могли отступить, хоть там было довольно опасно и мы это прекрасно понимали. До концерта ничего не было, просто толпа люберецких уродов на площади перед ДК. Но после, когда вышли из ДК, то вся площадка перед ним была забита «кепками». Уже был такой определяющий элемент в дресскоде, как кепки и широкие штаны, по которым их можно было опознать. Их было раз в десять больше нас. Мелкие металлисты заметались, ну а мы, конечно, сплотились и озвучили вариант прорыва, предложив на выбор: или всех просто побьют, или все будут прорываться вместе с нами. Многие струхнули, но построились в шеренги. И понеслась. На другой стороне площадки стояли автобусы – собственно, они и были целью. Многих, конечно, срубили, многие металлисты «полегли» в неравной битве, но мы пробились к автобусам, захватили один и заставили водилу отвести нас в район тогдашнего автозавода АЗЛК.

М. Б. Довольно известный случай, который так же любит вспоминать местная гопота, которая на задворках этого ДК отдуплила и металлистов, и гоняющихся за ними люберов.

Р. Ну этого мы не застали, потому как у нас свое приключение наметилось. Захватывать автобусы – это была традиция еще начала восьмидесятых (и не только у нас), поэтому мы один оккупировали и на нем уехали, запугав водилу своими дикими рожами и всем остальным. То же самое сделала и часть люберов, забив другой автобус. А здесь, наверное, надо пояснить, что это место представляло собой промзону, через которую шли автобусные маршруты. И, отъехав поглубже в заводские лабиринты, мы автобус-то возьми и тормозни. А когда наши преследователи радостно подъехали и остановились, мы уже двумя группами двери у ЛиАЗа заблокировали. Короче говоря, выйти «кепки» могли только по двое, а шофер, которому проблем уже хватило выше крыши, впал в ступор и так до конца мероприятия и просидел. На самом деле было забавно наблюдать, как сначала боевой запал сменяет неуверенность по мере количества огребающих возле на выходе из автобуса. Опыт тогда решал очень многое, у нас он был. У них – недостаточный. И многое решала инициативность. Кто первый начинал, тот и выигрывал. Конечно же, у нас тогда уже был большой опыт таких уличных драк, распределены роли, и мы были уверенны друг в друге. И еще: любера уверенно себя чувствовали при преимуществе один к шести, а тут его не было. Короче, мы их просто жестко избили. В тот день мы вышли из этого победителями, даже покуражились, а остальным металлистам порядком досталось. Это был им урок: быть в те времена металлистом не значило только размахивать хаерами и «козами». За свободу самовыражения надо было платить.

М. Б. Ну да, нахрапом и толпою можно взять только толпу, при этом персонально разобрав противников. В принципе, уже когда автобус взяли, можно было спокойно оборону держать прямо на площади.

Р. Можно. Но задача стояла иная. Да и перепало металлистам в этот день достаточно. Нужно было выходить из ситуации только с победой. Вот тогда уже стало совсем понятно, что это не просто частные столкновения, а политика. И, положа руку на сердце, могу сказать – не знаю как все, а мы сами провоцировали драки. По-другому и не могло быть. Еще до того, летом того же года, когда любера только-только стали появляться в парке Горького, начали происходить какие-то стычки. Но иногда можно было просто запугать, взять на понт. Я это умел очень хорошо; не зря же в детстве был хулиганом и с детских лет владел мастерски матом и говорил по фене. Помню, мы шли по парку Горького с Ильясом и Клаусом, а они тогда были совсем молодые и мелковаты. К нам навстречу подошло пять «кепок», и, пока завязался разговор «а что, зачем», гляжу – еще пять, а нас трое. За себя переживать не стоило: пять на троих – это не много, но со мной совсем еще подростки были, ну и пришлось конкретизировать разговор, пока их более десятка не набралось. Стандартные по тому времени разговоры: «Ой, а давайте поговорим, а почему вы так выглядите?» «Ну потому, что мы так хотим и такими будем и никого не волнует, зачем и почему. Давай, мол, короче.» Народец все пребывает, подошло еще пятеро из них, стало уже десять на троих. Но мы как-то и не испугались, наоборот, терять уже нечего. Да и кураж такой, что борзотой перепереть несложно. «Ну-к, а дай значок поносить?» «В гробу тебе его наденут.» «Ты что серьгу носишь, может, пидор?» «Ну да, таких, как ты, ебу.» «А чего?..» «Через плечо. Не горячо?» (это, конечно, художественный перевод тем моих речей – настоящие совсем нецензурные). В ответ – смешки и никаких попыток дернуться. Потом еще пятеро подошло. Но я их запугал, я это очень хорошо умел. Намекнул, что я при пере (ноже), и если что, то парочка из них реально пострадает. Руку держал в кармане косой, но ножа там никакого не было; нас же постоянно забирали в ментовку и носить с собой перо было совершенно не кстати.

Вообще я болтать в таких случаях не любил. Предпочитал с ходу врезать. И был этим известен. Но иногда, как в этом случае, можно было и поговорить. И как-то давно уже подмечено: если сразу не начинают с молотилова, то все это занудством и угрозами оканчивается. Естественно, что если слабину дать, то огрести можно тут же. Но проще было такие, никуда не ведущие разговоры, не вести. Напор и нахальство обеспечивают обычно половину победы. В общем, бывалый человек сразу видит, что будет: драка, поустопорожний базар или просто возможность надавать по башке. Я предпочитал первое или последнее. Это было и до люберов, когда многие поначалу выступали против наших гуляний, но тот же Эдик брал на себя риск и всегда бил первым. И я предпочитал такой стиль. У нас даже позже было эдакое соцсоревнование: кто при заварухе начнет первым. Все стремились меня обогнать, а это было не просто. Вот и была у нас слава злодеев, хехех… И она отлично на нас работала.

М. Б. Ну, в общем, Гриша Фары-Гары покойный тому незабываемый пример. Вооруживший, кстати, многих примочками наездов, показательно их отрабатывая на окружающей среде возле Новокузнецкой.

Р. Да. Он как раз тогда появился у Саббата, но был не так заметен, как тот же Круглый, который до этого был ньювейвером, а после знакомства стал… ну непонятно кем, наверное, собой и стал. В Круглого его переименовали за то, что он тогда стал носить меховую безрукавку поверх кожи, что делало его шарообразным. А когда начались гонения на внешний вид и стычки, мы как опытные разведчики вычислили, где, помимо парка, любера появляются, и даже отправились на специальные выезды туда, где можно было с их группами столкнуться. Например, в 86-м году и позже это было в районе опять же парка имени Горького. Мы тогда уже оттуда давно ушли, но там собирались молодые и новоявленные металлисты, которые слышали, что там когда-то были наши сборища, и они становились легкой добычей этих шаек люберов. Мы приезжали туда человек по тридцать-сорок, выпускали вперед наших молодых, худых с виду, на них велись любера и попадались под раздачу. Например, мы вычисляли их в метро, на кольцевой линии, между станциями «Октябрьской» и «Парком Культуры». Пара молодых и худых из нас были в косых, остальные снимали свои и выворачивали наизнанку, где они были красными или черными. Получались такие какие-то сатиновые курточки, которые не бросались в глаза. Высматривали группу люберов, заходили с ними в один вагон; они видели этих двух худых в косых и доебывались до них в надежде на легкую добычу. Поезд уже ехал в туннеле, смыться было некуда, мы переодевали не спеша наши косые и оп-па! в поезде совсем другой расклад. Мелких и худых в «Тузах» было мало, остальные были здоровые кабаны. Надо было видеть этих дураков, когда это происходило. Остальные пассажиры быстро смекали, в чем дело и уходили в другой конец. А мы спокойно и не торопясь устраивали экзекуцию. И так по нескольку раз. Все это происходило в выходные, так что вагоны были не полными и все получалось очень удачно. Вообще мы с братом несколько раз устраивали драки в вагонах метро со всякими вахлаками, которые пытались нас учить жизни. И никогда и никто в таких случаях в метро не вступался ни за нас, ни за наших противников. Все просто отходят в другую сторону. Главное, потом быстро смыться на следующей станции на улицу. Там погулять немного или проехать пару остановок на автобусе – и тебя потеряли. Такая же тактика была и на улицах. Там, где не очень много народу. Чтоб не мешали и не орали. Нужно всегда действовать быстро и быстро уходить. Опять же косые выворачивались наизнанку, а менты искали группу пацанов в кожаных черных куртках. И передвигались мы по улице не всей группой, а растянувшись группками по двое-трое. Так менты не могли нас признать. И камер слежения тогда еще не было.

Эту простую, в общем, тактику и любера переняли против металлистов. Один какой-нибудь мелкий зазывала тормозил группу неформалов, а потом набегали подсобравшейся толпой. С плачевным для неформалов исходом. И от ментов уходили таким же манером, снимая опознавательные знаки. Но таких стычек было мало, все больше уходило в какие-то наезды, судя по жалобам волосатых, которых прессинговали любера.

Мы, практически все, были коротко стрижены – волосы мешались в драках. Так что, если любера видели группу здоровых металлистов в косых, но не волосатых, то понимали, что сегодня не их день. Мы были боевым крылом движения, наводили на них страху и поднимали дух среди металлистов.

И в общем назрела нужда в нормальной потасовке, тем более, что пошел «люберецкий пиар» и их ряды пополнились. Так и случилась драка в «Резонансе», когда разнесли кафе и добивали их, бегущих, на эскалаторе и потом уже внизу, на станции. Тогда, кстати, впервые в наших рядах появился Хирург. Я, можно сказать, принял его в ряды во время одной из разведок за неделю до этого. Мы как раз были там на площади, перед Олимпийским и продумывали тактику будущей битвы. Я сам тогда был под следствием за одну из предыдущих драк и в самой драке участвовать не мог: попадись я ментам, то посадили бы. Это все знали, и поэтому я должен был быть чем-то вроде Наполеона или Чапаева, который с высокого места должен был наблюдать, направлять и воодушевлять. Вот как раз там его мне и представили. Он мне показался подходящим. Тогда было много новобранцев. В этой драке он показал себя как боец, практически заменил меня на моем обычном месте, вел за собой остальных. Так мы быстро стали друзьями, и он и его пацаны влились в нашу тусу. Он нам всем понравился. Ни у кого тогда не было претензий и лишних запросов. Тем более, что костяк состоял из молодежи нецентральных районов. Пузо, в силу своей внушительной внешности и положения, я ему очень доверял, выполнял функцию коммуникационного звена, а я как бы был все время в тени. Ну – или благодаря моей славе любителя драк, ко мне просто боялись просто так подходить. Через него, Пузена, и шел поток новобранцев и производилась отфильтровка людей. Вот так на Кузне появился Хирург, которого мне и всей банде лично представил Саббат (Пузо). Мы его одобрили. Сама же та драка стала важным моментом в развитии; после этого стало понятно, что любера не такие опасные, как кому-то казалось, а мы сила, которая может им надавать по башке. Их уличная активность с тех пор пошла постепенно на убыль. Ощущение безнаказанности у них совсем пропало.

А про вас, панков, Пузо говорил, когда уже сформировалось боевое звено, что, мол, есть еще такие панки – нормальные веселые пацаны – надо бы их защищать. Пузену всегда нравились панки. Да и мне тоже. Кроме нас самих, панки были самыми классово близкими, но не такими организованными и массовыми, как мы.

М. Б. Ну, исходя из того, что Дима перед походами в парк приходил к нам пополнить ряды прорывавшихся на концерты, есть некие сомнения, что прям-таки надо было… По крайней мере, никаких покровительственных нот не звучало; тем более, что несмотря на то, что тусовались мы порознь, бились и веселились практически на равных.

Р. Ну так он, по большому счету, всегда со всеми на равных был. А Хирург тогда с панками и тусовался, еще были с ним Блинов и Ганс Ирокез. И выглядел Саша достаточно вычурно. Проклепанно-аксельбантово. Я тогда ему посоветовал всю эту мишуру переодеть, чтоб соответствовать общему лаконичному стилю. Он тут же согласился и высказал полную готовность участвовать в активной фазе, т. е в драках; он и был похож на того, кто это может. Что и подтвердилось чуть позже. Он собрал своих пацанов, и они всегда к нам присоединялись и активно нас поддерживали, влились, стали частью.

У нас уже была сложившаяся униформа, и она была важна. Почему – я уже говорил выше. В общем, все было просто: кожаная косая, часто поверх нее – джинсовка с рвано-оторванными рукавами и джинсы. Обувь: или сникера, или тяжелые, типа армейских, ботинки. В праздничные дни – казаки, ковбойские сапоги. Конечно же, не было никаких интернетов и специализированной литературы по субкультурам. Тем более по таким радикальным, но уже появились видаки и фильмы с музыкальными клипами – и мы там это разглядели. Правда, кое кого сбивали столку группы глэм-рока: но так, как они, на улице выглядеть было чересчур.

М. Б. Ну, сейчас ретейлы делают специально битые: и кожаные, и джинсовые. Мода – такая сложная штука…

Р. А на самом деле в те времена у мотоциклистов жилетов кожаных, как сейчас, не было; речь шла о битой джинсе. Здесь тоже присутствовало нарочитое пренебрежение к глянцу и вещам в целом. Несмотря на ценность клубной униформы как таковой. У нас тоже культивировалась не дороговизна и вычурность, а «нормальность», как мы ее сами ощущали. Мы были именно простыми, реальными парнями из простых семей. Никакие заслуги предков не ценились, только твои собственные. Это отразилось и в песне «Э.С.Т.» про пацанов окраин, и в песне Шаха Black Aces, которая жила только в концертном исполнении и не входила в какие-то альбомы. Для мажоров в принципе ничего не хотелось делать, создавалась внесоциальная движуха для народа. Поэтому все и получилось так быстро и живенько. И когда я сделал своими руками первый клубный жилет с эмблемой клуба Black Aces и показал его нашим пацанам, то они не сразу поняли смысл. Саббат, увидев, сказал, что лучше Motorhead или Iron Maiden сделать. Ребята просто не понимали, и пришлось заниматься идеологической работой, объясняя, что мы уже не просто группа металлистов-хулиганов, а первый МС, мотоклуб в СССР. Это была осень 86-го. Позже, когда нас было уже очень много, возникла идея о том, что надо создавать очаги нашей деятельности уже не только в центре, а во всех районах Москвы. Все развивалось по той же схеме: кто-то из нас, уже опытный и идеологически подкованный, собирал в своем районе металлистов, из них постепенно выделял самых лучших и создавал свой клуб. Так появились и другие клубы, в том числе Night wolves, который создал Хирург, и другие клубы. Но мы все все равно были единым общим: все общались, дружили и собирались вместе так часто, как только могли. Это был общий котел, в котором мы все вместе варились.

Это как раз поддержал Эдик, пропагандируя это все среди мотоциклистов в Луже, к которым он присоединился после того, как вернулся из армии. И удачно. Постепенно и мотоциклисты прониклись нашими идеями и влились в наши ряды. Через них мы узнали, где и как приобретать мотоциклы, как их держать в нужном состоянии, а они от нас напитались идеологией, прониклись стилем и понятиями. И нас стало еще больше. Наши идеи как бы обрастали мясом и становились все мощнее. Когда-то наша с Эдом мечта быстра превращалась в реальность. Мы стали очень заметным явлением, заставили с нами считаться и стали частью общества, хотело оно этого или нет. Мы взяли сами себе право быть.

Мы с Эдом тогда были как сообщающиеся сосуды, часто встречались и общались. Я вливал свои идеи в него, он – в меня, и все это кипело, бродило и обрастало формой. Среди нас было много энтузиастов. Но не один кто-то рулил процессом, а все сразу. Хоть Эд и не стал одним из Black Aces, но был очень близок и другом нам всем. Когда-то, в 84-м, когда я пришел из армии, он меня познакомил с Саббатом и с уже сложившейся тусовкой. И менее чем за полгода он меня одел в это «новое пальто», а я позже одел всех в жилеты, к которым прописал лозунг «Ни шагу назад». Все строилось на простоте и жесткости. Тузы – потому что главные; черные – потому что не красные, не коммунисты. Когда в первый раз собрались, был озвучен лозунг «В кожи – и на тачки!» – и мы к этому шли шаг за шагом. Мы собирали людей, но никого не принуждали. Всё как-то само собой складывалось – и собрания каждые выходные, и походы в центр, и акции, и идеи. Возможности и связи разрастались, но ни у кого не возникало желания извлечь из этого какие-то личные блага. По крайней мере, с 84-й по 86-й год так и было, потом наметилась какая-то иерархия. Движение стало популярным и обросло не только участниками, но и поклонниками.

Появились люди, которые освоили шитье косых, например. Или, например Окуляр, который наладил в совковое время производство правильных, проклепанных пирамидками, браслетов и ремней, а также значков. Я на это смотрел позитивно. Он делал хорошее дело и заслуженно зарабатывал деньги за свою инициативность. Я лично тогда уже стал утюгом высшей формации – валютчиком – и зарабатывал очень прилично; меня эти мелкие бизнесы не интересовали, а даже наоборот. Быть валютчиком было для меня ради денег, работа. Ну, а эта наша туса – для души. Вообще, я тут как-то описал все слишком серьезно и мрачно, а на самом деле нам было весело, мы все дружили и весело проводили время вместе. Мне сейчас очень не хватает их всех. Многие из пацанов уже сгорели в соответствии с девизом «Живи быстро, умирай рано». Только мы Эдом и еще пара наших уцелели в той круговерти событий.

М. Б. А для кого-то просто кураж с весельем или новая любопытная информация. Этот процесс неизбежен и калькируется всем обществом. Когда у кого-то что-то получается и появляется, тут же появляются дельцы и клоны, реализующие схожую форму даже не претендуя на субкультурность. У нас были мысли замкнуться в клубную систему, но как-то решили остаться тусовкой, не обосабливаясь более, чем уже сложилось, и двигать тему дальше вовне. Уже были кожи, которые начинали не только покупать, но и шить сами. Уже была толпа филофонистов с атрибутикой и музыкой. Уже был костяк и обозначенные лидеры разных тусовок. И все это стремительно обрастало людьми и событиями. Получалось, что у Хирурга была своя группа, у Гарика – своя, туса Саббата входила в нашу; на «Парапете» были ребята сами по себе, в «Ладье» – своя тусовка, у Окуляра – загородная «толпа».

Р. Ну, и МХАТ. Это вам так казалось, а мы, Black Aces, стали надстройкой всей этой сложившейся системы с закономерным присутствием на всех рокерских концертах и прочих тусовках, большинство из которых и начаться-то не могли, пока мы не занимали свои позиции в первых двух рядах. На мой взгляд мы тогда влияли на всё и всех больше всего. То, что мы отвоевали улицы, давало возможность всем остальным быть на них такими, как им хочется и развиваться так, как им нравиться. Главное было только еще нравится нам. Но это было не трудно, мы были довольно лояльны ко всем, кто был субкультурой, не был трусом, и не имел ничего против нас. Нам не нравились всякие хиппи, так как они были чем-то вроде плесени, безынициативными, пустопорожне болтающими. Нам не нравились всякие попсовики, так как были слишком женоподобными, дохляками и трусами. Нам не нравились любера, потому что они были тупые и просовковые. А все остальные нам в общем нравились. И мы с Пузеном, например, любили Sex Pistols, Dead Kennedys и Ramones, поэтому к панкам относились с симпатией. Да и считали панков близкими к нам идеологически, только менее организованными и без руля в голове.

Это все просекли и спецслужбы. Которые, разумеется, с первых дней нашего появления за нами следили, внедряли шпионов и пытались расколоть. Но они не понимали, что мы и кто. Не могли найти ключик. Мы хоть и были против государства, но не политически. Мы были активны и радикальны, но опять же не политически. Но в то же время мы активно не принимали совковую идеологию и вообще все совковое и коммунистическое. Все это было для нас полуживым, смердящим трупом, который мешался на дороге. Не более. Мы просто все это презирали и испытывали отвращение.

И вот тогда же, кстати, появилась пресловутая Рок-Лаборатория. Про которую я сразу понял, что это детище конторы (КГБ). Они под видом госпомощи подпольным рок-группам проводили исследование неформальной среды. Вроде, как пошли молодежи навстречу, а на самом деле решили взять под контроль. Нас тогда долго уговаривали прийти и внести себя в какие-то списки. Ну, понятное дело, что без нас они были неполноценны. Любопытство, конечно, победило, и мы пришли. Пузен верил им, а я лишь хотел подтвердить свои подозрения. Приходим туда, а там сидят какие-то люди, с виду неформалы, а по повадкам комсомольцы, и на полном серьезе какие-то геральдические схемы чертят. Ольга Опрятная тогда сказала, что, мол, давайте, присоединяйтесь. И для этого надо бы еще по три фотографии сдать к анкетам. Я все понял и со смехом спросил: «Почему три-то? Одну вам. Одну в ментовку, а третью-то куда?!» Ясное дело, в пятый или какой там отдел КГБ, который занимался идеологией. В общем, не стали мы сдаваться и куда-то вступать. Мы поржали над ними, поиздевались и свалили. Опрятная расстроилась и разочаровалась. Не удалось ей завести на нас анкеты, но хотя бы не вломили Они там все порядком струхнули, надо сказать. И это было смешно. Тухлый цирк какой-то. Тоже мне, субкультура…

Если в то время наши журналисты пытались все это дело умолчать, то иностранцы от нас были в шоке и даже в восторге, интервью пытались брать у нас неоднократно. Поначалу мне нравилось их раздавать, но постепенно приелось и стало нравиться говорить журналистам какую-нибудь херню. Типа, какое с меня интервью? Это Саша Хирург вдохновенно и ажурно рассказывал про братство и все такое, а мне стало нравится их слегка шокировать. Все равно напишут какую-нибудь чушь. На вопрос о наших целях, я говорил, что нам нравится пить пиво, трахать девок и бить всяческих врагов. Серьезных журналистов это шокировало, а я считал, что это лучше подходит имиджу.

В тот день, когда мы посетили эту пресловутую Рок-Лабораторию и со смехом и шутками вывалили оттуда, у меня пытался взять интервью какой-то «Тайме», задавая вопросы о целях создания и все такое. Ну, какие цели… Быть круче, жестче и веселей всех. И выпить максимум пива, отымев все шевелящееся в округе… Вот такие вот цели создания организации. От подобной прямоты его, умного и интеллигентного юношу из Америки, настроенного на интеллектуальный лад, конечно же, коробило. Но они пропускали подобный материал – что в совке было невозможно, будь ты хоть сам Пушкин.

Когда началась Перестройка, в СССР хлынули журналисты, озабоченные идеей описать и запечатлеть нового советского человека. Одной из журналисток была Петра. А одним из «новых людей» оказался я. Так как я тогда был более или менее главным вожаком металлистов, то она меня, естественно, и обнаружила. Помог ей в этом Хирург. Сама Петра приехала из Западного Берлина – тогда столицы немецких анархистов и неформалов. Она умела снимать таких, как мы: понимала суть тусовки, а не просто картинки делала. Я всегда терпеть не мог красноперых и совок. Но зная, что наши фото уйдут в несоветские издания, понимал, что выглядим мы здесь более или менее космополитично, «иностранно».

Для меня было очень важно заявить и показать, что мы из СССР, и в таком виде пребываем в СССР. Поэтому прямо перед съемками я нашил на джинсовку как советский, так и германский гербы. Как-то мы сидели с Петрой в кафе и болтали о том, о сем. О чем был разговор не вспомню, но она мне тогда сказала – так, между делом как бы: «Рус, вы сейчас даже не понимаете, что вы сейчас становитесь частью истории. У вас именно сейчас происходит то, что в Америке было в шестидесятых, а в Европе в семидесятых. Вы новое поколение уже свободных русских». Я тогда еще не особо много знал о том, что именно было и какое место занимало движение молодых в те годы в Америке и Европе, поэтому большого значения ее словам не придал. Да и не знал я еще тогда, что из всех нас и наших неформальных движений получится. Уже позже, лет через десять до меня дошло, что она была права.

Можно, конечно, это не признавать, но именно металлисты, панки и выросшие из них позже байкеры, начали в те годы закладывать в сознание ощущения нормальности «индивидуальной личности» и приучать совков, измученных и зашоренных многими годами идеологии, которая видела в человеке только шестеренку механизма. Сейчас это стало более или менее нормальным и кажется, что так всегда было и быть должно, но тогда это было совсем не так. Можно, конечно, считать роль неформалов в этом деле меньше, чем философов и политиков, но на самом деле и те, и другие теоретики далеки от народа. Мы же были его частью и вносили вклад непосредственно в массы. Про это Петра и говорила.

Еще был один похожий, но смешной случай. Это когда как раз на Пушке построили Макдональдс, к которому многие неформалы подъезжали перекусить, и это считалось модным… В тот день я с одним приятелем катались по Москве в черной-черной «Победе», сами все в черном – короче, в черных Рэйбанах Wayfarer – эдакие мрачные злодеи в танке. Смотрим – а Саша Хирург там вдохновенно кого-то грузит. Оказалось, журналистов. А мы парканулись напротив, за спиной у журналистки и смотрим, чем дело закончится, не выходя из машины. Дело было вечером, и нас в этой черной тачке было не очень сразу видно, весь свет был направлен от нас к нему. А он рассказывал что-то такое романтичное о братстве, как всегда. И тут она, журналистка, спросила, как же он так ловко додумался до создания всего этого, он вдруг поймал меня в фокус, как-то замешкался и показал рукой на меня, сидящего во всем черном в этой мрачной, черной машине: мол, вот вам люди, которые все эту тему организовали. Она завертелась – мы были у нее за спиной – и ко мне с этими же самыми вопросами про цели. Ну я и ей ответил: девки, драки и пиво. От чего она офигела. В те времена это было очень непривычным. Это шокировало обывателя.

К тому времени нам уже раскрутка со стороны прессы вовсе была не нужна, потому как внимания хватало со стороны неформального мира столицы и со стороны милиции. А народ и так уже знал о нас. Это уже был 88-й год.

Несмотря на то, что среди молодежи мы были известны, а для части ее были культовыми персонажами и даже кумирами, я в своей стране себя своим все равно не ощущал. Жил в состоянии, которое потом назвали «внутренней иммиграцией». Хоть мы и отвоевали часть своей личной свободы у совка, – все равно его было много и даже слишком много вокруг.

Мы были эдакими полу-своими, полу-иностранцами. Типа, как в песне у Стинга Legal Alian. Внешне я выглядел очень иностранно. Меня они принимали за своего, а своих за их. Эта «иностранность» часто помогала и во «второй жизни», которая была у многих неформалов. Будь то учеба, работа или какие-то дела, обеспечивавшие существование. Для меня со второй половины восьмидесятых это стало «утюжкой» валютного характера. Я уже был нацелен на выезд из страны, поэтому все происходило достаточно гармонично. Как утюг я был частью арбатской тусы, которая была одной из самых бодрых в Москве того времени и независимой – в отличие от тех, что с «Краски», те все были ментовскими стукачами, как и та часть, что была возле гостиницы «Россия». А меня там менты отлавливали, не дав дойти до середины Красной Площади. Я им был в этом амплуа очень хорошо известен. Поэтому я туда и не ходил почти никогда. Смешно: недавно прогуливаясь по площади, все-таки был остановлен и проверен по документам. Даже не знаю, чего милиционеру там померещилось; видимо, даже спустя двадцать с лишним лет я не вызываю доверия. Это была вообще единственная подобная проверка за многие последние годы. Просто мистика какая-то.

При этом стоит отметить, что к концу восьмидесятых эти тусовки и бизнес, сознательно отделявшийся, стали практически несовместимы. Сами по себе эти области становились многочисленными, а в «деловой среде» начались серьезные события и тотальная криминализация. Передо мной встал вопрос: либо оставаться с ребятами и делать из них уже реально криминальную банду, либо валить из страны. Потому что деловой мир уже наступал на пятки и сложно предположить, к чему бы это привело. В силу того, что сам я ореховский, многих бандитов того периода знал с детства и был у них в авторитете. Но не в том смысле, в каком это стало в девяностые, а в нашем, хулиганско-восьмидесятническом. Так что в детстве приходилось и защищать тех, кто в последствии вырос до круга общения пресловутого Сильвестра. Все они были младше меня на три-четыре года, а когда подросли, уже сами прикрывали мои валютные операции. Естественно, на таких же доверительных началах, но все это засасывало и шло в разрез с той ответственностью, которая уже была взята перед рокерским братством. То, что развивалось на Западе в течение тридцати лет, у нас развилось за пять благодаря самим людям, их энтузиазму и условиям.

Когда же началось рекрутирование хулиганов в какие-то уголовные банды, я, будучи уже двадцатисемилетним, решил, что моих людей это точно не должно коснуться. Хотя возможность создать группировку нового типа была – тем более, что на улицах мало кто мог встать поперек. Саббат тоже готов был поддержать любое решение. Мы все это обсуждали, но вывод был однозначный: пополнять ряды сложившегося преступного мира никто не будет и все будут сами по себе до конца. Тем более, что у меня не было привычки говорить «я сказал!». Вместо этого предлагал озвученные идеи на обсуждение. Бригадные, уже криминальные, порядки подразумевали иную иерархию и взаимоотношения, со сложившимся «хулиганским кодексом» мало совместимые. Я не мог и не хотел представить себя в роли бригадира, и, когда наступил момент для окончательного самоопределения, к которому уже открыто призывали «деловые круги», я выбрал отъезд за границу. К тому же у меня уже подрастала маленькая дочь и была возможность закрепиться. Там меня ждала совсем другая, абсолютно бытовая жизнь.

М. Б. Появилась дополнительная ответственность? Удивительно, но маргинальность с появлением детей автоматически обнуляется и в дальнейшей жизни уже является дополнительным компромиссом уже в рамках ячейки общества. И не каждый на такой компромисс способен, вне зависимости от неформальности и чудаковатости. А как заграница?

Р. Почему-то она меня в тот момент не удивила. Наверное, я был к ней готов; да и жили мы здесь в последние годы СССР в целом как иностранцы, построив вокруг себя мир очень близкий тому, который встретил меня в Германии. В этом, наверное, и заключалась особенная черта нашего подросткового патриотизма, не побоюсь этого слова. Мы хотели быть ярче всех, и чтобы такой же красочный и не унылый мир был здесь. И строили его вокруг себя, перенося увиденные где-то кадры на советскую серо-бурую действительность, которая нас тогда окружала.

М. Б. В целом, это касалось всего поколения мальчуганов, которые в этих условиях пытались проявить индивидуальность, обосабливаясь от внешней среды и распространяя свое видение на окружающих. Нарисованный поначалу в школьных тетрадках мир постепенно как бы перетекал на обклеенные афишами и фотографии комнаты, распространяя вокруг себя всяческие ароматы и впечатления. Ну а на запах дерзости и адреналина кто мог подтянуться? Такие же и – девушки…

Р. При этом девушек как-то было в достаточном количестве, я, в конце концов, был валютчиком, богатым, модным и самоуверенным, а это нравится девицам. Но тусовочных рокерских были единицы. И мотивация – завоевание женских сердец – хоть и была, но не являлась определяющей. Хватало и типично мужских занятий. Общность представляла собой прототип гражданского договора, который всегда существовал между людьми понимающими и признающими себе подобных, но все это тогда работало в рамках времени перемен, когда общие проблемы, интересы и локальные цели сплачивали. Общность как-то сама собой подразумевалась на всю жизнь, но подростки взрослели, внешняя среда давила все больше и больше. Закрываться в какую-то секту на тот период казалось несообразным, скорее наоборот: был посыл, чтобы это движение растекалось и приобретало массовый характер, что в итоге и произошло. Даже те, кто еще пару лет назад и не мыслил себя на мотоцикле и в коже, пытались приобщиться к созданному стилю. Идея была такова, что в движении, объединяющем всех, разбить всю массу на отдельные блоки; это и происходило при неоспоримом лидерстве «Тузов», от которых шел основной импульс. И мы это все к 88-му году уже сделали. Мы создали сами себя, создали атмосферу, породили кучу последователей и соратников. Мы уже были не только в Москве, а все это появилось к тому времени во всех городах нашей страны. Мы запустили движуху, равной которой не было ни до, ни после. И которая живет в реформированном виде до сих пор и стала частью общественной жизни. Такой, с которой даже президент страны решил покрасоваться рядом, которая даже ему придала налет мужественности. Ну, или он хотел, чтоб придала. На самом деле только навредила и ему, и движению. И выставила Хирурга дураком и клоуном, а президента смешным, на этом трехколесном мотоциклете. Уж мог бы хотя бы научиться ездить на нормальном байке…

Но тогда, тогда в 88-м, все стало постепенно выходить на международный уровень. Ким Ир Сен, еще за полтора года до моего отъезда на постоянную жизнь за границу, поехал в Копенгаген в косовороте. Просто вот гулял по городу, и к нему подошел выпущенный из тюрьмы на выходные представитель Hells Angels, который был сильно удивлен наличию байкеров в России и пригласил в клуб. А в этот клуб обычно чужих не пускают. И уж точно редко приглашают. Когда Алик вернулся, он рассказал, что есть интерес к контактам, и что нас приглашают на их всемирное собрание World Run. Тогда он, по-моему, и определился окончательно с тем, кто он по жизни и до сих пор является байкером и первым, кто осуществил контакт с западной цивилизацией в этом аспекте. Прорубил, так сказать, окно на Запад. И уже в силу этих причин Ким Ир Сен здесь пребывал под покровительством нашей тусовки, и когда у него возникали непонятки, приходилось за него заступаться. Через год наши поехали к ним. Это были Влад Беззубый, Андрей Мелкий и Алик Ким Ир Сен, представляли Black Aces за границей, у Hell's Angels, которых мы когда-то видели в телеке и считали своим примером. Им уже тогда предложили открыть чаптер в Москве, но уверенности вступить в эту сеть так и не хватило; тем более, что эти события совпали с остальными накопившимися вопросами, и все закончилось уже моим выездом за границу.

Эдик пошел в концертную область на этом фоне. А Хирург, оставшийся к 89-му году, по большому счету, единственной фигурой, на которой было сосредоточено внимание, повел сплотившихся вокруг него людей по одному ему ведомому пути. Но проложенной дорогой, через катание и околоконцертную тусовку. А ребята… Ребята после моего отъезда получили возможность самостоятельно выбирать, по какому пути развиваться. Кто-то втянулся в «перестроечный бизнес», кто-то остался одиночкой или пополнил уже байкерские формирования.

Саббат собрал вокруг себя часть людей, и они остались такими, как были. Но одной харизмы, к сожалению, не хватало. К тому же, многие тогда тоже начали уезжать за границу, чтобы понять, насколько их представления по кино и журналам совпадает с реальной ситуацией. При этом с хеллсами я за границей не тусовался – мешали этому те же принципы, которые послужили поводом для отъезда. Я понимал, что отошел от идеи и бросил ребят в Москве, поэтому считал себя недостойным в сложившейся ситуации озвучивать какие-то темы за рокеров. Если отошел, то значит отошел, хотя, естественно, прожитого из жизни не вычеркнуть. А я, конечно же, иногда жалею об этом. Тем более, сам всех учил «живи быстро – умирай рано»… Тогда казалось, что в тридцать лет ты будешь каким-то развалом и надо успеть многое, а в итоге Димы Саббата и других уже нет, а я живу. Пока не умер… Типа живого памятника тому времени.

Да и вообще-то главная цель, которую ставили мы тогда, была заставить принять нас такими, как мы хотим. Мы хотели заставить общество принимать разнообразие форм человеческого самопроявления, заставить не стричь всех под одну гребенку. И мы, совсем пацаны тогда, это сделали и заставили дать нам наше место. Это научило людей толерантности, разнообразию личностей. Сейчас можно все это делать легко. Ты можешь носить, что хочешь, слушать любую музыку, можешь выстричь ирокез и никого это не волнует. Люди научились спокойно воспринимать это, потом научаться еще чему-то – так и формируется демократическое общество, с таких мелочей. И Россия тогда в этом смысле совершила некую культурную революцию, которую так и не осознали русские философы. Но для меня было понятно, что мы сделали свое дело. Дальше оставалось пожинать лавры, а мне это было скучно. Я поехал открывать свои америки. И началась новая, совсем другая жизнь.

Андрей Гернеза

Фото 17. Группа «Э.С.Т.» перед записью альбома, Москва, 1989 год. Фото Петры Галл

А. Г. Что-то я запарился, давно не давал интервью. Но, предвосхищая будущие вопросы хочу сразу ответственно заявить: ни я, ни члены наших групп никогда не употребляли наркотики!!!

М. Б. Как тебе представлялись подростковые реалии?

А. Г. С детства меня окружала тогдашняя новостроечная эстетика, причем застраивалось все не как сейчас точечно-локально, а был простор, ведь Москву строили целыми районами. И заселяли туда людей из центров. Получался страшный микс из семей старожилов, строителей и лимитчиков, которые проживали в общагах в том же Бибирево. Место было очень грязное, удаленность от центра небывалая. Вдобавок еще и транспорта не было никакого, а ближайшая станция метро была ВДНХ куда ходил троллейбус. Магазины, которые находились между подъездами домов, неимоверно радовали глаз своим ассортиментом. В одном – хлеб, в другом – водка. Универсамы появились гораздо позже, уже в восьмидесятые, а тогда была некая профилизация.

М. Б.Уже подзабываться стало, что были отдельные гастрономы, булочные, вино-водочные; потом появились такие магазины, как «Диета», в которых вовсе продавать было нечего, кроме яиц, творога и некоторых очень странных продуктов, пугающих своим видом и упаковкой. Блин, даже масло после олимпиады стало дефицитным продуктом на некоторых районах, но потом ситуация как-то нормализовалась из-за импорта… Нуда и хрен бы с ними, детство протекало-то как – в выяснениях отношений?

А. Г. Скорее в непонятках. Единственное, что было известно наверняка, это то, что бибиревские телки – самые красивые в планетарном масштабе, и из-за них происходило всякое. Мужские же компании складывались локально, по принципам личного знакомства. Ты знаешь определенную группу – тебя знают в определенной группе, в рамках которой происходило осознание разницы с окружающими подобными образованиями. И ставшее нарицательным в авральных ситуациях «А такого-то знаешь?» частенько выручало в спальных свежеотстроенных районах. Поэтому известные люди, а это чаще всего были хулиганистые подростки, становились коммуникационными персонами, и это было круто. А объединяло молодое население Бибирева все то, что не было приемлемо для всех остальных. «Хард-рок», «панк-рок», циничное чувство юмора… Наша компания была несколько обособленной, как-то все-таки были выходцами из интеллигентных семей. У Жана, например, папа был профессором.

Мы чувствовали себя обособленно и вели себя по-особенному. Нам было недостаточно просто ходить в «телагах», кирзачах и нависать с телегами на окружающих. Тогда у нас устраивались массовые побоища между «гопниками», человек двести на двести. Билось Медведково с Бибирево. Нам нужно было нечто большее, изощреннее, но это право надо было еще отвоевать постоянным провоцированием окружающей среды. Приходилось отбиваться от «гопоты» и вырабатывать свои поведенческие особенности. Волосы были длинными, телогрейки – расписными, сами делали из подручных средств какие-то панковские побрякушки и нелепые одежды. Все это было производным школы № 332, а в компании числились: я, мой брат Виктор, Макс Кузнецов, Жан, Дима Цветков, Анч и многие другие. Я не возьмусь всех перечислять, потому что многих уже, к сожалению, нет в живых и просто боюсь кого-то не упомянуть. В Бибирево была большая тусовка неформалов, в том числе и музицирующих. Анч и Макс Кузнецов учились с Жаном Сагадеевым в одном классе. Я был на год старше, но все мы были из одного подъезда и поэтому сдружились. Почему-то в памяти сразу всплыл случай, как Анчу сбрили брови и фломастером написали ему вместо бровей «хеви-металл». Потом учительница долго не могла понять, что у него с лицом. Конечно же, помимо происходящего абсурда, наше сознание моделировала вредоносная западная музыка. Это был период, когда советские хиппи выступали источником информации и циркуляции всевозможных записей. Много было всего непонятного, а ограничение информации разжигало мифоманию.

М. Б. И будущее жесткое звучание?

А. Г. Конечно, сильное влияние оказал Motorhead, на котором сначала подвис Жан, а потом и нас всех подсадил. Своей простотой и драйвом подкупил, не Led Zeppelin все-таки. И конечно же, ключевое влияние оказал приезд Sielun Veiliet из Финляндии в 85-м году по какому-то немыслимому творческому обмену. Такого в Союзе ранее не было. Зато была неформальная система, которая подмагничивала слухами и новизной. Начались посещения субкультурных дней рождения всяческих зарубежных рок-звезд. В Парке культуры, где проводился день рождения Ричарда Блэкмора, издалека видели Диму Саббата и рокерскую тусовку. А как-то однажды кому-то из знакомых мой предок сказал: «Андрея нет дома, уехал на день рождение какого-то Элвиса Пресли»…

Конечно же, катализатором для творчества было свободное время и определенный круг знакомств. Люди, несмотря на то, что судьба свела их на каких-то окраинах, все равно оставались разными. Кто-то бухал и вскрывал друг другу морды, а кто-то помимо этого еще рядился во всякое и постоянно гнал какую-то ахинею и бред. У нас даже был общественный Бред-клуб. И можно даже сказать, что невероятные истории – типично бибиревская фишка.

Какое-то московское Габрово. Правда в историях получалась настолько же невероятна, как и вымысел. Получалось, что происходящее в эти годы протекало фоном нашего неадекватного восприятия. Я потом даже пытался подвести какое-то научное объяснение всему происходящему. Казалось, что Бибирево построено на месте какой-то помойки, которая до сих пор выделяет какой-то газ, от которого все дуреют. Поэтому молодые люди могли себе позволить играть в шахматы на зашивание рта или в карты на прибивание гвоздями к дверям. Вот так и появлялись брутальные шайки типа нашей.

И ладно бы так вела себя только молодежь, так вели себя и родители этих подростков. Например, встречаешь на остановке мужчину в два раза старше тебя, и тот прогоняет телегу, что его ондатровая шапка на самом деле из шкуры мамонта. Когда его упрекаешь в ненормальности, он показывает подкладку с канадским флагом и втирает, что музеи поставляют, а кто-то шьет. Когда говоришь, что мамонты – это большая редкость, тот отвечает, что это кости большая редкость, а шкуры в Сибири в каждом сугробе…

Все вокруг было по сути абсурдно, и молодые люди пытались этому абсурду соответствовать. Поэтому получалось весело, к тому же, многим этот клуб помог в будущем откосить от армии. Гнали мы красиво; пугали прохожих, оттягивались, как и многие другие советские подростки. Тогда уже был девиз «Ехать в Сити», что означало собраться шумною толпой, прокатится по центрам, «насвистеть кому-нибудь в репу» и посетить какой-нибудь концерт. Активность наша началась в период фестиваля молодежи и студентов 85-го года, хотя и раньше мы тоже выезжали. Тем более, что по слухам, которыми были переполнены школы, в центре собирались мифические фашисты, которых в последствии так никто и не встретил. Но легенда такая была. И мы тоже выезжали в центр, хулиганили, играли на Арбате и уже тогда знали, чем это все может закончиться. Конечно же, знаменитым для всех неформалов пятым отделением милиции. С кришнаитами знались и со всякими неформальными художниками. Посещали Малую Грузинскую, где проходили выставки, совмещенные с джазовыми авангардными концертами. Подобная публика легко подмагничивалась, и все так же легко и быстро перезнакомились. Всем было интересно, чем занимаются другие; те, кто думал иначе, легко узнавались в толпе по внешнему виду да и просто по заинтересованным глазам. На этом модно-молодежном фоне пиарились тогда всякие, выползшие под перестроечную оттепель, подзабытые уже антисоветчики, но нам с ними было вовсе не по пути. Мы все больше выступали по акциям неконтролируемого вандализма и посещением концертов. Тогда, в 85-м году, самым незабываемым был, конечно же, концерт «Сиелун Вильджет», которые были просто инопланетянами с этими цветами, торчащими из головы, а лучше их по стилю я тогда никого и не слышал. Жан потом даже подружился с вокалистом трупы, Измо. Позже, в начале девяностых, судьба опять свела нас в парке Горького, на сцене, где мы играли уже как группа «Э.С.Т.»

А в начале перестройки мы скорее игрались в музыку, чем играли. Просто постоянно репетировали и получали от этого удовольствие. Стихи сочиняли Сагадеев, Анч и Костик Кондитеров. Я тогда имел некоторое преставление о музыцировании, поигрывая на акустической гитаре. Потом, когда пришло время взрослеть, стали брать уроки у продвинутого дядечки, который нам сразу сказал: «Хотите разрушать гармонию – разрушайте грамотно». И ставил нам «Акцепт», как это тогда говорилось. Если нам нужна была где-то накачка звука, он нам объяснял, что такое нагнетение. И уже после этих уроков состоялась закупка гитар и прочего оборудования. После смерти Брежнева на одной из толкучек филофонистов в Подмосковье я познакомился с Боровом, который уже играл, и через него мы втянулись в общение со всей «Коррозией Металла», Толиком Крупновым и Юрой Забелло. У Паука же потом были приобретены колонки. Сережа, впрочем, как и многие начинающие рок-музыканты, был окружен какой-то свитой и издалека это выглядело круто. Но потом, присмотревшись к лицам «протометаллистов» и послушав, о чем они бредят, нам это все разонравилось.

Наверное, поэтому мы пошли отдельной тропинкой от складывающейся вокруг музыкантов тусовки. Накупив какой-то несуразной аппаратуры, которая разместилась у меня дома, мы начали ежедневное разрушение психики соседей. Но поскольку весь район жил как одна большая деревня, нам весь этот грохот спускался с рук. Люди почему-то относились с пониманием. Потом мы набрались наглости и пошли к начальнику ЖЭКа, который оказался бывшим «афганцем», которых тогда размещали на общественные должности. На наш запрос он ответил так: «Я б вам дал, но к вам через неделю заглянешь, а у вас девочка, бутылочка…» Ему объяснили, что мы никак не меньше – рок-звезды, и нам это все не нужно именно там. И, путем проведения такой разъяснительной работы, ключи от подвала все-таки были заполучены.

Мы понимали, что светить точку перед бибиревской общественностью бессмысленно, поэтому репетировали инкогнито, часто пробираясь на базу по ночам. Но все почему-то о наших репетициях знали, о чем нам стало известно благодаря смешному эпизоду. Возвращаемся мы с гитарами с репы, а навстречу шобла гопников, которая начинает нас к стеночке прижимать. Все, думаем, крах иллюзий. Вдруг старшой кричит своим: «Стойте!!!» и медленно, показывая на нас, говорит: «Это группа, и группа не хуевая!» Нас, после окрика предводителя, стали дружески похлопывать по плечам, хотя очко у нехуевой группы было уже на минусе…

Подобное заочное признание, конечно же, не могло не окрылять. И, когда начались посещения «Курчатников», где играли экспериментирующие группы, мы хоть и не играли, но уже пробирались за кулисы и проникались духом сцены, чувствуя свою сопричастность. Там, по большому счету, мы и увидели впервые серьезно угорающих в музыкальном плане дядек: «Звуки My», «Вежливый Отказ», «Манго-Манго». А потом Юра Забелло, который уже пел в «Тяжелом дне», посоветовал обратиться в открывшуюся Рок-Лабораторию на прослушивание. Но мы туда пошли попозже, потому что, как и все увлекающиеся люди, нашли себе занятие и ушли в него с головой. В этот период, когда складывалась неформальная коммуникация, уже междугородняя, почему-то стало модным ломиться в Питер – и обязательно шоблой. В общем вагоне, за четыре с полтиной. А то и вдвоем, под настроение. Можно было просто в город, а можно и в питерский Рок-клуб. Но только неожиданно, не запланировано. Куда – не так важно, главное – чтобы весело, сложно и без комфорта. Искали себе на задницу приключений. И находили, конечно же.

М. Б. Какой-то свой случай для демонстрации ситуации, поскольку у каждого свое видение и маршрутизация подобных выездов. Особенно учитывая, что к этому моменту произошло слияние остатков старосистемного хипповского люда, слушавшего рочок и активно перемещавшегося по стране, в которой наступили послабления режима отслеживания перемещений.

А. Г. Ну, у нас все было менее затейливо, но не менее весело. К примеру, собираемся дворовой компанией и заходим к Сагадееву, чтобы далее составлять планы. Открывает отец и спокойно так отвечает: «А Жан в Ленинград ушел». «Как, говорим, ушел?!» «А вот так, взял кусок хлеба и ушел»…

А то, что произошло слияние на базе меломании, это факт. Так Ира Смирнова, имевшая отношение к пробивающимся из подполья музицирующим волосатым, послушав наши стишата, как-то к нам прикипела и познакомила нас с Папой Лешей. Олдовый такой хиппи, друживший с иногда музыцирующим Ипатием. Он, в свою очередь, пригласил нас участвовать в фестивале в городе Подольск. Мы поехали на прослушивание за месяц до фестиваля, хотя у нас к тому моменту за плечами было всего одно выступление в Риге. Уже тогда в Прибалтике начался напряг на националистической почве, но мы общались с русскими парнями и нас все конфликты обошли стороной. Кстати, там же в первый раз увидели нарисованную свастику на стене. У нас такого не было, и причины ее возникновения, как и трактовка, остались загадкой.

А в Подольске день прослушивания совпал с Днем десантника, и вся площадка была забита этими самыми юбилярами. Аппарат был какой-то кривой, но все равно после часовой хипповской нудятины нас с нашим бибиревским драйвом приняли на ура. Началось братание и выпивание за сценой, мы стали расписываться на тельняшках и на деньгах, голова подростков закружилась от успеха. И во время объявления следующего номера, как на вечере комсомольской песни, Жан, почувствовавший в себе космические силы, просто повесил на конферансье гитару и сказал: мол, сам и играй. И вот за это наглое игнорирование администрации нас с фестиваля списали. Но это было первое официальное признание.

А фестиваль, по большому счету, был так себе. И никакой не «Вудсток», как бы там не изгалялась пресса. Конечно, было много самодеятельных коллективов из разных регионов; конечно, это было одно из первых крупных подмосковных событий, аналоги которых проводились и в Прибалтике, и в Грузии задолго до того. Но все это было самодеятельностью при несколько тысячах визитеров разночинцев. И никакой «Наутилус», ни «Бригада С» с их пролетарским джазом и стилем, не были звездами этого фестиваля. Лично мне не понравилось какое-то «свердловское диско» и нелепые бесполые костюмы и грим. Да и публику на фестивале перло от того, что они просто доехали в эту глушь и собрались вместе, а какая группа на сцене, это уже было не важно. Мы, как и многие другие, ждали «Зоопарк». Майка не было, зато были другие хорошие группы. «Бомж» из Новосибирска, северный «Облачный край», таллинский «ИМКЕ», рижский «Цемент». Ими действительно фанатели те самые отчаянные неформалы, которые поехали в город Подольск, где были окружены толпами гопоты под маркой «люберецкой». И многие тогда пострадали при полном попустительстве местной милиции, которой было много, но не там, где происходили избиение и грабеж гостей фестиваля.

М. Б. Я сам не был, но разных историй наслышан. Про то как согнали на погибель подростков, и как они потом оттуда выбирались. «Вудстоком», действительно не пахло. Скорее, Аустерлиц… Но мифологизация делает свое дело. Недавно смотрел интервью Марка Руденшейна, где он говорил, что это именно его заслуга в организации этого фестиваля. И что такие великие группы русского рока, впервые прозвучали на весь Союз.

А. Г. Лучше б не позорился; быть может, с высоты своего полета он сам действительно не понимает, что то, что он хотел сделать, и то, что было сделано – несколько разные вещи. Фестиваль ноябрьский в Измайлово был более масштабным, но менее освещенным комсомольской прессой. Концерт Карлоса Сантаны тоже. Весь положительный эффект подольского фестиваля состоял в том, что действительно приехали из разных мест разные самодеятельные группы. Но не в Москву, а в Подольск. К тому же наложение нашей формирующейся рок-эстрады, алчущей своей публики, и резко поменявшаяся рок-коньюктура давали о себе знать. Немногочисленная публика была у ньювейверов, немного оставалось у хиппи, но больше всех поклонников было у тяжелого рока, и всяческие престарелые лабухи ринулись в эту нишу за аплодисментами и дивидендами. У нас же все происходило вполне эволюционно. За двадцать лет до этого мы просто слушали хорошую и плохую эстрадную подлитованную музыку. На этом фоне, конечно же, Владимир Высоцкий стал примером того, что можно озвучивать и собственные, более человеческие темы. Прибавив к этому бибиревский абсурд и увлечение быстрой тяжелой музыкой, родилось то, что ныне принято вспоминать как «Э.С.Т.» Название, кстати, навеял фильм «Пролетая над гнездом кукушки», который был одним из первых фильмов, появившихся в полулегальной московской видеотеке.

М. Б. Ну, а про концепт анархический, точнее, эту вполне аутентичную подоплеку, которая, по моему мнению, изначально вывела группу в отдельное явление на рок-сцене? Заодно и про связь панк-эстетики и отечественного анархизма.

А. Г. Про эстетику – это тебе лучше знать, с вашей «Провокацией» ради провокации и организацией локальных аномалий в городском пространстве… Ну, какая у подростков политическая база? Умники, которые самиздат читали, тех на улицах и не было. У остальных политика одна: не важно что, главное, чтобы весело и драйва побольше. А все ярлыки им навесило более старое, все никак уйти не способное, поколение. В рамках своего осознания молодежного бума того периода. Конечно, были несогласные с чем-то, без них не бывает. Но несогласные с чем-то осознанно локальным. С чем сталкивались и тогда и сейчас.

Про анархизм. Наши с братом родители имели хохляцкие корни, и за нами с детства эта тема закрепилась – несмотря на то, что мы родились в Москве. Это, кстати, наверное, какие-то пережитки постсельского взаимоотношения, когда на деревнях давались прозвища типа «татарин», «еврей», «хохол» как приставка к имени. Но не унижения ради, а для подчеркивания хоть каких-то опознавательных особенностей в московском этническом винегрете. Даже если кровные узы «вода на седьмом киселе», все равно прозвище имело место быть, пока его не заменяло что-то более жизненное, со временем приобретенное.

М. Б. Апогеем такой этнической идентификации, могу предложить одного гольяновского пассажира, с чуть ли не северской антропологией, но с позывными «Армян». Расшифровка обозначения почему он Армян, гласила: потому что не похож…

А. Г. Развивая тему… Мне попалась какая-то книжка красноармейца Стрельбицкого: абсолютно скучная, но про Махно. Я уже был отчасти знаком с трудами Нечаева и Кропоткина, но вот с этого момента стал подсаживать Сагадеева на эту тему, а он был не против подсесть на какой-нибудь бред. Анархия – ну, пусть будет анархия. Мы уже тогда подозревали, глядя на проделки центровых неформалов, что можно попросту все; видели группы «Кисс», «Секс Пистоле» еще в конце семидесятых. При этом наукообразная анархическая информация переосмысливалась и переиначивалась на свой лад, поскольку у меня не было возможности осваивать фундаментальные исследования на эту тему. Да и не хотелось вовсе. Просто ложилось все само собой, что и отразилось в куплете одной из первых песен: «Не читали мы ни Маркса, ни Бакунина…» Опять же, в Москве были две улицы Бакунина, одна из которых «Бакунинская», и станция метро «Кропоткинская»… Импонировала и эстетика терроризма начала века, с которой возникали некоторые аллюзии надвигающегося хаоса. К тому же, в советских фильмах Махно со товарищи был представлен каким-то панком. Все, что я усвоил из теории, так это то, что им польские евреи делали какие-то бешеные прически. Леня Задов в различных воплощениях был представлен и в литературе и в кино. Фактура, которой было достаточно, чтобы проникнуться эстетикой. В целом получался такой «хохляцкий народный индепендент». Это потом выяснилось, что у движения все-таки была анархическая платформа, когда в банду слетелись анархисты из Москвы и Питера. И была дисциплина на этих позициях установлена, и научная база подведена.

М. Б. Спустя годы происходило почти то же самое. Сначала появились панки и эстеты, а потом на огонек слетелись разночинцы менее творческие, которые обосновывали свое присутствие в маргиналиях через философию и политику. Но, так или иначе, «терапия» оказалась в нужном месте и времени.

А. Г. Мы отличались по текстам от той же «Коррозии металла», которые исполняли «Смерть с косой идет за колбасой»… Это потом мы поняли, что именно это и нужно для подростков, чтобы быть знаменитыми. Но сами «коррозиционеры» этого, к сожалению, не понимали. В результате наблюдений, спустя годы, я пришел к мысли, что не может драйвовая бунтарская рок-музыка быть насыщена интеллектуализмами. Да и сам рок – не ниша для интеллектуалов. Не без исключений, конечно, но, в целом, должны озвучиваться простые мысли и темы. В этом и была самоценность музыкального бунта: примитивность, агрессия, отвержение норм, доступность для воспроизведения практически любому. Мы в детстве слушали много музыки, и, конечно, нас впечатлял Владимир Высоцкий, но именно своим надрывом, а смысл доходил потом. Поэтому я разделяю для себя Высоцкого-поэта и Высоцкого-исполнителя и бунтаря. К тому же, стихи его были понятны, в отличие от бардов, поющих ассоциативные песни ни о чем или о вечном. В связи с этим мне часто вспоминаются слова отца Жана Сагадеева, человека с высоким интеллектом, который отговаривал нас вступать в Рок-Лабораторию; он проводил исторические параллели – когда чекисты пригласили анархистов и эсеров во власть, переписали их по головам, а потом по этим же спискам и расстреливали. Говорил, что мы, придурки, не понимаем, что это просто опасно для жизни. Настоящий шестидесятник. А если поразмыслить, то так оно и было бы, по большому счету. И вполне могло случиться, в случае победы ГКЧП или в случае свертывания программы перестройки. Кто его знает…

Но у нас не было Рахметовщины. Нигилизма такого, какой описывал Достоевский, который присутствовал на суде Нечаева. Интересную фразу я для себя зафиксировал, когда обвиняемый в заключительных словах сказал: «Я-то думал, что я личность…» Мне кажется, что это признание потом отобразилось у Достоевского в «Бесах». Буквально не так давно перечитывал о Нечаеве в сборнике ЖЗЛ, и, почитав, убедился, что, конечно, он был не замечательным, а просто заметным, и на суде ему людям сказать было попросту нечего. И эта разница между желанием быть заметным и замечательностью внутренней присутствовала и в перестроечный период. Когда многие становились заметными, внушали себе, что они-то как раз замечательны во всем, вспыхивали и угасали в забытьи в позах недопонятых гениев. Но это был тип очень серьезных и начитанных подростков, а не тех, кто задорно пробовал себя во всем и не расстраивался по поводу непризнания его умственных талантов. Просто стеб, который стимулировал адаптацию в среде.

Возвращаясь к событиям: мы все-таки не послушались советов родителей и поперлись сдаваться в Рок-Лабораторию, в 88-м году раскинувшую свои сети в поисках талантов. Увидели Ольгу Опрятную, имевшую непонятно какое отношение к року и достаточно вяло реагировавшую на окружающие реалии. В начале там литовал тексты какой-то Булат. Саша Скляр, который был уже прописан в этой среде, сказал, что он что-то там подправит, а на концертах можно будет петь все, что угодно. Он тогда вел себя демократично, был солидарен с нами по поводу негативного отношения к Опрятной и по возможности помогал чем мог. А после 89-го года он поставил себе автоответчик и общение свернулось. Мне он каким-то образом напоминал друга Иосифа Бродского, поэта Рейна. Такого человека, у которого стихи были слабее Бродского, но все его знали как друга Высоцкого. Тем, собственно, в историю и вошел. Володя Марочкин, который сейчас строчит монографии одну за другой, в Лаборатории был такой тихоня, сидевший на какой-то своей русской идее. Он нас даже звал на какие-то тематические фестивали, для исполнения таких песен как «Бей, гуляй, круши – не жалей не души». Уж не знаю, зачем. Видимо, думал, что это и есть та самая наша публика под такие песни. «Колья в руки и айда, и трясется борода»… Помню несколько заседаний, на которые заходил крупный взрослый мужчина, Сергей Жариков, который читал какие-то лекции, явно издеваясь над присутствующими. Троицкий, который говорил все время про бизнес, про то, что он может наладить выпуск CD. А самих прослушиваний «Э.С.Т.» я даже не помню; зато помню прослушивание «Уксус Бенд», особенно первую песню, в которой кроме слов «Кругом одни педорасты», ничего не было…

М. Б. Им тогда запретили такие песни петь. И они вынуждены были пойти на подлог, чтобы выступить на своем почти единственном концерте от Лаборатории. Затем они вовсе были практически отлучены от сцены.

А. Г. Я был на нем. Это было в малом зале «Горбушки». И под конец концерта Уксус достал член из штанов. Беспредел! Я и в Биберево видел много, но на большой сцене подобного не встречал. Алексей как бы расширил рамки дозволенного и допустимого, чем занимались, собственно, панки. Я почти ни одного их концерта не пропустил, потому что они выступали и с Анчем в ДК Алексеева, и еще где-то в труднозапоминаемом месте. Свинья тоже был. Обстановка вокруг концертов стояла по-настоящему дикая и вселяла неимоверный оптимизм…

А мы выступали и в ДК Горького, и на «Фестивале Надежд». Довольно так неплохо, и, поскольку сами были тусовщиками, тусовка нас поддержала, закрыв глаза на все музыкальные огрехи и дилетантизм. Был еще смешной момент: Жан познакомился с Толиком Крупновым через безумного гитариста, который пробовался в «Обелиске». Толик выглядел тогда накачанным красавцем со свитой из человек двадцати каких-то хиппи, и было это в садике им. Баумана, в Измайлово. Там в это же время проводилась дискотека, на которой кривлялся Минаев. Какое это было убожество! А уж насколько был фальшивым его «брейк-дэнс»… Я тогда поймал себя на мысли, что как же нам повезло, что все в жизни сложилось именно так… Это был период, когда Толик собирал состав и еще не нашел Ужаса. У нас тогда не было авторитетов, кроме Лемми Килмистера и Высоцкого. «Зоопарк» и «Облачный Край» были уважаемыми… но вряд ли мы прислушались бы к их мнению. Хотя старое поколение тусовшиков, фанаты «Зеппелинов» и «Дорзов», руки которых украшали татуированные лики святых и портреты музыкантов, с одобрением относились к нашей музыкальной продукции. Один раз к нам в репетиционный подвал заглянул дядечка с коляской и сказал, что слышал из подвала «Харе Кришна» и подумал – вот и до нас кришнаиты наконец докатилось. А у нас просто текст не готов был, и Жан что попало орал. Люди тогда «подмагничивались», такой специальный бибиревский термин. Согласись, что если бы мы сидели в то время в кафе, то обязательно познакомились бы и пообщались.

М. Б. Безусловно.

А. Г. Ну, история «Э.С.Т.»– это история «Э.С.Т.», она достаточно освещена. Концертов было много, концерты были разные. Ездили на киевский панк-фестиваль. Ездили мы, Скляр, «Нюанс». Особенно запомнился большой фестиваль в ДК Гипротранса, на котором сначала выступила «Провокация» и устроила дебош, а потом, в середине концерта, толпа панков прорвалась на сцену, а девушка с красивым синим ирокезом дала Мефодию из «НИИ Косметики» по физиономии. Я тогда сидел рядом с Агеевым; ну, думаю, сейчас оскандалится… Но он как пил молоко из пакетика, так только поперхнулся и застыл с непонимающей улыбкой.

А про внутренние взаимоотношения нашего музыкального круга могу сказать, что Крупнов, когда нас послушал, сказал, что это – фуфляк, типа «Коррозии», и все это не покатит. Он подходил с позиции профессионального музыканта, и любые высказывания и советы воспринимались адекватно. Никто не ссорился, все держались вместе, возможно из-за немногочислености подобных коллективов. Потом судьба распорядилась так, что я подыгрывал какое-то время Морозову, ушедшему из ДК. Творчество этой группы всегда интриговало тем, что за народной подачей стояло многое. Впервые столкнувшись с альбомами этой, почти не выступающей группы, я удивился сложности и серьезности подхода к музыкальной части, все эти попадания в сильную долю… А «Э.С.Т. у», который уже попал в концертную среду, помогали и Валера Гаина из «Круиза», и Алекс Гоч, он же Ким Ир Сен, который назначил себя нашим администратором. Менеджмент как таковой отсутствовал напрочь в эти годы, и не мудрено. Потом был у нас еще один администратор, но у него на первом месте стояла какая-то своя идеология, он даже гитары на ключ запирал, поэтому долго он у нас не продержался. И только потом появился Эдуард Ратников и взял в свои руки нашу судьбу и судьбу «Черного Обелиска». Эдуард тогда был серьезен и крут. Тогда и произошло окончательное единение между нами и тусовкой. А чуть позднее, в начале девяностых, «Ночные волки» нас какое-то время сопровождали на концертах. Они считали себя нашей охраной, хотя охранять нас вообще-то было не от кого, но лежали на сцене и на мониторах в Парке культуры. И до начала девяностых поддержка тусовки и ее звезд сказывалась на многом. За одобрением Гриши Фары-Гары и Димы Саббата тянулись вереницы поклонников.

После концертного взлета случился Свердловск. Подорвались на гастроли стремительно, не разобравшись ни в чем. Ни даже в том, кто еще ехал от Москвы. Поселили нас тогда отдельно в каком-то общежитии; в разгроме номеров мы не участвовали, просто потому что не успели закорешиться с питерцами. Зато успели многого другого. Например, влипнуть в базар с местной уралмашевской группировкой, когда гитарист «Мафии» Виталик Карбинцев навыпендривался в ресторане, где его развели на старую шутку насчет года рождения и поставили на деньги. Это когда спрашивают, какого ты года рождения, и когда по привычке говорящий опускает первые две цифры, спорят на точность и выигрывают. Тогда был жив еще лидер местной группировки, некто Гриша, который в итоге оказался нормальным и правильным персонажем. И мы с ним всю эту ситуацию разруливали, потому как вписались за москвичей.

М. Б. Мы с ним тоже как-то сразу сошлись и бесконфликтно.

А. Г. А нам пришлось отдавать за «Мафию» все честно заработанные призовые деньги, поскольку «Э.С.Т.» занял первое место на фестивале. Второе – питерский «Фронт». Приз зрительских симпатий достался «Женской болезни». Все это было несколько странным, поскольку в городе неформалов набиралось не больше десятка, а остальной зал был забит какой-то гопотой.

М. Б. А это по наши души. Которые иными путями, кроме как путем покупки билетов, в зал попасть не могли. Но поскольку до участников проекта добраться им не удалось, пострадали те самые неформалы и звукооператор, которому пробили голову.

А. Г. Я Помню, помню. «Провокация» ради провокации…

М. Б. Ну, это отдельная история…

А. Г. По сути и звучанию большинство советских рок-групп, за исключением отчаянных ньювейверских экспериментов, были панковскими. Какими бы ярлыками все это не прикрывалось. Но я мог бы выделить «Уксус Бэнд», «Чудо Юдо», «Прочие Нужды» и «Провокацию» как наиболее радикальные группы, соответствующие по стилю и по жизни определению «панк-рока». Минимум усилий, жесткий драйв и неизменный скандал.

М. Б. А Анч?

А. Г. Анчполовский все же несколько другим самородком был. Такой original quality. Человек, живущий в своем богатом внутреннем мире. Неряшливый, но не от чуханизма, а потому, что настолько увлечен своими идеями, что ему просто некогда было заниматься имиджем. И если он в свой имидж вносил изменения, то это было не менее артистично, чем то, что он делал по жизни. Как-то все шло изнутри. И это свечение и гудение магнитили остальных подростков. Он был крепок интеллектуально, хотя со стороны наше поведение казалось полной дуростью. Когда он первый раз сбрил брови (а у него тогда был хаер, как у Бонифация, таким большим круглы шаром), я сначала не понял, подумал, что у него лицо обгорело. А учительница сказала: «Хорошо бы еще с ушей убрать, и совсем отлично будет». И так, минут через двадцать, выйдя из ступора добавила… «А зачем ты брови-то сбрил?» То есть все его поступки были рассчитаны на определенный эффект. Мог ходить с расстегнутой мотней. Снимать штаны в метро. Такими вот действиями он нас всегда подбадривал, не давал впадать в уныние и выводил из ступора. В девятом классе это считалось прорывными продвинутыми действиями. Когда он ко мне заходил, я думал: блядь, стыдобища-то какая. А потом отмечал, что я-то так не смогу, если даже захочу.

М. Б. Скоморошество.

А. Г.Точно. Оригинальные качества без подделок. Но, к сожалению, у него не было ни голоса, ни слуха. Поэтому он свое творчество ограничил стихосложением. Рядом был Степанцов, он стусовался с нашими образованиями, и потом выступал перед концертами Анча, читал стишки свои. А мы были только за, он нам нравился, и мы понимали, что он видит чуть подальше остальных. Этим-то тусовка и полезна была. В 89-м году «Э.С.Т.» поехал в Германию, а я остался дома из-за начавшихся уже тогда проблем с ногами. Меня заменил Марат Микаелян, тоже из нашей школы.

После этой замены мы убедили Анчполовского, что отсутствие слуха и голоса – это то, что надо, и он согласился на сольную деятельность. Получился замечательный эффект страстного дилетантизма. Играли мы тогда в составе: я, Горбань, Макс Кузнецов, а Анч пел. Был характерный случай: Анч подошел к гитаристу, обнял его и прошептал на ухо: «Толкнешь меня, когда вступать надо будет»… Часто вспоминаю, как Опрятная говорила: «Если бы мы оставили Анча в том имидже, как он был – этакого Джокера из первого «Бэтмена», – а сами оделись бы в черное и подкачались, чтобы подчеркнуть эту линию, то было бы вовсе отпадно». Неплохая, в принципе, мысль. Жаль конечно, что этот проект продлился недолго – мы потеряли Анча, погибшего в достаточно молодые годы. Но такова жизнь, и она все еще продолжается. Недавно я объединил свои усилия с Пашей Бомбером, и мы иногда поигрываем. Видимо, неформ.

Макс Чирик

Фото 18. Максим, середина 90-х. Из архива автора

М. Б. Как говорится, результат у нас налицо. Но любопытны предпосылки; ты как-то можешь обосновать свое жизненное кредо? А то у нас несколько сумбурная информация состоящая из отрывочных фрагментов.

М. Ч. Ну так и мотивы на мне настолько же отрывочны и сумбурны… Образ формировался эволюционно, вместе с временем и сознанием. А само сознание формировалось… ну, наверное, в подвале этого дома… с дворовыми человечками.

М. Б. Чем тебя ударили-то, короче?

М. Ч. Просто был себе таким нормальным советским пареньком, а тут друзья-подонки взяли и спящему набили на лице автографов. Где-то году в 82-м это случилось, мне тогда четырнадцать лет было. Получилось приблизительно как в фильме Данелии о мальчике Сереже – дворовые хулиганы начали ставить точки-крестики. Потом надписи культовые в ход пошли типа «ХэМэРэ». Все эти брендовые надписи нового времени наносились подростками везде: на остановках, стенах, заборах. А у меня – на лице.

М. Б. То есть, друзья тебя как бы с остановкой спутали или вы вместе решили остановится на этом?

Андрей Гернеза (вмешался в диалог)Ага. Еще вместо надписи на лбу была дабл-ю.

М. Ч. Была, причем она тоже как-то спонтанно получилась. Сначала полоски какие-то рисовали, а потом решили, что дабл-ю круче. Но все-таки первая осмысленная татуха была про хеви-металл. Все это шло в рамках сложившейся позиции, которая была, наверное, у большинства сверстников. В первую очередь аллергия на мерзкое слово «работать». Меня от одного этого слова начинает плющить. Причем немалую роль в формировании асоциальных позиций сыграло и советское кино, в котором было множество афоризмов и крылатых выражений – таких, как «пускай медведь работает – у него четыре лапы», «по фене ботать – не работать», «нехай коня работает».

М. Б. Ага. И думает, у нее голова большая. То есть, если вникнуть, образ антигероя формировало советское кино?

М. Ч. В общем, это так; отрицательные персонажи, даже из мультфильмов, были привлекательнее, потому что их пытались сделать трогательно карикатурными. И более живыми, чем стандартизированные положительные.

Как-то образ антигероя и хулигана формировался в сознании сам собой. Было желание выйти за рамки дозволенного. Официальные взаимоотношения казались неискренними, ненастоящими, и в какой-то момент сами стали походить на карикатуру. А неформальная среда привлекала обилием пусть и оторванных, но цельных личностей. Со своими историями, гоном, заморочками и приключениями. То, из чего складывается настоящая жизнь подростка. Ну, и дурачились. Параллельно шло занятие музицированием и исследование окружающего пространства. А оно было подзастывшим, изредка потрясаемое школьными актами вандализма и шумом разбитых стекол. Сама обстановка провоцировала на скандал, поскольку удаленные районы постепенно пропитывались клеем «Момент», «Толуолом» и «Сопползом». Проще говоря, токсикоманили подростки и выпадали из реалий, подразумевая под этим некое расширение сознания. Как-то знакомые меломаны, Миша Сигал и Дима Дракула, притащили меня для совместного и приятного времяпровождения в одну типографию. Я в этот период уже собрался поступать в «Гнесенку», а поскольку в стране можно было только учиться или работать, нужно было где-то на какой-то отрезок времени перекантоваться. Вот как раз и подвернулось это место, на память о котором я даже ксиву сохранил. Было это году в 1985-м, и в этой типографии находилось некоторое количество странных людей… и «сопполз»…

Там же «работал» ныне известный Юра Орлов, которому тоже было нужно независимое свободное пространство и трудовое прикрытие. И в этой типографии время пролетало незаметно, тем более что уже в девятом классе я очень плотно занялся музыкой. Было уже известно и до фестивального года, что лабухи, которые работали по ресторанам, зарабатывали своими как бы нетрудовыми доходами неплохо, имея в репертуаре до шестисот различных песен. И для меня это казалось приемлемым компромиссом между личной жизнью и обществом. Столько песен я, конечно же, не знал, но мог запросто сесть часа на полтора и петь всякую фигню. Михаил Светлов, будущий гитарист «Черного Обелиска», вел курсы электрогитары, и я стал самоопределяться. Думаю: «Так, в группе есть разные гитары. Если подбрасываю монету и выпадает «орел», то это бас-гитара или барабаны, если «решка» – то ритм или соло. В общем, выпала мне бас-гитара, а на чем играть – мне было абсолютно наплевать. Единственное, клавиши не покатили: не любил с детства. Когда мне сломали палец, я окончательно переключился на бас, а тогда я резко погрузился в атмосферу репетиций, обстановка которых была намного привлекательней первых рок-концертов.

Сам себя я никаким композитором, конечно же, не считал, поэтому путь самообразования для меня показался намного привлекательнее, чем официальное обучение. Таким образом, получив азы на курсах, я разъезжал на «Победе» по городу, который покрылся тусовочными местами. Прямо за рулем отрабатывая «слеб». Катался, катался… и докатился до «Мафии».

Которая поначалу назвалась «Детонатор», куда меня пригласили играть. Серьезного сценического опыта ни у кого не было, но все горели желанием погромыхать на ниве хеви-металла. У Юры Забеллы был небольшой вокальный опыт и небольшое участие в группе «Тяжелый день»; у меня был опыт игры в «До Мажоре», у Ужаса из «Обелиска» и Морга из «Коррозии» тоже что-то было за плечами. И мы по три часа в день точили звук и ритм, совмещая это хобби с тусовкой. Других любимых занятий у меня не было, да и не нужно было. Только бас и туса. Тем более, что последнее развлечение разделяло немалое количество отчаянных и колоритных людей. Уже были целые группировки, и татуировки тоже стали появляться у многих. Как визитные карточки.

М. Б. Я помню, тогда у тебя эти «карточки» постоянно менялись, что немало удивляло публику.

М. Ч. Нуда, у меня тогда родители были связаны с косметологией, и это давало возможность видоизменяться. Хулиганы кололи, родители стирали. Собственно, внешний вид и его изменения постепенно стали моей концепцией всего лайфстайла. И на сцене, и на улице. Прохожие всегда реагируют неоднозначно, но вздрагивают многие. А мне забавно, я им в ответку улыбаюсь железными фиксами. И такого рода известность, как в тусовке, так и на районе, даже помогала в жизни. Конфликтов из-за внешнего вида в те времена хватало с избытком у всех неформалов, а на меня, в силу необратимости изменений, видимо забили окончательно и особо не беспокоили. Но при этом был постоянный конфликт с начальником местной управы – и в итоге закончился его увольнением. Я так думаю, что здесь сыграла роль моя местная известность. Так что татуировки тоже выручали.

М. Б. А прошелся по тебе тогда уже Паша Автоген? Которого еще звали Автоген-голова.

М. Ч. Да, покойный ныне Паша… Кроме музыки и тусовки, в восьмидесятые меня мало что интересовало, потому как люди, которые собирались на концерты, были настолько фактурными и радикальными по сравнению с «совками», что иногда было намного интереснее в зале, чем на сцене. Субкультурный люд во второй половине восьмидесятых был разнообразен, многоголос и озвучивал интересные творческие мысли и идеи, многие из которых тут же воплощались – и это порождало новый всплеск активности. Концертная деятельность нарастала, начались гастроли. Случился Свердловск, где мы с тобой уже пересеклись совсем вплотную. Причем занятно, что в Москве я таких панков и на улице не особо встречал, не то что на сцене. Посему, честно, пересекшись в баре с вашими ребятами, половина гастролей в нем же и прошла. Это было гораздо интереснее, а само выступление «Провокации» даже для меня было на редкость удивительным. В Москве подобный радикализм на сцене до 89-го года отсутствовал.

М. Б. Этот проект, как и многие другие, был скорее антистрессовым выплеском, чем полноценной группой. Многие подобные коллективы близкие к улице, сидели, репетировали и изредка прорывались на сцену. Коммерческой ценности в них, по мнению наших рок-продюсеров, не было, поэтому когда по какому-то недомыслию подобное выпускали в программе «фестивалей надежд», то устраивался какой-то кипиш и такие группы заныривали обратно в урбанистический мирок. Некоторые делали так по нескольку раз и в разных составах. Просто тогда нам Ким Ир Сен и случай помогли выехать в Свердловск, поскольку заказ на скандал пришел от Коли Гракхова, который как раз там находился, отбирая группы. И Роджер, вокалист «Провакации», зашел в Лабораторию за порцией новинок меломанских и заодно демку Алику засветить. Я даже не уверен, что они слушали кассету, хватило внешнего вида участников… Просили скандал, скандал и получили. Бить нас тогда пришло чуть ли не все население спальных районов, гордо именовавших себя «ломпасниками». Тренировочные у них такие были, с ломпасами. И вот для этой публики, пробившей звукорежиссеру на пульте голову и стиснув зубы выдерживавших все наши кривляния, и была исполнена в конце программы песня с припевом «Посмотри вокруг себя: не ебет ли кто тебя»… Ну, шоу такое, травмоопасное и на адреналине. Более в Свердловске «Металлопластик» не было, но и продолжения у группы тоже. Вокалист уехал в Питер, а ребята были не особенно близки к музыкальной тусовке и каждый пошел своей дорогой. У Паши Мутабора она оказалась наиболее музыкальной.

М. Ч. Да, может, группы и не было, но мне это все нравилось, и на этом рок-истории с приключениями и у меня не закончились. Тем более, что состав у «Мафии» резко поменялся как раз после «Металлопластики», где было взято третье фестивальное место. Тогда вообще все активно переходили из одного коллектива в другой, кто-то где-то гастролировал и начался вал рок-концертов с забавной кадровой чехардой. Где-то до середины девяностых я продолжал играть в разных коллективах, в том же «Чудо-Юдо» и группе «33». Внешний вид доукомплектовался новыми татуировками, одеждой и такими же новыми знакомствами. Пока маргинальные образования не вернулись на круги своя, в районы. Я тогда хотел организовать «Фейс татуед клуб», но, к сожалению, многие из «панк-волны» девяностых просто сгорели в этом рок-н-ролльном угаре. Такие, как Дядя и Бандерлога. Жалко их, конечно.

Потом была конвенция 1995-го года. И моя личина после обработки Филиппом Лью попала в международную прессу и на страницу календаря Heavy tattooed men of the world. Ну, и мероприятие, на которое ты меня позвал в 2001-м году, запомнилось. Давненько я таких сборищ старых знакомых не видел. А иных крупных мероприятий – кроме этих и двух шикарных фестивалей с реальными звездами тяжелого рока в Лужниках и в Тушино – и разве что еще байк-шоу, припомнить в девяностые сложно. Какие-то они незначительные, да и людей из прошлого их посещает все меньше. Все как-то слиплось в один комок из мелких событий. Раньше все было более прозрачней; к тому же на нашем конце Москвы была немалое количество народа, включая музыкантов, которых постоянно можно было встретить и на концертах и рядом с домом.

М. Б. Как сам-то ты думаешь, почему вся коммуникация начала распадаться?

М. Ч. Ну, конечно, люди взрослеют, умирают. Причин всегда много. Но мне лично кажется, это из-за начавшегося передела в 93-м году, когда по городу началась стрельба– пальба и люди начали мутировать. Просто сменились приоритеты и вкусы. В маргинальной среде появилось много незакаленной событиями молодежи, которая оказалась в еще более жестоких условиях и вовремя не сориентировалась. Все пытались вписаться в новые реалии, кто-то обзавелся семьями и офисными проблемами. Для неформального общения становится все меньше места и времени. А сейчас складывается впечатление, что советские времена возвращаются. Я имею в виду сами отношения и отношения к окружающим. Люди опять стали чего-то боятся, замыкаться.

М. Б. Мне тоже кажется, что возвращается не «совок», а те безразличность, серость и карьеризм, против которого в первую очередь и был направлен весь этот подростковый балаган, закончившийся множеством летальных исходов. Сам строй тут, в общем-то, ни при чем, поскольку мутации на уровне человеческой общности. Ну, а теперь каково уживаться?

М. Ч. А что теперь? Лично я, как играл на гитаре, так и играю. Занимаюсь йогой, люблю посещать шахматный клуб на Арбате, где играю постоянно по выходным. Страсть к мотоциклам и автомобилям осталась на том же уровне. Наверное, вообще все осталось на том уровне, когда пришло понимание как о себе, так и об окружающем. Сложившийся шокирующий внешний образ стал как бы буфером между моим внутренним содержанием и внешней средой. Жлобов отпугивает, а знакомых, да и просто вменяемых, веселит. Тех, кто может за этой маской рассмотреть человеческое лицо. Пресса и телевидение меня все еще любят, зовут на разъяснения. И я им там визуализирую образ беспечного безбашенного подростка. К тому же, если честно, мне с подростками гораздо интересней, чем со взрослыми. Они честнее и проще… и так же хотят отрываться и веселиться. Жизнь, в любом случае, продолжается.

Павел Фролов (R.I.P. 2014)

Фото 19. Павел Фролов, фото Петры Галл,1992

П. Ф. Тушино. Верхнее, нижнее – не важно. Пейзажи однозначно были жесткими урбанистическими, и детство проходило на фоне четырех заводов, не сильно компактно расположившихся среди жилого массива. Наверное, убогостью местных пейзажей можно было бы объяснить постоянные выезды в центр города. Но и на месте, как и у любого подростка, занятий было предостаточно. Уже тогда по району курсировали «киссоманы» и иные поклонники тяжелого рока, которые сильно разнились с простоватыми обитателями района, кучковавшимися после армии возле подъездов с гитарами. И цеплявших прохожих фразами типа «не проходи мимо, дай двадцать копеек». Я, как и многие мои сверстники, довольно серьезно увлекался спортом, в частности, вольной борьбой, и мои симпатии были явно не на стороне местной гопоты, тихо спивавшейсяся на фоне заводских ландшафтов. Качались в подвалах различными тяжестями, и когда я активно примкнул к неформальному движению, выглядел я, как говорили, «человеком без шеи». К тому же более старшие товарищи, ведущие динамичный хулиганствующий образ жизни всегда тянулись к чему-то новому и более интересному, чем пьянки и мордобой. Тем более, что не так уж далеко от района, на платформе «Сходненская», находилась тусовка московских «утюгов» – людей, обладающих достаточно передовой информацией, но, к сожалению, слишком завернутых на своей барыжке.

Все эти факты потихонечку притягивали в область коммуникации, объединившей веселейших людей, державшихся передовых стилей и отрывающихся по полной. Но не как гопники, а более ярко, и, что немаловажно, артистично. Выглядели эти люди по разному, но тяготели все же к жестким ритмам и драйву. Курс на подобное поведение был взят со школьной парты, что, кстати, сразу же привело к конфликту с представителями кондовой советской ментальности. Проявлялся он по-разному, вплоть до того, что меня хотели выгнать из секции, потому что, якобы, длинные волосы мешали занятию борьбой. Причем кучкование на базе модных вещей и увлечения модной музыкой происходило само собой: не надо было кого-то искать, все было видно как на ладони. Внешний вид любого «утюга» или «металлиста» выделялся на фоне рабочего спального района; желание быть неформалом всегда подстегивалось подростковым желанием быть в гуще передовых событий, которые начали активно разворачиваться во второй половине восьмидесятых. Ну, и романтикой того, что отдельные индивидуумы выходили на улицу разряженные, как новогодние елки. Несмотря на активный социальный прессинг со стороны властей и местной полууголовной среды, как бы контролировавшей порядок на районе и околачивавшихся в пивном баре «Алешкино». Место это было известно тем, что в нем жестко избивались все не местные. И довольно долго люди, слывшие там авторитетами, куражились над изредка выступающими в этом месте немногочисленными неформалами. Но уже буквально через пару лет, когда произошло объединение неформальной коммуникации, эти люди специальным рейдом объединенной бригады были сложены горками под пивные столики после того, как кого-то там обули, и с ними была забита одна из первых стрелок. Помню, как поймали автобус, конечно же, остановленный милиционерами, которых лихо приболтали стандартным текстом о том, что мы все едем на съемки фильма. Да, это действительно надо было снимать… Мы потом еще долго удивлялись, как люди с такими испуганными лицами могли так долго держать какую-то там масть на районе.

М. Б. Стоит отметить, что неформальная среда в Тушино была достаточно развитой уже к 85-му году и насчитывала множество ярких персонажей, вроде бы державшихся независимо, но всегда готовых объединится для каких-то совместных действий.

П. Ф. Да, конечно. Тушино было знаменито не своими заводами, а людьми, дарившими веселье своим внешним видом и поведением. Их было немало: Вася Тушинский, Скобей, Манэ, Саша Король, Дыня, Фриц. И когда все собирались вместе, прямо на улицах проходили костюмированные шоу, мимо которых часто курсировал на мотоцикле Рустам, одетый в кожаную куртку практически голубого цвета. Кстати, кож и мотоциклов на тот период было очень мало, всего четыре человека, не более, и все «утюги» откровенно завидовали обладателям этих атрибутов. Причем отношения рокеров к кожаным курткам было подобно тому, как на данный момент члены байкерских клубов относятся к жилеткам с «цветами». Утрата или потеря таковой была немыслима… Рустам, который был повзрослее нас всех и работал мясником, был знаменит еще тем, что его супруга Света ходила с ирокезом. Но более поразительным фактом было то, что их дети росли в мотоциклетной коляске вместо типичных обывательских кроваток. Другим мотоциклистом-одиночкой был Леша ЦРУ, который хотя и тяготел к панковскому стилю, но все время копался в каком-нибудь мотоцикле. Рядом по соседству проходили какие-то квартирные тусовки Леши Китайца и Лаврика. Несколько особняком стояли музыкальные тусовки Димы Якомульского. В Тушино репетировали «Круиз» и «Араке». Все эти тусы объединялись по особым критериям, и обмен разносторонней информацией был постоянным. Но самое главное, что объединяло всех, был неписаный кодекс уличного поведения и желание избавиться от советских комплексов, которые в виде лозунгов и табличек были развешаны повсеместно и часто являлись объектом глумежа и насмешек. Причем внешний вид являлся определяющим фактором свой-чужой, потому как не каждый гражданин того периода мог заявить протест не болтовней, а радикальным внешним видом, выстриженными или волосатыми прическами и асоциальным поведением. Домашние посиделки тоже были оформлены в рамках переосмысленной информации, попадающей со страниц журналов. Очень популярно было переснимать фотографии, увеличивать до плакатных размеров и уклеивать ими стены среди сталактитов из винила или стопок аудиозаписей. Другими словами, я попал в уже сложившуюся среду со своими законами и индустрией, разительно отличающейся от официальной.

Причем именно индустрия уже была отлажена. Отдельной тусовкой стояли «утюги», у которых можно было набраться вещей, и отдельной колонной шли неформалы, скрывающиеся в подмосковных лесах на филофонических толпах. Я уже сейчас и не припомню, кто меня подбил посетить сие действо, может, Леша Фролов, а может, «киссоман» Мариевский, но как раз плакатная тема и подобие подростковой предприимчивости привели меня на платформу, где я впервые увидел неформалов уже в иных количествах и удивился. Причем все это умилительно шифровалось и работала «цыганская почта», но выглядели-то эти люди совсем не по-советски, и скрывать подобные сборы было по крайней мере наивно. Одно дело, когда один или два металлиста или панка, а здесь – целые толпы, явно загруженные непонятно чем, удалялись на электричках в неизвестном направлении…

М. Б. Конспирология не работала; торговля и обсуждение происходили уже в поездах. Вещи вещами, но главными были все-таки не музыка и, как бы теперь сказали, мерчендайзинг, а именно дух свободы и его открытая демонстрация. Конечно, все это базировалось на общих положениях, которые вслух не озвучивались, но подразумевались сами собой. Изначально человек, соприкоснувшись с неприятными для себя вещами, устраивал переоценку прежде всего собственной системы ценностей, которая занимала где-то промежуточное состояние между жесткой уличной советской субкультурой и мирком утюжьего предпринимательства. Формировался вполне определенный личный кодекс поведения, основанный на смеси жесткого, но ироничного отрыва, предприимчивости и артистизма; уже потом, при слиянии с себе подобными, эта система ценностей шлифовалась сообща, оснащалась передовой модной информацией и в таком виде выставлялась на общественное обсуждение и заведомое порицание.

П. Ф. Да, как-то сама собой сформировалась прослойка; достаточно узкая, но по активности превосходившая остальные. Наркотики и наркоманы презирались, к тому же на тот период этот вид самоуничтожения и забытья был уделом системных хиппи и полууголовных торчков, с которыми расходилось и внутренние позывы, и внешняя атрибутика. Эта прослойка попадала под определение «чем чуднее, тем моднее», как часто обозначали наши мамы. Но понятие стиля было очень четким, несмотря на то, что тусовки и начавшиеся выезды на концерты были совместными. Атрибутика металлистов все-таки была несколько американизирована, и «утюги» частенько отоваривали неформалов кроссовками «Нью Бэленс» черного цвета, майками «Скрин старс» и «Хенс» и черными кедами «Конверс», за которыми просто охотились, и доставались они единицам. В Тушино было всего два человека, которые были счастливыми обладателями черного шузняка. Ну и, конечно же, джинса и футболки, в массе своей американские. Причем как-то сразу вошли в моду именно жилетки, рукава у джинсы беспощадно отрывались, а джинсы, как говорится, пилились, чтобы придать всему внешнему виду пренебрежительный оттенок. Все как-то пытались героизировать образы, доходившие со страниц журналов, возможно, таковыми в жизни не являвшимися; но нам, подросткам, хотелось, чтобы они были героями не меньше, чем Гагарин. Лучше было выглядеть как Лемми, чем как Ленин.

Те же, кого обозначали как панков, рядились во что ни попадя, но старались на районах выдерживать общий стиль; а вот выезды и домашние сейшены превращали в бесплатный цирк, в процессе которого творили такое, чем доводили обывателей до клинического ступора а друзей до коликов от смеха. Вася частенько предлагал свои майки под коллективную роспись, и на нем расписывались куча людей, а потом эти фолианты ходили по рукам значительное время. Авангардная мода развивалась параллельно и на показах, и на улице руками вот таких вот умельцев. Конечно, все это раздражало агрессивно настроенную гопоту, комсомольцев и милиционеров, на которых при случае разряжался весь скопившийся адреналин и уличные потасовки превращались в своеобразный спорт. Причем особых усилий для нападок прикладывать не приходилось, достаточно было выглядеть не как все, как тут же начинали цепляться, и собственную позицию необходимо было обосновывать самому себе и окружающим.

Эти факторы легли в основу неписанных правил взаимоотношений на улице, где, уже к 86-му году, личные качества доминировали над стилистическим пристрастиями. При этом, поскольку утюжья тусовка была как бы необходима, но не вызывала особого восторга своими исключительно товарно-денежными махинациями, отношения как-то старались поддерживать безденежные, да и потребности свои могли легко преодолеть, скинувшись по трешке, а то и меньше. При этом общение с утюгами стимулировало всесторонне освобождение от лоховства и оттачивало разговорный фольклор, удобренный романтикой и куражом, которого ныне, мягко говоря, маловато в рядах мотоклубов. Конечно же, люди с тушинской тусовки отвергали всяческое участие в социальной системе по причине недоверия и демонстрационного пренебрежения к работе на заводах, в торговле, сфере советских услуг, хотя многие всегда могли закинуть куда-нибудь трудовую книжку и не попасть под пресловутую статью о тунеядстве. Финансовые затраты целиком компенсировались своей собственной системой товарно-денежного обмена, которая выстроилась параллельно государственной, и деньги не были во главе общения.

Весь этот кодекс неписаных правил и тот заряд восьмидесятых работают и сейчас, как бы «на старых дрожжах». Но, к сожалению, только по отношению к таким же цельным и не двуличным людям. А большинство представителей следующего поколения не только байкеров, но и других неформалов, под личиной какой-то коммерческой занятости и обеспокоенности, просто прячут свои глубинные комплексы того, что они не могут, да и не хотят иметь отношение к этой системе ценностей. Им проще быть рядом и выглядеть так же, но не быть. Элементарную людскую доброту принимают за слабость, а внимание и участие – за корыстную заинтересованность. И, видимо, не понимают, что от обыкновенного жлобовства их байкерские наряды не избавят, даже сделают еще смешнее, чем прежде. Возможно, это веяние времени; все рано или поздно встанет на свои места, когда станет так же скучна и невыносима вся эта жлобская барыжная рутина, и люди захотят от этого всего освободиться. Западные байк-клубы тому подтверждение. Там тоже люди старой формации, жестких шестидесятых, на которых равняется молодежь, и которые развивают коммуникацию. В нашем нынешнем клубе двести шестьдесят филиалов, и везде тебя принимают как брата, всегда готовы оказать содействие. Нечто подобное было в Москве восьмидесятых, когда в различных районах ты мог остановиться у понимающих тебя людей, и почти в каждом районе при неблагоприятной ситуации тебе могли оказать посильную помощь. Была идея свободы и она объединяла.

М. Б. А когда начались выезды?

П. Ф. Конечно, выезды в центр совершались и до меня, но я активно стал выезжать только в 87-м году, когда начались серии концертов тяжелой музыки. Музыка была не самым главным, но все же могу отметить, что ритмы и драйв делали свое дело: начиная что-либо делать, как-то сам собой всплывал мотив той или иной песни, конечно же, отличный от советской эстрады и зарубежной попсы. Мне больше нравились группы, подобные «Черному обелиску», которые можно было при случае не только послушать, но и перепеть. И немудрено, что подобные люди стали быстро находить таких же. Когда я как бы «проявился», за мной уже стояло сорок человек одних тушинских, и как-то все это происходило без какого-либо организационного лидерства, наша ячейка гармонично дополнила центровую, не внеся каких-то изменений в сложившуюся иерархию. В костяк тусовки вошли люди, которые с детских лет впитали в себя вышеупомянутый кодекс, а остальные подобия неформалов либо со временем отвалились и вернулись к своему обывательскому состоянию, либо так и остались на каких-то вторых или третьих ролях как некие тени того, что было в 87-м году.

Еще за год до этого мы знали, что в Лужниках собираются рокеры и ездят по ночам в Шереметьево, где работало практически единственное круглосуточное кафе. Пельменные работали максимум до часу ночи, а в «Шарик», который работал до четырех утра, мы ездили знакомиться. Если металлисты и панки все-таки были хаотичными объединениями, то байкеры, которых тогда называли исключительно рокерами, представлялись нам какой-то суровой тоталитарной сектой. Причем дети зажиточных родителей, так же как и утюги, завидовали бесшабашности тусовки: были они вроде при деньгах, а как их потратить, не знали – а вокруг несся угар без каких-то денежных вложений, и, конечно, «жаба их придавливала». Такие люди всегда хотели быть рядом; их держали на расстоянии, но помощь их принимали. Возили нас такие персоны на своих копейках в Шереметьево. Сами мы пересесть на мотоциклы особо не хотели, и тому были причины. Во-первых, во все, что происходило на улицах города, можно было вписаться только пешком, уличные потасовки к этому располагали. Да и не везде можно было на мотоциклах попасть, хотя были отдельные безбашенные случаи катаний по тротуарам и переходам. Мы ходили пешком, и была пара забавных случаев, когда стиль выдерживался так четко, что многие центровые утюги путали нас с иностранцами и часто, подбегая к нам где-нибудь на Красной площади, интересовались каким-то обменом. Мы об этом всерьез не думали, но признание от иных субкультурных граждан своей «иностранности» было приятным и говорило о том, что нужный уровень соответствия стилю взят.

Этот же период был урожайным и на концерты, и на события. Ряды четко инфильтрировались по внешнему виду, а когда начались бои с люберами и косившими под них, костяк тусовки выкристаллизовался. Даже те, кто ездил из Тушино, псевдоутюги, которые очень любили рассказывать на местности, что вот, мол, они тусуются с центровыми неформалами, совершив какие-то малодушные поступки, отшивались раз и навсегда. Часто такие люди апеллировали: «Ребята, я же одет так же как вы, весь в 501-ом и на «балансах», в чем же дело?» На что ему обычно говорилось: «Но этого же мало, ты хотя бы порви свои «ливаи» что ли». И если человека «душила жаба» из-за вещей, то больше его не воспринимали всерьез. Больше ценились такие, возможно, невзрачные и отнюдь не богатырски сложенные персонажи, как Андрей Орлие, который ни разу не отступил в драке и никого не подставил. Такой тип людей как раз и проявился в период уже «постреволюционный», уже на иных поприщах, сохранив внутреннюю цельность и преуспев в делах.

А тогда наше бунтарское реалити-шоу с уличными ежедневными, если не сказать ежечасными, потасовками чередовались концертами и толпами, на которые прибывали новые и новые партии неформалов. На таких вот концертах мы оценили ситуацию, когда первые три ряда занимала секта почище лужниковской, состоявшая из стилистически выдержанных здоровых пареньков с одинаковыми нашивками и бритыми, в отличие от волосатых металлистов, затылками. Выглядело это все достойно, и мы стали приезжать на «Кузню», постепенно наращивая контакт с Black Aces и остальными ребятами, тусовавшимися там. Так формировался костяк, и попасть в него могли исключительно по рекомендации от людей, уже где-то себя проявивших. Я, благодаря своей комплекции и тому, что постоянно водил за собой людей, прошел тестирование легко, но ответственность за приведенных лежала все равно на мне. Саша Дубина влился в тусовку так же легко и по тем же причинам: за ним стояли перовские «Бермуды». Ваши гольяновские и Преображенские тоже рядом бились. Причем персонажам типа Сруля и Жени Круглого любые чудачества сходили с рук. Саша Хирург, открывший вместе с Лешей Блиновым в 86-м году клуб почитателей тяжелого рока «Витязь», тоже собирал вокруг себя людей; причем уже тогда у него был четкий ответ по поводу своей деятельности. Мол, нам медведь наступил на ухо, поэтому мы не можем заниматься музицированием, но нам это все нравится, и мы будем все это дело охранять от гопоты. Хирург проявлял небывалую активность в боях и как стратег, и как консолидатор наравне с Гариком и Русом, обладавших немыслимой харизмой. Поэтому на какой-то период люди, сплотившиеся вокруг его фигуры, получили нарицательное имя «Хирургия», и под таким лейблом вошли в историю восьмидесятых. Даже несмотря на то, что он все время опаздывал на стрелки, и все стебались, что, мол, он долго не мог выбрать, какие перстни на какой из пальцев надевать.

Тема же с охраной концертов была у него давно и проявлялась вплоть до образования мотоганга, который он предлагал изначально назвать «Службой безопасности». Сержант предложил «Деревянные головы»…

Потом кто-то предложил по незнанию «Стрит Вульф», это название уже было закреплено за МХАТом и Лужей. А Тема предложил «Ночные волки», потому как основная неформальная жизнь города 86-90-х годов действительно протекала ночами. Это был период, когда свою немереную энергию необходимо было выпустить в рамках какого-то движения или занятия. При этом была возможность делать это без отрыва от любимого дела, что подтвердил словом и делом Эдуард Ратников – один из немногих, кто сумел так же, как Очки, Орлие и Хирург совместить дело и тусовку.

Осенью 87-го года на концерте в Измайлово был окончательно сформирован костяк, и влияние ключевых фигур как-то распределилось. Были ярчайшие фигуры, как Дима Саббат и Ганс, которые выглядели гораздо солиднее своих лет. Гарик и Петлюра вовсе выглядели людьми с широчайшим жизненным опытом, что, собственно, соответствовало действительности. И вот за такими людьми колоннами шли остальные фигуры помельче. Я тогда сдавал экзамен и приехал в костюме; было откровенно стыдно за мой внешний вид, которому я придавал значение не меньше всех… Поэтому я не пошел к сцене и наблюдал все действия из глубины зала. Гарик же сформулировал цели и задачи, придав всему артистический смысл; возможно, если бы не социальный прессинг со стороны гопоты, это все могло произойти гораздо позднее.

Но тогда все события разворачивались молниеносно и их нельзя было никак пропустить, потому что каждое из этих событий, как сейчас оказывается, было эпохальным. Даже мелкие массовки типа уличных перформансов Кота, Гриши Фары-Гары и Пуза, присутствовавшего как фактура, пока эти двое выкрикивали в переходах лозунги «Ударим кооперативными сосисками по першингам». Все это оказалось важным и влияло на массовое сознание обывателей. Даже сейчас встречаются люди, которые чуть ли не с благоговейной благодарностью вспоминают, что они тоже были где-то рядом и все это видели. Был обозначен творческий подход даже для как бы праздного времяпровождения, и неформалы часто участвовали в акциях современного искусства того периода, параллельно преподавая наглядные уроки индивидуальности зашуганному мифами о КГБ, уголовниках и «металлофашистах» населению.

Но реальный враг был в ином. Когда он был четко обозначен, началась планомерная зачистка города, в процессе которой проявились многие люди, до этого момента как-то державшиеся в тени генералитета. И все дистанции между разными стилями сократились. Как-то все сложилось настолько просто и стремительно, что, вспоминая события тех лет, ловишь себя на мысли, что был в самых нужных местах в самое нужное время, – и только благодаря этому есть, чего вспомнить и, отчасти, гордиться. Любера и те, кто под них косил, при попустительстве, а иногда и при помощи милиции, обдирали утюгов. С этих действий начался тот мелкий рэкет, который расцвел в период кооперации. Постоянно кидали таксистов и вывозили каких-то девиц на свои конспиративные квартиры. Единственной и реальной силой, которая могла им противостоять, оказалась именно наша тусовка. Действия были жесткими и четкими. Отрабатывалась тактика ведения уличных драк. Привносились свои новации, но тактика была простой: один удар – один «труп», минимум дебатов. Хотя многие драки начинались с перепалок, которые как раз такие люди, как Алан или Сруль цинично выигрывали, деморализуя противника еще до начала схваток. Я помню, как жалобно оправдывались гопники – мол, мы с вами просто хотели побоксировать, а у вас такие тяжелые ботинки – за что с ходу получали сначала плевок в лицо в исполнении безбашенного Юры, а затем уже и тяжелым строительным ботинком. Были травмы – и только таким, к сожалению, показательным способом можно было остановить толпы мародерствующих гопников, окончательно уверовавших, что им все здесь можно. Так прошел 88-й год, и к 89-му году мы уже подходили с полной уверенностью, что наше дело правое и мы победим. Был отбит практически весь центр; что интересно, в этот же период таксисты, уставшие терпеть беспредел и насмотревшиеся на то, что гопников можно бить, тоже объединились и вломили тем, кто называл себя люберами так, что они надолго запомнили, что такое бесплатный проезд. Все это происходило на фоне полной недееспособности милиции и нежелании властей вмешиваться во что-либо. Неформалы как-то добровольно выполняли в городе функцию народной дружины, контролируя порядок на центральных улицах. Немудрено, что с ними считались и уголовники, и власти – вплоть до 93-го года. Забавно: все эти победы формировали внутреннюю стойкость и дар убеждения; порой, к стыду своему, можно ляпнуть с горяча какую-нибудь нелогичную фигню, и только через какое то время человек, которому это втерли, начнет сомневаться. Настолько уверенно можно было бредить…

М. Б. Кстати, очень интересный факт: в этот же период расцвела рок-эстрада и улицы наполнились неформалами новой волны, часто представлявших из себя тех же самых гопников, которые недавно рядились под люберов. Просто окончательно сместился вектор мышления у населения и оно как то пробудилось. То ли от нехватки продуктов, выдаваемых по талонам, то ли от предчувствия грядущих перемен.

П. Ф. Термин «любера» со временем канул в лету, а на смену им пришли казанские, подольские и какие-то быки из городка Набережные Челны, облюбовавшие бывший коммуникационный центр гопоты в парке культуры. Хотя, нет, когда началась серия концертов «Рок против дождя» в Зеленом театре (отданному Стасу Намину в аренду на сорок девять лет – он сам не знал, что там делать, и там была просто репетиционная база групп, играющих в стиле «нью вейв»), которую организовали Паша Жигун и Валерий Шаповалов, мы как раз еще встретили остатки выглядевших ортодоксально накаченных подростков и мужичков в клетчатых штанах, кепках и спортивных костюмах. Смешно: один из таких мужичков, хороводивший этой гопотой, как-то встречен был моими тушинскими товарищами возле «России», где тот осуществлял контроль за продажей билетов из-под полы, был по каким-то причинам забит и потерял часть зубов, а потом он же был встречен уже в ранге массовика-затейника в парке культуре и был сильно сконфужен, и гопота была изначально деморализована.

Тогда мы все были как на подбор в униформе и, зайдя через боковой вход, вперед пошли я, Че Гевара и Пузо. Причем, если я придерживался хоть какой-то тактики и конспирологии, то моим спутникам, конечно же, было на все покласть – и мы тут же были окружены группой качков в спортивных костюмах, радостно потирающих кулачки с набитыми костяшками. Система оповещения у люберов работала, но как-то криво, поэтому остальная часть, более здоровая, подтянулась – и понеслась. Причем по отработанной схеме нужно было сразу выбрать не одного, а минимум трех, остальных добирают товарищи. Че Гевара и Пузо хоть и не были богатырями, но всегда убирали психологически, и этой паузы было достаточно для того, что бы вся противостоящая тусовка была разобрана по нотам; люди в красных костюмах через минуту лежали на асфальте в кровавых соплях. Инициатива в дальнейшем уже была на нашей стороне. Все тогда усиленно тренировались, качались и были на пике своей спортивной формы, а радикалы – на пике своего куража.

М. Б. Я понял, о каком эпизоде речь. Это как раз мы с Васей и, по моему, Чарли, шли в конце колонны и медитативно грызли семечки, практически не отрывая глаз от газетных кульков, – и так, ничего не понимая, забрели на дискотечную беседку, головами уперевшись в животы, облаченные в свитера. И только после этого поняли, что стоим посреди битком набитой люберами дискотеки. Было страшно и одновременно дико смешно. Качки так и не поняли, над чем мы ржали. Но думать им долго не пришлось, потому как на сцену вырулил Саша Дубина, у которого в определенные моменты жизни помимо доброй, почти отеческой улыбки, глаза полузакрывались и как будто покрывались пленкой как у различных земноводных…

П. Ф. Да, это было эффектное зрелище, и, вроде, мы были подростками не сильно кровожадными, но картинка эта впечатляла. Саша один, как труженик села, в шортах и в коже, на голову возвышающийся над всей толпой, зашел в эту клетку и… просто косил людей слева и справа, возможно, без разбора первичных половых признаков. Через непродолжительное время клетка эта была уложена штабелями, а у дверей стояли опешившие вы, и, по моему, еще Женя Круглый, царствие ему небесное. А мы, когда на входе положили первичную костюмированную группу, переместились в сторону этой клетки, где каким-то боком уже оказались вы, и с набегу порвали хаотично группировавшихся деморализованных люберов. Как-то отложился в памяти момент, когда во время набега на толпу передо мной возник человек, который выкрикнул – мол, помнишь меня? – какой-то, знать, был старый знакомый. И я, с ответом «Конечно, помню», вбил его в асфальт, и только какая-то телка-метелка заверещала на весь парк «Ги-итлера уби-или!» Я тогда не сразу въехал: какого Гитлера, почему Гитлера? – и только уже потом понял, что это были позывные того «приятеля». Вот тогда и случился забавный эпизод с Гариком, когда рядом со мной выпрыгнул мужичок с бородкой и стал делать некие кунгфуистские па.

М. Б. Да, это было похоже на эпизод из фильмов про Индиану Джонса…

П. Ф. Я тогда сказал Гарику, который был на понтах великого восточного мастера, что, мол, вот тебе, это по твоей части. И пока они там друг друга гипнотизировали, я просто взял и дал мужичку в ухо: драка-то групповая, а мы, чай, не в Японии. Рассея. Парк ведь только по названию – «культуры»…

Милиция как-то пыталась отделять нас от люберов, но, если честно, это было уже бессмысленно. И потом, придя в себя, эти любера забили стрелку на следующий день на Крымском мосту, где во время сближения групп милицейский «Газик» самоотверженно врезался между нами; как раз тогда милиции впервые выдали дубинки, с которыми они неумело обращались, и некоторые дубинки стали трофеями. А на третий день фестиваля все уже вальяжно пробивались маленькими группами через хорохорящихся, но уже деморализованных качков. И этот момент был переломным. Люберецкое братство, получившее пистонов в собственном логове, раскололось. А неформалы, сгруппировавшиеся вокруг Саши, получили общегородское признание. Были, конечно, еще другие концерты в той же «Зеленке»; причем пресса, которая как-то озвучивала потом эти концерты, уже приписывала «хирургии» название клуба, который возник несколько позже. У меня где-то даже сохранилась заметка, что эти концерты охраняли «Ночные волки», но по сути, такое название было озвучено чуть позже. Тогда это была еще общая тусовка с «Кузни». И позже, весной 90-го, восьмого мая кто-то запустил телегу, что он видел по телевизору анонс, где выступал какой-то балет, состоявший из качков с ирокезами…

Наверное, эту историю о том, как нас заманили в парк, кто-то уже успел рассказать. Я могу лишь дополнить, что именно с меня эта потасовка и началась. Идиот, который спровоцировал участие люберецкой толпы в потасовке, был как раз такой тушинский утюг: он отвесил пинка люберенку, который оказался по совместительству сыном начальника местного отделения, а этот Вадик просто пытался выпендриться перед неформалами, и его после этого эпизода никто больше с собой не брал.

М. Б. Да, в общем-то, эта история уже изложена, я, правда, запамятовал, кто перелезал через решетки.

П. Ф. Так это как раз мы с Портосом и были. Меня тогда забрали, потому как я решил сдаться, прикрывая отход остальных, еще бибиревских ребят и Сержанта, Казбека. Хирург где-то отсиделся в сауне, ЦРУ спрятался за мостом, а Ким Ир Сену снесли полбашки. Да и Джоник «Родинка» после этого эпизода окончательно определился, что из такой страны надо срочно валить, и уехал в Финляндию. Но размышляя обзорно, ничего позорного не произошло. Пострадавший с нашей стороны был один, да и то по собственному недомыслию. Все остальные получили шикарный стратегический урок, а мы – по двадцать пять рублей штрафа. На этом походы в парк не прекратились, а быть может, стали еще безумней – как тот эпизод, когда вдесятером мы поперлись на стрелку против в разы превосходящей нас толпы. Техника противостояния была уже отточена: лавочки умело, в один момент, разбирались на колья, и противостояние выдерживали любое. Каждый подошедший оставался лежать около тесно сплоченной кучки людей в наглухо застегнутых кожах. Правда, Женя Пират на каком-то кураже вырвался зачем-то в толпу и уже через минуту вернулся в строй уже подбланшеванный. Боле удачлив был Вася Бибиревский в белой футболке и фашисткой каске – он кирпичом гонял целую толпу гопников и повергал в ужас обывателей. И вот тогда-то нас просто стали закидывать кусками асфальта, который тут же на местах и выковыривали. Вся заваруха развернулась на фоне аттракционов; под обстрел попали простые люди с детьми, которых эти идиоты закидывали тоже. Только после этого милиция пригнала какой-то грузовик, на котором всю нашу компанию вывезли аж до станции «Добрынинская», где опять же были встречены какие-то гопники и, конечно же, приделаны на месте. Тогда же, как в старые добрые времена, были прыжки через эскалаторы и их телами бились лампы.

М. Б. Кстати, с этого момента можно отметить некоторое дистанцирование вашей группы от всей остальной тусовки.

П. Ф. Да, в этот период закладывалась клубная жизнь и наступил, пожалуй, наиболее осознанный период моей жизни. Тусовка, конечно, занимала многое, но был еще простой подростковый выбор – куда пойти учиться или работать. Другая форма самоопределения, возможно, стоявшая перед каждым. На тот период государственная система была настолько дискредитирована и бесперспективна, что огромное количество деятельных людей оказалось на улице, многие просто отказывались идти в армию и военкоматы и не сильно по этому поводу напрягались. Меня же спасло от этой напасти то, что мои родители тогда разъехались, и я оказался единственным кормильцем; эта статья меня как-то прикрывала от действительно пустой на тот период траты времени. Буквально через год страна впала в окончательный коллапс, и непонятно, в какой армии можно было оказаться. Быть общественно значимой фигурой, входящей в круг таких же деятелей, и работать на заводе было тоже уже неприличным. Поэтому выбор пал на сферу общественной деятельности, причем организаторские возможности после горнила таких событий были недюжинными, да и пример старших товарищей вдохновлял.

После отъезда Руса паритет в лидерстве был нарушен, Гарик занимался художниками и панками, тусовавшимися на Пушке. Тогда же открылся первый «Мак Доналдс», знаменитый своими огромными очередями: выглядело достаточно забавным, когда кто-то занимал очередь, а потом подходило порядка сорока человек.

М. Б. Это уже не был ортодоксальный панк-стиль, и панками называли скорее по иронии или по старой памяти. Стиль выдерживался не по форме, а по настроению или комбинировался. Можно было прийти на Пушку в понедельник в коже, во вторник в костюме, а в среду в рабочей робе или «натовке».

П. Ф. Да. Все как-то смешалось. Кожаные куртки непотребного качества и прочие польские подделки с массами неформалов новой волны заполнили зачищенный центр. Те, кто берег свои кожи почище паспортов, стали постепенно с ними расставаться, чтобы не смешиваться столпами. Саша Король тогда постриг свои длинные волосы и подтянулся на Патрики и Пушку.

Пузо и люди вокруг него стояли особняком; в результате те, кто не примкнул к каким-то коалициям, не знали, куда девать свою энергию, и либо спивались, либо гасили энергию наркотиками, либо погибали в бандитских разборках. Много кто пытался заняться бизнесом. Часто они попадали в ситуацию, когда их сознание перестраивалось под давлением сослуживцев и жен. Они превращались в обыкновенных граждан, мало чем отличавшихся от других, хотя, возможно, преуспели в бизнесе. Я, как уже говорилось ранее, решил не оставлять тусовочную деятельность, потому что это было единственной возможностью прогрессировать как личность и сохранять некоторую независимость. Культивировался дух свободы и не привязанность к какому-то месту, семье или быту. Суровая мужская тема. Образ викинга.

Так думали многие, кто тогда собирался на Патриарших прудах и Пушке, потому как все личности по отдельности были яркими, а, собравшись вместе, они не только дополняли друг друга, но и вдохновляли на более масштабные поступки. Я помню, что приходили какие-то люди, чтобы просто сфотографироваться на нашем фоне. Кто-то даже хотел сделать татуировку «Мы победили. Модели сосут на халяву».

И, как бы фантастически это не звучало, но уже через годы некоторые представители криминальных кругов рассказывали, что многие из них отказывались от стрелок, так как боялись, аргументируя это тем, что диалоги были невозможны, без слов начиналось рубилово. Потому как не было особого дележа и разговоры не получались.

М. Б. Поэтому немудрено, что многие быки просто уходили с точек, когда там появлялись неформалы. Различий между хамами перед забоем не было. Будь то милиция, будь то быки. Хамство пресекалось жестко, и случай, когда Ромбес с Ежом забили группу подвыпивших оперативников с Петровки, очень долго обрастал легендами. Справиться с разгулявшимися маргиналами могли только локально, да и то при помощи каких-то подразделений ОМОНа. Как-то Рому Че Гевару после исполнения какого-то артистического номера «покрасили» дубинками как зебру и внесли в метрополитеновское отделение на руках пяти или шести сотрудников. Но при концентрации более десяти радикалов такие поползновения были невозможны. Да и бессмысленны.

П. Ф. Этим же можно объяснить тот факт, что когда началась эта перестроечная барыжка в переходе на Пушке, многие газетчики и мелкие торговцы алкоголем пришли просить какой-то там защиты. Славу богу, это явление было не долгосрочным, но тенденция посадки на мелкий рэкет и какие-то мелкие деньги все же отложилась в сознании.

Хирург же тогда предложил как раз такую приемлемую форму объединения, и мы долго собирались вечерами на Патриках, обсуждая, что и как у нас будет. Мы уже позиционировали себя как охранники концертов, и это продлилось вплоть до 90-го года. Причем надо отметить тот факт, что поддержкой пользовались далеко не все музыканты, а прежде всего те, чьи представители сами были из тусовки и своим драйвом заряжали остальных. Эти люди по праву считались звездами местного масштаба. При этом «пешеходная тема» заканчивалась и часть тусовки все-таки пересела на мотоциклы, причем наиболее экзотические все же были у Хирурга и у Темы.

Стоит, наверное, вспомнить, что мотоциклы в стране были отдельной проблемой; в конце восьмидесятых в магазин «Мото-Ява» выстраивались огромные очереди за более-менее приличными на тот период времени «конями». Поначалу их вообще никто не переделывал, но со времен МХАТа и Лужи стали ставить жесткие кроссовые вилки, гнули рули, а позже стали воровать поручни из метро. Прямо снимали трубки, выносили их в чехлах для удочек и делали рычажные вилки для «Уралов».

Вот на таких мотогадах билось немалое количество людей, причем и из-за плохих дорог, и из-за преследований ГАИ. Потом даже вышло специальное постановление о том, что нельзя сзади прижимать мотоциклистов, а МВД сформировало отдел на иностранных мотоциклах. Иностранные мотоциклы – чешские не в счет – были и в рокерской среде. Миша Ло сел на 400-кубовую «Ямаху», а Антон Важен – на спортивный «БМВ». Отдельным шиком к концу восьмидесятых стали олдскульные мотоциклы, кое-где сохранившиеся после войны. Эта тема была популярна вплоть до, наверное, 98-го года. Люди ездили по деревням, собирали старые мотоциклы VLA, которые называли «эхом войны», и переделывали их. Тема даже в магазин, который находился в пятнадцати метрах от дома, ездил на «БМВ». И стиль они с Сержантом держали даже в тридцатиградусную жару, обливаясь потом в кожаных косых и казаках. При этом в минус тридцать тоже. Никаких тюнинг-мастерских тогда не было, поэтому мастерили сами и до всего доходили своим умом. Потом, когда появились люди, которым неохота было самим все осваивать, и отдельные мастера захотели им помочь, появились первые мастерские. Такую, например, открыли два Крылова; они до сих пор занимаются любимым делом, а мотоциклы, сделанные ими, пользуются немалой популярностью. Но это все случилось немного позже.

Я же впервые приехал на тусовку только в 91-м году. Король – еще позднее. Саббат и часть его компании уже тогда каталась возле «Горбунова» под лейблом мотоганга Hell Dogs, но у них не было ни «цветов», ни жилетов, и клубом все-таки являлась больше квартира Димы, чем мотокомпания. Такая же ситуация была на МХАТе и в Луже. Мы же тогда определились с названием. Кстати, вход в клуб был абсолютно свободным, так как всех знали по битвам. Таких тогда набралось около двадцати пяти человек.

М. Б. Мы тогда потешались по-дружески: когда нас спрашивали, где Урфин Джус и его деревянные солдаты, всегда отвечали, что на Патриках, учат понятия по бумажкам… Причем, ясное дело, это все было по-дружески, но новобранцы ваши шуток вообще не понимали, а остальные сели на подобие какой-то серьезки, и все это вело к дистанцированию. Серьезными на тот период были только оголтелые быки, которым действительно было от чего напрягаться. Поддерживались только личные связи с отдельными персонами, да и сейчас тоже. Кроме тех, кого среди нас уже нет, как того же Васи Бибиревского.

П. Ф. Масла в огонь подливала и вся эта шушера, которая вилась вокруг тусовки. Какие-то модные мальчики, которые приезжали посоветоваться, правильную машину они купили или неправильную; какие-то девки, которые мечтали отдаться всем и сразу, при этом запустить серию интриг и посмотреть, что получится. Вся эта постнеформальная камарилья, которая оказалась на улице в силу своей никчемности, плодила слухи и фантазировала, чем всячески вносила смуту в этот зарождающийся хаос.

В девяностом году Ким Ир Сен оформил МС Cossacks, причем «Волки» в том же году были официально заявлены мотогангом, а «Казаки» уже позиционировались как клуб, но было их вполовину меньше, и каким-то образом там оказался Алан. С высоты своего нынешнего возраста я могу лишь отметить, что все эти надуманные конфликты и какая-то монополия непонятно на что мне сейчас уже кажутся более чем забавными, но тогда они создавали эффект новой волны, что не дало ничего, кроме конфликтов между нами и старой тусовкой.

М. Б. Ну и новой порции стеба со стороны все еще недавних знакомых, которые откровенно не понимали политику клуба: ему приходилось отвечать за каких-то распоясавшихся уродов, самоцелью которых была выслуга за жилетку. Я, на полном серьезе, не понимал это тогда. Да и сейчас не понимаю таких формальностей.

П. Ф. Я не знаю, как это проецировалось в голове у Хирурга, но политика некоего сепаратизма действительно была; хотя все было общим – и связи, и знакомые. Тогда же, кстати, и произошло переименование «рокеров» в «байкеров», как бы отделяя Русовскую и Эдуардовскую тему от новых событий. И делить-то особо было нечего, но уже был устав и внутренние правила клуба, которым все четко подчинялись. Тем более, что на какой-то период Хирург с Пиратом уехали в Германию, а Тема со Шведом – в Америку, и организационный контроль осуществлял Сазонов, но он не потянул.

М. Б. Мы тоже отделили свою историю от панков нового поколения. Только сделали это более эстетично, обозначив «говнопанком» все, что было после нас, дабы последующие поколения не путали эти понятия…

П. Ф. Революцию большинство неформалов застало на баррикадах. Тогда мне позвонил Саша и поставил в известность, что в государстве переворот, и что нам как-то надо не остаться в стороне. И мы попали как раз на первый вход, где выступали «Моральный кодекс» и «Коррозия металла». Выступал Ростропович, и Ельцин с грузовика озвучил свои тезисы. Все были в эйфории, и если бы тогда кто-нибудь отдал команду стрелять на поражение, полегли бы все непуганые идиоты и зеваки. Но была ситуация полного безвластия, и люди просто брали то, что само падало им в руки, до конца не веря и не осознавая, что происходит. Единственное, что я понял тогда – если рок-концерт проходит возле первого подъезда Белого Дома, то в стране начинается анархия. Так оно, в общем-то, и было. Начался хаос и бандитский передел, и эта общность сыграла свою положительную роль. При этом я сейчас могу отметить, что менялось время, президенты, ментальность, но те люди, которые активно участвовали в событиях восьмидесятых, остались такими же интересными самобытными личностями, с тем же творческим потенциалом и не менее активными по жизни. Многие реализовались в различных областях, и сейчас, как минимум, на виду.

А тогда, в период перемен, происходило что-то невообразимое. Конечно, многие неординарные тусовочные деятели были привлечены для работы с новой властью. Но Москва стала открытым городом, где началась откровенная вакханалия нахлынувших потоком нуворишей. Кто бы мне мог сказать, что Татьяна Овсиенко будет петь на одной сцене с «Назаретом» в Кремле! В восьмидесятых я точно набил бы ему морду. А сейчас этому абсурду сложно удивляться потому, что в шоу-бизнесе творится такое, что здоровыми мозгами не понять. Тогда этот процесс только начинался; за тусовочными людьми шли простые граждане, да и неформальными связями были опутаны все этажи андеграунда. Но уже к 93-му году этих социально активных персонажей потихоньку начинали выпихивать бюрократы и проходимцы. По-другому и не могло быть: люди в глубине души придерживающиеся старых моральных устоев, были неконкурентны по сравнению с интриганами, у которых не только старой, но и вообще никакой системы ценностей не присутствовало. Только жажда сиюминутной наживы и желание порулить, что, кстати, активно пропагандировалось, и, как мне кажется, горькие плоды этой пропаганды мы до сих пор пожинаем.

С момента официальной регистрации клуба мы были наиболее яркой и засвеченной группой в городе. Был взят курс на публичную засветку, и про клуб были написаны тонны прессы. Писали всякое, порой абсолютно провокационную бредятину. Так было в случае с Богданом Титомиром, когда до момента введения жилетов многие члены клуба ходили с волчьими хвостами, вдетыми в погон – и Боня тоже делал нечто подобное, но потом перестал. Пресса подала это в статье «Жарко было в Макдональдсе» как некое избиение Титомира «Ночными волками», хотя это был бред чистой воды. Был эпизод возле Патриков, когда один из его танцовщиков получил в бубен, причем за дело. Но тот разгул свобод вел к комсомольской безответственности в прессе; клуб стали демонизировать, разрывая остатки связей между тусовкой и клубом. Вся эта «комса», которая заигрывала с тусовками и фотографировалась на фоне неформалов, в скором времени ринулась рулить СМИ, банками и предприятиями. И стала отмежевываться от тусовщиков, иногда просто спецом давя все свои старые неформальные связи. Сейчас мы можем сказать, что восемьдесят процентов этих людей погорели на собственной жадности и недальновидности. Многие, нажив каким-то образом денег, вились вокруг клуба и, теша свои подростковые комплексы, пытались купить себе дружбу и внимание.

Порой это было так неприятно, что я не сдерживался и открытым текстом говорил, что я за это дело готов был жизнь и здоровье положить, а ты каким-то непонятно нажитым лавандосом пытаешься смуту в отношения привнести. Но так или иначе, многие ломались, прежде всего морально. Было очень досадно, когда в этот ряд попадали люди, которым нужно было идти до конца по намеченному пути, но они с него сворачивали и начинали заискивать перед людьми, не представлявшими из себя ничего, кроме денежного мешка и жабы за пазухой. Возможно, в этом была причина, по которой многие люди из первого состава как-то постепенно разошлись, а многие остались одни и в итоге погибли, так и не приспособившись к новым реалиям. Таким был Рома Че Гевара, который был до армии хиппи, и по приходу влился в тусовку в первый состав клуба, но постепенно грустнел и начал гасить алкоголем свою неприспособленную энергию, которой не находилось выхода в полуофициальных рамках. Такие люди просто взрывались от бездействия или от понимания того, что в чем-то придется идти наперекор своей совести. Не так давно он умер практически в одиночестве.

С другой стороны, нельзя было просто бесцельно тусоваться. Чтобы не сгореть, как Саббат, мы занимались охраной рок-концертов. К этому моменту «Волки» были на пике внимания везде в официальной «комсюковской» среде, что способствовало распространению байкерского движения.

Открылся филиал в Саратове, приезжали украинцы, но у них как-то все развивалось отдельно. Хотя, когда им наконец разрешили проехать по Крещатику, колонну москалей представлял именно я. Потом открылся филиал в Вильнюсе, недавно в Латвии. Поскольку мы были социально активны, то порой добровольно строились колоннами и участвовали в различный мероприятиях – таких, как фестиваль в поддержку детей Чернобыля. Но были и такие, в которых мы чувствовали себя не к месту и в ранге свадебных генералов. К тому моменту клуб прошел стадию выживания, и теперь в него вступали исключительно нужные и полезные делу люди из различных социальных слоев. Начался прагматизм.

В 93-м году нам даже выдали бумагу от начальника охраны Ельцина, Минакова. Что, мол, отряд «Ночные волки» поддерживает Бориса Николаевича и может проезжать когда и где угодно. На заведомый убой, как мы сейчас это понимаем. Тогда мы катались на красном «Порше» везде и эта бумажка избавляла нас от многих неприятностей – когда новая власть показала, насколько жесткую позицию она может занять по отношению к населению. Тогда все было в новинку, все эти вытаскивания водителей из машин, жесточайшие действия псковского и рязанского ОМОНов. Полный фарш был устроен на Краснопресненской и возле того же Белого дома. Людям дали отчетливо понять, что народ – это мусор, и место его понятно где. Нас же это не коснулось. И мы, наивные, гоняли среди воинских подразделений на «Порше», как волосатые генералы в кожах на параде…

Потом Абрамов открыл рок-кафе в Отрадном, от названия которого отвалилось несколько букв, и его иронично называли то «отрыжкой», то «тырдыном». Клуб поддерживал это начинание. Потом, когда сие заведение закрылось после очередной трагедии, Сергей позвонил и предложил тему с новым клубом; это удачно совпало с возвращением из Германии Хирурга с его идеей-фикс насчет «Секстона». Так был открыт один из известнейших на тот период рок-клубов, где стартануло множество ныне известных музыкантов. Конкуренцию ему составлял разве что «Не бей копытом», открытый Смирновским на месте беспонтовой дискотеки «Палас» в Измайлово. Проработав какое-то время, первый «Секстон» сгорел, как обычно, из-за неформального раздолбайства, хотя Абрам во всех интервью доказывал, что это был умышленный поджог и чуть ли не покушение на достижение демократии.

Может быть, и к лучшему, что все так произошло, потому что привязка к какому-то месту всегда пагубно сказывалась на социально активных элементах. Неформалам место на улицах и независимых фестивалях, к идее которых мы потихоньку подходили. В 94-м году была сделана одна из первых таких попыток. В пыльном ангаре в Долгопрудном, при поддержке Biz Enterprises, было устроено первое пробное шоу, которое впоследствии вылилось в те события, которые по праву являются самыми яркими страницами в истории этого клуба.

В этот же период Стае Намин предоставил помещение в Зеленом театре под клаб-хаус. Наши первые зарубежные контакты, наладившиеся в этот же период, привели к тому, что Френк Вебер, чудом в одиночку пересекший границу еще в 92-м году, был сильно удивлен ситуацией в российском байк-движении, увидев то, что здесь творилось. Он тогда поспорил со своим товарищем, что приедет на мотоцикле в Москву, и проехал через Белоруссию и Литву до Минска, под проливным дождем, причем замазав иностранные номера грязью. Там сломался и на самолете добрался до столицы. Абдула тогда привез его на Патрики, и мы сами отпали. Веба был тем самым человеком, который на ломаном английском объяснил нам, что такое бренд и как он должен работать.

Позже, когда приехала целая делегация «ангелов» в клаб-хаус в Парке культуры, все это казалось нереальным по отношению к России, и контакты с зарубежными байкерами строились легко. Возможно, они так же, как и Петра Галл, видели в нас свою молодость и как-то очень тепло к нам относились. Как раз тогда нас пригласили на байк-шоу в Берлин, и это было довольно веселым приключением. Даже когда получали немецкие визы. Мы подъехали к посольству, а нам навстречу выскочили охранники, которые тоже оказались байкерами. Визы были выданы без обсуждений и очереди. Собралось тогда шестнадцать человек; при этом Портос, опоздавший на стрелку, добирался до места самостоятельно. Абсолютно не владея какими-либо иностранными языками, он куролесил по Берлину, пытливо бубня шоферу «Ай вонт э шоу». Короче, водитель провез его по всем злачным местам и привез на шоу Майкла Джексона… Не знаю, что произошло бы, но каким-то чудом они заметили рекламный плакат и, изъездив кучу денег, Портос прибыл к месту дислокации. Когда ответная делегация прибыла в Москву, они не были разочарованы.

В 95-м году Кирилл Данелия, одержимый идеей международной тату-конвенции в Москве, обратился к Андрею И, а тот, в свою очередь, обратился к нам. Причем никто не понимал что нужно делать, но оставаться в стороне от такого события не хотелось. Тогда мой брат поддержал это начинание финансово; были спешно расклеены плакаты, а Миша Бобер чего-то наобещал татуировщикам, большинство из которых было представителями старой гвардии и четко держались своей независимой линии. По приезду Кирилла в Москву пошли какие-то непонятки, мы спешно организовали фуршет для действительно ключевых фигур международного тату-бизнеса. Крейзи Эйс тогда сильно расстроился тем, что заявленная программа не соответствует действительности и устроил потасовку в гостиннице. В общем, как-то все это прошло. Мы свозили всех в свой клаб-хаус и опять всех удивили. Татуировщикам очень понравился город и люди, но никак не организация мероприятия. Так или иначе, российская татуировка получила международный статус не без участия клуба, и это дало возможность позиционировать себя как активных участников этого процесса.

М. Б. Многие сидели на глюке, что это доходный бизнес, который можно превратить в сферу услуг, не понимая того, что татуировка, развивавшаяся с 87-го года, уже являлась неотъемлемой частью той самой закрытой системы, из которой вышел сам клуб. Причем без особых отметок на теле. И косвенно этот процесс отражает весь сумбур отношений между старым и новым поколением субкультур и столкновением двух систем ценностей.

П. Ф. Скорее всего, так и есть. Мы просто этого всего не понимали. Потом Кирилл и Богдан, ныне тоже покойные, открыли подобие студии в нашем клаб-хаусе. Позже все это под маркой тату-центра и лозунгом всеобщего объединения, которого не произошло по известным ныне причинам, переехало поближе к тусовке на «Горбунова». Единственный, кто примкнул, был открытый Ирой салон «Имки», который тоже пользовался поддержкой. Причем забавно, в городе работали уже почти десять лет различные студии, но обращались новые люди почему-то к нам. Все это опять же привело к непониманию в этом клубке взаимоотношений, и были конфликты уже с татуировщиками. С людьми, имевшими старые заслуги, были наибольшие сложности, но все были связаны уставом клуба и делали то, что клубом было обозначено.

Зато Байк-шоу, стартанувшее в 95-м году, было действительно эпохальным. В тот период мы решили, что надо делать все своими усилиями, а не присутствовать как свадебные генералы на мероприятиях сделанных под нас. Что, собственно, и оправдалось. Шоу делалось очень долго, потому что сначала пытались подключать продюсеров, живших по накатанной схеме. В итоге сделали сами, как мы это понимали, и получилось отлично. Взяв на вооружение схему берлинского действия, мы сделали все помасштабнее, и упором шоу была музыка. Огромные массы мотоциклистов собрались под знамена этой идеи. Три года подряд эта тенденция прогрессировала, объединяя подобных нам людей из других городов и стран. Многие в регионах сняли телогрейки и одели косые куртки, отцепив коляски от «Уралов». Открывались чептеры «Ночных волков» в разных городах и марка клуба стала уважаемой повсеместно. Открывались зарубежные филиалы, в том числе и в Европе, к настоящему моменту их около сорока. Все шло по нарастающей, но Хирург озвучил тему, что надо строить свое и свое же отстаивать. В 1999-м году, не убедив основную команду клуба, Саша начал строительство центра, в котором он хотел объединить все направления общей деятельности. Было выбрано место, на котором воздвигся байк-центр. На заводе «Урал» была внедрена марка «Урал – волк». Но параллельно снижалась деятельность, связанная с организациями конвенций, и самое яркое мероприятие – байк-шоу «Миллениум» – не получилось. Так же как и в 2001 и 2002 годах… При этом байкеры почувствовали себя гастрабайтерами…

Соответственно, многие представители байк-движения России стали организовывать собственные клубы, что в итоге разметало многих бывших товарищей и соратников. Открылось множество клубов, но в большинстве в них состоят люди, так или иначе имевшие отношение к нашей теме. Хотя новый приток так называемых «фантиков» или «байкеров выходного дня» несколько настораживает. Лично для меня до сих пор несколько странной является позиция некоторых граждан, которые, наработавшись на какой-то не пыльной работе, садятся на недешевый мотоцикл и при этом устало пытаются участвовать в жизни каких-то мотоклубов. Заряда этих людей хватает ненадолго, да и расходуют они его часто на удовлетворение простых животных инстинктов. Никакого творчества, все на полном серьезе. В моем понимании байкер – это не человек, уставший от жизни…

Но дух свободы и старая система ценностей были вновь подняты на флаг, и вскоре образовался чептер «Хеллс энджелс», а в 2004 году – чептер «Аут Лоуз». Конечно, все это дробление на различные мелкие группы не есть хорошо для проведения общего байк-фестиваля. К тому же понимание того, что только совместными усилиями можно пробить информационную блокаду, которая только усиливается, наконец-то находит понимание в различных кругах байкерского движения.

Фестивальная тема и Ассоциация вполне подходят под определение объединительного фактора. К тому же приток новых мемберов показывает, что людям не просто стало скучно: они, скорее всего, опять начали тянуться к стандартам нормального сильного мужского начала. Все это вселяет оптимизм: учитывая все ошибки прошлого, можно пройти подобный путь сначала и прийти к более радужному и светлому итогу.

Словарь

Термины

• Американисты – поклонники «американского» стиля в одежде. Изначально, в 70-е, это выражалось в костюмной моде, мало отличавшейся по крою от советской, но уже в конце десятилетия вытесненная молодежной, спортивной модой. В основе этого распространившегося в фарцовочной среде стиля лежали кажуальные брэнды, джинсы, кроссовки, дутые пуховики «дауны» и «аляски». Пожилые и более требовательные представители этой среды остались при старом «алёровском» (итальянском) стиле, выражавшемся в плащах, модельной обуви и слаксах.

• Аск – от англ. to ask – просить, спрашивать. Процесс выпрашивания денег у прохожих на улице, сопровождавшийся субкультурными цирковыми номерами.

• Батл – 1) от англ. bottle, бутылку, 2) от англ. battle танцевальное состязание, неотъемлемая часть уличной брейкерской субкультуры.

• Барыжка, барыжничать (от барыга) – пренебрежительное обозначение спекулятивной деятельности, процветавшее в кооперативный период и позднее.

• Битники – субкультурная полимеломанская отчасти литературная стилистика «разбитого поколения» зарубежных 60-х, нашедшая аналогии в советской молодежной среде конца 70-х – начала 80-х, в период стилистического межсезонья. Отличалась пренебрежительностью к модной одежде, но подчеркивала дресс-код необычными деталями одежды. Часто путается с модовской стилистикой успешного костюмированного городского середняка.

• Бутер – татуировочное. Кривая и некрасиво исполненная татуировка. Часто оставляется коллекционерами олдскула в нетронутом виде, на память о прошлом.

• Бычье, быки – крупного телосложения подкаченные боевики криминального мира низшего звена, занимавшиеся вымогательством и крышеванием кооператоров и фарцовщиков.

• Винт, винтить, свинчивать – ситуация ареста, проверки документов и приема в милицию.

• Волны, Трясучка, Геликоптер, Роботы, Электрики – обозначения для специфических танцевальных движений в брейке.

• Выпасать, пасти – наблюдать, выискивать. Часто использовалось по отношению к надзирающим органам и уличному криминалитету, уделявшему немалое внимание уличным субкультурам.

• Гон, гонево, гонщик – чрезмерная разговорчивость или полумифические истории и притчи подросткового субкультурного мирка. Неотъемлемая часть сочинительства и жизнетворчества в мире взрослых, обозначаемая как серьезная художественная литература. В большей степени связана с субкультурами 70-х и наркоманами различного периода. Основу гона составляли «телеги» (рассказы и бред), которые прогонялись при встречах в общении.

• Гопота, гопники – махачи.

• Дринч, дринчать – (от англ. Drink) выпивка, выпивать.

• Дурка – психоневрологический диспансер (ПНД) или больница, где проходили обследование и лечение как безнадежно больные, так и безнадежно нестандартные люди, изъятые из осыпающейся советской действительности.

• Зашуганный (от шуга – страх) – боязливый, напуганный.

• Ирокезные, махавок – панк-рокерская прическа с характерным для индейских племен Америки гребнем, взятая на вооружение субкультурами в начале 80-х.

• Каэспешники – от КСП (клуб самодеятельной песни – легализованный полудиссидентский песенный туризм по аналогу с зарубежными фольками и бойскаутами). К. в силу своей однотипности и бардовской романтической лирики стал нарицательным для обозначения зарождающейся рок-эстрады.

• Квартирники – самодеятельные концерты неформальных артистов, проводимые на квартирах. Специфическое действие помимо полуаккустического звучания усиливалось эффектом отсутствия барьера сцены между исполнителем и слушателем.

• Комса – пренебрежительное обозначение представителей комсомольских организаций 80-х, проворовавшихся на сборах членских взносов и распределениях системных возможностях и туристических путевок. Позднее был интерполирован на всех активистов формальных организаций. Особую неприязнь вызывали комсомольцы-оперативники, занятые на фронте головомойства и третирования тунеядцев и маргиналов. При этом стоит отметить и вполне вменяемых кадров, искренне интересовавшихся молодежными делами и пытавшихся в рамках структур содействовать творческой самодеятельности. Таких обозначали как «продвинутых комсюков».

• Конторские, серые пиджаки – внештатные сотрудники милиции, оперативники и работники спецслужб, носившие однотипную одежду. Более развитые формы одежды носили комсомольцы-оперативники и «добровольные народные дружины» – ДНД, куда привлекали пенсионеров и студентов.

• Ксива – заимствованный из уголовного сленга термин К. обозначал паспорт или иное удостоверение личности. В среде хиппи, часто перемещавшихся и подвергавшихся проверке документов, появился и специальный нашейный туристический мешочек для документов, обозначаемый ксивником.

• Лабухи, лабать – музыканты, исполнители песен на заказ в злачных местах, отличавшиеся широким диапазоном знаний песенного репертуара, крепкой игрой на музыкальных инструментах и отличительным дресс-кодом в виде ярких и добротных пиджаков иностранного производства. В перестроечный период этот термин интерполировался на профессиональных исполнителей, ринувшихся в рок-движение в поисках корысти и аплодисментов.

• Лейбак – лейбл какого-либо бренда, по которому атрибутировалась одежда. Иногда звучало как «чекушка» и использовалась в дресс-коде отдельно от аутентичной вещи. Отсутствие Л. снимало пошлины при транзите иностранной вещи через границу, а иногда срезанием подобного фетиша подчеркивалось пренебрежительное отношение к «брендовости» вещей в целом.

• «Любера», «ждань», «лыткаринцы», «совхозмосковские», «подольские», «набережные челны», «казань», «ломпасники», «коммунары» – молодежные группировки столичных пригородов и загородов, проявлявшие себя агрессивными наездами в столицы и подключавшиеся к социальному прессингу на неформалов и модников. Изначально имеющие прототип в виде городских жиганских и гоп-образований и специфический дресс-код, это «подмосковное братство» под общим самоназванием «любера» и псевдопатриотическим и культур и стическим флёром оккупировало центральные московские злачные места, вокзалы и места отдыха в период 1987-89 гг. Дресс-код был различным и менялся в рамках моды и регионов.

• Маза – поддержка, солидарность, в карточной игре ставка и ее увеличение (подмазать). В перестроечный период приобрело значение возможности (напр., «есть маза пройти на концерт»). И противоположное, в виде неудачного исхода, бесперспективности («без мазы»). Тж. безмазовый, т. е. никчемный, человек.

• Мажор – уголовн. хорошо, успешно, нормально. Расширительно применялся к фарцовщикам всех мастей, но в перестроечный период, особенно в Москве, обозначал вполне конкретную прослойку детей партноменклатуры и зажиточных горожан, бравировавших своей успешностью. М. также занимались перепродажей дефицитных товаров и праздным времяпровождением, в субкультурной среде не пользовались уважением. Часто М. использовались как синоним ругательства и насмешки.

• Ньювейв, ньювейвер, волновик – новое течение, связанное как с электронной музыкой, так и с определенным явлением в молодежной дискотечной моде 80-х. Изначально этот термин не имел под собой четкого определения в виде стиля, который подразумевал нечто яркое, необычное и самостоятельное. Под подобное определение попадали и брейкера и попперы и даже стиляги 80-х.

• Нычка, ныкать, заныкать – потайное место. Прятать, зажать от кого-либо что-либо.

• Олдовый – (от англ. old) пожилой или бывалый представитель субкультур. Термин ведущий из системы хиппи, практиковавшей возрастную категоризацию.

• Очкист – боязливый, человек с предполагаемыми недержанием мочи. Оскорбительное или ироническое выражение, часто встречающееся в лексиконе в виде «очко играет», «очко на минусе».

• Пионер – ироничное обозначение молодого необстрелянного тусовщика или новичка в субкультурном мире. Происхождение ведет из среды системных хиппи 70-х, где этот термин был принят, и где присутствовала градация в рамках возраста и опыта. В фестивальный период термин утратил прямое назначение в силу взросления первой волны «пионеров».

• Пласты – виниловые пластинки, основной объект предпринимательства в меломанском мире. П. имели свои градации в виде размеров, как например маленькая «сорокопятка» и в виде репринтов, произведенных как в Голландии, так и в странах соцлагеря, Югославии и Польше. Такие П. назывались «печатками» и «последниками», вышедшие по следам только что прогремевших легально отпечатанных шлягеров. Термин «последник» также интерполировался и на аудиозаписи, расцвет тиражирования которых пришелся на первую половину 80-х.

• Погонялово, позывные – альтернативное кличкам обозначение, принятое прозвище. В перестроечный период носило характер – как традиционный, по деяниям и особенностям характера, так и меломанский в виде принятия названий или части названий любимых зарубежных исполнителей. В крайней радикальной, часто панковской, форме прозвища давались в исковерканном и юмористическом ключе или носили устрашающе карикатурный характер.

• Сейшен – термин из системы хиппи, обозначавший выступление самодеятельных артистов. В постфестивальный период употреблялся как обозначение любых рок-концертов.

• Сквот – захваченное артистическими или субкультурными коммунами пустующее здание, помещение или пространство. В перестроечный период сквоттерство вылилось в массовое движение во многих советских городах. С. стали очередным самостоятельным этажом для самодеятельных художников и музыкантов. В массе своей приезжих или транзитных.

• Репают – (от сказочн. репы) выдергивают с грядки, схватывают.

• Стрит, стритовый – (от англ. streat) улица, уличный.

• Стёб, стебаться – пересмешничать, издеваться. В перестроечной культуре С. занимал основное место, был первичным во многих начинаниях и множественен в проявлениях, начиная суетного и музыкального творчества, заканчивая дресс-кодом и фольком. По большому счету, субкультуры многих периодов представляли собой «культуры стёба», выдерживая позиции социальной сатиры, высмеивая и выявляя пороки и недостатки обычного общества.

• Телага, телогрейка – стеганная строительно-рабочая куртка, основной элемент дресс-кода гопников и жителей спальных районов 80-х. «Телогреешниками» также называли не дресс-кодированных мото-рокеров, также любивших гонять на спортивных мотоциклах в этих куртках, пригодных на все случаи жизни, но дебильного покроя.

• Толчок, толпа, куча – места сбора филофонистов, как называли в советские времена любителей музыки. Помимо прямых покупок и продаж коллекционерами совершались обмены – «ченьджи» и «добивки», – когда пополнение коллекций добивалось деньгами или чем-то еще. Подобные места существовали во многих городах Советского Союза.

• Трасса, выйти на трассу – путешествия автостопом и на «собаках» (электричках) в рамках системных вписок или просто ткнув пальцем в карту. Перемещение по таким трассам требовало определенных навыков и знаний. В рамках системы хиппи выход на трассу считался зачетом для начинающих «пионеров» и отметкой в некоем послужном списке. Также, как и выезды на игры у фанатов. Выезд мог быть засчитан, только если фанат действительно попадал на трибуну стадиона.

• Тусить, тусоваться, туса, тусовка – посещение в целях праздного времяпрепровождения или по неформальным интересам злачных и субкультурных мест.

• Утюги, утюжить – группа, выделившаяся из общей массы спекулянтов. Занимались уличными обменами «ченьджами» с иностранными туристами и коммерсантами, перепродажей одежды, валюты, антиквариата и меломанского и военного мерчендайза. Начинающие «утюги» занимались обменом советских значков и мелкой атрибутики на вещи и жвачку, за что были прозваны «гамщиками» (от англ. Bubble gum). В Ленинграде, и по сей день в Санкт-Петербурге, фарцовщиков и «утюгов» называют мажорами. Язык и микромир У. за несколько десятилетий оброс собственным самостоятельным сленгом и специальными рабочими терминами. Такими, к примеру, как «баклажан» – фунт стерлингов, «кИшки» – вещи, «шузы» – обувь, «алера» – итальянцы, «бундеса» – немцы и т. д.

• Урел, урлово – термин далеких 60-х смутного происхождения для обозначения народных масс и обычного населения СССР. По наиболее достоверной легенде ведет свое происхождение от англ. Ureal – мочевинный, с привычной сленговой игрой игрой слов в real/unreal. Также имеет отображение в криминальном сленге как урла – краденная вещь.

• Фан, фанат, фанатеть – термин, происходящий из околофутбольной среды и совмещающий в себе и веселье, и приверженность. В перестроечный период вместе с кадровым составом плавно интерполировался в рок-среду и меломанские субкультуры.

• Фантик, фантики – пренебрежительное обозначение ряженых в субкультурный дресс-код, которых привлекает только внешняя оболочка лайф-стайлов.

• Фарцовщик, фарца – обобщенное название спекулянтов, которые занимались скупкой, обменом и перепродажей дефицитных товаров, начиная от крупных партий промышленных изделий, заканчивая мелким привозом из-за границы и торговлей «из-под полы и прилавков» в магазинах. Людей, способных что-то выцепить из советской повседневности, также называли «крючками». В перестроечный период мелкой утюжкой и фарцовкой подпитывались практически все слои советского общества, студенчество и субкультуры.

• Флэт, вписка, вписывать – (от англ. Flat – квартира) Жилище, способное принять субкультурный люд и вписать на постой на неопределенный срок. Изначально зародившийся как определение места вечеринок, Ф. в 70-е стал нарицательным для коммуникативных мест системы хиппи.

• Флеши – татуировоч. Задумки и эскизы для татуирования, часто составлявшиеся в тематические сеты для демонстрации тематики и возможностей клиентам.

• Фюра– утюговское, валюта. В понятие входили более тонкие градации, такие как «первый номер» – доллар, «второй номер» – дойчмарка, «переферия» – валюта других стран.

• Хаер – волосы, обычно длинные. В перестроечный период интерполировалось на любой тип прически и волос.

• Хаернуться – остричь волосы, обычно длинные. В доперестроечный и перестроечный период могли хаернуть принудительно, с приходом ньювейверской, панковской и новой рокерской эстетики многия представители длинноволосья хаернулись самостоятельно.

• Хардкор – настоящий, правильный. Обозначение радикальных субкультурных направлений, появившихся как реакция на соглашательство с официозом и «ненастоящие» стили, часто именуемые «пластмассовыми». Понимание которой докатилось до части советской молодежи уже в середине 80-х.

• Хипстер – городской знаток, пройдоха. Термин из далеких 50-х, дошедший до советских реалий под самый закат СССР. Обозначал уже вполне взрослую бывалую категорию лиц, выросших из стилистических рамок, но остававшихся на модной волне и в рамках субкультурных коммуникаций. Такие внестилевые и обособленные от каких-либо стилевых определений люди были и ранее, но не имели конкретного определения.

• Цивил, цивильный – гражданский, обычный, приличный, термин которым до конца 80-х субкультуры обозначали обычное население страны, реже вещи.

• Штатники – практически тоже самое, что и американисты, но применительно еще к стилягам 60-х, носивших гавайки и костюмы. Термин продержался до 80-х.

• Шейвер – татуировоч. Татуировочная машинка, изготовленная из заводного прибора для бритья, часто марки «Спутник».

Топонимы

• Аттракция – огороженное место на Арбате рядом с уже «люберецким» кафе «Арба», где тусовались брейкера.

• Бермуды – место тусовки металлистов и панков возле ст. метро «Перово», названо потрем составленных треугольником скамейкам.

• Васька – Васильевский остров в Санкт-Петербурге.

• Времена года – танцевальная площадка в ЦПКиО им. Горького на которой тусовалась модная молодежь и «любера». Концертная площадка неподалеку от этого места обозначалась как «клетка».

• Гастрит – гастроном неподалеку от Сайгона, в котором был кафетерий и бакалея к услугам различных маргинальных элементов и тусовщиков.

• Гоголя – Гоголевский бульвар с двумя точками тусовок. Большие Гоголя в начале бульвара возле памятника, Малые Гоголя в конце, не доходя ст. метро «Кропоткинская».

• Галера – место на первом этаже в галерее на углу Невской и Думской линий универмага «Большой гостиный двор» на одноименной ст. метро в Ленинграде. Традиционное место собрания ленинградских мажоров.

• Горба, Горбушка – тусовка меломанов возле ДК имени Горбунова, куда переехала Рок-Лаборатория, проводившаяся каждые выходные, начиная с 1987 года.

• Дас – Дом аспиранта и стажера МГУ расположенный возле ст.м. Черемушки, в студенческом фольклоре называвшийся «домом активного секса». Место студенческой и богемной тусовки с 70-х.

• Желток, он же Джанг – ресторан индийской кухни «Джелторанг», расположенный на Чистопрудном бульваре, на первом этаже которого тусовались хиппи. Неподалеку, в кафе театра Современник, находилась тусовка рокабильного характера.

• Зеленка – концертная площадка в Зеленом театре парка Горького, где проводились рок-концерты перестроечного периода.

• Исакий – парапет Исаакиевского собора, место тусовки ленинградских битников. Впрочем, и у Казанского собора с какого-то периода тоже всегда было полно модной молодежи.

• Катакомбы – помещение «греческого зала» возле Красной площади, на период 80-х пребывавшее в девственном разрушенном виде.

• Климат – модное молодежное кафе рядом со ст. метро «Канал Грибоедова», в которой тусовались и мажоры, и стиляги, и рокабиллы.

• Колокола – тусовка на Измайловском бульваре, названная из-за колоковидных ампирных урн, стоявших возле лавочек.

• Корвет – пивной бар недалеко от пл. Восстания, в котором также отмечалось скопление субкультурного и проезжего люда.

• Краска – Красная площадь. Место активного посещения как утюгов, так и маргиналов и быков. Особенно активное скопление наблюдалось возле Рашки (гостиницы «Россия»).

• Конюшня – Модное кафе в спортивном конном комплексе «Битца», где тусовались утюги и стиляги.

• Командировочный – памятник Юрию Гагарину на Октябрьской площади, названный так из-за специфической позы и рук, как будто держащих чемоданы.

• Кузня – место металло-рокерской тусовки и мото ганга Black Aces в сквере рядом со ст. метро «Новокузнецкая».

• Лира – модное кафе дофестивального периода на Пушкинской площади, закрытое сразу же после кончины Л. И. Брежнева.

• Лужа – место постоянной дислокации самой большой мото-рокерской тусовки Москвы, откуда стартовали ночные выезды мотоколонн.

• Маргарита – маленькое кафе на Патриарших, оккупированное в конце 80-х рокабиллами и рокерами.

• Маяк – тусовочное место «депешистов» возле памятника Маяковскому на площади около одноименной станции метро. Также обозначалась находившаяся неподалеку тусовка меломанов возле магазина «Мелодия» на Садовом кольце.

• Метла – модное кафе «Метелица» на Новом Арбате, оккупированное «люберами» во второй половине 80-х.

• Молоко – модное молодежное кафе «У Фонтана» в Олимпийской Деревне, излюбленное место сборищ утюгов и брейкеров.

• МХАТ – задворок театра, где во второй половине 80-х образовалась особая дресс-кодированная мото-тусовка, взявшая название Street wolf.

• Нога – место тусовки на пл. Ногина, где в переходе и на бульваре тусовались хиппи, а на площадке возле метро – ньювейверы.

• НЧ/ВЧ – Ленинградский творческий центр, открывшийся на рубеже 1986-87 гг., в котором скапливалось множество не пригодившихся Рок-клубу творческих элементов.

• Парапет – место разношерстной тусовки 80-х на парапете и в фирменных барах гостиницы «Космос». Зимой в вестибюле ст. метро «ВДНХ.

• Патрики – сквер вокруг Патриарших прудов, точнее пруда. В первой половине 80-х П. стало местом тусовок хиппи, тусовавшихся на Маяке и в соседствующем 302-бис (подъезд, где находилась «нехорошая квартира» Булгакова, отчего дом и подъезд называли «булгаковским»). Но еще в дофестивальный период эта тусовка была разогнана и на ее место вскоре пришла разномастная молодежь от панков, до рокабиллов и рокеров. Там же произошло зарождение mc Night Wolves и частенько забредали посетители Тишинки.

• Пентагон – маленькое кафе на Воздвиженке, оккупированное в конце 80-х последней волной московских хиппи.

• Плешка – место тусовки гомосексуалистов возле памятника героям Плевны на станции метро Площадь Ногина(нынешняя «Китай-город). В 70-х существовало сленговое «скакнуть с Яшки на Плешку», то есть переместиться с площади Свердлова на это место. Так же П. называли институт имени Плеханова.

• Поганка – небольшое кафе на Васильевском острове, оккупированное в 1986 году ленинградскими металлистами.

• Психодром – сквер возле МГУ, место тусовки первой волны московских хиппи 70-х.

• Пушка – наиболее известное московское тусовочное место возле памятника Пушкина и в подземном переходе, названном «трубой».

• Раса – прибалтийское кафе напротив театра Вахтангова. Излюбленное место уличных фарцовщиков.

• Рашка – гостиница «Россия» на Красной площади.

• Сайгон – кафе от ресторана «Москва» на углу Владимирского и Невского проспектов, наиболее известное тусовочное место Ленинграда 70-х и 80-х годов.

• Тишка, Тишинка – Тишинский рынок, Мекка винтажников, стиляг и авангардных модельеров московских 80-х.

• Тварь – кафе «Тверь» из сети ресторана и пивного бара на углу Никитского бульвара. В 87 году было оккупировано тусовкой стрит-панков. Филиалом Тусовки стал небольшой сквер по улице Герцена возле нигерийского посольства.

• Треугольник – ленинградский большой тусовочный треугольник. Еще 70-х начинался от «Сайгона», далее по Владимирскому проспекту и Стремянной до маленького кафе с названием «Эльф», возле которого в садике была отдельная тусовка маргиналов. И оттуда по Стремянной до улицы Марата, где находился гриль ресторана «Невский», неформально прозванный «Ольстером». Малый треугольник находился недалеко от Дворцовой набережной в виде составленных треугольником скамеек и с 84 года стал пристанищем новой волны меломанствующих маргиналов.

• Турист – одноименное кафе рядом со ст. метро «Тургеневская» на Мясницкой улице. Неподалеку находилась небольшая чайная, так же входившая в ареол этого тусовочного хиппового люда.

• Пентагон – маленькое кафе на Воздвиженке, оккупированное в конце 80-х последней волной московских хиппи.

• Психодром – сквер возле МГУ, место тусовок первой волны московских хиппи 70-х.

• Чаек – кафе в Парке Культуры имени Горького в котором собирались поклонники джаза 60-80-х годов.

• Шарик – ночное кафе в аэропорту Шереметьево, куда частенько по ночам заезжали мотоколонны рокеров.

• Шизовник – ресторан в гостинице «Россия», популярный среди московской богемы еще в 70-х.

• Этажерка – кафешка на втором этаже магазина «Сыр», расположенного в начале ул. Горького. Место тусовок хиппи, разогнанных в 1988 году, после чего кафе было закрыто.

• Яма – пивной бар «Ладья» на Столешникове переулке, с 1985 года ставший местом тусовки металлистов и рокеров.

• Яшка – место возле выхода ст. м. «Площадь Революции», где ранее стоял бюст Свердлову. Здесь в середине 80-х образовалась тусовка хиппи, зимой перебиравшаяся к зачехленному и обогреваемому теплом метрополитеновского воздуха фонтану Большого театра и в кофейню на улице Петровка. С другого выхода этой станции метро примерно с этого же периода стали собираться стиляги 80-х.

Кредиты

Этот уникальный сборник более 1000 фотографий из личных архивов не мог бы состояться без активного участия и поддержки участников сетевого проекта «Музей Субкультур» организованного архивом http://www.kompost.ru/. За что редакционный состав и участники событий беспокойных восьмидесятых выражают свою искреннюю благодарность: Олегу Ковриге и «Отделению Выход»(http://www.otdelenievyhod.ru/), Александру Агееву и студии «Колокол»(www. rockanet.ru), Алексею Борисову, Святославу Каверину, Ивану Савченко, Денису Хлыбову, Гинтаутасу Бабравичиусу, Давиду Блювштейну и участникам музыкальных коллективов за предоставленные в проект медиаматериалы.

А так же Симкину Александру, Дмитрию Косцову, Вадиму Ульянкину, Денису Маганову, Анне Серковой, Сергею Муравлеву, Александру, Руденко, Андрею Малосолову, Максиму Дукельскому, Дмитрию Кузнецову и Александру Тардатьяну за поддержку выхода приложения в свет.

В данном сборнике использованы фотографии: А. Безукладникова, А. К. Янсон, А. Слюсарева, В. Барановского, Б. Смелова, Е. Волкова, И. Мухина, И. Стомахина, И. Шапошникова, М. Грушина, Л. Гончарова, О. Франк, С. Борисова, П. Галл, С. Тетеринова, Я. Маева, а так же, личные архивы субкультурных деятелей периода предоставленных владельцами под этот проект.

Аудио и видео групп демонстрирующиеся в рамках приложения в культурологических и ознакомительных целях; Ау, Народное ополчение, Бригадный подряд, Коррозия– металла, Шах, Тяжелый день, Нокаут, Фронт, ЭДС(Электродвижущая Сила), Скорая помощь, Изолятор, Собака Це, Металл аккорд, Черный Обелиск, Д.И.В., Crownear,Бахыт-Компот, Чудо-юдо, НИИ Косметики, Пурген, Отдел Самоискоренения, Бегемот, Рукастый перец, Тупые, Матросская тишина, Консул, Путти, Прочие нужды, Субботник Юго-запад, Пого, Дистемпер, J.M.K.E.,Ник Ро к-н – Ролл + Лолита, Инструкция По Выживанию, Братья Гадюкины, Черный обелиск, Мастер, Э.С.Т., Мистер Твистер, Папа Леша, Облачный край, Анч, Прочие нужды, Мафия, Порт – Артур, 99 %.

Видеоархивы Святослава Каверина, Вадима Мейкшенса, Василия Кудрявцева, Юриса Лесника, Ивана Савченко и Дениса Хлыбова.

Фестиваль Мира в Москве, 1989 © Time Warner, Концерт «Чудо-Юдо», фрагмент к-фа «Авария дочь мента», 1989 © Мосфильм, WorldDomination Enterprises «Company News» © MTV, Ногу свело «Извините пожалуйста» © Art pictures FX, Фрагмент к-ф «Осень, Чертаново»,1988 © Мосфильм, Фрагменты к-ф «Рок вокруг Кремля»,1988 © Antenne-2, М. Б. Жан Сагадеев и Э.С.Т. © MTV Russia, Кинофильм «Кто я тебе?», киножурнал «Волжские огни» #19–20, Киножурнал «Советская Карелия», Кинофильм «Перекресток рока», 1988 ©, Public Image Ltd.– GlasnotRock «Rock Summer 1988» © YLE, Sielun veljet Moskovassa,1988© Tahvo Hirvonen, Коррозия металла, концерт в саду Эрмитаж,1988 © КТР, Ералаш © Киностудия имени Горького, Фестиваль Тушино © QUI, Концерт «Химеры» в Гамбурге 1995 © Ingrid Molnar, Фрагменты фильма «Serenade pour un hiver russe» 1995 © V.C.M. France, Dave Barr on Red Square © Lab PR, Док. Фильм «С кем ты»,1987–2015© О. Мосиенко, Революция 1991 года и «Рок на Баррикадах» © Р. Мирошник, Передача «До 16 и старше»,1991 © Госфильмофонд, Трейлер Dawai Rock and Roll © Н20,Трейлер Фестиваля «Подольск-87» © Геометрия http://www.domkultury.su/catalog.php?search_string=подольск

На авантитуле использована фотография из архива Андрея Гладченко. Панк и любер, 1988 год.

Content

Миша Бастер
Хардкор

Металлисты

Сергей Окуляр

Женя Монах

Ира Грунгильда

Леха Кот

Алексей Китаец

Панки

Дима Хенк и Миша Клэш

Федди Бегемот

Дин Якомульский

Дима Мертвый

Леша Уксус

Ник Рок-н-ролл

Джордж Бардадим

Рокеры

Эд Саксон

Алекс

Наташа Медведовская

Рус

Андрей Гернеза

Макс Чирик

Павел Фролов (R.I.P. 2014)

Словарь

Кредиты