Книга осенних голосов: антология поэзии

Редактор-составитель Анна Теркель

Серия: Антология Живой Литературы (АЖЛ)

Серия основана в 2013 году

Том 4

Издательство приглашает поэтов и авторов короткой прозы к участию в конкурсе на публикацию в серии АЖЛ. Заявки принимаются по адресу skifiabook@mail.ru.

Подробности конкурса: издательский сайт www.skifiabook.ru.

При оформлении обложки использована работа Людмилы Костюковской

Все тексты печатаются в авторской редакции.

Дорогой читатель!

Этой книгой мы продолжаем поэтическую серию «Антология Живой Литературы» (АЖЛ). Серия называется так неспроста: ведь каждое литературное произведение, будь то рассказ, повесть или стихотворение, вмещает в себя бездну пережитых автором ощущений, событий и эмоций. Именно из этого на самом деле состоит жизнь, если отбросить все те бытовые мелочи, которые неизбежно присутствуют в каждом нашем дне, но отнюдь не являются тем, зачем мы вообще оказались на этом свете.

Стихотворение – это своего рода квинтэссенция пережитых эмоций, карта сплетения жизненных путей длиною, быть может, во много лет. В стихотворении, умещенном на одной странице, зачастую больше жизни, чем в иных годах человеческого существования.

Мы желаем каждому читателю найти под этой обложкой те самые стихотворения, которые помогут не забыть в трудную минуту о том, что в каждом из нас есть настоящие, сильные чувства, ради которых, быть может, мы и живем.

Редактор тома

Анна Теркель

P.S. Если у вас есть желание предложить свои произведения – мы будем рады. Просто вышлите свои работы вместе с небольшим рассказом о себе по электронному адресу нашего издательства: skifiabook@mail.ru с пометкой «заявка на участие в Антологии Живой Литературы». Мы обязательно рассмотрим ваше предложение и ответим вам.

Звериный язык

Евгения Бильченко. Украина, г. Киев

Об авторе:

Поэт, прозаик, переводчик. Философ, культуролог, религиовед. Профессор кафедры культурологии Института философского образования и науки Национального педагогического университета имени М. П. Драгоманова (Киев). Публиковалась в украинских и российских журналах, автор нескольких книг.

Победитель Всеукраинского литературного конкурса «Витоки» (Острог, 2009) в номинации «Поезія» (1-е место), Всеукраинского литературного фестиваля «Краснодонские горизонты» (Краснодон, 2009) в номинации «Рубленое мясо поэзии», литературного конкурса в рамках Всеукраинского литературного фестиваля «Пушкинское кольцо» (Черкассы, 2010; 3-е место), Турнира поэтов «Летающая крыша» в рамках Всеукраинского литературного фестиваля «Пушкинское кольцо» (Черкассы, 2010; 2-е место), Всеукраинского фестиваля поэзии «Підкова Пегаса» (Винница, 2012 – лауреатство; Винница, 2012 – гран-при), Международного литературного фестиваля имени Н. Хаткиной «Cambala» (Донецк, 2010; 1-е место), Всеукраинского литературного конкурса «Малахитовый носорог» (Винница, 2010; 3 место),

Международного литературного конкурса «Согласование времен» (Франкфурт-на-Майне, 2010) в номинации «Поэзия» (2 место и звание «Золотой автор»), слэма в рамках Всеукраинского поэтического фестиваля «Ан Т-Р-Акт: СЕРЕБРЯНОЕ ВЕКО» (Херсон, 2011; 1-е место), Всеукраинского открытого фестиваля поэзии «АВАЛгард» (Харьков, 2012; гран – при), Всеукраинского фестиваля поэзии «Ватерлиния» (Николаев, 2012; 2-е место).

Член жюри международных фестивалей поэзии: Гриновского фестиваля «Алые паруса» (Одесса, 2010), «Ан Т-Р-Акт» (Херсон, 2013), «Ветер поэзии» (Киев, 2012–2013), «АВАЛгард» (Харьков, 2013), «Одна маленькая свеча» (Киев, 2012–2013).

С целью сохранения творческой свободы сознательно отказалась от членства во всех государственных и общественных литературных организациях.

© Бильченко Е., 2015

Звериный язык

Я поэт, но мечтаю, чтобы язык исчез,

Потому что на самом деле слова – заслон.

Пусть тебе на заре приснится гренландский лес,

Где у самки оленя вырос индийский слон.

Потому что на самом деле не надо стен,

Чтобы сердце в конце пути обрело приют.

Видишь, как розовеет сакура в стиле дзен,

А над ней по-славянски колокола поют?

Вне широт и меридианов меня несет

По какой-то другой системе координат.

С языком я умею делать, ей-богу, все:

Только Истина все равно остается над.

И поэтому надо сбросить горбатый груз,

Чтобы шли пилигримы с воздухом в рюкзаке,

А прохожие кошки пели собачий блюз

На старинном зверином ангельском языке.

Чужая зима

Зима. Как половники в каше рисовой,

Из снега таращатся новостройки.

А наша химичка Нинель Борисовна

Сегодня не в духе и ставит двойки.

Вот в класс она входит, свирепо фыркая.

Вот мел проверяет с улыбкой монстра…

И мы наклоняемся над пробирками,

В кулак зажимая остатки мозга.

Отличницы парятся, клуши клушами:

Потеют ладошки, дрожат коленки.

А мне – фиолетово. Я подслушивал

В учительской комнате возле стенки:

Уткнувшись подруге в жакетик плисовый,

Она причитала у самой двери.

Я знаю, что муж у Нинель Борисовны —

Известный художник и ей не верен.

Что пишет в эстетике сюр пейзажи он,

Что год уже спит с поэтессой-сукой;

Что скоро ее похоронят заживо

Под газовой плиткой с кастрюлькой супа!

Потом, выходя отвечать задачку ей

В безвыходной ауре общей комы,

Я крикнул, чернильной тоской испачканный:

«Решали бы лучше проблемы дома!»

Девчонка прищелкнула ногтем лаковым.

Проснулся придурок с последней парты.

Нинель покачнулась и вдруг заплакала,

Забыв о приличиях и стандартах…

Шли годы, как пошлый сюжет блокбастера.

По жизни скакали козлы и козы.

Художник тот спился. А Муза Мастера

Скончалась в притоне от передоза.

Но зимы красивы у нас немыслимо,

И так же морозы крепки и стойки!

Седая, как вьюга, Нинель Борисовна

Считает снежинки и ставит двойки.

Мной

Светятся звезды во мгле кипарисовой,

Тычась лучами в лопатки палаток, —

Поговори со мной, поговори со мной:

Мне от молчания хочется плакать.

Лето закончится, как революция, —

Будет октябрь пламенеть диктатурой, —

Поговори со мной, друг мой возлюбленный,

Выпрямив речь, как хребет у сутулых.

Вместе с поэтом уходит традиция

На Берковцы, Новодевичье, Волчье, —

Поговори со мной, брат мой единственный:

Там, под землей, – колокольчики звонче.

Здесь же у власти – асфальтные демоны —

Мелкие бесы пластмассовой музы, —

Поговори со мной, сын недоделанный,

Между арт-клубом, общагой и вузом.

Наши пути до Кронштадта не пройдены,

Не пережиты казанские ночи, —

Поговори со мной, девочка Родина:

Ты же – не сука, а глупый щеночек,

Правое не отличивший от левого

На чертежах мирового порядка…

Поговори со мной, Мама Вселенная,

Сжавшись в размерах до детской площадки.

Космос пропах абрикосовой вечностью.

Спрятан покой в метафизике бунта.

Поговори со мной, Бог человеческий,

На языке Терешковой и Будды.

Мне – с парусами в распахнутых форточках,

С крымской Ассолью у летних калиток —

«Поговори со мной» кажется формулой

Самой священной на свете молитвы.

Вспенится в облаке каплей игристого

Просьба, что старше китайского риса:

«Поговори со мной, поговори со мной,

Поговори со мной, поговори со мной,

Поговори со…»

Мной.

Онкология: Зеленая балерина

Незнакомке

На Родине Грига (точнее, Грина),

Где иволги ивам кудряшки чешут,

Танцует зеленая балерина,

Порхая на кончиках хрупких чешек.

А здесь в полный обморок жрут лекарства,

Спастись по которым мечтали все бы;

Ворона за окнами, глухо каркнув,

Уносит к пророкам сырое небо.

Пусть день ото дня тяжелей вериги,

Но каждый уверен: вдали, незрима,

На Родине Грина (точнее, Грига)

Танцует зеленая балерина.

Она прилетит – не сейчас, а через

Десятки столетий на крыльях лета…

И прячет девчонка под лысый череп

Смертельный билет своего балета.

Мы с ней очутились в звериной яме,

Где хуже насилия – только жалость.

И те, кто когда-то звались друзьями,

Сегодня предательски разбежались

Участвовать в жизненных хит-парадах,

Жевать из бездомных собачек булки…

Танцуй, моя радость, пока я рядом

Стою, опираясь лицом о бункер.

Мы вместе прорвемся из тряской тины

На красном коне колокольной конки:

На Родине Грига (точнее, Грина)

Нас ждут одногрудые амазонки.

Я стану Памеллой, а ты – Мореллой:

С нас варвары будут писать эстампы.

Мы ловко натянем тугие стрелы

И пустим по свету амуров ампул.

Поэт я. И жизнь у меня – разбита.

Кому как не мне погибать на минах,

Взрывая планеты? Но ты-то, ты-то…

Прости мне, зеленая балерина.

Casual Story

У старой собаки Жучки – всего два друга:

Кот Васька и мальчик Глеб из квартиры пять.

Когда она воет, перебудив округу,

Кот деру дает, а мальчик орет: «Лежать!»

Но Жучка жила так долго, как только в сказке

Крылатые псы и волки еще живут.

Ей снились старик Джек Лондон, Сибирь, Аляска,

А если совсем хреново – то Голливуд.

Теперь ее сны пусты, как бумажник хиппи.

Поэтому ей так важно, что есть сейчас:

Крикливый подросток Глеб в гнойничковой сыпи

И Васька, который метит когтями в глаз.

Столичная осень… Двор заболел простудой.

По небу текут пивные барашки стай.

Но Жучка глядит на солнце – и видит Будду,

И Будда ей обещает собачий рай.

В такие минуты жить веселей и жутче,

Как будто успел, как будто попал в струю…

И кажется ей, паршивой дворняге Жучке,

Что стала она принцессой в чужом раю.

Зимой обрастает осень. Вторые сутки

Гулять не выходит юный соседский шпиц.

На встречном пути не Будды стоят, а будки,

И лица теряют лики в потоке лиц.

На Жучке линяют шрамы ее проплешин.

Тем временем Будда космос ведет к весне…

Кот Васька за хвост садистами был повешен,

А Глеб в девятнадцать с лишним погиб в Чечне.

Вождя заказали

Меня заказали.

Андрей Макаревич

Толпа напряглась, с трудом подавляя ропот.

Какая-то баба сзади чихнула сладко.

И вдруг по рядам пронесся пугливый шепот:

«Смотрите! Смотрите!

Вождь не попал в десятку!»

О нем говорили: вместо зрачков – алмазы.

Он мифом прослыл от Африки до Алтая…

Сенсация века: лучший стрелок промазал

И больше не годен быть заводилой стаи.

Как лидера крайних левых перед хоккеем,

Как дряхлого принца где-нибудь на Самоа,

Вождя заказали собственные лакеи…

Позвольте им cмыться, let those people go!

Им стригли «под бобик» совесть в совковых дурках.

Из них вычищали вечность банальной хлоркой.

Вождя похоронят в урне из бронзы урки.

За гимн о вожде получат писцы пятерки.

И, день ото дня в своей суете смелея,

Они себя постепенно сочтут вождями;

Отпразднуют «вечер памяти» к юбилею,

С которым и рядом в поле не сядет память.

В душе у вождя – не дактили, не хореи:

В душе у вождя – Чернобыль и Хиросима.

Вождя заказали… Хоть бы уже скорее!

Водить этой жизнью стало – невыносимо:

Храня непорочность Мышкина в «Идиоте»,

Лелея коварство опытного индейца, —

Быть первым, быть вечно первым, на самом взлете,

Когда от падений некуда больше деться!

А может быть, все – мираж, и вождя надули?

Как пьяницу, что шатается на вокзале

И, путая синяки со следами пули,

Истошно вопит: «Они меня заказали!»?

Вождю отвечают: «Надо бы попуститься.

Запомни, не ты один на планете гений».

Но в облаке над ЧАЭС пролетают птицы,

Поэзией облученные, как рентгеном;

И цель на табло мигает в вокзальном зале:

Пора выбывать из шумных житейских скачек.

Такие дела… Вождя уже заказали…

И вождь этот – я.

Но главное: я – заказчик.

Пасха

Вчера я был убит. Сегодня я

Очнулся под землей и ткнулся лбом

О бархат крышки, изломав хребет

В попытке встать хотя б в неполный рост…

С небес я слышал щебет соловья,

Рев Боингов и тихий рокот бомб.

Вдали все так же бронзовел Тибет.

В норе все так же шевелился крот.

Я был убит. О Господи, за что?

Я обстоятельств действа не засек

И не увидел главного лица,

За пять минут до гибели устав…

Палач был тих. Палач носил пальто.

Палач негромко кашлял – это все,

Что я заметил. Сказку до конца —

Досматривать нельзя: таков устав.

Теперь мой пульс спокоен, как удав.

Я рою грунт со слабостью сохи.

Участок мой не ведают: ни Google,

Ни справочник, ни Книга Берейшит…

Прозрение приходит, как удар:

Я был убит, конечно, за стихи.

Вернее, так: за то, что я могу

Сказать стихами то, что их страшит.

Я помню казнь: мой лучший друг сказал,

Что я – «поэт гражданских кабаков».

Передо мной кривлялся мелкий бес.

И отпевал меня схизматик-поп…

Потом мой друг уехал на вокзал.

Бес выдохся. Поп спать ушел в альков.

Я пролежал Субботу – и Воскрес.

Пришла Мария и открыла гроб.

Закрыть глаза

Закрыть глаза – и спать, и спать, и спать,

Не видя снов.

Всю жизнь – до самой смерти.

Будильник сел.

Будить его не смейте.

Добро и Зло отмечены как спам.

Закрыть глаза – родных не встретив глаз

(Того, вернее, что от них осталось).

Так бабушки, когда приходит старость,

Ложатся в рай, забыв на кухне газ.

Закрыть глаза – так раковый больной,

Навеки веки под рукой сестричек

Смежает,

Улетая к Беатриче

И обретая дантовский покой.

В полнейшей тьме ты весь как будто «над»:

Не только тьмой, – но даже белым светом,

Что греет чернокожую планету…

Закрыть глаза —

И Африки не знать.

Закрыть глаза – не видеть в них тебя

(Читай: себя) – и весь народ йоруба.

… А женщины, которых любит Рубенс,

Готовят фарш для пышных кулебяк.

Будда и червячок

(Сутра о своевременности)

Мне рассказали… Я бы не

Смог написать ни ямба сам:

Будда сидел под яблоней.

Будде хотелось яблока.

«Будде хотелось»?! – Опаньки!

Факт вопреки пророчеству.

Это в какой же опере

Будде чего-то хочется?!

Страсти давно похерены,

Но не об этом песенка:

Яблоко было – зелено,

Будде не дали лесенку.

Будда стоял растерянно.

Будда тянул кота за хвост.

Лезть мудрецу на дерево —

Вроде бы не по статусу.

Вышло светило яркое —

Выжгло сады по осени:

Спелые чудо-яблони

Сами плоды и сбросили.

Будду при виде яблока

Радость постигла дикая…

Вдруг червячок из ядрышка

Йогу сказал: «Иди-ка ты!

Мне и без будд здесь нравится.

Гажу я здесь и юркаю!» —

В общем, согласно правилам:

Будда – не пара Ньютону.

Время

Памяти Иосифа Бродского

Ты приедешь ко мне – я не брошусь с порога встречать:

Как тогда, полупьяным, – с блевотой и счастьем в обнимку.

Я теперь выхожу не в кабак, не на площадь, – а в чат.

Аватар, согласись, не украсишь рентгеновским снимком.

И пишу я теперь (даже стыдно!), как глупый кадет

В эмиграции, – приторный, пафосный вальс в стиле ретро.

А по улицам ходят молекулы в виде людей.

Ганс читает спецкурс по фрейдизму.

А бедная Грета

Доедает в «Макдональдсе» свой двухэтажный хот-дог,

Опуская глаза перед взглядом бездомной собаки.

Ты приедешь все тот же —

Высокий. Усталый. Худой.

В очень модной подаренной мной (или кем-то) рубахе.

Было время, ты помнишь, чужих я боялся вещей?

Я снимал их с тебя, как с Маруси казак – коромысло.

Но сейчас, кто что носит, поверь, не несет вообще

Никакого – ни личного, ни социального – смысла.

Ты приедешь в мой дом – он покажется страшно чужим.

У него по весне отрастут стометровые башни,

И на каждой из них будет маленький призрачный джинн

Выпускать из бутылки смешные мечты о вчерашнем.

Ты, конечно, захочешь узнать, что случилось в конце:

Где хозяин?

Где старая кухня с прокуренным газом?

Но в ответ только хрипло затявкает, дергая цепь,

Внук той сучки, что стала котлетой для девочки Ганса.

Попытка Сэлинджера

Наташе Антоновой

Выйди, Сестренка.

Прятаться – больше негде:

Светит, как солнце, твой пацифистский нимб.

Наши мужья – Поэты – тусят на небе.

Мы – непонятным раком – сидим под ним.

Дай закурить.

Забей сигарету праной.

Верю в Тебя,

Как дети – в советский фильм.

Видишь, как щедро хлещет нектар из крана? —

Только не вздумай ставить проклятый фильтр.

В каждом прохожем —

Прячутся херувимы.

В каждом дерьме —

Вместилище чистоты.

Мы беззащитны так, что неуязвимы:

Нам непонятно, кто изобрел щиты.

Это, конечно, глупо —

Дышать эфиром.

Всей внутривенной пропастью – падать в рожь.

Кто-то Большой на жизнь не поставил фильтра:

Так и кури, Сестренка, —

Авось, умрешь.

Синдром фатальной обреченности

Анна Юннис. г. Санкт-Петербург

От автора:

Детство я провела на Северном Кавказе (в одном из тех городков, где Печорин наделал много шуму), позже переехала в Петербург и обвенчалась с его колоннадами, крышами и каналами на долгие пятнадцать лет.

Окончила факультет политологии СПбГУ, затем вступила в ряды членов-корреспондентов АРСИИ им. Г.Р. Державина. Сейчас изучаю психоанализ, отчего пришлось изменить ставшему родным Питеру с господином Фрейдом и углубиться в тайны человеческой души.

Собираю фигурки сов и Пьеро. Пою, когда хорошо. Рисую, когда еще лучше. Пишу. Всегда. И порой обрабатываю материал до года. Разгильдяйка, но совестливая. Перманентно влюбленная. Апологет чистоты поэтической крови похлеще семейства Малфоев. Про влюбленную я пошутила.

В 2007 году вышла моя первая книга «Эстафета», после родилась и вторая «По ту сторону тумана». Если говорить о стихах, как о детях, то я, пожалуй, многодетная мать (правда, не в меру строгая); а если все-таки возвести их в ранг продуктов сублимации… Нет, совершенно не хочется связывать свободный акт творения по рукам и ногам, предоставляя науке право о нем судить. Эта привилегия все-таки остается за читателем.

© Юннис А., 2015

Только я не лечусь…

Мостовые сверкают от влаги дождя – по субботам —

Ренуар пишет «Танцы», приметив твой синий пиджак.

Вместо счетницы мне принесли наше общее фото,

Где на нем еще (помнишь?) ты бисерно вывел «всех благ».

Формалиновый привкус у чая – в день прошлой разлуки —

Ты размешивал сахар не ложкой, а дужкой очков.

Я сейчас понимаю, насколько холодные руки

По ночам грели сердце. И полон твоих двойников

Этот город теперь – меморандум дистантных желаний:

Не коснуться, не взять, не проверить согласие чувств.

Среди сотен полученных (вроде случайных) посланий

Я всего ничего – твое «здравствуй» услышать хочу.

Подожду до зимы, измеряя шагами пространство

Между пыльных перронов – по рельсам отчаянный звон.

Ты когда-то сказал, что сильнейшее в мире лекарство

От любви – это время. И, кажется, что-то про сон…

Только я не лечусь.

Аусвайс

Провианта точно не хватит. Пусть.

Я – в дорогу. К солнцу, не за тобой.

Мой стакан всегда вожделенно пуст,

И в гортани жадно скребет огонь.

На повестке дня – диалект чужих,

Непонятных, странных, мне в самый раз,

И учиться жизни у них всю жизнь,

Чтоб не в бровь, а в глаз, непременно в глаз.

Ты смеешься: «Путь твой нацелен в ад,

Развезло от кофе, как колею.

И сама как черт, на цыганский лад.

Я тебя, такую, не полюблю».

Не дрожит в ночи карабина ствол,

Прядь волос скрывает берсеркский взгляд.

Выдыхаю перечной мглой ментол:

«Ну, тогда до встречи, мой недобрат».

…У него глаза от сурьмы темны,

Реверс головы стрижен под G.I.

Я его прокуренный смех взаймы

Забираю пропуском прямо в рай.

Двенадцать

Двенадцать месяцев пролетело; она сказала, что будет жить,

В Господне лето вернула тело (одни картонные муляжи).

Ей сон не в руку, и час не ровен

(как штрих на подписи – кошкин хвост).

Она хотела болеть любовью,

носить туникой во весь свой рост

Ее, улыбкой сияя – солнцем,

на крышах мелом писать «люблю!».

Сухой асфальт прозвенел червонцем

в ушах и вырезал на корню

(Как ту деревню холера) счастье.

Мольба сирены, бесплатный цирк:

Пьеро с носилками из медчасти и карты ей

неизвестной масти, и (ржавый) Стинг.

Двенадцать месяцев пролетело;

дедлайном выделив ровно год,

Она взрослела или старела…

и выла выпью в тени вольера, драла живот.

Одной затяжкой курила Марли,

читала Мартина вслух сестре.

И из-под (с кожей сращенной) марли ее тепло отдалось весне.

Недавно, в парке кормя собаку,

я взглядом в небе поймал (на треть)

Упрямый профиль дракона Хаку

и рядом ту, что смогла взлететь.

За пять шагов до Луны

А мне не надо твоих авансов.

Я так привыкла: больной, убогой.

Питаюсь страстью. Не странно разве,

Что изначально не той дорогой

Стремглав иду, распустив по плечи

Горгоньих змей золотую лаву?

К тебе недолго: всего лишь вечер,

За пять шагов до Луны – направо…

Докажи

Докажи, что правила все просты:

у любой планеты есть север; дом —

там, где мама или, возможно, ты

(если хочешь). Дышится здесь с трудом,

на орбите черной дыры. Отсек

с кораблем в трофей превратился дна.

Я брожу по снам, я кружу во сне,

я схожу с ума.

Я схожу с ума от боязни жить

в камуфляже сером из волчьих шкур.

Ты проверил стропы и крепежи,

ты надел скафандр. И по щелчку

карабинов сумрак меняет лик

(что дурак, что гений – родство дорог).

Докажи. И внутренний твой двойник

не взведет курок.

Обещай вернуться, пусть на словах.

«Даже в бездне скрыт отголосок звезд.

Я тебя… ты знаешь…» – и астронавт

перерезал трос.

Нукке

Есть пиджак на выход и два лакея,

Фляжка спирту, конь и большой шатер.

Ты ко мне придешь непременно, фея.

Я – наглец, я – падальщик, я – актер.

Я зело хитер (мой чванливый зритель

Сыт по горло сказками о добре):

Он с надеждой входит в мою обитель,

Он желает сдаться моей игре.

На цилиндре – туз, под цилиндром – бездна

Душ продажных: зал откровенных сцен.

И тебя здесь также свое ждет место

По одной из самых завидных цен.

Зубоскалит влага на коже смуглой.

Мезальянсом тянет из-за кулис.

Ты рискуешь стать моей лучшей куклой.

Ты уже шагаешь со мной на бис…

Рецидив

Рак точил ее тело, рубил концы,

Герметично задраивал люки сна:

«Ровно трижды споют по тебе скворцы,

И придет весна.

От тебя не останется ничего,

Кроме стопочки (писем ли, коньяку).

В невесомости пусто и так легко,

Расскажи ему.

Как томограф похож изнутри на гроб,

Как за стенкой в ночи тихо стонет мать.

Бога нет (и де-факто лишь мизантроп

Мог тебя создать,

Чтобы корчилась в жиже печальных дум

От тринадцати до… сколько б ни жилось).

Он увидит, как в твой боевой костюм

Забивают гвоздь.

Расскажи ему. Вновь обагрил закат

Серый камень, застрявший в твоей груди».

И она рассказала ему, что ад —

Это рецидив.

Звездочет

Везде тебя искал. И зажигал лампаду,

Чтоб, видя свет в окне, ко мне вернулась ты.

И часовые-львы над петербургским адом

Нам выстроили мост из перистой тафты.

Закатный долгий день в тринадцать поколений.

И в рукаве огонь, и демон за плечом.

А мне бы лбом припасть к углам твоих коленей,

Но я почти никто: бродяга-звездочет,

Скиталец меж миров в плаще иссиня-черном,

Как ворон сам, кружу над водами Невы.

И все, что я хочу, – по крошкам хлебным, зернам

И желтым кирпичам проникнуть в твои сны.

Ты где-то на Земле, но будто в легкой дреме.

И Вечность на тебя глядит из темноты.

А я спалил добро в своем казенном доме,

Чтоб, видя свет в окне, ко мне вернулась ты.

Антидот

Самое неземное из чувств —

То, что щекоткой внизу живота

Бегает. Я к тебе лечу,

Селезнем в черном плаще кричу:

«Ну-ка, проклятые, от винта!»

Мне уступают, боясь огня,

Дружно богини твоих суббот.

Я ведь – дитя колдовского дня,

Ну, подойди же, прими меня

Капля за каплей, как антидот.

Есть чем похвастаться, смысла – нет,

И мне в обратный пора бы путь.

Ты снова прячешь в трюмо билет.

Бедный мой, бедный земной поэт,

Хватит меня принимать на грудь…

Теряя вечность в твоем лице…

Не спит Чудовище. Все прядет.

Витки соломы сплетает в нить.

Потертый обод скрипит, и свод

Чертогов мрачных готов пленить

Волшбою сон твой, дитя, и смех,

Набрать мозаикой витражи:

Ты сердце робко вручаешь тьме.

Ты здесь сама согласилась жить,

Шепча тихонько стальное «да»,

Судьбу вверяя чужой руке.

И то, что ты ему можешь дать,

Вминая тень в дорогой паркет,

Вдыхая розы певучий звук,

Шурша подолом вдоль галерей,

Поверь, ценнее любых наук,

Страшней подаренных им смертей.

Колдун, со взглядом хромого пса,

Плавник фаянса хранит в ларце —

Ты видишь, кем он с тобою стал,

Теряя вечность в твоем лице,

Не знавший ласки столетний зверь?

И в поцелуе, как во хмелю,

Забыться дай человеку, Белль,

Разрушив чары простым «люблю»…

Шифротекст. Мама звонит в «03»

Март – это ад, возведенный за ночь сплошной стеной.

Скачет давление. Мама звонит в «03».

Будто бы слышит ссутулившейся спиной

Мой сардонический, самый последний хрип.

Где твое место, немая моя война?

Я, безоружная, крылья в зубах несу.

Мама, пожалуй, права была, что весна

Полностью мне посвятит свой земной досуг.

Как бы дожить до апреля и майских гроз,

Первой грозы… И сбежать босиком домой.

Благовест в сердце сменил лейтмотив на «sos»,

Раненно брызжет красной строкой в ладонь.

Вот что криптографам перепадет в архив —

Черным акрилом исписанные бинты.

Если кому-то сгодятся мои стихи,

Пусть это будешь ты.

Непременно – ты.

Лето – самое время начать летать

Солнце бьет через прорезь стальных решеток,

Позументно теснится сквозь цепи дней.

Если втемную выбрать из всех высоток,

То одна непременно взойдет твоей:

Облака, что плывут по стеклу отрядом,

Отраженные звезды на глади шихт

И цветущие вечно японским садом

На чужом подоконнике лапы пихт.

Наблюдать твою жизнь по сигналам света:

Ты пришел, ты умер, расстроив мать,

Ты опять закурил (не дождавшись лета;

Лето – самое время начать летать).

И когда надоест тебе чтить балконы,

Мельтешить черной тенью за тем окном,

Выбирай самый долгий, спокойный сон мой:

Сон, в котором мы общий построим дом.

Двустоличное

В подлокотники кресла впаяны сны.

Говорила не раз: «Друг, шагни в мою полночь!»

У меня до сих пор с позапрошлой весны

Не выходит из пазух московская щелочь.

Я БГ-шных элегий усвоила суть,

В моих легких есть все: от Петра и до Блока,

Девяносто седьмого осенняя нудь

И мурашки от «Брата» и русского рока.

Как там Рим номер три в кружевах, трюфелях?

Ты совсем остоличился, пахнешь шанельно.

А у нас тут декабрь случился на днях.

Ты давай приезжай,

без тебя все же

скверно.

Мне говорили

Мне говорили: «Вот то окно.

И бледный свет из него неровен,

Авангардистски по планкам кровель

Он тянет щупальца: неземно

И пагубно для твоей души.

Ты заболела. Вернись, послушай…»

Мне объясняли, что свет не нужен,

И осаждали смешным «дыши».

И я дышала тогда весной

И терпкой, хищной ее прохладой.

Я для проформы шептала: «Надо!»

(Над адом выстроить путь домой).

Мне говорили: «А за окном

Мелькает тень твоего унынья.

Ее хозяин был обескрылен

За то, что вторгся кошмарным сном

В подкорку, череп разбив и сеть

Сплетая длинной паучьей лапой».

Я вспоминала, как «демон» граппой

Меня отпаивал час и четь

И укрывал с головой пальто,

Им только пахнувшим, темным, синим.

И целовал, и просил быть сильной…

Мне говорили: «Вот то окно.

Войдешь в чердачный свой минарет,

Протрешь ладонью пустые полки,

Вколотишь в зеркало прищур волка —

И вдруг поймешь, что

тебя

в нем

нет».

Бонни и Клайд

Я боюсь, это небо когда-нибудь все же уснет.

Я боюсь, эти звуки умолкнут и руки твои не обнимут.

И за тем поворотом, где дом мой, на кольцах гаррот

Задохнутся столетья, мишенью избравшие спину

Персонажа с условным рефлексом выискивать толк

В женском «буду любить». Пробираясь по крышам истерик,

Я базируюсь снайпером и контролирую торг

Палачей с адвокатами. Каждая тля, из статеек

Понабравшись всей чуши о белом и черном, вполне

Рассудить себе может, что мы с тобой пара злодеев.

Пусть не киногерои, так лучше! И в этой войне,

Если ты мне доверишься, мы отыграться сумеем

На техасских бастардах… Но май накормили свинцом,

По обугленной коже кочует созвездие Гидры.

Между жизнью в неволе и мертвым любимым лицом

Что б ты выбрал?

Я боюсь, это небо когда-нибудь все же уснет…

Я хочу видеть море

Если здешний песок не учел вероятность событий

И не балует небо депешами лондонский смог,

Я хотела бы просто простить и проститься и выйти

За пределы начертанных тонким пунктиром дорог.

Я хотела бы снова поставить на карту везенье,

Вечным дьяволом-штурманом грозно стоять у руля.

Вместо рома до смерти глотать темно-синее зелье

Ядом смазанных взглядов твоих, молодая земля.

Мне ни дни и ни ночи безжалостно грудь не расплавят

Ни тоской по твердыне, ни грузом притворных утех.

Я хочу видеть море и запрограммировать память

Забывать тех, с кем было когда-то прекраснее всех.

Но не вылечить язву в душе поселившейся волей

До тех пор, пока пальцы щербатость хватают камней.

Я хочу видеть море. Хочу видеть чертово море

С вереницею чаячьих белых больших кораблей…

Зачарованный странник Осень

– Ты смеешься?

Ни капли, милый

Друг мой, мне не до смеха вовсе.

Я тебя больше всех любила,

Зачарованный странник Осень.

Мне хотелось, чтоб ты, ревнуя

К лютой Стуже, забросил краски

И забрал бы меня, больную,

Из нагой заповедной сказки.

Мне хотелось, чтоб ты, жалея

О снедающей нас разлуке,

Желтым пламенем сжег аллеи,

Где мне Лето голубил руки.

Мне хотелось, чтоб ты, скучая

По моим одичалым взглядам,

Вырвал сердцем из яблонь мая

Страсть Весны к дорогим нарядам.

Мне хотелось… и так до смерти:

Мы вдвоем – только наша пьеса.

Осень, что ты молчишь? Ответь мне!

– Я тебя не люблю, принцесса…

Под сурдинку

Не здороваешься. Не хочешь. Или, может, не узнаешь

Среди лиц пассажиров прочих,

что выходят – кто в ночь, кто – в дождь.

В гуще сутолоки вокзальной я одна – продолженье стен.

Под сурдинку срастаюсь с тайной городских эшафотов, сцен,

Желтых окон (обойм каркасных). Все от крика саднит гортань.

Нас тут много: усталых, грязных, одиноких, забытых Ань

В общем теле. Влюбленность штаммы

разрубает как скифский меч:

Часть меня вырастает в шрамы обескрыленных голых плеч,

Часть другая огня из камня ждет уже испокон веков

(Не дождется). На этой псарне ты с другими свой делишь кров:

Посучистей и позадорней, повизгливей и посмелей.

А в моей ненормальной норме не хватает лишь двух нулей

На табло, будто вдруг нарочно стал весь мир на меня похож.

Не здороваешься. Не хочешь. Или, может, не узнаешь…

Слуги кармы

И в каждом звуке, и в каждой строчке,

и в абсолюте моей надежды

Тебя раздаривать по кусочкам.

И разделить, и рассеять между

Систем, галактик, планет, материй

дорогой звездной, геномом ночи

Тебя… Сберечь в проводах артерий

и в каждом звуке, и в каждой строчке.

Пусть все стенают, пусть хором льются,

пусть жажда мучит при легком вздохе:

Они не знают, над чем смеются,

не понимают, что даже крохи

Твоих улыбок, прикосновений,

случайных взглядов – дороже жизни.

В моем желудке – клубок снарядов,

с восходом солнца все ненавистней

Мне мир. Готова взорваться.

Прахом по снам чужим разлететься.

Веришь,

Я управлять научилась страхом.

Но одиночество не измеришь…

Не отвинтишь, не поставишь в угол,

не спрячешь в подпол. На самом деле

Мы лишь блуждаем в театре кукол

с тугой веревкой у самой шеи.

Мы – не скитальцы, мы – слуги кармы.

Мы, видно, сделали нечто в прошлом

Такое, что не хотят экраны

судьбы злосчастной неосторожно

Нам показать и вдвоем оставить

(в любви, в покое или в забвенье).

Разлюбишь только, как тут же память

тобою выстрелит в подреберье.

Papillon

Завернуться в плед, словно в желтый кокон,

И забыть, что в город пришла весна.

Я сижу у Бога почти под боком.

Только он никак не дарует сна.

Говорит, упряма была и ныла.

Говорит, – прогонит меня взашей.

И толпятся все, кем была любима,

Пулеметной очередью в душе.

Что просить у небес?

Выдыхаешь и ждешь. Объявляют твой выход на сцену.

Сотни вперили взгляд. Потолок ненароком упасть

Все грозится. И пыль, оседая, тебя под прицелом

Оставляет одну. Зал театра – раскрытая пасть.

Волочится боа, как любовник, за темным подолом.

В горле солнцем восходит болезненно давящий ком.

Что просить у небес, если борется явь с валидолом,

Если в первом ряду этот зритель до жути знаком?

Он намеренно здесь; ты же чувствуешь, в самом финале,

На последнем аккорде к ногам полетят васильки.

Что просить у небес, если в каждом незримом сигнале

Его полуулыбки – касание жаркой руки?

Ты стоишь для него. Вырываешь из полузабытой

Жизни ночи безумные, острое это лицо.

Столько лет утекло, только память стрелой ядовитой

Обернула на пальце дрожащем витое кольцо…

Ты закуришь в антракте и скажешь, что вдруг заболела.

И заботливый некто заварит ромашковый чай.

Что просить у небес, если им совершенно нет дела

До того, кто решил навсегда о любви замолчать?

Поезд двинется в путь. И отныне предательски брошен

Будет северный город в объятия новой зимы.

Что просить у небес, если делишь купе с тем, кто может

Сократить целый мир до простого желанного «мы»?

Амок

Ты знаешь, доктор, все очень скверно.

Я спасовала перед собой же.

Моя миграция длится дольше,

Чем могут выдержать фибры, нервы

И руки, что килограмм по двадцать

В былую пору еще носили.

Ты знаешь, доктор, мы долго пили

Святую воду из вены адской

(Я тут блудница и лютый бражник,

Бычки кидаю в кресты прохожих).

А под ногтями нирванной сажей

Засело лето, остравских прожиг

Манулоглазых

Ахои, пряные поцелуи.

Ты знаешь, доктор, меня вернули,

Как возвращают пустую вазу.

Вот я пишу в своей темной клети,

Что ты ссылаешься все на амок.

Но я смеюсь, как смеются дети,

И покидаю песочный замок.

И везет меня поезд во мглу…

Ребекка Лильеберг. г. Москва

Об авторе:

Ребекка Эриковна Лильеберг родилась в Москве, окончила философский факультет Российского открытого университета, преподаватель.

Стихи и прозу пишет с 1990-х годов, в 2000 г. вышла книга «Вытоптанные лилии». В своих стихах обращается к историческим темам, а также к традиционной лирической тематике.

© Лильеберг Р., 2015

«Чудесный вечер, плачущий закат…»

Чудесный вечер, плачущий закат;

Ложатся тени трепетно и зыбко,

И тишина, и мысли невпопад, —

Лишь там, в низине, где-то плачет скрипка…

И я стою у бездны на краю —

За гранью суеты мирской и шума,

И в час сей, где так сумрачны все думы,

Спой, скрипка, про судьбу и жизнь мою…

Спой песню, скрипка милая моя,

Не ведавшей ни Зевса, ни Эреба

Душе, зачем-то выжившей под небом,

И боли всей, что знала в жизни я, —

Не сломленной, поднявшейся с колен;

Узревшей мир незрячими глазами, —

Спой, скрипка, мне, – рефрен, еще рефрен! —

И слезы почему-то льются сами

О жизни прошлой, пущенной врасход…

Безжалостного века гул железный

Спой, скрипка, мне – про смерть, про мой полет

Над смертью, как над пропастью, над бездной

За гранью, за чертой добра и зла,

Во мгле, там, где горела я и слепла,

И рухнув там, слепая, умерла

И, мертвая, воскресла, как из пепла,

А дальше путь лежал сквозь времена,

Где мир горел, взрываясь и пылая, —

Там скорый суд вершила всем война,

Пути свои смертями устилая, —

Безжалостное время перемен

Гналось за мной и зверем диким выло,

И мчалась я – сквозь ужас, боль и тлен,

И снова смерть дышала мне в затылок,

О если б слышать вам той скрипки плач, —

И в сердце, словно нож, вонзились ноты…

Играй, играй до ночи, мой скрипач! —

Не вижу я тебя, но знаю, кто ты, —

Ты сон извечный мой, и в этом сне

Дом отчий, и цветет весною вишня,

И память там моя горит в огне,

И скрипка вечно плачет еле слышно…

«Средь трех времен и средь пяти огней…»

Генриетте Альтман

Средь трех времен и средь пяти огней

Грядущим тем, что минуло, не сбывшись,

Что пронеслось, на миг остановившись

И оглянувшись в сутолоке дней —

И поднял вновь Харон свое весло,

И в воды Леты лег венок соцветий,

И им кольцо веков разорвало

И раскромсало цепь тысячелетий —

Был тяжек лязг отброшенных оков

Для сгинувших, ушедших безвозвратно,

И кончилось течение веков,

И стрелки на часах пошли обратно.

И только ты одна не стала ждать —

Ты птицей воспарила и взлетела

В грядущее, чтоб там меня искать —

Звала меня, но Вечность онемела.

Ты потеряла счет своим мирам —

Надежда, что звала в иные дали,

Ты верила лишь небу и ветрам,

И возносилась в Вечность по спирали.

Но нет! – Ты не сломалась, не сдалась,

Ты никогда не верила в везенье,

И время обгоняя, ты неслась

В сияющее небо безвременья —

И там, пронзив безвременье насквозь,

Ты поняла сквозь боль и сквозь усталость —

Как страшно то грядущее сбылось,

Что прошлым только мнилось и казалось —

Так странно все, что послано судьбой!

Ах, – как же вы наивны, право, люди! —

Былое, что не прожито тобой,

Грядущее, которого не будет!

Ты поняла: все – небыль, все – полон!

Все то, что было дважды, трижды свято, —

Все это – лишь обман, мираж и сон!..

…И молча ты стоишь меж трех времен,

И память все зовет тебя куда-то…

«…Ароматы любви!..»

…Ароматы любви!

Ароматы безумной и страстной любви!

О, божественный жар,

Что рвет душу и мутит рассудок!…

Только этим живи,

И бушует в крови

Алой розы пожар

В кружевах голубых незабудок!…

…О, божественный час,

И я падаю ниц

В средоточие грез,

И ловлю я сквозь негу

Томный взор твоих глаз

Из-под полуприкрытых ресниц —

Дальний свет моих звезд

С полуночного неба…

«Стой, мой ангел! Куда ты пошла?..»

– Стой, мой ангел! Куда ты пошла?

Видишь неба пылающий полог?

Может, путь твой быть ныне недолог —

Ныне будет твой день без числа.

– Как же может быть день без числа

И при чем здесь лазурное небо? —

Мир там всюду и вечная нега…

Этот день я как праздник ждала!

– Ты не знаешь, как небо сердит

Так, что дыбом становится волос!

Ты сегодня услышь тот голос —

Нынче с неба к нам смерть прилетит,

И весь мир превратится в ничто —

Книгу жизни своей я листаю…

Но обиду во взоре читаю —

Может, что-то сказала не то?

– Все ты лжешь! Правды нет и на треть!

Ты взгляни на бескрайнее чудо!

Небо – свято!.. Как может оттуда

К нам какая-то смерть прилететь?

– Все свершится, как я говорю, —

Так записано в книге, родная,

И сегодня, мой ангел, я знаю,

Чей-то взор не увидит зарю!..

…Годы минут, развеется мгла,

Вспомнишь ты, как я рядом сидела

И как с неба к нам смерть прилетела

И по разным мирам развела…

«Мои осенние тревоги…»

Мои осенние тревоги —

Твои осенние пути…

Застыло лето на пороге,

Чтоб попрощаться и уйти

На четверть, треть, наполовину —

И за листом слетает лист.

Свою исполнив каватину,

Уходит лето в тень кулис,

Волной сползая пожелтевшей,

Взвиваясь трепетной листвой…

…И вдруг на сцене опустевшей

Во мгле возникнет образ твой, —

Ты обернешься, облачишься

В шелка и бархат бытия,

Негромко в двери постучишься

И мне ответишь: «Это – я»,

И ты войдешь, и – все!.. ни звука;

Глаза, глядящие в глаза;

Рука, сжимающая руку,

И по щеке бежит слеза,

Едва скрываемая дланью

Сквозь боль, что не было больней, —

Святая тайна ожиданья,

Что рвет медлительность всех дней,

Сорвав засовы и преграды,

Наперекор небытию, —

Огнем и вихрем листопада

Ты вновь ворвешься в жизнь мою,

Кружась, алея и сверкая

Живой мозаикой огня,

И дол, и небо засыпая

Листвой, летящей сквозь меня,

И обнимая так неловко,

Над головой сложив крыла…

И я промолвлю: «Что ж так долго? —

Так долго я тебя ждала! —

Ах, время, время! – Как ты мчишься!» —

От сердца бедного укор…

А ты, как прежде, отмолчишься

И, как всегда, потупишь взор

И губы стиснешь, как от боли,

На миг отбросив свой покров…

Но взгляд твой мне расскажет боле —

Стократно боле всяких слов,

И я пойму, быть может, что-то,

И вдруг взгляну в немую высь, —

Махнула осень позолотой,

И две стези пересеклись —

Аншлаг в театре!.. сказку странствий

Играют двое – ты и я,

За гранью времени – пространства,

И вне законов бытия —

Былых путей; былых свиданий;

Разлук минувших горький дым,

И встреч сквозь горечь ожиданий

Промеж не-бывшим и былым,

А Осень кружит Мельпомену —

Мелькают ленты и цветы,

И лист летит, летит на сцену

И засыпает все следы,

А мы стоим, забыв о лете,

Там, где с органом спорит хор

И в трубы дует свежий ветер —

Фурор сегодня, ну – фурор! —

Гремят басы; сверкают лампы,

И мы – ни живы, ни мертвы…

Но гаснет свет горящей рампы

Сквозь желтый занавес листвы, —

Уходит лето в ритме танго, —

Финал, последний взгляд назад,

И образ твой, мой милый ангел,

Уносит в небыль листопад —

Аплодисменты Мельпомене

Не сожалея, не скорбя.

И снова я одна на сцене,

Где словно не было тебя —

Лишь тень стремглав скользит за тенью,

Но – где же, где же тень твоя? —

Уходит сказка наважденья,

Приходит тщета бытия…

Но я постигну смысл твой тайный,

А от догадок – стынет кровь:

Ведь то, что было, – не случайно,

И может быть, вернется вновь —

Настанет день, и ты проснешься,

Вдали услышав голос мой,

И ты, быть может, обернешься,

И как тогда, взмахнешь рукой —

Как лист летит куда-то в просинь,

Гонимый ветром в вышину,

Однажды нас обнимет осень

И уведет в свою страну —

Судьба опять тасует карты,

Что вынуть только ту, одну,

И прочь летят шелка и бархат —

Я руку осени тяну,

И мы на крыльях листопада

Летим сквозь то, что зримо всем,

Туда, откуда нет возврата,

Да и зачем он нам, зачем? —

Зачем свиданья быстротечны,

А ожиданье – на года?..

Пусть эта осень будет вечна,

И мы в ней – вместе навсегда!

Там хватит всем шелков и злата,

Что вниз волной летят с ветвей,

И все, что было прежде свято,

Пребудет в памяти моей —

Все эти краски, жесты, звуки

Восславь же, осень нам, и пой,

Соединяя наши руки

Под златотканою хупой,

Где вечно буду я любима,

Непокоренная судьбой, —

Ведь нет иной судьбы, помимо

Однажды выбранной тобой…

«…Дым взлетает и гонит золу…»

…Дым взлетает и гонит золу, —

Этих дней недописана повесть, —

Это совесть моя, словно поезд,

И зовет, и увозит во мглу,

А во мгле той застыли года, —

Дым Освенцима, пепел Едвабни,

Штетлов мертвых разбитые ставни,

Ночь, и Бабьего Яра гряда,

Где земля шевелилась от тел, —

Здесь – Натана, а там – Элиягу,

И меня вместе с ними к оврагу

В эту ночь будут гнать на расстрел,

Чтоб «удобрить жидами траву»,

Как велели, – «под самые корни»,

И охранник в эсесовской форме

Вновь потащит жидовку ко рву,

Чтобы выбрала место на дне

Той бездонной вселенской могилы…

…Только я ничего не забыла, —

Это время застыло во мне! —

Спи, Европа, раз можешь уснуть, —

Век тебе мы незваные гости,

И хрустят под колесами кости,

И везет меня поезд сквозь жуть,

Там, где кровь прорастала быльем

В эти страшные, черные дали…

…Я хочу, чтоб живущие знали

О народе сожженном моем,

И воздали бы этому злу,

О которое время запнулось,

Чтоб оно никогда не вернулось!..

И везет меня поезд во мглу,

Мимо ныне забытой беды,

Где за дымом не виделось неба

Там, где пепел летел вместо снега,

Нелюдей засыпая следы, —

Миг! – и чья-то упала слеза

На могилу сожженного века, —

Катастрофы не смолкшее эхо,

Не пришедших назад голоса,

Что скрываются в вихре огня,

Значит, печи еще не остыли…

…И пока мы их здесь не забыли, —

Там они провожают меня,

И стою я, прижавшись к стеклу, —

Вот бы спрыгнуть на кромку перрона!…

…Но у памяти волчьи законы,

И везет меня поезд во мглу…

Размышления над учебником истории

…Не та ли ты святая простота,

Что чудом век жива и верит в чудо? —

Отчаянно крестящаяся всюду

Краина, на которой нет креста,

Где кружит и жирует воронье,

О совести забыв и Б-жьем слове,

Где снова, опьяневшее от крови,

Из нор поганых вылезло зверье;

Где нечисть вечно метит в главари

И властвует, – а ей того и надо,

Где снова из непрожитого ада

Вчерашние восстали упыри,

Надгробья разбросав и черепа,

И кинулись искать, – где плоть живая?..

И как всегда, скуля и подвывая,

За ними тут же ринулась толпа,

Круша все и сметая на пути,

Взвалив вчерашних идолов на плечи…

И был у них там спор, гремели речи, —

Какому вурдалаку их пасти?

И спорили до хрипа, до зари,

А доводы – все громче, все невзрачней…

…Но нету вурдалака вурдалачней

Того, что цепко держит изнутри, —

Что вывернет и душу, и мозги,

И как любой упырь, возжаждет крови…

…И черный пастырь был назначен внове,

И новые назначены враги,

И приняли решенье: пополам

Делить врагов для видимости вящей,

Признать свободу девкою гулящей

И требовать возврата к кандалам.

И вновь заполыхало в той стране

От ненависти черной и гремучей —

Совсем, видать, история не учит

Того, кто продал душу сатане,

Кто сеет смерть и ненависть кругом

И по нечеловеческим законам

Врагов всегда находит за кордоном

И вечно ищет нелюдя в другом…

Из книги «Пена Эгейского моря»

Анжела Бецко. г. Нефтеюганск, Ханты-Мансийский автономный округ

Об авторе:

Анжела Бецко родилась в Минске (Беларусь). Окончила филологический факультет Белорусского государственного университета. Живет в Ханты-Мансийском автономном округе – Югре, в Нефтеюганске.

Ее стихи печатались на страницах литературных журналов «Наш современник», «Неман», «Наш Филиппок», журнала «proЛучшее», альманаха писателей Югры «Эринтур», коллективного литературного сборника «Письма из Зурбагана», сборников проекта «Библиотека современной поэзии».

Автор поэтических сборников «В центре круга» и «Яблоко» и книги прозаических миниатюр «Про одну девочку».

© Бецко А., 2015

1

Медея

На запад – по звездам – в морские закаты,

в ознобы рассветов, что сходят покато

в соленые дали средь вёсельных взмахов, —

на запад манящий Медея – на запах

любви и несчастья сквозь все симплегады,

сквозь сциллы, харибды, сквозь раи и ады,

сквозь песни сирен, сквозь пустыни безводье —

рабынею став, позабыв о свободе…

на запад – под жадной и жаркой луною

для всех чужестранкой – не мужней женою,

любимой, сладчайшей – в любовь чтоб и в душу! —

не в небо – а в пропасть! не в воздух – в удушье!..

на запад – на запах – в чужие широты —

плывущая из сквозняков – да в пустоты!..

о древняя кровь! о бесстрашная плоть!

как будто тот запах нельзя побороть…

2

Сивилла

Голос мой – грохотом жерновов,

стоном седых деревьев.

Не перечесть всех пещер, холмов:

имя мое – кочевье.

Горе пророчит корявый рот.

Глиной его забейте!

Вечное солнце со мной умрет:

имя мое – бессмертье.

Из непролазных своих трясин —

топи, болота, ила —

так завещаю вам: бог един.

Имя мое – Сивилла.

3

Колыбельная Ариадне

Спи, девочка. Уходят корабли.

И небосвод бесчувственен и черен.

Не до любви, видать, не до любви —

не до ее цветов, плодов и зерен.

Спи, милая. Чернеют паруса

в морском опустошающем проеме.

И никогда уже – глаза в глаза.

И никого – насущней и весомей.

Спи, Ариадна. Ночь глухой стеной —

и ни рожка небесного, ни ветра…

Тебе вовек не быть ему женой.

Сестра твоя женою станет – Федра!

Спи! И во сне его отыщешь дом.

Во сне всегда все просто, по наитью…

… забудь того, кто был тобой ведом —

твоей живой, спасительною нитью…

4

Антиопа

Забыть изгиб спины упрямого коня,

что знали много лет мои тугие бедра,

секиру, стрелы, лук – все войны без меня! —

и, поступи лишась стремительной и твердой,

стать женщиной твоей, и кошкой, и цветком,

ловить тебя тайком в намеке, в блике, в звуке,

любить язык любви… особым языком

со мною говорят твои большие руки…

и бережно носить в себе дитя твое,

бояться одного: чтоб не осиротело…

из прошлого принять смертельное копье

за то, что предпочла изгиб мужского тела…

5

Федра

В мешок и в воду – подвиг доблестный!

Любить немножко – грех большой.

Марина Цветаева

Вдох – один – не дышать чтоб более…

не любить, коль не мне позволено…

и не жить, чтоб не жить соблазнами…

расскажи: неужели разные?..

вдох – еще – слов таких не вымолвить…

у богов мне тебя не вымолить…

ночь моя – чащей, гущей – зарослью…

день идет за разбитой старостью…

молода… тело – горы, впадины…

грудь спела, будто виноградины…

жаден рот… к поцелуям падкая…

крадено – значит, счастье сладкое…

истомил… сладостна меж бедрами…

помани – залюблю до одури!..

… небосвод к ночи кровью залило…

не к добру нынче это зарево…

выдох из мира – участь пытанных…

птица? плод? что там, в ветках миртовых?

много правд на земле – нет истины…

не дышать без тебя…

единственный…

6

Психее

Психея, душенька, к чему правдивый свет,

когда тьма и нежна к тебе, и так любовна?

К чертям все фонари и лампы эти все,

рождающие день и льющиеся ровно

на таинство любви – ее высокий бред,

на исповедь души (едва ли кто услышит).

К чему его лицо? Лица у мира нет —

дыханье есть. К груди прильни! Ты слышишь? Дышит!..

Для бабочки велик и непрогляден мир,

и хрупкое крыло его освоит вряд ли…

Струись в ночи змеей из всех поганых дыр,

чтоб не простить себе предательской той капли!

7

Леда

Сонные воды… тихая заводь…

блики кувшинок… липнущий зной…

ей, обнаженной, с лебедем плавать…

чтоб Андромахи слышался вой…

Сладкою мукой, древнею тайной

в теле послушном неги волна…

юная Леда с ним не случайно…

десять лет длиться будет война…

Робость и ропот… руки вкруг шеи…

плен этой страсти вязок, как ил…

в нежное лоно – теплым елеем…

чтобы, пронзенный, рухнул Ахилл…

Шепот и шорох…

пламя и пена…

кто-то – в бою, а кто-то – на дне…

вечная песня мира – Елена —

вечную Трою сгубит в огне…

8

Кассандра

От многой мудрости много скорби,

и умножающий знание умножает печаль.

Соломон

Но мщение судеб пророкам:

Все знать – и ничего не мочь.

Дмитрий Мережковский

Я – иная. Я пророчу:

горе вам и горе мне!

Птицы, выклюйте мне очи:

Троя славная в огне!

Изведите, боги, брата.

Он – погибель, я – пророк!

Перед тем и ляжет Спарта,

в ком бежит любовный ток.

Он с Еленою в дороге —

шлите бурю кораблю!

О, убейте брата, боги,

или я его убью!

Знаю: Трое нет спасенья.

Слышу, слышу голоса…

О, лишите, боги, зренья!..

Море, в море – паруса.

Кони, копья – рой за роем —

нет воды и нет земли!

Перед теми ляжет Троя,

чьи сжигали корабли.

Расцветает зло и жутко

пурпурный цветок – огонь.

Им, лишившимся рассудка,

деревянный нужен конь!..

… И душа, придя в сознанье,

успокоится едва ль…

Не давайте, боги, знанье

умножающей печаль…

9

Елене

О юноша, любить – как это мало.

Хоть жжет напев уста тебе – забудь,

что ты запел. Проходит все на свете.

Райнер Мария Рильке

Вернись, Елена, пока не поздно.

Еще твой муж не стучался в дом.

Не покидают так подло гнезда,

не все так плохо в краю родном.

Любила руки, знавала ласки,

и тело помнит: из двух в одно —

в тот душный омут и в плен тот вязкий —

все глубже, глуше – на дно, на дно…

… на дно оврага, той жадной ямы,

что переходит в троянский ров —

дар Афродиты… и смерть Приама —

один из брачных тебе даров.

Мир, не видавший кровавых зарев,

едва ли всполох тебе простит,

разъявший небо, и запах гари,

и этот горький любви мотив,

прах легендарных своих героев…

Любовь в сравненье с бедой – каприз…

Вернись, Елена! Спаси ты Трою,

коль не спасает ее Парис…

10

Ифигения

Ветер, ветер —

На всем божьем свете!

Александр Блок

Прийти для ветра в этот алчный мир —

соленою слезой, щепоткой пыли —

чтоб паруса – вздувались, греки – плыли

и славили божественный эфир.

Для сквозняка явиться. Чтоб испить

свой день последний, солонее соли, —

вина пьяней последний день на воле —

чтоб парусам – вздуваться, грекам – плыть.

Забыть отца, и мать, и речь, и дом

для диких скал обветренной Тавриды

и в жрице ненасытной Артемиды

не узнавать себя уже потом…

Рассеяться – как ветер по лесам…

Елена – грекам, ветер – парусам…

11

Лаодамия

Все так же, так же в морскую синь

Глаза трагических героинь.

Марина Цветаева

В моей крови – твоя река.

Мой мир оглох без слов и песен.

И, превратившись в память, тесен

стал этот мир. Издалека

гляжу на сорок кораблей —

бессмертие в Эгейском море…

На гибель верную – о горе! —

когда-то стала я твоей!..

На краткий миг – на три часа —

явить твой стан давно не гибкий…

О мужество, что горше пытки, —

взглянуть в незрячие глаза!..

Танцуй, пылающий цветок!

Лоза сухою стала веткой.

И так случается нередко,

когда заглохнет кровоток.

Греми, тяжелая река,

стреми невидимые воды,

где ни прощенья, ни свободы

не обещают берега…

12

Андромаха. Мольба о крыльях

Но в полдень, в час наитяжелый снова

взбурлило море и на тот же берег

дельфина выбросило – он был мертв

и окровавлен.

Райнер Мария Рильке

В горницах ли, в гробницах —

мне все равно, где быть.

Жизнь умерла в глазницах

вместе с простым – «любить».

Красную вижу Трою

даже в кромешной мгле.

Пусть и меня зароют

в мертвой моей земле.

Руки навек вкруг шеи —

их не разнять врагу…

Только одно умею:

верною быть могу.

Облако дождик носит,

яблоня носит плод…

Что же никто не спросит,

как мой сынок растет?

Нежная, глажу, глажу

Гектора – пусть уснет…

Не изменила даже

мужнин прекрасный рот

смерть, что во мне пустыней…

тихого упокой…

Руки мои пустые —

надобы никакой…

В горницах ли, в гробницах…

в муках тем птицам биться —

в Троях своих, в Путивлях —

в вечной мольбе о крыльях.

13

Брисеида. Плач по Ахиллу

Я с тобой до ржавых глин…

помни жаркие ладони,

ночи, синевы бездонней…

я – одна и ты – один…

Мне не знать иных имен —

лишь твое, что ветер носит,

рот мой немо произносит…

это имя – вне времен…

Жалоба бездомных губ,

одичалых и голодных,

пьяных от тебя, свободных…

как губам ты этим люб!..

В крик изодрана гортань…

у простершейся над степью

по тебе и очи слепнут…

слез в очах ослепших – всклянь…

Будешь ты стрелой сражен…

будет город в прах сожжен…

но не будет, боги, равной

мне, счастливейшей меж жен…

14

Филлида

Мрачна фракийская земля.

Окутан берег в муть и морок.

И в полнолунье слишком горек

вкус миндаля.

Миндаль, одетый в цепкий

плющ,

давно не помнящий Филлиду,

пропитан болью и обидой…

вкус вездесущ.

И с тенью Тартара в очах,

еще не верящий в потерю,

твой Демофонт шагнул на

берег…

миндаль зачах…

И о́бнял омертвелый ствол,

как о́бнял бы свою Филлиду,

когда бы о́тнял у Аида…

миндаль расцвел.

15

Навсикая

Я открывал

Вечно женское только в тебе,

Навзикая…

Егише Чаренц

Пена у ног морская.

Девушки встали в круг.

Ласточкой Навсикая

в стае своих подруг.

Весело, звонко скачет

и по волнам скользит

солнцеподобный мячик.

Солнце вошло в зенит.

Из травяной постели,

словно соленый бог,

с тиной на стройном теле…

Только один глоток

соли, что жгуч и сладок…

Взгляд, что с небес огонь…

В шепоте мягких складок

путается ладонь…

Водоросли, ракушки

мне б по одной снимать…

В спальне пустой подушки

жадно потом сжимать…

Только одно касанье…

запах его волос…

Сущее наказанье:

ветер корабль унес

в старость, где Пенелопа,

и возвратит едва ль

голос, как моря ропот,

губы его – миндаль…

Долго белье стираю —

надо бы поскорей…

…Помнит все Навсикая.

Спит еще Одиссей…

16

Пенелопа

Ослепла даль. И горизонт линялый

не радует разнообразьем цвета.

Бунтует море: катит вал за валом.

Ни знака Одиссея, ни привета,

ни поступи, ни голоса, ни взгляда…

Как будто я ослепла и оглохла.

Как будто не живу, а где-то рядом.

Собака, что ждала, и та издохла.

Сидеть и ткать – и день-деньской за тканьем,

а ночью распускать ту паутину.

Изысканней найдешь ли наказанье,

бесцветней и безрадостней картину?

Цвета печали – серый, серый, серый —

с оттенками – от светлого до темных…

Полжизни ожидания – для верных,

особенно для тех, кого не помнят.

Едва ли дарит ласки только море

упругому, отзывчивому телу…

А у меня – троянский пепел в порах,

все высохло внутри, окаменело.

И странный старец, жалкий и облезлый,

на коего я глаз поднять не смею:

его глаза – тоскующие бездны, —

не может быть, о боги! Одиссеем…

17

Дидоне

Не суждено, чтобы сильный с сильным

Соединились бы в мире сем.

Марина Цветаева

Эней, что ветер…

Путь его морей

немного растрепала только буря…

И он в соленой зыбкости лазури

уверенней, чем на земле твоей

обетованной…

Гость, любовник, бог…

А ты врачуй его от черной порчи.

А он и прозорливее, и зорче:

в кармане ветра – тысячи дорог…

Разумно строен гордый Карфаген,

но не нашлась, увы! для ветра гавань.

И в голове у ветра – не дырявой —

мурлыкает мотивчик перемен,

а остальное – в сущности – мертво.

Обузой для тебя – душа и тело…

…как своего костра не разглядела

при первом дуновении его?

Эней, что ветер…

18

Эвридика. Внутренний монолог

Она укрыта девственностью новой

была; смежилась женственность ее,

как лепестки цветка перед закатом…

Райнер Мария Рильке

Дальним эхом, отголоском

за Орфеем – тих мой шаг —

призраком, послушней воска,

сквозь Аидов полумрак.

Мне забвенье винным соком,

растекаюсь пеленой…

Мнится, мнится: в дне далеком

не была ему женой.

Вестник он иных верховий —

не летейских стылых вод.

И в его горячей крови

нет летейской – не течет!

Речь его слепым пожаром,

а касанье, точно ток…

Мне милей его кифары

асфоделевый росток.

Отзвуком я, бледной тенью

за пришельцем – тих мой взгляд —

по камням и по ступеням,

чтоб вернуть его назад.

Шелест платья… Камень лижет

несговорчивый подол.

Вверх ступени… свет все ближе —

зло, горчайшее из зол!

Бестелесность… бессловесность…

беспросветность… век бы шла

в неизбывность, в неизвестность…

оглянулся… довела…

19

Алкиона

Пусть будут нам венцы из мертвых асфоделей.

Л. Рыдл

Косы не расплетать: нет той руки,

которая волос коснуться вправе…

и если все ж Харон той лодкой правит,

то знаю я название реки…

не будоража тайных, тихих смут,

прозрачных и дымящихся в них теней,

проникнуть в плоть цветущих там растений,

в лугах, где те растения цветут…

стать асфоделью – траурным цветком,

вбирать дождя живительные струи

всем телом, как вбирала поцелуи

того, о ком нельзя уж языком

земным и человечьим – бесполезным…

косы не расплетать…

последний мыс…

еще не зимородком – камнем вниз,

коль не смогла сберечь его от бездны…

косы не расплетать…

нет той руки…

20

Даная

Смиренье… Забиться средь сумрачных впадин.

Со склепом сродниться (до юности жаден!),

врасти в его своды, беззвучно стеная…

Невинная, дивная дева Даная.

Смятение… Стены изрыты очами.

Дни слепорожденные стали ночами.

Скрестившая руки над бездной, нагая…

Бессмертная, вечная песня – Даная.

Томление плоти. Зов в жилах, под кожей…

Даная на брачном затихшая ложе

в предчувствии чуда (счастливый – свободен!) —

дождя золотого меж жаждущих бедер…

21

Антигоне

Уйдешь, придешь и дорисуешь танец.

Райнер Мария Рильке

День – холмам и ночь – пещерам —

бесконечен трудный путь.

Но, на мир слепой ощерясь,

полюбить не позабудь

этот вкус родной и горклый

(мир тебе – любовь и кров).

И не зря в твоих аортах

бьет шальная эта кровь…

Девочка совсем – тростинка —

в куклы бы тебе играть.

Поперек – твоя тропинка,

вдоль – закон, и власть, и рать.

Вынесешь ли эти глыбы?

Выдюжишь? Два бугорка —

грудь твоя… несет погибель

эта бурная река…

Завивай густые кудри,

в зеркальце весь день дивясь,

мажь курносый носик пудрой…

Не к добру со старцем связь.

«Будь разумна, Антигона», —

целый мир тебе поет.

Слышишь, белая ворона?

Это камнем вниз полет…

И при жизни он был трупом:

жизнь его и мрак, и смрад.

Что так глупо, что так тупо

ты твердишь, что он твой брат?..

Будто выбрана из сотен…

словно свежая струя…

Антигона, «анти» – «против»…

Сжалься, девочка моя…

22

Галатее

Ты сбудешься. Как дождь. Как снег. Как сон.

Чем глубже в дождь, тем радуги яснее.

Предрешено: он – твой Пигмалион,

ты – космос, или просто – Галатея.

Ты сбудешься. Немотствует восток.

Молчит резец, кость в темноте белеет.

Но сон Пигмалиона неглубок.

Ты для него манок. Ты – Галатея.

Ты музыкой томительной в руках —

и с каждым днем все ярче, все звучнее.

Ты – зов. Ты – глубина. Ты – тайный взмах.

Ты – женщина. Ты – небо, Галатея!

Ты сбудешься! Соблазн любви велик.

Из смертных кто еще из кости ожил?

Он даст тебе и плоть, и дух, и лик.

Вдохнет тебя – и выдохнуть не сможет…

Столичные строфы

Евгения Онегина. г. Москва

Об авторе:

Евгения Онегина – 25-летняя московская поэтесса крутого нрава, никогда не лезущая за словом в карман.

Променяла Петербург на Москву по любви, работает в офисе, пишет стихи в заметки телефона и ездит на метро.

© Онегина Е., 2015

Столичные строфы

моя девочка снова тиха

и уставилась перед собой.

а причиной какой-то нахал,

проходимец, поэт и бэдбой.

ее ангел почти бескрыл

в человеческой мясорубке.

он вчера еще рифмами крыл,

а сегодня бросает трубки.

моя девочка, скоро зима.

хватит думать о той весне.

если вдруг опротивеет тьма,

ты посмотришь – и выпадет снег.

если вдруг опротивеет день,

если станет, как в штате Айова,

ты запрыгнешь в метрополитен —

и, конечно, на Воробьевы.

вспоминать и курить и молчать,

копошиться в утробе лет.

помнить запах его плеча

и пытаться забыть силуэт.

моя девочка снова тиха.

снова осень по календарю.

умоляю, не верь стихам!

я тебе как поэт говорю.

«Благодарна: внутри – too much…»

благодарна: внутри – too much.

мое сердце – в хромом пике,

этот наглый упругий мяч

в невозможно красивой руке.

благодарна барьерам стен

(все барьеры у нас в голове):

ночью – всмятку мозг и постель,

а на завтрак – его «привет».

благодарна, что сквозь меня

смотрит, будто бы не у дел.

четверть года бояться обнять,

в двух шагах дрожа, – не предел.

благодарна, что все еще

в вечной драме to be – not to be

я способна, способна – вот черт! —

слишком сильно кого-то любить.

«Роллеры машут крыльями, будто на юг…»

роллеры машут крыльями, будто на юг.

я собираюсь с силами, будто на север.

плеер в ушах – моя личная Гамаюн.

я разучилась дышать в унисон со всеми.

эта река в огнях приглашает жить:

здесь умирает тяжесть домов высотных

в вечности талых льдов. она принадлежит

женщине-тайне, в чьей сказочной подворотне

быть ослепленным и пойманным в свете фар —

адреналин и раж для почти любого.

это как взять свою лучшую верхнюю фа

в пафосном зале бессмертного Карнеги Холла.

чуткость и страсть – вихрастая голова,

это безумие в ней: подождать и в омут.

ради нее извивается муть-Москва,

чтоб она пела по нервам всему живому,

и полноводный голос чтоб не стихал…

теплый квадрат окна потемнел в квартире.

дремлет поодаль, свернувшись змеей, река.

женщина-тайна спит. сладких снов Земфире.

«Мне нравится, что вы больны не мной…»

мне нравится, что вы больны не мной,

а я – чуть нерешительнее танка.

мне нравится, что я больна Невами,

а в бронхах так и плещется Фонтанка.

мне нравится срываться, городам

дарить свою свободу и бессилие

и понимать, что вас я не отдам.

как слезно бы об этом ни просили.

мне нравится, что вы кричите мне

всей сдержанностью взгляда-полужеста,

что вам в муниципальной тишине

не скажут: «поцелуйте же невесту».

спасибо вам всем сердцем, но без рук,

чтоб вдруг вы не подумали дурного,

за то, что засыпаю поутру,

лишь только забывая вас по новой.

я вру и не краснею, без волны.

земля – тяжелой твердью под ногами.

я в бешенстве, что вы мной не больны.

и на ножах с обеими Невами.

«Мой герой распыляет hugo…»

мой герой распыляет hugo

на прожилки красивой шеи.

мы невидимы друг для друга —

для меня мой герой совершенен.

бледной коже не нужно юга.

лед во взгляде дробит стекло.

я смотрю на него как на друга —

иногда прошибает: неплох…

я стараюсь дышать ровнее —

он легко соблюдает границы.

но вдобавок к прекрасной шее

у него, черт возьми, ресницы!

идеально очерчены скулы.

непосредственная улыбка.

я из сытой и стильной акулы

превращаюсь в наивную рыбку.

замыкаюсь в порочном круге.

но его не смутит вопрос

о парфюме. «да, это hugo».

мой герой – идеальный босс.

«Между мной и всеми ними…»

между мной и всеми ними —

пропасть величиной с Огайо.

моя грусть потеряла имя,

она стала совсем другая.

я влюбляюсь в уличных мимов

на минуту, как навсегда.

ради красок лица без грима

я готова себя отдать

за улыбку, печаль и даром.

ощущение быть живой —

на кусочки хрустальным шаром

разлетаться по мостовой,

по булыжникам в Камергерском…

да, во мне слишком много крови.

у меня слишком много сердца,

и от этого вечно кроет.

мои сны – на полотнах Магритта,

я летаю над темной Москвой,

я и Мастер, и Маргарита,

я преступник и городовой.

и без разницы, что нет награды.

и без разницы, что в конце.

на Кузнецком на летней веранде

я почти что познала дзэн.

этот город и гол, и жарок.

я уже не вернусь назад.

это мой предсмертный подарок,

это мой идеальный ад.

«Если эспрессо, то залпом…»

если эспрессо, то залпом.

не из-за горечи. вкусно.

если бросать, то внезапно.

если рубить, то с хрустом.

если спускать до копейки —

то непременно красиво.

если просить об опеке —

то у недюжинной силы.

если рыдать, то в голос.

если сбегать, то в Питер.

если под плеть, то голой.

вы же не запретите

жадно везде соваться,

быть озорным мальчишкой.

если страдать, то в двадцать.

если любить, то слишком.

«Твои слова смешались с кровотоком…»

твои слова смешались с кровотоком.

проникли прямо в сердце. ядовито.

немного подлатаю жилы тонкие —

и втридорога двину на «авито».

а кто-то купит, будет даже счастлив:

«смотри, почти что новое!» как будто,

забыв свою глухую непричастность

к его грехопадениям и смутам.

и будет радоваться сбоям пульса,

смотреть благоговейно-неподвижно,

вдыхать тепло, шептать «ты не волнуйся,

я никогда не брошу не обижу».

он будет безопасным и надежным.

удачная продажа. не болит. и

я успокоюсь. вот тогда, возможно,

с тобой мы наконец-то будем квиты.

«Весна выгоняет пары…»

весна выгоняет пары

из кинотеатров.

в подземке не строят гитары.

без медиаторов

от трения рвутся волокна

твердеющей кожи.

и ты во мне. крепко. плотно.

«да, я тебя тоже»

«…поезда позади – и что же?»

поезда позади – и что же?

на кого я теперь похожа?

и во что я теперь не верю?

и неверие – почему?

поезда позади – и ладно.

все выходит мирно и складно

и, казалось бы, вроде верно

для приехавшей ни к кому.

поезда позади – теперь что?

очень странно на этой конечной:

здесь за временем гонятся люди,

и никто не питает иллюзий,

а на деле боится вслух

их признать – показаться чище,

в этом сказочном городе шлюх

и – с таким же доходом – нищих.

«я в порядке» – звучит как шутка.

мне, признаться, немного жутко

осознание промежутка

(в то же время – финала) в форме

металлических нервных колец.

но я рада. теперь я здесь,

в этом городе битых айфонов

и – значительно реже – сердец.

Письма для Гленды

Елизавета Веселкова. г. Санкт-Петербург

От автора:

Мне 26 лет, я родилась в уральском городе Екатеринбурге. Окончила филологический факультет, а значит, не только не могла удержаться от соблазна бумагомарания, но была на него практически обречена. Окончив университет, неожиданно переехала в Питер. Признаюсь, что это удивляет меня до сих пор. Искать в написанном мною мой родной город бессмысленно – его там нет. Однако все чаще и чаще лучше всего пишется мне там, где я выросла. Может быть, это значит, что юность осталась позади. Питер – это моя влюбленность, которая не могла бы быть такой глубокой, если бы сквозь лицо города не просвечивали лица тех, кого я люблю; живущих в нем – близких и далеких.

Я часто посвящаю свои стихи. Для меня это – все равно что сделать подарок. Стихотворение может быть написано о ком-то совсем другом. Заставить меня захотеть посвятить вам стих очень просто – достаточно, к примеру, просто меня смутить. Или усмехнуться мне в ответ. Или сказать, что вы тоже любите этот фильм.

Если убрать эмоции – останутся детали. Я мало публиковалась. Я больше люблю общаться с музыкантами, чем с поэтами. Я знаю, что мои стихи больше нравятся женщинам, чем мужчинам. И я очень благодарна моей семье – никакой университет и никакой выбранный на карте город не помогли бы мне так, как она.

© Веселкова Е., 2015

«Полюс за полюсом, стих за стихом…»

Полюс за полюсом, стих за стихом.

Крошки сметая со скатерти пыльной,

День проскользнул – невесомый рассыльный,

Веруя в дружбу, стремясь за грехом.

День промелькнул, как любовник спеша

К женщине, сонно глядящей в пространство —

Не различая заснеженных станций,

Пеплом себе на колени кроша.

От Пенелопы до острова сна,

От арифметики – к синусу бреда.

Он подгоняет состав. Он приехал

В город, в котором почти не дышал.

Серый и знобкий, вокзальный рассвет

Он пронесет с собой прямо до дома.

Жизнь протекает – законами Ома,

Джоуля, Кельвина? Он не поэт.

Жизнь протекает – остывшей водой,

Сессией, квестом, ночным недосыпом.

Он что-то важное мимо просыпал

И, как обычно, прошляпил билет.

Выйди, пойди по пустой мостовой.

Пиво в ноябрьском заснеженном парке…

Год догорает, но как-то насмарку

И не всерьёз попрощавшись с тобой.

Год догорает. Домой, так домой.

… Женщина спит, занавесив окно,

Руку прижав к подлокотнику кресла.

И по-кошачьи нагретое место

Ей возвращает по кругу тепло.

«Из бабочки выходит серый волк…»

Из бабочки выходит серый волк.

Из девочки выходит чудо в перьях.

Рождественский и золотой глоток

Тайком от всех под праздничною елью.

Из девочки выходит – пустота,

Как карлик из планеты по соседству.

А мне искать исчезнувшую дверцу,

Стучать в ничто и помнить никуда.

Стучать… откроет дверь босой,

Худой, лохматый, джинсовый подонок.

Вот о таких и говорят – «ребенок,

Но, черт возьми, какой-то непростой!»

И будет новый дом, и новый хлам,

И новые привычки за обедом.

Тот, кто предаст, тебе протянет хлеба,

А женщина вина плеснет в стакан.

Ты станешь уксусом, полынью, лебедой,

Признаньем в соблазнительной измене,

Ты вытечешь на сжатые колени

С младенцем вместе вылитой водой.

Я что-то вам обоим напишу.

Я буду звать его на чай и даже

С ним как-нибудь за чаем согрешу,

Зачем не зная. Может быть, из блажи,

Из той убогой ревности навзрыд,

Что хочет хоть понять – ну в чем тут дело?

Что за секрет, что у тебя болит?

И что там я такого проглядела?

Так все исчезнет, ничего не будет.

И только в глубине ее зрачка

(Как бы на рыжем, полинявшем блюде)

Останется и музыка прелюдий,

И примиренье первого толчка.

«И пальцы были сном смешным…»

И пальцы были сном смешным,

Коротеньким, чуть-чуть усталым.

На них топорщились легко

Два перстня – вянущих кристалла.

Два умирающих цветка,

Два сна в оправе неумелой

Смотрели влажно и светло,

Нагревшись на хозяйском теле.

Как голубела бирюза,

Как черен был гранат горячий!

Как пахнет морем от руки,

Как солон рот того, кто плачет!

И как не вынырнуть назад

Из тишины прикосновений:

И страшен пагубный гранат

И раковин немое пенье.

А дальше, задавая ритм,

Выпрашивая полномочья,

Маячит нежный чей-то лик

И взгляда отвести не хочет.

Зеркальный мальчик – твой двойник —

Иль женщина с усталым взглядом

Прильнут к тебе: ни книг читать,

Ни обниматься с ними рядом

Нельзя: замучают зазря,

Лишат избранника рассудка,

Но в темный сад под взором их

И сладко выходить, и жутко.

И пляж пустой начнет манить,

И зелень зеркала дневная…

Они вошли – и стали жить,

Твои слова перенимая.

Так, в звоне летнего житья

Сроднишься с ними: кожа к коже.

И лопнет вдруг металл оправ,

И камни выпустит наружу.

Сидеть вот так бы в тишине,

Как в ожидании исхода,

И алой искоркой кольца

Дразнить увертливую воду.

Чтоб на синеющей сосне

Кукушка спорила о вечном,

И с Ваших пальцев бирюза

Стекала в медленную речку.

«Сожми меня в нагревшейся ладони…»

Сожми меня в нагревшейся ладони:

Оттают пальцы, дернется щека.

Внизу текла, как водится, река.

Мы – целовались на заросшем склоне.

Просыплется сквозь пальцы, как песок,

Наш сонный день, испачканный травою.

И этот идиллический кусок

Я заберу когда-нибудь с собою!

И вспомню, собирая чемодан,

И этот холм, и пригород, и речку…

Распухший рот, разобранный диван

И бесконечный августовский вечер.

«Дворик Смерть и улицу Прощаний…»

Дворик Смерть и улицу Прощаний

Он рисует, стоя у залива.

Эй, художник, нарисуй попробуй

Нас двоих, сидящих на карнизе.

Когда природа делает прыжок,

Тройной кульбит – и кланяется в зал,

Ты видишь не табличку «Ад» иль «Рай»,

А попросту – обычнейший вокзал.

Вот очередь, вот пирожки и квас,

Вот выход на платформы вдалеке.

А вот она: не поднимая глаз,

Пришла к твоей притронуться руке.

Последний раз! Вот вы идете с ней.

Ты говоришь: но где же ты была?

Как странно нам прощаться здесь с тобой,

Когда такие помним мы дела!

Подъездов темных нежное нутро,

Кинотеатры, скверы и дворы,

Пощечины, томленье у метро

Как часть не нами начатой игры.

Снег, поцелуев сумрачную рать,

Тюльпаны с клумб, сады, колокола…

Как много я б хотел с собой забрать!

Но ты мне – ничего не отдала.

Владей, владей. Без страха и стыда

Все забери, все унеси с собой.

Пускай роняет легкая рука

Шиповник алый, пепел голубой.

Пускай притронется к цветку, смычку,

Головке детской, маминой щеке.

Так бабочка спускается к сачку,

Самоубийца движется к реке.

Нарушен стройный горделивый ряд,

Уходит плавно из-под пяток твердь.

И птицы вместе с ангелами спят,

Не помня про сегодняшнюю смерть.

«Шиповник алый – на плечо…»

Шиповник алый – на плечо.

Янтарь ворованный – на шею.

Я – новобранец. Я терплю

Дожди, пощечины, траншеи.

И с губ сорвавшийся укор,

И взгляды – «чем он пригодился?»

Но горд я, как наследный вор,

Наследного сместивший принца.

Герр генерал! В твоем строю

Я ниже всех и неумелей.

И маки душные цветут

И прорастают в слабом теле.

И колют злобные глаза

Моим завистникам и гончим.

И пышут жарко на груди

Моей ингерманландской ночью.

Твой дом так тих! Собачий вздох

С циновки на полу у двери

Доносится едва… В саду

Украдкой скрипнули качели.

И нет ни мира, ни войны,

Ни покаяния, ни страха.

И жжет мне грудь в преддверье пуль

Заговоренная рубаха.

И кошка злобно щурит глаз,

Как будто чует мертвечину.

Герр генерал! Что ваша дочь?

Какой ей будет муж по чину?

Сейчас она лежит со мной,

Блестя и животом, и грудью.

Она умна, а я – кретин,

Она инфанта, я – отродье.

И в этом есть особый шарм.

Особый смысл, не видный глазу.

Ей мало лет. Она пьяна,

Из губ моих вкусив заразу.

И я люблю ее такой.

Орел с фуражки давит, давит.

Я с непокрытой головой

Бегу во сне. Мне сладок гравий,

Песок, дорога… Я ушел!

Ушел. Ее забыл я сразу.

Я вспоминаю так давно

Одну услышанную фразу.

Про то, что время целовать

И уклоняться… Так и было.

Я уклонился от любви,

Которая меня хранила.

И время капает в ладонь,

И новобранец спит в траншее.

Аквамарин – в глазах твоих.

Янтарь обугленный – на шее.

«Ружьецо-то возьми, дорогая, нажми на курочек…»

Танцы у окна, голубые плечи.

Синяя луна, желтый человечек.

Ружьецо-то возьми, дорогая, нажми на курочек.

Мы давно не стирали на речке кровавых сорочек,

Мы давно не копали, не мяли тяжелую глину.

В грудь не можешь – зажмурься,

прицелься и выстрели в спину.

А любовь – что любовь? Погорит, поискрит да остынет.

Можно выстрелить так, что никто никогда не подымет.

Не подумай, что встану: не встану и сниться не стану.

Серебро на лету, вот и пули сбиваются в стаю.

Догоняй! Новый год разбросает свои мандарины.

Елки вынесут прочь и погасят надолго витрины.

Пробежит запоздалый трамвай до ближайшего парка,

И от близости чьей-то вдруг станет дремотно и жарко.

Визг коньков на ветру, оседание огненной пыли,

Ледяные цветочки, снежинки на братской могиле.

И под лестницей школьной кружение в медленном вальсе,

До рассвета, который никто никогда не погасит.

Ленинград за окном весь испачкан в небесной лазури.

Кто-то выйдет на лестницу, встанет, устало закурит.

Кто-то выглянет вслед: ну и ночка сегодня, ребята!

И вернувшись назад, улыбнется гостям виновато.

Так не плачь! Что ж ты плачешь о том, что минуло?

Было – сгинуло, будет – так ветром надуло.

Не стыдись ничего. В этом вихре из рук на постели

Пляшет солнечный март и поют голубые метели.

Бродят тигры и волки, и сойки веселые скачут,

По проспекту летит без оглядки резиновый мячик.

И гитарный аккорд, взятый робко, становится громче:

Ночь прошла. Здравствуй, утро. Ты будешь короче.

Кони

Все оставить за дверью, войти в нежилую квартиру,

Что мешает – убрать с себя прочь и остаться в тиши.

Гаснет свет – и пускаются кони по кругу,

Тело глупое прочь изгоняя из робкой души.

Так уходят навек, утомившись от встреч нежеланных,

Так на небе воюет с чертями небесная рать.

Скачут кони и сыплют алмазами раны,

Скачут кони, и их никому не догнать.

Море черное лижет со страстью раздетые скалы

И впивается в каждый изгиб, и ласкает волной.

Это кони твои отдышались и ждут переправы —

Переправы на берег, где ждет их хозяин другой.

Приплывут и на остров сойдут, ожидая приказа,

Не заметив, как злобно глядит на них местный народ.

Будут нежно косить на него перепуганным глазом,

Под удары подставив ему беззащитный живот.

Дребезжит по проспекту возок мимо труб и киосков,

Мимо парков, вокзалов, базаров, резных фонарей.

Я тебя отыскала во сне, это было непросто,

Это было так стыдно – стоять у закрытых дверей.

Я стояла. Пустяк. Ничего. Перетерпится осень,

И настанет зима – краснощекая, злая, с трезвоном саней.

Будут чай распивать, будут мыть за столом мои кости

И дивиться, что небо становится ниже, весомей, синей…

Лягут спать – небо рухнет на них и раздавит,

Но они как железные встанут средь груды камней.

Я сижу – вся в осколках, в созвездии ран и царапин,

Вся в рубинах, разбрызганных скачками ваших коней.

«Загорится и скроется…»

Знакомый двор, коммуналочка, звук скрипучий

Извлечь из шкафчика с фотографиями артистов.

Ноябрьский вечер. По проспекту проходит мальчик

С глазами сумасшедшего декабриста.

Загорится и скроется,

Промелькнет – и уйдет:

Лик замурзанной троицы,

Голубой вертолет.

Сумрак серый, опущенный

Над землей, над тобой.

И кустарник, заснеженный

Терпеливой зимой.

Эти пальцы горячие

У меня на висках:

Злые, нервные, зрячие,

Как собаки в кустах.

Нет, не рвут, но – обнюхивают:

Проверяют на вкус.

Изнутри, по изнаночке

Разрезают арбуз.

О, скрипач несговорчивый,

Что играет на мне —

Привяжи меня накрепко

К онемевшей струне.

Чтоб ни слезть, ни уверовать,

Ни отдать, ни украсть.

Вот собаки опомнились

И разинули пасть.

Я танцую, я плаваю,

Я всесильный игрок.

Под неловкими пальцами

Распустился цветок.

Загорелся, задвигался:

Мертвым был – и ожил.

Изумрудный, коралловый,

Наточивший ножи.

Повернись ко мне профилем,

Встань немного левей.

Свет софитовый движется

За фигуркой твоей.

Ты прозрачна до странности,

Хоть телесна вполне.

От печали – до радости,

От тебя – да ко мне.

Видишь, серьги забытые,

Проездной на метро.

Что еще нам положено?

Никого, ничего.

И зима, воспоследовав

По знакомой тропе,

Осторожно и вкрадчиво

Прикоснется к руке.

Закидает отчаяньем,

Снегом, шалой листвой.

Нагадай мне случайную —

Ту, что будет со мной.

Созвездие Гончих Псов

Было дело – случилась зима.

Город спал под кружение снега.

И мерцала далекая Вега,

Странным светом лаская дома.

Мы пошли не со всеми, а в парк,

И, считая увертливых белок,

Целовались под мостиком белым,

Выдыхая сиреневый пар.

Пела скрипка – о хлебе земном,

О разлуке, о доме родном,

И о том, что зима, и о маме,

И о том, что мы снова вдвоем.

… там, в небесах горели будто ртуть

Две звездочки прозрачно-голубые:

Две безбилетницы, две легкие борзые

В погоне вечной надрывали грудь.

Они неслись – и застывали все,

Вдруг улыбаясь странною улыбкой…

О счастье, ты – увертливая рыбка:

Плеснись еще в каштановой косе!

Махни рукой, откликнись, помаячь!

Хотя бы издали… Друг друга мы не слышим.

Вот звездный кот, вот золотые мыши,

Вот и луны повесившийся мяч.

Две девочки, две прядки над одной

Раскрытой книгой под названьем Небо.

Одна светить должна, другая – снегом

И пылью плакать, позабыв покой.

Два волчьих сна, два волчьих сосунка,

Влюбленных в ночь, в метель, в круженье вьюги.

Вы парочкой шатались по округе,

Не чувствуя, как связь была тонка.

«Созвездье Гончих Псов – вот наш приют.

И, содрогаясь пыльными боками,

Мы кубарем летим под облаками,

И ищем то, чего нам не дают».

«Тогда весь год мы верили: пройдет…»

Тогда весь год мы верили: пройдет

Суровость осени и бормотанье весен.

И будет август: розовое дно,

Пещера десен, языка вино,

Прощанье с тем, кого любить не просим.

Тогда весь год тянулось небо к нам.

В минувшее распахивались двери.

И ангел нам в кредит, но все же верил,

Хоть морщился от пошловатых драм.

Как в раковине, множились миры,

Синели дали, реяли соцветья.

И гроздьями срывались вниз созвездья,

Летя как мяч в объятья детворы.

Желтел закатный диск, цикады пели,

И в мире наступала тишина —

Старозаветная! Мы вряд ли бы сумели

Вам рассказать о ней, восстав от сна.

Мы спали, обнимаясь всем, чем можем,

Переплетясь, как гибкие цветы.

И запах – горьковатый и тревожный

Шел от густой, тягучей темноты.

Как розы в вазе узкогорлой, длинной,

Чуть пьяные от близости вина

На белой скатерти, мы, жаждою томимы,

Друг другу губы подставляли: «На!

Возьми меня, целуй, ласкай, измучай!»

Наивно приближались мы к любви…

И шли стада, и плыли корабли

По небу в изумительнейших тучах.

Ты не любила это все. Рукой

Ленивой прикрывала шторы.

И мир – плыл мимо: злой, шальной, веселый,

Но не желавший никакой другой…

Он мне шептал: оставь ее, забудь!

Ее потуги, странности, привычки.

Ее побеги в поздних электричках —

Куда глаза глядят, куда-нибудь!

Иди за ней, ложись на снег спиной

И жди ее – упорно, одержимо…

И может статься, под твоей рукой

Вдруг распрямится сжатая пружина.

Камера-одиночка

Игорь Печерега. г. Санкт-Петербург

Об авторе:

Игорь Печерега родился в п. Рускеала в Карелии 5 декабря 1970 года. Сидел в тюрьмах в общей сложности 15 лет по статьям о наркотиках – большую часть стихотворений написал по ту сторону колючей проволоки. Вышел в марте 2012 года, теперь живет с женой Аленой Печерегой в Санкт-Петербурге. Поумнел и стал «чистым» («чистый» – человек, сознательно живущий без наркотиков и алкоголя) человеком.

Публикация производится по инициативе общественного движения «Чистое небо над Санкт-Петербургом», созданного Михаилом Пестовым, другом Игоря Печереги. Основная идея движения – «чистое» творчество, без наркотиков и алкоголя.

© Печерега И., 2015

Камера-одиночка

Змеи, жабы, слизь и влага.

Прокаженная судьба.

Вот теперь – моя ватага.

Вот теперь – моя изба.

Нет ни выхода, ни входа.

Ни дверей нет, ни око́н.

Где ты, жалкая свобода?

Где ты, призрачный мой сон?

Только мне не одиноко.

У меня теперь внутри

Брызжут в сердце гнойным соком

Змеи, жабы, упыри!

Не согреться больше светом

Дорогих мне сердцу лиц.

Для меня отныне нету

Никого милей мокриц.

Может, свистнуть что есть мочи,

Бросить вызов тишине.

Только чья-то смерть хохочет

Мертвой тенью на стене.

Или крикнуть что есть силы

И спросить свою судьбу:

Далеко ли до могилы?

Или я уже в гробу?

Тоска

Затуманенным взором

Сумрак ночи ласкал.

Сквозь оконные шторы

Просочилась Тоска.

Подошла, села рядом.

Из-под длинных ресниц

Обвела томным взглядом,

Бездной черных глазниц.

И чуть слышно спросила:

«Что, заждался, родной?!

Я тут рядом бродила,

Что-то скучно одной».

Нету сил, нету мочи

Без тебя жить и дня.

Твои грустные очи

Так и манят меня.

Надоело быть вольной

И ночами искать.

Без твоих меланхолий

Я Тоска – не Тоска.

Что молчишь? Может, речи

Не печалят мои?!

Я безмолвно отвечу

Своей горькой любви.

Никого мне не надо.

Мне с тобою покой.

Затуманенным взглядом

Я обвенчан с тоской.

Бокал

Не умею плести кружевные я речи.

И пусть клеит другой голливудский оскал.

Я лишь молча зажгу, словно звездочки, свечи.

И скажу: «Дорогая! Возьми свой бокал!»

Пей до капли, до дна за меня, хулигана,

Ты поверь, ты еще не видала таких.

Нет, нет – это не бред, я еще ведь не пьяный.

Я еще не испил поцелуев твоих.

Мы еще не бросалися в бездну желанья.

Ты почувствуешь это – кто тебя так ласкал?!

Только вот затянулося что-то молчанье.

Дорогая моя, подними свой бокал!

Дыба

Изломаю тебя, исцелую.

Изомну свежих прелестей пьянь.

Полюбил я тебя вот такую,

Молодую красивую дрянь.

Полюбил я тебя на погибель.

Полюбил я тебя на беду.

И висеть мне на чувственной дыбе

В стихображном угарном бреду.

И мысли поднялись под вражьи знамена

Посвящается жене – Алене Печереге

И мысли поднялись под вражьи знамена,

И долбят, бессвязно стучат иступленно

Тревожным набатом в мозгу воспаленном:

Алена, Алена, Алена, Алена!

Алена… Нет воздуха. Жутко и страшно.

Алена… О Господи… Нет – не вчерашний…

Пусть завтра… Пусть время вернет бытие.

Но… Боже, прости и верни мне ее!

Не грусти, моя милая мама

Не грусти, моя милая мама,

Что на праздник твой сын не приедет.

Время вертит судьбою упрямо.

В этом мире всему свой черед.

Пораженья сменяют победы.

За годами минуют года.

И все прежние горькие беды

Без возврата уйдут навсегда.

Не печалься, родная, я знаю,

Что ты ждешь, как и прежде, любя.

Я ведь тоже в разлуке страдаю.

Как же мне не хватает тебя.

Так гони же тоску и сомненья,

Память прошлых безрадостных дней.

И пусть счастье придет озареньем

В ярких брызгах бенгальских огней!

Не грусти, моя милая мама,

На мгновенье прикрой лишь глаза,

И в веселье застольного гама

Помолись за меня в образа.

Твой рай

Рыгая смех, давясь от слез,

Дивясь увядшими цветами,

Ты брел по куще диких роз,

Исколот нежными шипами.

Они вонзались невпопад,

Боль сладким ядом притупляя.

Ты думал – ты у Райских врат.

Но где распутство – нету Рая!

Дурманом терпким опьянен,

Питая Душу суррогатом,

Ты понял вдруг, что обречен.

За удовольствием – расплата.

И Свет и Тьма смешались вдруг.

Ветра измен сознанье крушат.

Ты угодил в порочный круг:

Кого любил – им стал не нужен.

Все, что берег, – теперь все прах

И плесенью утрат покрыто.

И едкий, липкий, мерзкий страх

Змеей вползал в твой дух разбитый.

Но ты в безумстве ликовал,

Смятенье духа презирая.

Во власть Зимы себя отдал.

Но там, где Холод, – нету Рая!

А Холод был всегда с тобой.

Он стал поводырем бесстрастным.

Ты завязал неравный бой.

Со Смертью блефовать опасно!

Но ты бежал, ты шел, ты полз,

Шипы терновника ломая,

Хватая с неба горсти звезд,

Дарил их всем, не разбирая.

Лечил нужду, спасал от бед

Двуликих жаб людского рода.

И растерял Тепло и Свет,

Тот, что дала тебе Природа.

Твоих щедрот костер горел,

Душой во мраке догорая.

Ты неожиданно прозрел:

Где Мрак – там тоже нету Рая.

Ты понял вдруг, в какой-то миг,

Что все былые страсти тленны.

И словно истину постиг:

Твой Рай – огонь Души безмерной!

Да, ты сумеешь все пройти.

Пусть нелегка твоя дорога.

Так, дай же Бог, в конце пути —

Тебя чтоб ждали у порога!

Пьявка

Мне все одно – что жить – не жить.

А хоть подохнуть, как собаке.

Или в тюрьме вонючей сгнить.

Иль чтоб ножом по горлу в драке.

С такою жизнью, как моя —

Не дай-то Бог – врагу не пожелаю.

Все верил – счастлив буду я.

Но счастья нет – и где найти – не знаю.

Все верил в чистую любовь,

Внимая дружбе бескорыстно.

Под сердцем спекшаяся кровь

От той любви – она была, как выстрел.

И дружба – все сплошной обман.

И здесь стремления не чище.

Друзья все смотрят на карман.

В кармане – грош, что ж – отдохни, дружище.

Бумагу мучает перо.

Как цепко впи́лась пьявкою апатия.

Давно мне ясно – от добра добро

Искать – неблагодарное занятие.

Охолодел душою я.

На сердце лед давно не тает.

Мой символ – гадкая змея.

Мой гимн – на кладбище играют.

Феникс

От распутства и лени,

Излагающих гной,

Я упал на колени,

Изможденный игрой.

Я подняться пытался.

Видно, ноги не те.

Паутины мытарства

Вил Паук на кресте.

Весь заляпанный грязью

Иллюзорных побед,

Я искал зыбкой связи

В бесконечности лет.

Я смотрел, но не видел.

Да и слышать не мог.

Что любил – ненавидел.

Что имел – не сберег.

Жизнь тускнела и блекла

Исчезающей тенью.

Я восстану из пепла,

Как мифический Феникс.

Протяни только руку,

Помоги мне подняться.

Знать, на новую муку

Мне пора собираться!

Радиоморе

Лейла Джей. Бельгия, г. Левен

От автора:

Родилась в Минске, в 1991 году. Совмещаю право и поэзию.

Цикл «Радиоморе» – стихи разных лет, о победах и поражениях, о любви и одиночестве, потерях и приобретениях и, конечно о море… О море человеческих чувств, которые так же непостоянны и вечны, как мировой океан.

Посвящаю эти стихи моей бабушке Ткаченко Людмиле Васильевне и светлой памяти моего дедушки Ткаченко Александра Юрьевича, и конечно же, тебе читатель, где бы ты ни был.

© Джей Л., 2015

«Мне кажется, что мне должно наконец повезти…»

Мне кажется, что мне должно наконец повезти,

И это не то, что всем дуракам везет.

Говорят, летать не способен тот, кому на роду ползти,

Но тот, кто безумно взлететь хотел, изобрел для нас самолет.

Городу А

Я хочу в Афины,

Застать момент, когда день резко превращается в вечер,

Когда, обжигающий щеки, прохладным становится ветер!

Хочу на Монастераки стучать каблуками в такт

пульсу большого города,

В котором шепот богов еще слышен

и чешет в раздумье бороду

Молодой уличный философ, рисующий на стенах

идолов современной молодежи,

Хочу стоять посередине площади, и чтобы никто

вообще покоя моего не тревожил!

Хочу закрыть глаза и вслушиваться в гул толпы,

Там и пакистанцы, торгующие фонариками,

и молодежь, кидающая понты,

И заливистый смех статного грека, обвивающего рукой

талию стройной жены,

И рев мальчика, уставшего от опеки своей упитанной мамы,

И, конечно же, мы, что так безнадежно и накрепко влюблены…

Я хочу купить у торговца финики, абрикосы и ледяной арбуз,

Забраться в парк у Акрополя

И купаться в огнях, что так неповторимы на вкус!

Пахнуть хочу маслинами, люцернами и кипарисом,

благоухающим у подножия Парфенона,

Чтобы в кудрях путался едва уловимый бриз

И чтобы с тобой я вновь чувствовала себя как дома.

Серебряным крестиком

Не пойму, чем ты их цепляешь…

Серебряным своим крестиком на шее?..

Пряным соусом для курицы?.. Тем смешнее.

Тем рьяным рвением, что спокойнее и нежнее,

Чем ее страсть?

Не дай ей Господь на тебя попасть.

Там и пропадет. А ты как напасть.

И в горечь и всласть.

Остаешься собою. Масть

Свою не меняешь.

Захочешь и всеми этими глупышками управляешь.

Но… Я… Я ведь другая. Не липкая, как сироп.

Густая.

И в землю при виде тебя не врастаю.

А помнишь?..

Ты меня, наверное, этим крестиком зацепил.

Любовь твоя обволакивала, как серый текучий ил.

И хорошо. Замечательно. Ты мне все простил.

И больше уже ничего не надо.

Вытри только с манжеты мою помаду.

Небоскребы в твоих глазах

В тебе есть что-то городское,

я вижу небоскребы в твоих глазах.

Они лениво чешут облака шпилями.

А на моем море спокойно.

На мое море прилетают чайки из твоего города.

Когда тут штиль.

Знаешь, ты для меня, как черная полоса на желтом такси,

проносишься сплошной линией.

Ты, как солнце, которое хочется мне спасти

на закате перед тем, как оно в море моем не сгинуло.

За тобой шлейф из неоновых вывесок,

гул трамваев и бормотанье городских сумасшедших,

Самоуверенность горожан и вокзальная

растерянность всех приезжих,

На твоих подошвах нет песка, на моих же босых ногах

еще не высохли капли соленой морской воды.

У тебя там от шума машин пульсирует, жжет в висках,

а мои глаза, как голубые пруды, чисты.

Я исчезнувший вид птиц, как малютки мохо,

истребляй меня своей городской настойчивостью,

Принеси в мое лето зиму на паре белых плотных страниц,

погуби меня моей же низкой морозоустойчивостью.

Я поведусь на небоскребы в твоих глазах, на шум радио,

сигнал мобильного телефона.

Я притворюсь, что никогда тебя раньше не видела,

не слышала твоего голоса и что мы вообще с тобой

не были никогда знакомы.

Шангри-Ла

А на моей летней кухне опять встречаем рассветы

В дымке полуосенней, прозрачной паутинкой снов связанные

Катаемся всю ночь на хвостатых кометах

И красим в яркие краски дни однообразные.

В моей гостиной липкий стол, в кувшине размякшие фрукты

И бордовые пятна от ароматной сангрии.

Мы приземляемся у старой заброшенной космической бухты

На нашем привычном месте, станции Шангри-Ла.

«Я знаю, что эта весна ударит по моим вискам…»

Я знаю, что эта весна ударит по моим вискам

Не виски и не травкой, а твоими губами…

Босыми ногами буду ступать по горячим пескам

А шея твоя будет пахнуть ночными цветами,

растущими за нашей любимой лавкой…

Всем саксофонистам

Я представляю себе, как лбом касаюсь твоего подбородка

и его щекочет твоя щетина.

Я представляю, как тихий джаз сводит с ума,

накрывает неспешной волной, как безжалостная лавина.

Я представляю, как ты перебираешь

тонкими пальцами клавиши на пианино.

С тобой так же уютно, как и перед потрескивающим камином.

Мне кажется, я люблю тебя.

Так люблю, что не знаю саму себя.

В моей жизни были мужчины, машины, сигары и деньги…

И лишь теребя рукав твоего синего свитера, я понимаю,

как безнадежно и с корнем вросла в твои

скрипы пластинок, твой саксофон, твой джаз..

И блеск вечеринок, блики в бокалах шампанского,

сияние множества страз на платье вон той

блондинки не заменят, не похожи и близко,

на свет из твоих удивительных глаз…

Знаешь, я ведь пишу банальные вещи,

их и стихами-то не назовешь, увы.

Но твое имя, как благозвучно оно срывается

с моих губ – таковы…

Таковы нравы современного общества —

продаваться за деньги.

А я продамся за твои глаза, можно?

Словно бы кто-то решил меня наказать,

не сказав, как быстро это придет к концу.

Просто подарил вечность,

которая длится, пока ты играешь на саксофоне.

Звони и давай послушать, как ты играешь,

через трубку, прямо по телефону.

А я буду лежать в ванной и на запотевшем зеркале

писать наши инициалы.

Я от тебя тащусь, млею, как провинциалы сходят с ума

от столиц – купаются в ночных огнях,

считают птиц, сидящих на проводах.

Так и я, скрепив пальцы замочком, подпираю колени

и смотрю на тебя, восхищенная, из угла комнаты.

Можно мне с тобой на ты?..

Околдована. Назовем нашего сына Чарли,

а может, Ричард или Бобби?..

Да нам сам Бог велел быть вместе. Смотри,

ты станешь моим любимым хобби.

Покруче, чем собирать марки или рисовать

портреты Линкольна на булавочных головках.

Мое хобби – липнуть в медовом твоем раю.

И снимать с твоих плеч божьих коровок.

Призрак

Твой призрак так и маячит,

Кусачек щипки по бумаге.

И плачет, поет свою песню кит.

Многоэтажки хмурые, балкон хрущевки

Так разбит. Расшатанный, боишься выпустить

Серый дым.

Твой призрак так уязвим, а стиль единственный.

Неповторим.

Нервно, тускло, чернотой трубы,

Остротой ножа,

Твой призрак живет во мне там,

Где, казалось, была душа.

«За моим окном цветет умэ…»

За моим окном цветет умэ,

А в снах я вижу себя ее цветком

Нежно-розовым,

В незаполненных резюме

Семейное положение: «заморожена».

Радиоморе

Я пишу тебе длинные письма,

Их с досадой всегда выбрасываю,

Вспоминаю, как мы гуляли

Ночами по шумной живой Дерибасовской.

Я знаю, тебе там легче,

Где легким легко дышится,

Спится всегда крепче,

Где моря прибой слышится.

Ты во снах своих видишь руки,

Под ногами ракушки и пена,

Под мелодичные звуки

Лицо мое незабвенно.

Я снюсь тебе очень редко

И это обычно к шторму,

Морская вода едкая

Для тебя всегда была нормой.

Ты пишешь мне длинные письма

И их аккуратно складываешь.

Ты надеешься, я вернусь,

И хранишь эти яркие вкладыши —

На них счастливые люди,

У которых дома и дети

Они дышат, как ты, полной грудью,

А у нас с тобой нет и трети…

Эти письма оставлю осени

И буду дышать соснами,

Надеюсь, тебя не бросили

Твои волны на камни острые…

Герда и Кай, ХХI век

Утро.

Лишь кудри на подушке, поцелуй, губами еле дотронувшись.

Джинсы надевай и уходи.

Она вчера была для тебя как Одри.

Сегодня вместе с ней, еще не проснувшись,

Ты знал, что вам будет не по пути.

Жестокости нет предела. Поправь на ней одеяло, Кай.

И если в сердце не потеплело,

То записки прощальной ты лучше не оставляй.

Герда проснется и все поймет. Не глупая вроде девочка.

«Настоящее – потухающие угли, не иначе!..»

Настоящее – потухающие угли, не иначе!

Ударяемся об углы, пока держим путь.

Простояла в очереди за раздачей

Ценных советов, а оказалось муть.

Неприкаянные, боимся удачу свою спугнуть…

Солнце, любимый, а ты молился,

Чтоб резко так не скакала ртуть?

Счастливчики молодые зимуют в Азиях,

Где же мы?

Мы медленно увядаем, никакого разнообразия…

Лишь страшный клич воинствующей зимы.

Она сомкнула тугим замочком на шее моей клешни.

Откуда-то издали, призрачными звоночками

В бреду я слышу приближение нашей с тобой зимы.

И десны гудят, твой снег такой низкосортный, мальчик.

Будем ли живы, покажет твоя волшебная колода карт.

Ну же, скорее, цепляйся!

Хватай меня за мой безымянный пальчик, и бегом на вокзал!

Я купила билеты в март!

«Этот ветер гуляет по сонным улицам неспроста…»

Этот ветер гуляет по сонным улицам неспроста,

он, скорее всего, где-то ищет твой дом,

чтоб еле слышно смахнуть прядь с твоего лица

и до утра охранять твой сон.

Пока ты молод

Пока ты молод, смотри на мир, купайся в его красоте:

ступай в океан,

ныряй в озеро,

окунайся с головой в море.

Помни о наготе, не только телесной,

но и духовной – открой свое нутро прекрасному,

Не знай горя,

Познай тайны мироздания

Или хотя бы попытайся.

И, если ничего не получится, то влюбись по уши!

В нее такую хрупкую и улыбчивую,

в него такого застенчивого и милого,

Когда ты будешь целовать ее губы, не смущайся,

Целуй нежно и страстно.

Когда пройдут годы, не будь придирчивой.

Только помни. Всегда помни,

Что все мы рано или поздно достанем рукой до неба.

Спокойный океан может страшно реветь в буре,

Так и она бывает порой вспыльчива…

Зато когда ты станешь стариком

И будешь сидеть в парке,

Ворчливый и чуть усталый,

Ты вспомнишь, как ты дышал ароматом ее волос…

И как для счастья немного надо было…

Песчинка, мой друг. Так мало.

«Ты только смотри не будь дурой такой простой…»

Ты только смотри не будь дурой такой простой,

Вроде бы и диплом есть, и не глупа, хороша собой,

А глазами хлопаешь как теленок слабенький и слепой…

И всё губы в трубочку и в обиде

«Ну почему так всегда со мной?»

Сначала взбалмошна, искренна и пьяна,

Ты любишь страстно и преданно,

Как луна светишь холодным светом из его окна,

А потом словно все кошки собрались и рвут нутро,

И на ланче ты тихо плачешь в пустом бистро…

Ведь кто же сперва и подумать мог,

Что вырастешь ты и будешь всегда бежать за ним не жалея ног!

Психолог сказал бы – «проблемы с её отцом…»

Но сказку твою не украсишь таким концом

И отца ты нашла, и конец неблизок,

Вот только кто-то гремит у немытых мисок…

И ты понимаешь, что они нагрянут, совсем скоро, уже вот-вот…

Все кошки района тебе уже рвут живот.

Но ты только дурой не будь, тебе совсем это не к лицу!

И хотя бы за то, что дышишь, благодарно кивни своему отцу…

Мон ами

И опять ты звонишь мне пьяный,

Потерянный, рьяный, мерянный,

изученный, уверенный, такой какой ты есть.

Навеянный воспоминаниями о нас.

О том, как обливались водой,

Как нас затягивало суетой и

Прелестью собственных кружевных щек и век,

Вспоминаю по ступеням бег…

Быстро вниз, исполнишь любой каприз, а затем

бежать.

И порезы как от ножа, колени дрожат.

И ножны острые… но так ложны.

Так бесполезны. Разрежь провода.

Не железные нервы, холодных ночей нелюбезных.

И там у тебя поезда.

До Минска. До Сочи. До Майами.

Мон ами, ты прости.

Но друзьями мы не зовемся.

Скорее мы – «любили, но не вернемся назад»…

И эта слезная железа, похоже, наконец

атрофировалась.

Как легко было манипулировать тем, что никогда

В общем-то, не существовало.

Я не на того напала.

В этом-то вся беда.

Но как замучилась. Надвигаются холода.

И опять ты звонишь мне пьяный.

И голос твой сочится по проводам.

Тик-так

В полумраке комнаты,

под тиканье часов

закрываю на замок глаза,

на лице мешок.

жизнь, как картина сюрреалиста Пупкина —

портрет с кривыми ушами и пухлыми губками.

время идет неспешно

и ляпает несуразные краски на холст,

на меня смотрят косо, выводят поспешно, ставят на

hold,

Hold on, sweet mama!

мой мир высок, красив, холост.

целует в висок и манит к себе на холод,

молод с искрой в глазах. Тик-так. Тик-так.

Отстукивает в висках.

И нет пути назад…

Зимними вечерами

Зимними вечерами на кухне

Корми меня из ложки весной,

Когда автострады потухнут

И математика станет простой.

Зимними вечерами охраняй мои сны, снежные —

В них порой бывает так холодно…

Меня покрепче в своих руках сожми, нежно.

И усыпляй меня музыкой города…

Зимними вечерами рисуй мне небо на спине,

рассыпай звезды жменями,

И они пусть отразятся в черной воде,

c дельфинами и тюленями.

Облака над Тауэрским мостом

Как хочется мне, чтоб приснился песок пустынь,

Как хочется по дорогам степным бежать.

Как хочется превратиться в дым

И медленно в воздухе исчезать.

Мне хочется рыбой стать, чтобы на дне океана светить

Белесым монстрам морским хвостом.

Хочется птицей стать, чтоб крылья свои белить

Облаками над Тауэрским мостом.

Сидеть бы у ангела на руке

И гордо клювом своим вести.

Слушать, как он печальный рассказывает реке,

Что нас всех давно уже не спасти.

Бессмертный

Знаешь, я сильная,

Корнями вросшая в почву жизни,

И даже если тобой брошена,

Люблю ближнего, но ты не ближний.

Мне бы бросить все да в самолеты,

Пароходы и поезда

Прыгнуть без чемоданов.

И бежать от тебя, куда смотрят мои глаза.

Не помнить ни глаз собачьих, ни встреч-разлук,

Помнить только стук, что мерно звучал в висках

От касаний горячих рук.

Мне писем длинных, стихов и фото не нужно слать.

Чувство давно уж сменило адрес,

Муза греет мою кровать.

Ты знаешь, что ты уйдешь, ты оставишь след —

Моими устами, моими словами

ты будешь жить еще много лет.

Страх. net

Совсем не боюсь. темноты.

Одиночества.

Сплюнь и вырастут цветы.

Так отцвело и отрочество.

Совсем не бояться почти невозможно.

Но я не боюсь.

Не боюсь.

Ведь если ты страх топишь в вине,

Пусть мягко и пусть осторожно,

То бесстрашной и я притворюсь!

Замаскирую себя под убийцу чувств,

Под бездушного демона спальных районов.

Я ничего не боюсь.

Ничего не боюсь. и таких, как и я – миллионы.

Судьбы

Эсли Дильбази. Азербайджан, г. Баку

Об авторе:

Происходит из дворянского рода Дильбази. Родилась в столице Азербайджана Баку. С отличием окончила Азербайджанский государственный экономический университет по специальности «Международные экономические отношения». Также имеет степень магистра по этой специальности. В данный момент работает в Национальном депозитарном центре Азербайджанской Республики. За отличие в службе награждена почетной грамотой.

Пишет с раннего детства. Популярность приобрела благодаря социальной сети Facebook, где поклонники со всего мира, количество которых насчитывает более 30000, принимают на «ура» каждое новое стихотворение.

© Дильбази Э., 2015

«Это модно, наверное, модно…»

Это модно, наверное, модно —

За любовь выдавать безысходность,

Аферизм – за красивую душу,

Постулаты о честности руша.

Это модно, наверное, модно —

За спиной говорить что угодно,

Опустить, что есть силы пытаться,

А в лицо широко улыбаться.

Это модно, наверное, модно —

Изменять тем, кто любит свободно,

Невзирая на то, что есть дети,

Просыпаться с другой на рассвете.

Это модно, наверное, модно —

Когда с сердцем, как камень, холодным,

Одержимые легкой наживой

Напевают о чувствах красиво.

Предавать – стало нормой обычной,

Клеветать тоже нынче привычно.

И пусть гнусно и неблагородно

Это модно, наверное, модно…

Искушенье

Как не поддаться искушенью,

Суметь сдержать себя в руках?

В душе мятежное волненье

И то ли радость, то ли страх…

Спустя года, случайно вижу

Лицо знакомое в толпе

И снова будто сносит крышу,

Как и тогда, хочу к тебе…

Но мы давно уже не вместе,

Мы – разлучённые судьбой.

Теперь чужая я невеста,

Теперь я больше не с тобой.

Ах, как же хочется обняться

И посмотреть в твои глаза.

В них, как и прежде, потеряться,

Забыть весь мир с тобой… «НЕЛЬЗЯ!» —

Кричит рассудок. Я не слышу…

Сердцебиенье все сильней.

Как же себя я ненавижу

За то, что быть хочу твоей,

За то, что хочется все бросить

И снова убежать к мечтам,

За это чувство, что возносит

Меня к запретным небесам.

Я не могу, я не такая…

Должна уйти, должна забыть.

С тобою тоже ведь другая,

Нельзя, нельзя тебя любить…

Сжигает боль и слезы градом,

Но снова я с судьбой смирюсь.

И пусть люблю, но даже взглядом

Тебя я больше не коснусь…

«Я с ним, наверно, счастлива была…»

Я с ним, наверно, счастлива была.

Казалось, даже, я смогла влюбиться.

Когда же застилала небо мгла,

Я заходила на твою страницу.

В его глазах читала я любовь.

Намеревался он на мне жениться,

Но несмотря на это, вновь и вновь

Я заходила на твою страницу.

Зачем? Ведь я сама ушла тогда.

Решила навсегда с тобой проститься.

Так почему же вновь, спустя года,

Я заходила на твою страницу?

Он все узнал. Был сложный разговор.

Я все пыталась как-то объясниться.

Хотя сама не знаю до сих пор,

Что я искала на твоей странице…

«Как же часто мы неблагодарны…»

Как же часто мы неблагодарны,

Недовольны тем, что есть у нас.

Жалуемся на плохую карму,

Все забыв хорошее подчас.

Вечно что-то у кого-то лучше —

И жених, и дети, и судьба.

Мир вокруг мы ненавидим жгуче

И жалеем всякий раз себя.

Кажутся тернистыми дороги,

Чудится тяжелым каждый шаг,

Но подумать только, сколько много

Даровала жизнь нам дивных благ!

Сколько есть причин, чтоб улыбаться,

Поводов, чтоб жребий свой ценить,

Чтобы рьяно жизнью наслаждаться

И мгновеньем каждым дорожить!

Да, бывают сложные моменты,

Встряску иногда судьба дает,

Но не нужно делать все акценты

Только лишь на то, в чём не везёт.

Жизнь… Она, увы, не бесконечна,

Дни былые не вернутся вспять.

И не лучше ль, чем браниться вечно,

Научиться видеть благодать…

«Я бы прямо сейчас позвонила тебе…»

Я бы прямо сейчас позвонила тебе…

Гордость? Нет, не она между нами преграда.

Безответны десятки вопросов к себе!

Если знала бы точно, что мне это надо,

Я, наверное, сотни прошла бы преград!

Ничего не страшась, гордость кинув в сторонку,

Я тебя бы искала везде наугад,

За тобою повсюду бежала б вдогонку.

Не жалея ни сил, ни поступков, ни слов,

Я бы все отдала, чтоб ты был со мной рядом.

Если знала бы точно, что это любовь,

Если знала бы точно, что мне это надо…

«Страшнее нету одиночества…»

Вдохновило стихотворение Михаила Лермонтова

Страшнее нету одиночества,

Чем одиночество тогда,

Когда ты с тем, с кем быть не хочется,

Но рядом быть должна всегда…

Когда подходит по параметрам,

Да вот не вызывает чувств.

И словно в одиночной камере,

Весь мир бессмысленен и пуст.

Когда в глаза смотреть не можется

И нет желания обнять.

И только раздраженье множится,

И хочешь прочь порой бежать.

Когда чужой тебе до бесконечности

По сути тот, что всех родней.

И терпишь лишь из человечности,

И ненавидишь всё сильней

Свое нелепое решение —

Построить без любви семью,

Что стало главным поражением,

Напрасной сделав жизнь твою.

Ты так боялась одиночества,

Тебя сломала пустота —

И вот ты с тем, с кем быть не хочется,

И рядом быть должна всегда…

«Почему ты меня без любви заставляешь жениться?..»

Почему ты меня без любви заставляешь жениться?

Почему не желаешь мне счастья? Ведь ты – мой отец!

Почему я умышленно к пропасти должен стремиться?

Твой расчетливый разум уже помутился вконец!

Ты ведь сам ради денег когда-то женился на маме,

Жизнь испортив и ей, и себе. Ты её не любил!

Помню, как она плакала горько в подушку ночами,

Ну а ты в это время в объятьях любовницы был!

У тебя есть квартиры, машины, отели, заводы,

Самолет даже частный ты можешь купить. Почему

Должен сын твой семью создавать, как альфонс, по расчёту?

Да чего же тебе не хватает? Никак не пойму!

Ты скажи, что мне тесть может дать, что тебе не под силу?

В сотни тысяч приданое? Боже! Да хоть в миллион!

Для тебя в этом мире одни только деньги мерило!

И не думаешь вовсе, что сын твой ничуть не влюблен!

Предположим, поженимся… Пышная свадьба, Мальдивы,

Фото в Insta c хештегами #happy #together #inlove

Но ведь знаешь же точно, что с ней я не стану счастливым.

Можно ль счастье познать, преднамеренно сердце предав?

Мне так хочется искренне, сильно в кого-то влюбиться

И с любимой женой покорять вдохновенно мечты!

Ты меня извини, но не стану на ней я жениться!

Не смогу я всю жизнь с нелюбимой прожить. Я – не ты…

«Что может быть хуже, чем быть нелюбимой женой?..»

Что может быть хуже, чем быть нелюбимой женой?

Когда лютый холод взамен на любовь без остатка,

Когда человек самый близкий, родной, дорогой

Способен в любое мгновенье уйти без оглядки.

Когда огорченье неистово душу гнетёт,

Когда отравляется жизнь безразличьем, как ядом,

И будто судьба по наклонной жестоко идёт,

Когда ты во всем виновата за то лишь, что рядом!

Зачем нужно было брать в жены, меня не любя?

Неужто ты жизнь мне хотел омрачить специально?

Хотя, почему я во всем обвиняю тебя?

Ведь знала, что чувств не питаешь ко мне, изначально.

Я думала, время огонь в твоем сердце зажжёт,

И чувства однажды появятся все же меж нами.

А всё оказалось предательски наоборот!

Меня ты как будто бы стал ненавидеть с годами…

Терпеть иль уйти? Угнетает извечный вопрос.

А может, и сам ты поставишь когда-нибудь точку.

Оставишь тонуть в океане мучительных слёз,

Уйдёшь, невзирая на то, что я мать твоей дочки.

Я дни провожаю с печалью томимой в душе,

Став мрачной, угрюмой, зажатой, понурой, плаксивой.

И даже надежду совсем потеряла уже,

Что стану когда-то ещё в этой жизни счастливой.

Ах, как бы хотелось мне время назад повернуть,

И на предложенье злосчастное не согласиться!

Но дней судьбоносных, к несчастью, уже не вернуть

И нужно со всем этим просто покорно смириться…

В два голоса – в две души

Мурат Ибрагимов. г. Пермь

От автора:

Место обитания – Гайва – название по речке – работаю…

Утро люблю после ночи – только-только… Темно ещё…

Где живу – за домами – лес, уходящий в луга – Русь это!

А место у нас ушкуйное – и ГЭС что строили люди особенные…

Многое можно рассказать – многое…

© Ибрагимов М., 2015

«Опять про осень хочется сказать…»

Опять про осень хочется сказать

Про мокрую дорогу в травы

У тополей у домов постоять

Послушать небо тихим громом

Ночь не тиха а из окошек

Крики

И пьяные слова как стон

Плетьми

Да скифы МЫ – да скифы

И нежны

И дики

добрЫ

подлЫ

но СКИФЫ – мы!

А облака – они кочуют

Уже из ночи в утро – тяжелы

И сырость проникает будто

В нутро мое – желе.

Мне эта тихая осенняя печаль

Из ниоткуда – мне нравится парение сие

Я словно бы во сне – минута

Открыв глаза, я вижу деву в шушуне

Она парит над травами – святая

Не смотрит на меня – я тенью вжат в дома

Я – агнец, я – ребенок

Я – что и душа – дитя!

И это – ОСЕНЬ имя дал дивчине

Она видением ушла в леса в луга

А я стоял под тополем в волнении

Смотря, как солнце разрезает паутиной облака

Шепча неведомо кому – пока – пока

Пока!

«Осенний лес и нет с небес дождя…»

Осенний лес и нет с небес дождя

Я выхожу под небеса тихонько

Забытая скамейка —

свет птицами лучится с деревца

букет цветов

и кто-то вдалеке уже —

спина без тени

Тенью без лица

И только

Я эту грусть в себе храню

Ступаю по листве легонько

В забывчивости в небеса свищу

А небеса мне – фа и солькой

Я замечал – на этом месте эха нет

Лишь сердце бьется чуть сильнее

И золотее здесь листва и даль тиха

Душа здесь у меня – немее и нежнее…

Я будто проходил себя ища

В леса

К скамейке подходя еще спеша

В осенней листопадной душегрейке.

«Да нет я ждал – кружилось небо облаками…»

Да нет я ждал – кружилось небо облаками

И ветер целовал у дома липы

Мне так казалось

Он к ним прилип как будто —

Под ними я стоял в то утро

Но ночь еще меня манила небесами

По Млечному Пути медведи шли

И Псы – да их вели Плеяды

Вдали гуляла Андромеда

Охотник тот сушил штаны —

Стыдясь – немея

А солнца нож тьму отделяло горизонтом света

А я стоял и ждал рассвета

И не смотрел я на часы

А Осень —

она прощалась так предо мною с летом

Багровые кусты тенились в липах стройных

Светлело небо —

Ветер первым —

От лип вознесся в небеса

А солнце хлопоча по крышам темным

Коснулось моего плеча – лучом щадя глаза

Наверно

Я постоял еще дыша под липой светлой

Дыша

Пошел душу чуть торопя – куда?

Наверно в сквер к подругам верным

К березкам подышать – наверное!

«Сентябрь пришел…»

Сентябрь пришел —

Растопленного солнца —

Не будет больше

Дождь в его глазах

И капли бьют в пустое подоконце

Как будто в жестяной звенят дырявый неба таз —

Листва намокшая – то волосы купальщиц

Что из реки в июльский день – косой тяжелою

До пят

А их тела – снега Килиманджаро – белы и слепят

взгляд

И капельки воды стекают в ноги в сердце

Одни цепляются за грудь – блестят

А я смотрю как ветер с дерево́в срывает грешно —

Листву

Ковром ее стеля к листу листок – а впрочем все же

наугад —

Как Боги повелят

А я люблю такую с неба радость —

Прибудет утро

Слепо будто а солнце в дождь

Лучами в облака так призрачно и жидко

Не жжет уже мои глаза – с воды ведь так всегда

А дождь все тарабанит – незабудка

И лужи ежит – листья бороня

То накидает их все в лужи то померцает в небе —

ветер призовя

То тишиной окутает край леса – я дальше не иду

Здесь на опушке дожидаюсь я утра

Стою под елью где сухое место

И осенью болею Я!

«Опять дождь…»

Опять дождь

Опять серое небо

Дальний лес утонул в облаках

На реке волны белые серны

С ветром плачутся в слезах – брызгах

И стоит дождь стеною пред мною

Дождь стихает то снова ладом

И мне кажется небо стекает

Затопляя мой старенький дом

Осень тихая радость надежды

Я стою на крылечке с дедком

А вода кругом разбежалась

Дровы сами плывут ряд-рядком…

Дед в усы ухмыляется – ладно

Дождь всегда бывает дождем

Пошли в хату – то тьма наплывает

Посидим – потолкуем ладком

Согласился я – согласился

Все одно размыты пути

И у деда есть кедра настойка

Так полечимся с ним – посидим!

А утро́-то вечо́ра мудрее

Дождь пройдет уже видна луна

Дед кряхтел и пил не хмелея

А вот я напился́ – напился́!

Ладно дед – пока – до утра!

«Словно баба тяжела́ в небеса…»

Словно баба тяжела́ в небеса

Бредет луна —

Облака дождем пузаты —

Необъятны не ухватны

Темны нынче – облака —

не светло поутру в хате

я подумал может хватит

пусть зима снегами вкатит

во дворы белы́м снегом

а то грязь уже кругом

Только в лесе в тишине

по ковру из листьев может

походи́шь – костерчик сложишь

хлеб из дома на угли

покладешь – картошку тоже

посидишь

а так в морозы – у костра – тверезы́м

может

но зимой от снега – небо —

все чернее и черней – звезды —

яркие —

от снега

ледяны

уж мне поверь!

А пока в осенней неге —

Облака темны-тяже́лы

И луна уж понемногу

Вышла в небе на дорогу

Все ж нашла пузата баба

Для себя в пути забаву

То звезду себе лампаду

На пузо́ как брошь навесит

То рога на лоб привесит

Как бы новую обнову

В горе в радости – живу ли

Но одно люблю как волю

Небо осенью – до боли

Журавлей небесных – песню

И поутру пью водицу

Чуть холодную от неба

И прошу опять у бога

Я в России народиться

Что такого – что такого!?

Может птицей – может птицей

Мо ж – случиться!?

Бог умеет веселиться

На Руси – снегом родится

И другой не надь землицы

Птицей снегом – дождь – слезницей

И травинкой из-под снега

И душой во сне что снится

Дай родится здесь —

Родится!

Птицей снегом в дождь – водицей

И девице дай присниться

В вещий четверг как водится

На Руси —

Лишь в сей землице!?

Из книги «Мальчик», глава «Богиня девятая»

Рита Волкова. г. Санкт-Петербург

От автора:

Родившись

в городе ветров,

училась я наукам о душе.

Но сердце было отдано

одной…

поэзии.

© Волкова Р., 2015

«Ирука работала…»

Ирука работала

переводчиком с японского.

Ты взяла себе имя

на самурайский манер

для удобства в общении

с зарубежными партнерами.

Ты улетала

в свою очередную командировку

я провожал тебя

в Страну восходящего солнца

с нелегким сердцем.

Мы устроили на даче

прощальный вечер

с искристыми свечами

и игристыми винами.

Лежали на веранде

под августовским небом

и загадывали желания

на падающие звезды.

Ты сняла кольцо со своей руки

и стала примерять его мне

на каждый палец,

остановившись на мизинце…

Так мы и уснули,

как молодожены,

забывшись в сладкой неге

летней ночи.

Утром я проснулся от того,

что ощутил на своих губах

сливочный вкус

карамелек «слами» —

такими на вкус

были твои губы.

На мое лицо упали

горячие соленые капли,

но я не показал виду,

что очнулся ото сна.

Я ненавидел все эти прощания

и провожания на вокзалы.

Суета, холодные объятия,

скупые слезы

и слова,

которые никогда не скажутся,

а если скажутся, то это будет ложь,

сладкая ложь

во имя спасения отношений

между этими людьми.

Не говорите на вокзалах

громких

высокопарных слов!

Слова это звук,

который всего лишь

отражение от гулких стен!

«Ленка чистит яблоки…»

Ленка чистит яблоки

керамическим ножом.

Зеленые шкурки

расползаются змейками по столу,

некоторые убегают под стол

к тонким щиколоткам.

– Можно глянуть на это чудо

японской промышленности? —

полюбопытствовал я.

На мою ладонь лег клинок.

Я инстинктивно сжал руку.

Мои брюки окропила кровь.

– Ой-ей! Да осторожней же ты!

Это же не просто китайский фарфор!

Это почти катана! —

пугаешься вида крови ты

и спешишь

к моей израненной руке с аптечкой.

«Ирука стояла на берегу…»

Ирука стояла на берегу

вместе с другими «обреченными»,

среди которых

были и ныряльщицы за жемчугом.

Ныряльщицы

стояли как бы обособленно

в своих белых,

развевающихся на ветру саванах,

на их лбах красовались

пятиконечные звездочки.

Ирука спросила,

стоящую рядом с ней

маленькую девочку-пловчиху:

«Что это за звезды?»

Та ответила, что это амулет,

который оберегает ее

от утопления.

Девочка протянула Ируке

кусочек серой рисовой бумаги.

Ирука нашла в сумке

огрызок карандаша,

сделала всего пару линий и…

грифель надломился.

Спасительный грифель!

Волна уже вошла в бухту,

Ирука зажмурила глаза.

Все стоящие с ней на берегу

были готовы

к наступлению цунами.

Но рассвет для нее,

как и для многих других,

так никогда и не наступит.

«В моей одинокой квартире…»

В моей одинокой квартире

раздался очень поздний

(или слишком ранний?) звонок:

– Вы родственник Ируки Харуки?

Я не успел прибавить ни слова.

– Ее тело так и не нашли —

еле слышно прибавил —

унесло в море.

– Теперь океан ее могила.

Молитесь океану за ее душу! —

тараторил в трубку

незнакомый мужской голос

на ломаном русском.

– Мои соболезнования! —

сказал незнакомец,

будто плюнув в мембрану,

и повесил трубку.

Я так и остался

стоять с телефоном в руке,

короткие гудки

врезались мне в мозг.

Я не смог ничего

ни сказать, ни заплакать.

Лег на кровать

и уставился глазами в потолок.

Все силился вспомнить

твое лицо,

но черты его расплывались,

как клякса.

На какое-то мгновение

я ушел в забытье

потолочных гипсовых лепнин.

И тут мне в нос ударил

фантомный запах

морской воды

с гниющими водорослями.

Я очнулся, меня замутило.

Вдруг меня осенило:

в переводе на русский язык

твое имя означало

Далекий Дельфин!

– Вот и уплыла рыбка! —

сказал я в пустоту

гулких комнат

и грустно улыбнулся.

«Позже твоя сестра…»

Позже твоя сестра

звонила мне по ночам,

рыдая в трубку,

просила приехать.

Я срывался

с одного конца города на другой,

слушал ее пьяный бред,

глотал ее слезы,

горькие, как морская вода,

дышал водочным эфиром,

который в конце концов

одурманивал и меня.

Это был какой-то замкнутый круг,

я попал в дьявольский вертеп!

– Мама, из меня все вытряхнули,

у меня больше нет

ни головы, ни желудка!

У меня нет больше ничего! —

роптал я наутро.

Но однажды все закончилось.

Я понял, что проснулся не один.

Сонная Ленка,

подняв глаза, прохрипела:

– Че пялишься,

голых баб, что ли,

никогда не видел?

– На! Смотри! —

сдернула она со своего тела

шелковое покрывало.

Я смутился,

но как ни в чем не бывало произнес:

– Ты кофе будешь?

– Сам жри свой кофе,

меня тошнит! —

огрызнулась она.

Совесть меня,

как ни странно, не мучила,

хотя я и не помнил

событий прошедшей ночи.

Спустя пару часов,

когда я вытолкал

недовольную Ленку за дверь,

я вспомнил

приснившийся мне

очень странный сон.

Я стою на застекленной лоджии.

За окнами плещется океан,

в котором плавают

рыбы разной масти.

Уровень воды

на самой высокой отметке,

но стекла не треснули!

Океан не обрушился на меня

всей своей мощью!

Лишь одна наглая рыба

залетела в окно

и больно хлестнула меня по щеке!

«Однажды Ленка отыскала на антресолях…»

Однажды Ленка отыскала на антресолях

каблуки сестры.

Надела. Потопталась.

Туфельки,

как ни странно, оказались впору!

Она старательно держалась

на высоте шпилек,

крутилась в фуэте перед зеркалом

в наполненной солнцем зале.

Я взял со стола

карманное зеркальце

и пускал солнечных зайчиков

в ее улыбающееся лицо.

Она смеялась пуще прежнего!

Солнечные блики,

отражаясь от нежного лица,

делали его еще более прекрасным!

И вдруг каблук не выдержал

такого нахальства

и сломался!

Я успел подхватить ее.

Сердце билось,

как голубок в моих ладонях.

– Аригато![1] – спешит освободиться Ленка.

Мое сердце прошито

стальной пулей из автомата АКМ.

Можно ли убить словом?

Я бегу, бегу с поля боя,

хотя это не по моим правилам!

Я ДЕЗЕРТИР!

«Ты окликнула меня по имени…»

Ты окликнула меня по имени —

я обернулся.

Ты стояла

закутанная в черный

кашемировый шарф,

на изъеденных губах

лоскутками висела

нежно-розовая помада твоей сестры.

С одной стороны,

тебе это жутко не шло,

с другой – было настолько родным

и казалось таким умильным,

что рвало мое сердце в клочья.

Весенний, но все еще морозный воздух

расщеплял твой запах на молекулы.

До меня долетали

только отголоски свежего,

кристально-чистого,

насыщенно-цветочного,

влажного аромата «лилейной воды».

От этого воздух становился

еще более весенним!

Мне так хотелось обнять тебя

и ощутить эти нежные губы

на своих губах.

Но я, напротив,

отступил от тебя на шаг,

делая вид,

что хочу просто

отойти в сторону от дороги,

чтобы не мешать прохожим.

– Лен, мне нужно срочно уехать!

Я не знаю, на сколько,

возможно, навсегда! —

сказал я уверенно и твердо.

– С другой девушкой?—

печально спросила она.

В голосе пропели

слабые нотки отчаяния.

– Нет! – обрываю я поток

предательских мыслей.

Факт моей измены

как-то отлег от ее сердца.

Изумрудный лед в глазах

растаял.

И Ленка, хитро улыбнувшись,

сказала:

– Отхлестать бы тебя

можжевеловым веником по заднице

за твои выходки!

Я посмеялся про себя, но промолчал.

– Ты знаешь мой номер телефона? —

спохватилась Ленка.

– Погоди-ка, сейчас запишу, —

выводил я несуществующие цифры

в маленьком блокноте.

– Ага, все записал!

Я, как приеду, открытку тебе пришлю! —

как можно правдивее говорю я.

– До востребования, небось? —

иронизировала Ленка.

– Нет, с адресом,

чтобы ты как-нибудь собралась

и приехала в гости! —

как можно убедительнее говорю я.

– Ну пока, удачи тебе! —

просияв нежной улыбкой,

попрощалась она.

– Пока! – сорвался я с места,

помахав ей рукой.

Я не мог видеть,

как она легкой стремительной походкой

уходит из моей жизни!

Скажите,

если опустить сердце в кипящий азот,

оно замерзнет?!

Между огнем и воздухом

Кот Басё (Светлана Лаврентьева). г. Краснодар

От автора:

Стихи пишу сколько себя помню, мама говорит, что лет с четырех. Не слышать их внутри не умею.

В сети публикуюсь с 2009 под псевдонимом Кот Басё, есть две электронные книги, незначительное количество публикаций в региональных журналах и значительное количество публикаций в сети.

В 2014 году в издательстве «Скифия» вышла книга «День от субботы» – совместная работа с фотографом Диной Беленко.

Окончила филологический факультет Кубанского государственного университета. Работаю в рекламно-производственной компании «ОБЛАКА». Воспитываю сына.

© Лаврентьева С., 2015

«О чем говорит мне март, идущий за високосным?..»

О чем говорит мне март, идущий за високосным?

Говорит, не сходить с ума, не задавать вопросов, говорит,

ступай себе мирно своей дорогой, чужого добра не

трогай, притворись юродивым, вырядись идиотом —

так никто не узнает, чей ты, не спросит, кто ты, вот снег

идет и деревья под ним цветут, не оставайся тут.

Говорит, никто не верит и не жалеет, деревья идут по

снегу, весна болеет, птицы вернулись, ищут теперь

спасенья, кругом одно прощеное воскресенье, говорит,

прости, а лучше уже прощай, не привыкай к вещам.

Говорит, какой в этом смысл, какое дело? У тебя есть душа,

она состоит из тела, уноси их отсюда, пока они не сгорели,

прячь их в любви, в тепле, в голубом апреле, дай им покоя,

божественной благодати, хватит, родная, хватит.

О чем говорит мне март, идущий за февралем? Вот солнце

встает, трава пробивает лед, вот снег идет и падает на

траву и лежит на ней, а с неба его зовут – возвращайся

в горние выси, в небесный тыл.

О чем говоришь мне ты?

«Ты помнишь меня на горе над заливом, чернеющим…»

Ты помнишь меня на горе над заливом, чернеющим

где-то внизу? Расколотый надвое танкер небесный

теряет тягучую нефть, и всполохи делают это

священным, земле предвещая грозу, и кажется,

нежность наполнена гневом, и нежностью высушен

гнев. Ты помнишь меня – над стихией, над морем,

над сотнями прошлых имен – твоим маяком,

моряком, миротворцем, идущим с огнем и мечом,

крестить тебя словом, и быть твоим склоном, и

чувствовать тело твое, когда ты сливаешься с ночью

июльской отчаянно и горячо.

Теряющий счастье боится счастливых, хрипит от

полученных ран. Меня, заключенную в ребра бумаги,

ты учишь, что надо терпеть.

Тягучая нефть разлилась над заливом.

За мной не вернется гора.

Мне пусто, мне дьявольски пусто, мой ангел.

Скажи-ка мне, кто я теперь?

«Что тебе нужно? Коня, полцарства, царскую дочку, ее…»

Что тебе нужно? Коня, полцарства, царскую дочку, ее

подруг? Ты по утрам говоришь мне: «Здравствуй» и

начинаешь свою игру. Звонкой свирелью, апрельской

трелью, ласковой песней в моем дворце… Добрый палач

рядом с плахой дремлет, пес с благодарностью лижет

цепь. Старый засов выпускает листья, ров наполняется

молоком. Голос твой ангельский, нрав твой лисий, песня,

зовущая далеко. Что же ты делаешь, как тревожишь?

Ветром врываешься в мой покой.

Чем моя стража сильней и строже, тем тебе легче дается

кон. Ты позовешь меня – вздрогнет замок, совы сорвутся

с высоких крыш. В пору бы волюшку дать слезам, но

я проиграю, мне нечем крыть. Я же с ума схожу, как с

престола – платье придерживая рукой. Лестницей льется

твоя истома, разве я выдержу бой с такой?

Что ты стоишь? Улыбнись народу, спой на прощанье,

седлай коня.

Я за тобой и в огонь, и в воду.

Так забирай, наконец, меня.

«А старик бубнит: «Ты зачем живешь?», я сочувствую…»

А старик бубнит: «Ты зачем живешь?», я сочувствую

старику. У меня есть ребенок, обрыв и рожь, я держу

его, как могу, мне нельзя уходить, мне нельзя не жить,

я прописана у черты. Но старик не видит его во ржи,

говорит: «Принеси воды». Я иду за водой и боюсь не

сметь, я сама себе нынче смерть, а вдали еще раздается

смех, и колосья звенят как медь. Неподвижно птица

моя летит, ветер листьями не скрипит. Я встречаю

женщину на пути, и она говорить мне: «Пить». В целом

мире у женщины ни души и от прошлого – ни следа.

Я безропотно ей отдаю кувшин и смотрю, как течет

вода. Опустел кувшин и разбит кувшин, и осколок

пустил росток. И к ростку народ кочевой бежит – «Вот

знамение и пророк, исцели нас, дай нам, храни от бед,

чудодействуй, пока стоим!..» А во ржи уже не заметен

след, а над полем восходит дым. И у женщины жажда

змеей в груди, и старик изможден и слаб. Кто решится

услышать и отпустить, если я их тогда спасла?

Он зовет – по телу проходит дрожь, он бежит —

замирает дух. У меня есть ребенок, обрыв и рожь. Я уже

ничего не жду. А старик говорит: «Принеси воды»,

а народ повторяет в такт…

Я живу над пропастью у черты. И не знаю, за кем черта.

«По берегам вечерами горят костры – беглые греются и…»

По берегам вечерами горят костры – беглые греются и

проклинают белых. Песни поют о свободе, поют навзрыд,

была бы здесь мать, она бы такие пела. Белые ищут беглых

пока светло, первые сумерки так изменяют воду, что

тонкой чертой становится каждый плот и черными пятнами

кажутся пароходы. К реке привыкаешь, живешь с ней один

в один, в прибрежные заросли прячешься, если жарко. Ты

сам себе раб и сам себе господин, другие боятся жизни,

но их не жалко. С рекой понимаешь: рождайся хоть сотню

раз, меняя цвет кожи, бывая никем и всеми, твой мир будет

плыть от берега до утра, а значит, на юге все реки текут на

север. У нас из еды все чаще одна вода, бывает, добудем

что-нибудь в городишке. А проповедь, в сущности, полная

ерунда, ее пропустили, значит, о ней не пишем. И кто вам

сказал, что здесь мы живем в грехе, что нет у нас бога —

мол, бог на плоты не выйдет? Мы просто плывем, плывем

без путей и схем, и Джим на свободе, и бога ночами видит.

А что у тебя? И как ты попал на плот? Большая река,

широкое русло мира. Идет пароход, и если поднять весло,

то можно услышать, как время проходит мимо.

Мы вместе плывем на плоту, мы всегда плывем, великой

реке не видно конца и края.

Ты можешь быть герцогом, пастырем, королем.

Мы с Джимом посмеемся и подыграем.

«Каждую ночь мне снится родной Канзас…»

Каждую ночь мне снится родной Канзас.

Страшила не спас меня и Дровосек не спас,

И эта дорога из желтого кирпича

Так мучительно горяча, что хочется закричать.

Но не о том рассказ.

Я слышу голос, он говорит мне:

«Ткани тонкие, Элли, просыпайся и убегай.

Там в котле у Гингемы начинается ураган,

Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

Тебе будет страшно, Элли, закрой глаза,

Но только не помогай.

Птице в зрачке прицела вылететь из кустов,

Охотникам – проходить эти семь цветов,

Урагану – разрушить город, городу – вырасти из руин.

Всему свое время, Элли, решишь умереть – умри,

Каждый подходит к смерти, когда готов».

Он говорит мне: «Я не Гудвин, Элли, и даже уже не бог.

Каждое чудо тебе причиняет боль,

Поэтому больше не будет моих чудес,

Будет чужая сказка, дремучий лес,

Не оставайся здесь, Элли, Господь с тобой».

Я смотрю на небо и вижу черный на синеве,

Значит, скоро мой домик снова поднимет вверх,

Выше туч, пронизанных солнцем, выше солнечного луча.

Над радугой над дорогой из желтого кирпича,

Над каплями на траве.

И я говорю ему: «Забирайся, ветер крепчает, пора лететь.

Если хочешь чуда – подожди его в пустоте,

В глубине урагана, со смертью накоротке,

Подержи ее, как собаку, на поводке,

Приручи, потому что ты тоже один из тех.

Ты же знал, где кончалась дорога, сидел фазан.

Охотники шли, и ты им не рассказал.

Ураган закончится, выплеснет семь цветов,

Ты готов ко всему, а к этому не готов.

Когда тебе страшно, не закрывай глаза.

А потом мы летим с ним, и внизу начинается новый мир.

Я смотрю, как он населяет его людьми,

Ставит на поле чучело, дровосека ведет в лесу.

Дровосек шагает, топор качается на весу,

Лес на ветру шумит.

Где-то идут охотники, радуга прячется в облака,

Изумрудный город виден издалека,

И горит дорога из желтого кирпича.

Он улыбается: «Чтобы не заскучать,

Чтобы нам никогда друг с другом не заскучать…»

Просыпайся, Элли,

знаешь, который час?

«Мне пора написать об этом если не роман, то его главу…»

Мне пора написать об этом если не роман, то его главу.

О людях, с которыми не живу.

Что нам делать, любимые, нам никуда не скрыться,

Не бывать в уме нам и не сходить с него.

Написать о людях, с которыми мне не спится?

Без которых не живется,

не говорится,

без которых не случается ничего?

Разделить нас, как обычно, на чет и нечет,

Чтоб на миг замедлив время, ослабив цепь,

Заключить всех в обручальную бесконечность,

В бесконечную обреченность

В моем кольце.

Выключаешь свет, выходишь из кабинета,

На улице жарко, но не бывает лета,

Пасмурных межсезоний, студеных зим.

Что нам делать, любимые?

После сообразим.

Чертово колесо

Я ничего не вижу, кроме этого чертова колеса.

Вот оно поднимается, где-то под ним леса,

благодатные райские кущи, живой ручей.

Там я стал бы желанным, лучшим, а здесь – ничей.

Ты прошел полкруга и был таков, и каждый таков, как ты.

Потому что нет вечной жизни и дураков,

никогда не боящихся высоты,

потому что там, куда поднимается неумолимое колесо,

кровь холодеет и останавливается, превращаясь

в небесный сок.

Говорят, ад находится под землей, ты не верь им,

они не знают, что говорят.

Ад – это тысячи метров над нами,

где птицы небесные не парят.

Десять секунд до встречи с ним, восемь, быстрее, семь…

Те, кто оставил землю, поднимаются на чертовом колесе.

Оно стоит на вершине мира, над раем земным

и небесным дном.

Я боюсь высоты, но я знаю – туда придется идти одной.

Когда ты подводишь меня к турникету

и выпускаешь билет из рук,

я почти привыкаю к этому, начиная девятый круг.

«Я вижу дождь, крадущийся по заливу, по хребтам кораблей…»

Я вижу дождь, крадущийся по заливу, по хребтам кораблей,

обглоданных временем и водой.

Я мог бы сделать тебя счастливой, если бы не смерть,

не смерть за секунду до.

Я умею встречать ее молча, свое искусство

я совершенствовал сотни бессонных лет.

Она всегда приходит, когда захочет,

это происходит на благо всего сущего на земле.

Любовь моя, знаешь, как сложно, если смерть

встает на твоем пути?

Сложно быть спокойным и осторожным,

но самое сложное – отойти.

Стоять на пустынном пляже, смотреть,

как дождь оставляет на камне след.

Мы с тобой никому не скажем, что происходит

на благо всего сущего на земле.

Я вижу тебя сквозь опущенные ресницы, я вижу тебя,

идущую не ко мне.

Я хочу, чтоб ты знала, что нам все это снится, а значит,

и смерти нет.

Я всегда остаюсь на краю дождя – смотреть на тебя

в вечерней прохладной мгле.

Я обречен отпускать и ждать, это происходит

на благо всего сущего на земле.

Это проходит – на благо всего сущего на земле.

«Говоря со мной, не слушать другого голоса, обещая…»

Говоря со мной, не слушать другого голоса, обещая

мне не помнить других имен. Вы живете здесь с

указанным сроком годности, в каждом прячется до

срока и яд, и мед. Я пришел к вам в этом мире, и вы

поверили, позабыли небо да налились свинцом.

У меня есть земля, над землей вырастает дерево.

Птица вьет гнездо, выводит своих птенцов.

День за днем смотреть на собственное распятие,

раздавать себя всем страждущим и больным. Вас во

мне не счесть и, кажется, все мы спятили, воскресая

в паре месяцев от весны. Так и ходим – и не люди

мы, и не звери мы, кто пришел святым, останется

подлецом.

У меня есть земля, над землей вырастает дерево.

Птица вьет гнездо, выводит своих птенцов.

И какими богами безумие это создано, и какого черта

я оказался в нем… Я живу, сгорая, между огнем и

воздухом. Задыхаюсь между воздухом и огнем. Кем

придумана эта пытка, кому доверено наблюдать за

мной, скрывая свое лицо?

У меня есть земля, над землей вырастает дерево.

Птица вьет гнездо, выводит своих птенцов.

«И опять ты молчала. А я была, словно Мунк, один…»

И опять ты молчала. А я была, словно Мунк, один

обреченный жест, один невозможный крик. Я стояла

напротив тебя и думала: почему здесь так холодно,

если столько внутри горит? Вот сгорает время мое, и

силы мои, и сон, вот сгорает все, чему и замены нет.

Я смотрела сквозь крик, смотрела в твое лицо, и мне

виделись мои дети в твоем огне. Что сожгли мы в этот

вечер – не тот ли мост, на котором никому не стоять

живым? Я сердечная мышца неба, а подо мной горы

обожжены.

Если ты услышишь крик и воздашь ему, и затянутся

раны, и мир обретет покой, у меня внутри всегда

остается Мунк.

Он

говорит с тобой.

«Ты пришел в меня, ворота открыв ключом, что принес…»

Ты пришел в меня, ворота открыв ключом, что принес

тебе однажды седой монах. Он сказал тогда, что я —

это божий чёлн, что в меня таких как ты достают со

дна. Он сказал тебе, что здесь ты постигнешь суть. Ты

поверил и явился издалека. Он сказал, что я однажды

произнесу для тебя слова, которые ты искал. Слушай,

слушай, говорю с тобой, стук подошв по брусчатке

отчеканит прямую речь. Я же знал, что ты однажды ко

мне придешь, чтоб я мог тебя утешить и уберечь. Мы

живем законом Города, он знаком всем, кто входит

за ворота, оставив мир. Я твой Город, изучай меня.

Я закон, Божья крепость, переполненная людьми.

Помогай больным, всегда обходи менял, не бросай

камней в того, кто уже лежит.

И не сталкивай лбами живущих внутри меня —

начинаются погромы и мятежи.

Эротика рук

Эротика рук неподвластна затворам камер,

мембранами микрофонов неуловима. И тишина,

разомкнутая руками, становится беззащитной и

уязвимой. Касаться тебя, держать твои пальцы цепко,

сжимать их капканом – настойчивым, сильным,

нежным, стирать первый страх ладонью, снимать,

как цедру, быть за границей тела, быть где-то между

линией жизни и линией сердца, – чуять жар твоей

кожи, ложась на нее снегами…

Эротика рук – рукотворное наше чудо.

Веруй в меня руками.

Год подходит к краю

Год подходит к краю со всеми, кто собран в нем.

Прыгнет – не прыгнет – гадают внизу зеваки. Белая

пыль клубится под фонарем, слепые в ней видят знаки.

Глухие слушают ветер, различают в нем волчий вой.

Немые объясняют: так будет вечно. Год стоит на краю с

гордо поднятой головой, становится частью речи.

У людей внутри года холод и тишина. Жмутся друг

к другу, дрожат в календарном теле.

Часть речи – глагол, разделенный на времена.

Прошлое, настоящее…

Полетели.

«Мы сидим на самом краю, пригревшись, мы у Него в…»

Мы сидим на самом краю, пригревшись, мы у Него в

руках. Мы бежали через ноябрь к марту и обогнули шар.

На двоих у нас есть беспокойный компас и с десяток

дорожных карт. У меня – очки и смешная шапка, у

тебя – разноцветный шарф. Нет ни общего прошлого,

ни историй, душащих по ночам, нет терпения, чтобы

найти причину, по которой мы тут сидим. Я умею с тобой

проходить сквозь стены, чтобы потом молчать, потому

что когда замолкаешь – слышишь сердце в твоей груди.

Соль на губах проступает морем, море покорно ждет.

Если бежать босиком по пляжу – там остается след то ли

влюбленного зверя, то ли ловца, что за ним идет – без

отдыха через ноябрь к марту по этой большой земле.

Вот прибой прорастает сквозь дикий камень, вот мы

стоим на нем. Рыбы плывут по морским дорогам, словно

осколки льдин.

Я говорила с ветреным мартом и с пасмурным ноябрем.

Теперь я буду молчать и слушать сердце в твоей груди.

Встречи и расставания

Юрий Полуэктов. г. Оренбург

От автора:

В прошлом – конструктор-ракетчик, затем – ландшафтный дизайнер.

Главные адресаты моих стихов – друзья, коллеги по работе.

Увлечения – сад, живая природа, путешествия, фотография. Живу в Оренбурге.

© Полуэктов Ю., 2015

Аллея Керн. Два стихотворения

I

Утро старой гравюрой падает.

Смыла четкость дождя меледа[2].

Поднимается крытый патиной

Псковский занавес памяти-навсегда.

Мокнет сотня стволов-угодников.

Всплыло вдруг… нет, исчезло лицо.

Одиночество – хмурый сотник мой

Долго корчится, вымученный резцом.

Утро пасмурной данью валится.

Жду во мгле – необыденных слов.

Лепет липовых листьев сжалился —

Слышен шепотом близящихся шагов.

Дождь на мне всю досаду выместил.

Жду прилежно… и не одинок:

Ломкий профиль в тумане истек…

Следом – тонкая, словно вымысел…

Всполох – белый батистовый лепесток.

II

Все это было здесь. Давно, но не забыто.

Промозглый день висел на кронах в вышине,

на няниной избе и на тропе размытой,

на простенькой скамье, на Сороти, на мне.

Уложена под плащ стопа газет – преградой

назойливой воде и утренней прохладе,

и я среди стволов в узилище корней,

и все на сорок лет моложе и ясней.

Я снова – визитер. Визит, поди, последний,

мне помнится почти безлюдность прошлых дней,

как много нынче здесь ценителей наследий,

как много привезли в автобусах детей.

Звучит осенний гимн и в жизни, и в природе.

То солнце промелькнет на праздном небосводе,

то вдруг настудит тень внезапного набега

лиловых облаков с грядущим скорым снегом.

Зазимок кое-где гостит на сонных соснах,

слезой исходит в лоск по лиственной кошме.

Большой зуевский[3] сад приладился к зиме.

Последних яблок сок рассладился на деснах.

Я, кажется, нигде не пробовал вкуснее.

Мой путь лежит вокруг пустующей аллеи.

Аллея – хоспис, где агонию продляют.

Деревья не спасут, гиганты умирают.

Стволы – одна кора, почти без древесины

(сильнее дунь, сломаются посередине),

как мачты, взнесены, вершины рядом с Богом,

у плеч – культи, подобных в банях было много —

после Войны.

Заботливой рукой опиленные кроны

едва-едва видны, сединам тонким сро́дны.

Бессмертия мираж оставил сей приют.

Надолго ли они меня переживут,

пусть разной Наверху отмерено нам мерой?..

Уходят навсегда сообщники видений,

свидетели веков, стихов, прикосновений,

наперсники мои, шептавшие: – Уверуй…

Пора сажать иных, кто вырастет, кто сменит.

Бог даст, еще придет – в их сени новый Гений.

А для кого-то пусть мелькнут в тумане Тени.

«Люблю разливы звуков вышних, но букв печатный шаг милей…»

Люблю разливы звуков вышних, но букв печатный шаг милей —

он говорит нам о неслышном, и мир рисуется ясней.

Декабрь беснуется белее, длиннее ночь, подлей обман,

свет перед ливнем холоднее, рассветный призрачней туман.

Синее в гроздьях дремлют лозы, свирепей рык, суровей гром,

и незаслуженнее грозы, и удивительней фантом.

Желанней ранняя пороша, и лживей поздняя межа,

и унизительнее ноша лишь ради жалкого гроша.

И идеальней поклоненье, намного ближе пот и соль,

и сладострастнее томленье, и сострадательнее боль.

В живой строке и страх, и нега, величье, низменность миров,

сбегают с полок, сходят с неба – движеньем рук, веленьем снов.

Стремится сущее все – в слово и отдает себя на суд,

чтоб ведством лакомым и новым вернуться в попранную суть.

Две одинокие звезды

На четверть вымерзла луна,

Жива одной мечтой о лете.

Все звезды свод ночной изгнал,

Остались две на целом свете.

Сочится свет с ночных столбов,

С луною спорит освещенье.

Их общий труд вести готов

Двух пьяненьких перемещенье.

Застыло все, окоченев.

Все то, что движется, смоталось.

Лишь те – за кружевом дерев,

Бредут, обнявшись и шатаясь.

Сошли из тени кружевной.

Светила вспыхнули не скупо.

Бог мой! Любовь передо мной.

Нерасторжимо смерзлись губы.

Исчезли… нет… след не простыл.

Не должно стих закончить прозой.

Фонарь. Опять в соитии рты.

Две одинокие звезды

Еще не съедены морозом.

Времена не года

В гипюровом плену снежинкой закружиться.

В неравенстве зеркал себя воображать.

В Дунаева из «А» нечаянно влюбиться.

Рефлексий накопить наивную тетрадь.

Мучительно искать – пройти – не обернуться;

предчувствия внутри лелеять и томить,

в преддверии застыть… и не суметь очнуться;

и новых возомнить нелепых пантомим.

В «разбойные года» терпеть, ожесточаться

(в безмолвии церквей – бесплодные мольбы),

понять: особенного счастья не дождаться,

и поздно исправлять превратности судьбы.

В груди звенит броня, но не хрустит короста,

и жесткий огонек за радужкой живет,

и наплевать, что день пристрастного погоста,

как терпеливый лис, за поворотом ждет.

Казань

Теплый вечер. Тишь на дамбе.

Ты пришла волненьем давним,

На плече моем читая

Строфы нежные Тукая.

Растревожила признаньем:

– Не бывала я в Казани.

Я один брожу по дамбе.

День неспешно опадает.

Луковки соборов праздных

Без крестов простерлись странно,

Как обрубленные длани, —

Над безбожною Казанью.

Зажжена закатом дамба.

Рдеет вогнутою рампой,

Отражаясь в Волге ярко.

Моя милая татарка,

Утонуть хочу в обмане…

Нет, не встретимся в Казани.

«В муаровых зрачках – безумно рядом…»

В муаровых зрачках – безумно рядом —

Искрящийся беснуется ручей.

Нас турман[4] тешит аэрообрядом,

Ныряя в облаках из голубей.

Тепло ладонь к щеке моей приникла,

Скользит несмело к медленным губам.

Вдоль тропки россыпь листьев земляники

К босым, похоже, ластится ногам.

Исполнен полдень белой благодати.

Нам по семнадцать, ты сказала: «Да»…

Душа – в зените, средь пернатой знати,

А на уроках – только иногда.

Весеннее

Завтра начнутся спектакли Весны.

Новые в город войдут бутафоры.

Белый мой сад снова будет цветным.

Дерзость зимы позабудется скоро.

Снежному танцу настанет конец.

Спета последняя ода ватину.

В зеркале мой бородатый близнец

Весело косит седую щетину.

«Был Ваш визит. В лесочке за лугами…»

Был Ваш визит. В лесочке за лугами,

Каких-то семь недель тому назад,

То стих, то песнь посменными волнами

К владенью вод неслись под листопад.

Прием блистал, ему заглавным взносом

На стол упал пылающий арбуз.

Вдруг вышел дождь, предложенный

прогнозом…

Поспешный тост, последний алый кус.

С самой весны не ведали дождя мы,

Но под навес пришлось отправить муз.

Была полна палатка голосами,

На зов струны слова слетали с уст.

Когда воды закончилось гоненье

И всяк из нас залег на правый бок,

Ночной тиши явилось населенье:

Стенанье коз, паденье, шорох, вздох.

С утра, забив багажник мокрым тентом,

Мы мчались вслед за пушкинским возком.

Пленял утес, срисованный поэтом,

И каждый бюст нам стал в пути знаком.

Вы снова к нам. Вода уж в снежной фазе.

Наш стих готов к раскладке зимних фраз

Про игры вод в их новой ипостаси,

И велий пыл внести в простой рассказ.

На пьяцца Навона

На пьяцца Навона в начале апреля

Сбывалось свидание с милой Италией.

Пришли долгожданная меганеделя

И даты моей благодатной пасхалии.

Душа воскресала, убитая прежде,

Устало вверялась несмелой надежде.

И каждый, кто жаждал, был богом обласкан.

И в сердце творилась наивная пасха.

Фонтанные струи приватно шумели.

Любви, кислорода и пива хватало.

Художники шаржами суть отжигали.

И мы покупали у них акварели.

Памяти друга

Я не понял, зачем перелетные птицы,

Задержавшись в пути, навивали круги,

Вознеслись над землей к облакам смуглолицым,

Словно Богу в крылах относили долги.

Было мне невдомек – в темной дымке воздушной

Для кого голубой уголок приоткрыт.

И поведал звонок – твою светлую Душу

Нежно птицы несут. Сердце плачет навзрыд…

«Лень полдневная бабьего лета…»

Лень полдневная бабьего лета

Над палаткой линялой висит.

Речка саблей свинцового цвета

По излуке прощальной блестит.

Разрезвясь, как в последнем чарльстоне,

Подбодрившись глотком ветерка,

Заскорузлые лижет ладони

Захмелевший огонь костерка.

Разливаем, ворчим, между прочим,

Отчего же в часах с каждым днем

Старый маятник скачет короче:

Тырит наши секунды, жулье.

Из рубиновых стразов подвески

Накололись на ветки рябин.

Мне пригрезилось в огненном треске…

Нет тебя, у костра я один.

Пора сна

Юрий Харламов. г. Санкт-Петербург

От автора:

Родился в 1979 году в Ленинграде. Стихи начал писать в средних классах школы. Прозу – еще раньше, а мечтателем и романтиком родился изначально.

Первая публикация стихов состоялась в альманахе национальной литературной премии «Поэт года 2012» под псевдонимом Альтерлимбус.

Fantasy была и остаётся моей первой и глубокой любовью.

Во мне рождаются и живут тайные миры. Они не похожи на виденные вами в полдень или в полночь.

Это миры сумерек.

Это смешения света и теней.

Это миры одиночества.

Это область Пустошей.

В каждой моей мысли, выраженной словами, есть дверь в Пустоши. Все мое творчество, так или иначе, посвящено Им.

© Харламов Ю., 2015

Жизнь моя

Все выходит криво и коряво,

Словно дом, обшитый горбылем.

Жизнь моя – не праздная забава,

Холст беленый, пятнанный углем.

Был он чист от самого рожденья,

Светлым мне его вручила мать,

Бог наказ приложил – до успенья

Сажей полотно не запятнать.

Дом родной не содержа в исправе,

Не чурался я нечистых мест,

Всюду пятен грязных я наставил:

На груди, с подола и окрест.

На пиру, во сне, в лихой забаве,

В гневе, разжигая ложь и брань,

В лени, в скуке, в самостной отраве

Падал темных пятен слой на ткань.

Люд встречая в срачицах беленых,

Стыдно мне за свой наряд худой,

Мимо них, раскаяньем стесненный,

Я иду, поникнув головой.

Я хочу пойти к дубовым мосткам,

Что на перекатах у реки,

Вроде рядом и идти к ним просто —

Так мне рассказали рыбаки.

Я бы там разделся и разулся,

С плачем бы зашел в речной поток,

С головой бы трижды окунулся

И отчистить холст, надеюсь, смог.

Я не верю, коль начнут лукавить,

Что наряд из сажи не спасти —

Никогда не поздно все исправить —

Надо лишь заплакать и идти.

Дай сил!

Дай сил мне, Господи, дай сил!

Дай сил! В тиши полночной сосен

В церквушке старой, но родной,

Как будто справив жизни осень,

Стою с поникшей головой.

Стою теперь и горько плачу

О том, что в жизни не свершил,

О том, что мог я жить иначе,

Прошу: О, Господи, дай сил!

Мне были посланы страданья

В мои прешедшие года,

Чтобы избегнуть наказанья

В День Справедливого Суда.

Знак тех страданий я не понял

И жизнь свою не изменил.

Лицо царапаю до крови.

Рыдаю: Господи, дай сил!

Стою один посреде храма,

Но знаю точно, за плечом

Стоят старик-отец и мама

И ангел с огненным мечом.

Сюда в дни странного безумья

О, как я редко приходил!

Я не стяжал благоразумья,

Теперь желаю только сил.

Я этикета не нарушил,

За кубком косо не глядел,

Пустых речей признанья слушал

И сердцем медленно хладел.

Теперь из уст излился пламень

Истошных горестных речей,

Молю: О, Господи, над нами

Не погаси Своих свечей!

Дай силы новых филистимлян

Во прах и пепел сокрушить!

Язычников, надменных римлян

За зло заставить заплатить.

Мы смотрим вверх

Мы смотрим вверх – в одно и то же небо,

И день, и ночь – они одни для всех.

Так почему нет пар для человека,

Похожих внутренне, на всей большой земле?

Руками ветра небо формирует

Из глин туманов тело облаков,

А тьму и свет смешав в своей лазури,

Вливает цвет, как призрачную кровь.

И нет двух одинаковых меж ними.

Не потому ль и мы, как ни крути,

Иным ветрам подвластны, в этом мире

Не можем двойника себе найти?

И лучше нам от этого иль хуже?

Ведь каждый уникально одинок…

Над нами буйный ветер тучи кружит,

Вобрав в циклон их прихотливый ход.

Так что меж нами? Времени плотины,

Теней узор, воспоминаний прах.

Но одинаковые формы и картины

Мы узнавали в разных облаках.

«Я знал наверняка, я точно знал…»

Я знал наверняка, я точно знал,

Мне в детство не заказана дорога,

Готов плясать – но шаг держу я строго,

Печатая подошвой об асфальт.

Как я теперь хочу пуститься в пляс,

Прошу, сыграй мне, гармонист, скорее,

Ни ног, ни рук своих не пожалею,

Со всеми танцевать готов сейчас.

Ах, девушка, пойдемте танцевать,

Мне наших слов – почетная награда,

Как ошибался глупо я когда-то,

Но мне сейчас на это наплевать.

Мы не встречались в школе, где я рос,

Друг друга мы недавно увидали,

И тотчас Вы меня очаровали,

На Ваших милых губках был вопрос.

Меня спросив, хотели вы узнать,

Но Ваш вопрос был задан мне вполсилы,

Но то, что Вы меня тогда спросили,

Всего я громче Вам хотел сказать.

Сказал и говорю, чтоб повторить,

И жду вопросов снова я и снова,

Чтобы в смущении подыскивая слово,

О чувствах пережитых говорить.

Вокруг народ толпится и шумит,

Как много среди нас людей болтливых,

Мне близок их задор нетерпеливый,

И ноги в пляс пуститься бы могли.

Ах, девушка, пойдемте танцевать,

Подпойте мне – слова забыл в куплете,

Поговорим про все, про все на свете,

Чтоб друг про друга все на свете знать.

Обо мне

Я, слава Богу, родился и вырос,

Не оставлял меня в страданьях Бог.

Но стать таким, как все, не получилось,

И завести друзей себе не смог.

Не смог найти подруги жизни верной,

И все ж пока мне рано горевать.

И у такой судьбы – никчемноскверной

Есть цель одна – хранить и защищать.

Все смотрят на меня лишь улыбаясь,

До времени я слабость утаю,

Чтобы потом, победой упиваясь,

Сломать хребет упавшему врагу.

Я буду защищать лишь тех немногих,

Которых в сердце зорко берегу,

Руками выпрямлять для них дороги

И разводить огонь на берегу.

Пусть это всем покажется наивным,

Свое ничтожество за маскою игры

Я в ожидании прихода мощи дивной

Пред недругами скрою до поры.

Переживу врагов моих упрямых

И сберегу свой пламенный сосуд,

В тиши и в сне затягивая раны

И подготавливая яростный свой суд.

И вот когда мне в длань десницей властной

Для правых дел вложит Всевышний Бог

Циклона мощь и смерча гнев ужасный,

Чтобы врагов моих сразить я наземь смог,

Тогда напрасным станет ваше время,

Я подниму на вас свою пращу,

Я уничтожу злое ваше племя

И память в прах и в пепел превращу,

Я, как Самсон, возьму на вас лишь челюсть

От сдохшего сто лет назад осла.

Все эти годы в вас я сердцем целюсь,

И в сердце цель лишь горечь принесла.

И может быть, на поле этом бранном,

Где буду я стоять, разбив врагов,

Слетит ко мне из рая чистый Ангел

И отведет меня под отчий кров.

И станут рядом, подперев плечами,

Все те, кого я в жизни защищал,

И руки с пламенными жаркими мечами

Взметнут, чтоб свет их путь мой освещал.

Глория

Ярослав Колосов. г. Салехард, Ямало-Ненецкий автономный округ

От автора:

Родился 16 июня 1987 года в небольшом северном городке Лабытнанги. Какое-то время проживал с семьей в деревне Боровлянка Тюменской области, где у нас была ферма. В начальные классы школы ходил в селе Казанское, где и сейчас проживают мои бабушка и дедушка по отцовской линии. Далее в 1997 году семья в неполном составе перебирается в город Салехард. Там я пробую себя в спорте и оканчиваю школу без троек. В 2004-м году поступаю в Ярославский филиал Московской академии предпринимательства при Правительстве Москвы, но так и не доучиваюсь до конца.

Стихи пишу с 2002 года. Все свободное время отдаю компьютеру, творчеству и общению с друзьями.

© Колосов Я., 2015

«Розовые облака из окна…»

Розовые облака из окна,

А через них куски неба мелькают.

Да, мы живые, живые пока.

Как птицы под небом кругами летаем…

Пьедестал

С чего это вы взяли, что я должен шевелиться?

И почему

Оживленный интерес ко мне застыл на ваших лицах?

– Не пойму.

Я не экспонат в музее, не надо изучать меня.

Но нет, – все равно глазеют, —

Причем особо тщательно.

Я чувствую себя чужим среди всех этих колющих глаз.

Все чуждо, глупо,

Словно я взбирающийся вверх по кочке

Заблудлый скалолаз-одиночка.

Экскурсанты в зоопарке нашли особенную особь

И смотрят на нее косо!

Движенья бесполезны, как Солнце без Земли.

Слова абсурдны, как в пустыне корабли: с парусом,

но без воды.

На пьедестале памятник не видит себе пользы:

Зачем ему стоять и за что ему дарят розы?

Почему-то не получается поменять позу…

Может, уже поздно?

– Тело вмерзло в «стоп»;

Ногами угодило в бетонный гроб.

Досадная случайность выбрала целью именно его тело,

Выделила келью в монастыре и велела верить.

Неужели не мог измениться жребий?

Почему именно так рассыпались звезды на небе?

Упущено введение в курс дела.

Истлела вера в реальность придуманного мира в дырах.

Где цель? – Остаться в помятой памяти прохожих?

Но ведь они спрыгнут с повозки тоже, раньше или позже.

Бояться конца, не зная начала?

Погружение ближе.

На кровавых волнах качает

Засунутую в оболочку душу.

Ничтожно малый шанс спастись на суше.

И однажды окажется зажженным табло:

«Батарея разряжена». Жизни облом.

Птица

Работа кипит.

Шарниры на масле.

По небу летит

Железный ястреб.

Крылами своими

Неторопливо

Потоки воздушные

Гонит мимо.

Рожденное в муках

Дитя науки.

Его создавали

Мозги и руки.

Вышло создание

Из-под контроля.

Планета Земля для него —

Поле боя.

Живая механика

Против природы.

Против людей.

Против народов.

Темною ночью

Киборг-хищник

Оптикой мощной

Жертву ищет.

«Мысли в поту…»

Мысли в поту.

Потусторонние раздумья.

Тупо уставившись в призрачные истины,

Я готов с полудня до полудня

Покидать обыденность, ища ответы близкие.

На скамейке в Ярославле

Да, пожалуй, это место подходит:

Тихо, спокойно, никто не мешает.

Рядом люди в поисках смерти бродят,

Но всем нам воздух велел дышать.

Ветер ласково гладит волосы,

Солнце греет своим теплом.

Сюда бы добавить родного голоса,

Того, который сейчас далеко.

Вот она, гармония редкая…

Сидел бы на лавочке этой до ночи.

Спокойствие это такое заветное.

Изредка шумом лишь опорочено.

Здесь все проблемы кажутся ничтожными.

Здесь появляется желание пожить.

Пускай жизнь штука очень даже сложная,

Но невозможно ее не любить!

Для меня это место сейчас – центр жизни.

Тут черный голубь ищет добычу.

Я тут нашел мысль без рифмы:

Как хорошо, когда в смерть пальцем тычут.

Мол, вон, на подходе. Осталось немного.

Все ли успел я осуществить?

Для того, чтобы при встрече с Богом

Не надо было глаза «топить».

Копнул глубоко, заблудился я в мыслях…

Сейчас я просто хочу помолчать.

Как ты ни рой, не откопать элементарных истин,

Но, несмотря на это, буду продолжать!

Но продолжать я буду уже дома.

О времени я вспомнил, хотя жаль…

Оно мне видится сейчас паромом:

От детства нас увозит в неведанную даль.

«Готовиться к понедельнику нужно начинать в субботу…»

Готовиться к понедельнику нужно начинать в субботу.

Обычно, когда жизнь начинает набирать обороты,

Человек не успевает за ее бешеным ритмом

И возвращается к тому, к чему привык он.

Всю неделю пытался начать жить, но в субботу сдался.

А началось это с того, что я вдоволь выспался.

Проспал все. Столько времени потеряно даром.

Но почему-то мне и этого показалось мало.

Далее весь день волочился как-то поминутно,

Ведь инерция жизни задана еще утром.

Надутые тучи. Отключены силы.

Дремучая участь разум запорошила.

В голове кружили хороводом мысли паршивые.

Почему-то с каждым днем жить становится страшнее.

Правда найдена была, но потеряна она уже.

Столько проявлений лени паразитами в душе.

За окном собака-сука заливает громким лаем!

А меня уже все звуки очень сильно раздражают…

Комната заполнена этим тусклым желтым светом.

Я сейчас сойду с ума! Хотя нет… Пойду, проветрюсь.

Там уже как раз темно и не видно туч унылых.

Ночь напомнила о детстве. Вот где я черпаю силы!

На ночь глядя

Где-то там, за горой,

За пушистой сосной,

За морскою волной

Человек молодой.

Вот ложится он спать,

Чтоб во сне полетать;

Заправляет кровать

Ему мать.

Вот он грезит, затих;

Сладко-сладко сопит,

Улыбается, спит

И молчит.

Нет, не страшно ему.

Он во сне не кричит.

Мама рядом,

Она защитит.

Чуть приглушенный свет.

За окном звездопад

И прохлада идет из окна.

Вот закрылись глаза

И пришла тишина.

Спит спокойно родная страна.

Фантазия

Бросить все и прочь —

Мечтою улететь в ночь.

Обрубить память,

Чтоб не волочить этот камень.

Не прощаясь с друзьями, —

Все равно забудут, —

По ухабам и ямам

На поиск чуда!

Туда…

Бегом за горизонтом.

Там соленая вода

Омывает борта

Материка

Кромкой океана;

Буйным раскатом волны скалы ранят.

Там Солнце матовым закатом на воде танцует.

И нет суеты

Даже когда буря

У руля стихии.

Там лихие мысли, в голове бурлят стихи

И розовая проза.

Там дивные деревья, словно волосы русые

Заплетены в косы.

На их листьях роса сверкает россыпью алмазных слез;

И щедрой дозой свежести чистейший воздух промерз.

А ночью глаза отражаются в звездах.

По тропинке, выстеленной лепестками розы,

Уйти в фантазию никогда не поздно.

Ультрамариновые всплески

Марина Каксимкова. г. Сегежа, Республика Карелия

От автора:

Я родилась 13 февраля 1969 года в Калининградской области в поселке с поэтическим названием Белый Яр, расположенном на самом верху крутого склона берега реки, осыпавшегося белым песком. Еще я жила у старых пологих отрогов Уральских гор Челябинской области, в пригороде г. Миасса, где скамейками у домов служили нагретые солнцем плоские валуны. Сейчас я живу в краю тысячи озер – прекрасной Карелии, воспетой в веках старинными напевами-рунами эпоса «Калевала». Природа всех мест моего проживания необычайно красива – это песчаные дюны Куршской косы; природный феномен «пьяный лес»; озеро Ильмень г. Миасса, окаймленное горами и высокими соснами; и, конечно, жемчужина Карелии – Онежское озеро, величественные мраморные каменоломни Рускеалы, бескрайние лесные массивы, белые ночи – вся эта красота не могла не отразиться в моем творчестве.

Я всегда была упрямой и противоречивой, в то же время оставаясь тихой и незаметной. Стихи у меня такие же – то нежно журчащие, то дерзкие, рваные; то умиротворяюще-спокойные, то гневно-кричащие. Какой-то особенный собственный стиль отсутствует полностью. Существует только текущее настроение. Чаще всего оно бывает лирическим. Погрустим?

© Каксимкова М., 2015

Прогулка на тепловозе

Когда стихают звуки улиц,

Когда сомкнуты веки сном,

Я в тишине, чтоб не проснулись,

На лучшем транспорте своем

Съезжаю с рельсов. И, крадучись,

Придерживая буфера,

Соорудив из средств подручных

Завесу фаре, по дворам,

По переулкам, по проспектам

Веду любимый тепловоз.

И точки звезд лучистым светом

Мерцают в стеклах. Я прирос

К ночным прогулкам всей душою,

Но только ночь покатит вспять,

Мы – вновь на путь. О нашем шоу

Пока никто не должен знать!

«Солнце упало ничком и горячие щеки…»

Солнце упало ничком и горячие щеки

В волны холодного моря студить опустило.

Розовым всплеском окрасилась рябь и затихла,

Синим замазав последние яркие блики.

Скучен сюжет однотонного ультрамарина,

Что заполняет картину до самого утра.

Только зажмурив глаза, наконец понимаешь:

Краски не блекнут, они обращаются в звуки —

В шелест зеленой листвы, что колышется ветром,

И голубых лепестков, что к ногам опадают.

В рокот и стук разговорчивых камешков пляжа,

В крики крылатых, что ночью не знают покоя.

Солнце взойдет и вернет восприимчивость зренью,

Жизнь наполняя палитрой торжественных красок.

Только зажмурив глаза, ничего не увидишь,

Кроме слепящих мерцающих бликов на черном…

«Я создаю бумажные цветы…»

Я создаю бумажные цветы —

Бездушно-одноцветные лекала

Определенной кем-то красоты.

От их однообразия устала.

К их лепесткам – шуршащим и сухим —

Я прикасаюсь с мужеством отваги,

Сминаю грубо, как свои стихи,

Которым жить не стоит на бумаге.

Живых цветов касаюсь, трепеща.

И эти распустились, будто в мае,

Бумажные листочки топорща,

С живыми конкурировать мечтают.

В них все не так – прохладного дождя

Они с благоговеньем не оценят,

Им ветер чужд, в мир комнат уходя,

Они царят на полке, как на сцене.

Они живых стократ перецветут,

Не потеряв ни свежести, ни цвета.

Бывает, что и люди так живут —

Сухими, как бумажные букеты.

«Быстрые капельки кверху ползут по стеклу…»

Быстрые капельки кверху ползут по стеклу,

Резво расходятся солнечными лучами.

Чувствую в ветре терпко пахнущую смолу,

Влагу и холод, сковывающий ночами.

Я дождик с асфальта взметну калошами шин,

Лужи повсюду разбрызгивая нещадно.

Увы, не достигнуть мне в скорости всех вершин,

Но раз движение – жизнь, то живу, и ладно.

Тоска и дорога. И липкий ветер в окно

Вносит досаду на мятых и мокрых крыльях.

Куда я стремлюсь? Мне давно уже все равно:

Я – мисс равнодушность, бесчувственное бревно.

Вернуться б назад и простить бы обиду, но

В сердце родное шлагбаумом въезд закрыли.

«С тобой создавали удобный и радостный дом…»

С тобой создавали удобный и радостный дом:

Купили трюмо, два торшера, большую картину,

Но с каждой покупкой не стало уютнее в нем,

А взгляд утыкался все чаще в согнутую спину.

В ударе была – навязала салфеток крючком,

Везде разложила, любуясь красивым узором.

Но белое кружево веет прохладным снежком,

Все чаще ледком обжигают холодные взоры.

Но каждый хотел получить хоть немного тепла —

Сложили камин, пару кресел купили и пледы.

Он подал глинтвейн. Только пить я его не могла —

Морозные иглы сквозь горло вонзались в беседу.

Обитель уютная больше не будет мила,

Когда от сгоревшей любви

лишь остывшая в топке зола.

«Яркость пышных хризантем…»

Яркость пышных хризантем

меркнет,

Сер букет и запылен —

вянет.

Срок его определен

днями.

Жизнь считают не по тем

меркам.

Не по дням считать – уже

странно.

Как-то очень людям жить

сложно:

Жизни срок определить

можно

По количеству в душе

ранок.

«Укради мне с небес золотую звезду…»

Укради мне с небес золотую звезду,

Из тумана густого накидку свяжи,

Из хрустальной росы ожерелье я жду,

Иль не дай ничего, но что любишь скажи.

Ты шампанским мне ванну до края налей,

Все сокровища мира к ногам положи,

Ни шелков, ни парчи для меня не жалей,

Иль не дай ничего, но что любишь скажи.

Застели мне кровать лепестками от роз,

И в безумии страсти своей не сдержи.

Восхищайся, проси, унижайся до слез,

Иль не дай ничего, но что любишь скажи.

«Ветер. Зябко. Иду. Мимо лица мелькают прохожих…»

Ветер. Зябко. Иду. Мимо лица мелькают прохожих.

В осень мало тепла. В лицах мало тепла

Для меня.

Я пытаюсь в глазах,

В безразличье своем толстокожих,

Встретить искру любви,

Восхищенье сиянием дня.

Улыбнулась разок престарелой усталой матроне.

Удивленье сперва. Но надменностью взор

Изменен.

Люд привык отражать

Нападенья, закрывшись ладонью,

Чтоб не вторгся в их мир

Тот, кто не был туда приглашен.

Нет сочувствия мне. Я напрасно пытаюсь участьем

Вызвать толику ласк, снисхожденья, тепла,

Доброты.

Чтоб ловить каждый вздох,

Поменять, видно, следует снасти

Иль в болоте пустом

Не искать что-то кроме воды.

«Отзвенела хрустальная осень прощальную песню…»

Отзвенела хрустальная осень прощальную песню,

И зима забрала инструменты и все микрофоны,

И по крышам теперь ледяные сосульки развесит,

Будут новые ноты и песни под новые звоны.

Улетели на юг с долгим криком последние стаи,

Облетели, покинув деревья, последние листья.

И былая любовь без стеснения нас покидает,

И юля, и следы заметая походкою лисьей…

«Падал снег. Темноту приукрашивал…»

Падал снег. Темноту приукрашивал.

Выплетал кружева за окном.

Я одна. Мне в квартире не страшно, но

Свет фонарный по комнате плашками

С шевелящимися таракашками

Снежных хлопьев – уже как синдром

Одиночества, скуки, депрессии,

Безразличия и пустоты.

Нет в душе ни любви, ни агрессии,

Все эмоции кажутся пресными.

А за окнами матово светится

Мир спокойствия и чистоты.

Снег огромными падал пушинками,

Кто-то снова протаптывал путь…

Но ни ложью теперь, ни ужимками

Ни слезами горюче-картинными,

Нам не стать никогда половинками,

Нам любовь не удастся вернуть.

Падал снег. Может, это и правильно,

Что наступит вокруг чистота,

Что за прошлым гоняться не стали мы.

Письма счастья лежат неотправлены —

Их сожгу, разобравшись с завалами —

Жизнь как с чистого будет листа.

«У нас опять в июне падал снег…»

У нас опять в июне падал снег.

Нет, я не вру, всамделишный, поверьте.

Полярный круг. Живет здесь человек

В извечно беспогодной круговерти.

Кому – метафора, для нас же это явь —

Холодная, бездушная и злая.

И этот снег, без сожаленья смяв,

На тополиный пух я променяю.

Все пройдет

Все пройдет? Но климат не изменишь —

Пасмурность и стынь из года в год,

Хмурость лиц, угрюмость настроений —

Я не верю в то, что все пройдет.

Слякоть весен влипнет в сырость лета,

Зябкость вновь в озноб перетечет.

День за днем мы ждем тепла и света,

Ясных дней у нас – наперечет.

Тем дороже нам любовь и нежность

Жарким поцелуем завершить.

Пылкий взгляд дарует нам надежду

На тепло объятий и души.

Лишь когда тела соприкоснутся,

В страсти окунувшись водоем,

Шторы затрепещут и сомкнутся —

Станет наплевать, что за окном….

Крутые пороги

Круты в Карелии пороги.

За разом раз, из года в год,

Промокнув, сбив в походе ноги,

Нрав Севера извечно-строгий

Байдарочник смирять идет.

Страшней порогов – расстоянья.

От полустанка – сотня верст

Без транспорта, без пропитанья

До нужной точки мирозданья…

Ну хоть бы кто-нибудь подвез!

Удачно повернулся глобус —

Машину повезло найти,

Грех жаловаться на погоду,

И даже рейсовый автобус

Везет нас целых полпути!

А дальше – только бездорожье,

Длиной в два роста рюкзаки.

Лес разговорами встревожен,

Корнями ставит нам подножки,

И портят обувь ручейки.

Пахнуло влагой, зажурчало

Чуть слышно что-то вдалеке.

Компания давно устала

И этим звукам не внимала.

И тут выходим мы к реке!

Восторги, вздохи облегченья,

И плеск воды, и смех, и визг,

В ночи и звон гитар, и пенье,

А величавое теченье,

Гася, уносит звуки вниз…

Вниз по течению наутро

Байдарки тронулись, скользя.

Придумал реки кто-то мудрый,

Ни морю, ни горам, ни тундре

Сравниться с реками нельзя!

Пороги нас встречают пеной,

Эмоций круче – не найти!!!

Пейзажи – просто несравненны!

И показались просто тленом

Проблемы долгого пути…

Таежный край

Там, где мхи прорастают белые —

Мудрость вечная всей земли.

Чтоб дорога сыскалась верная,

Я мечтаю, чтоб люди верили,

И хотели бы, и могли…

Поезда

Поезда, поезда, поезда…

У железной дороги наш дом.

Каждый день мы туда и сюда

Вдоль железной дороги идем.

С нею связаны наши мечты,

Расставания, встречи – все здесь.

В нашем одноколейном пути

И печали и радости есть.

Не садится у нас самолет.

Путь по трассе – длинен и непрост.

Поезд – ближе. Состав издает

Мягкий шелест без стука колес.

Мягко дрогнет бесшумный состав,

Увозящий то сына, то дочь.

Ухожу, от прощаний устав,

По перрону остывшему в ночь…

«Когда я вырос, понял наконец…»

Когда я вырос, понял наконец,

Что взрослых не бывает совершенно.

Я был паяц родительских сердец,

Теперь немного шире стала сцена.

Как прежде, ждем награды за талант,

Все так же, обижаясь, дуем губки,

Вновь выбираем легкий вариант.

Лишь цены изменились за поступки…

«Живем всегда на лучшее в надежде…»

Живем всегда на лучшее в надежде,

Но вновь и вновь у жизни за бортом.

И целый год, как раньше, как и прежде:

Работа – дом – работа – дом – работа – дом.

Владелец автопарков и имений

Уверен – в развлечениях не глуп.

Но жизнь не оставляет размышлений:

Работа – клуб – работа – клуб – работа – клуб.

«Городские окна светятся теплом…»

Городские окна светятся теплом,

Но тепла душевного многим не хватает.

Стылых луж осенних тонкое стекло

От улыбки солнечной к полудню растает.

Золотые брызги вспыхнут на листве,

Сделав сразу ситчики дорогой парчою.

Высоко над лесом в чистой синеве

Птичий клин курлычащий манит за собою.

Странною тоскою сердце защемит —

Душу в стынь осеннюю тоже тянет к морю:

Теплый плеск прибоя – голубой магнит.

И в беззвучной зависти губы птицам вторят.

На снегу без пищи смерть пернатых ждет.

У людей другая цель перелетов дальних —

Растопить надеясь свой душевный лед,

Нагревают телеса в солнечных купальнях…

В мозаике случайных лиц

Светлана Елфимова. Великобритания, г. Лондон

От автора:

Моя жизнь – это странствие, я очень люблю путешествовать. Родилась в Ставропольском крае, до 18 лет жила на Севере, в Архангельске. Потом переехала в Сочи, оттуда – в Лондон, где сейчас и нахожусь.

Пишу стихи и прозу, работаю в медиасфере, веду блог, экспериментирую с жизнью, срываясь каждые полгода в новую географическую точку. Фотографирую, люблю выступать перед аудиторией, хоть и страшно боюсь публичности. В компании нескольких людей чаще всего молчу и борюсь со своей застенчивостью.

Стихи для меня – это не просто способ выражения мыслей и чувств, это скорее подытоживание какого-либо этапа в жизни: проходишь через испытания и выносишь из них благо, учишься чему-то и заключаешь это в строки. Я люблю времена, когда пишется, они особенные.

Два года назад у меня родилась идея поэтического проекта. Осенью 2013 года любители скоротать время в пользу и в радость начали собираться в одном кафе и читать стихи. Встречи продолжаются по сей день, вот уже больше года они дарят людям вдохновение и позволяют быть услышанными. Так и через мои произведения мне хочется быть услышанной.

© Елфимова С., 2015

Путь одинокого странника

В режиме эмоционального уничтожения,

Вне экстренного реагирования,

Утопая в своем собственном напряжении

и страхе быть любимой, я

Выбираю путь одинокого странника.

Пусть тропа ведет в два направления,

Выберу тот, что идет на удаление

От тебя.

Бегство ли, попытка самосохранения?

В тебе, по сути, часть волка

В человеческом обличье умещается ловко

с маленьким ребенком.

В твоих глазах – отражение тысячелетия,

Голосе и скулах – мужество и долголетие,

Привычках – неутомимое

дисциплинированное кредо.

А я тем временем борюсь с безрассудством

и внутренним бредом.

Обернувшись в яркие ткани,

улыбку натянуть не успеваю,

Лучше укроюсь по самые уши пледом,

Включу музыку громче

И засну до скончания века.

Напишите на моем теле дерево

напишите на моем теле дерево,

пусть не маслом и с болью,

заключенное в идеальной форме,

как необозримое колесо Дхармы.

пусть будет мне силой и в корне

перевернет всю эту труху наверху,

и светом и небом пусть станет

заключенное в круге, манящее

древо, всему будущему посылом

о необходимом в душе застолье,

один на один перед лицом

вселенной и болью,

и жилкой не поведет ствол

стоящего на твердой земле,

питающего корни младым светом,

планету – солнцем.

Держать равновесие на скользких камнях

Удержать равновесие на скользких камнях,

Слиться с ходом лошади,

Держаться за руку, пересекая реку

Горную. Пить воду леденящую,

Жить до рассвета, идти до заката,

Жечь костер до победного блага,

Ощущения вселенского да

Взлетать над горами, над бездной,

Ногами толкая круглую Землю,

Смеяться открыто с детьми и смотреть

В бесконечно звездное небо.

Дождь Ришикеша

Очисть мою душу, дождь Ришикеша,

Смой с меня сажу, стряхни ее небрежно.

Ополосни мои плечи свежей водою,

Искупай мое тело, чтоб стало собою.

Убереги меня от искушения, от боли,

Сохрани голову в здравии, сердце в покое,

Обратись в летнего друга, ветер изгоя,

Наполни дух мой силою воли.

Обернись вспять моим спасителем,

Чтоб ночь не казалась кошмаром.

Стань хоть на минуту хранителем,

Не дай мне истратить себя даром.

Мы вверяем жизни пилотам

Мы вверяем жизни пилотам, у которых стаж

в километраже, высоте и часах.

Мы внимаем словам странника,

что читает по нашей ладони.

Пьем воду из колодца, куда бежит она подземными

невидимыми ручьями.

Мы пишем строки, не понимая,

какими неземными путями

они превращают слова в песни.

И слышим ритм, биение сердца, стук западни.

Любим в ярких солнечных лучах греться

или прятаться за шторкой иллюминатора.

По ту сторону – поверхность планеты

ниже этой махины на тысячи километров.

Она похожа на карту в учебном пособии,

что пытались донести до нас учителя географии,

научить ее прочтению. Но зачем нам карты без полетов?

Без пилотов?

Без салонной прохлады, без невесомости чувства,

без трапа самолета?

Город

В мозаике случайных лиц,

среди дорог, огромных площадей,

кварталов городских, неуклюжих построек

память молчанием соскребает тебя

с портретов этих шумных улиц.

Сворачиваю за угол, ускользаю за поворот,

отсчитываю лестниц ступени.

Вот здесь парк и скамейки стоят

одиноко под желтыми ветвями.

Ты когда-то на них сидел,

рассматривал линию жизни

на собственной ладони.

Позади море шумело,

и вокруг были птицы.

Петербург

Отойдите! Мне нужны лишь кареты,

Люди с зонтами, люди в беретах

Для пущей тонкости, изящности

И романтичности.

Для постностальгирующего ощущения сущности,

Для мнимой с городом близости,

Его и моего настроением,

С дождливостью и расторопностью,

С бегущими азиатами, влюбленными парами,

С градациями частного и международного,

Старинного и новомодного.

С историей, традицией,

Мимолетностью и вечностью.

С моей в тебе необходимостью.

Ты в каждом глотке любимого мною кофе

Ты в каждом глотке любимого мною кофе,

Каждом газетном ларьке,

Между строк на тонкой бумаге,

Ты приходишь ко мне во сне.

Я, наверное, тобою брежу…

Ты растворен в воде, воздухе свежем,

Ты в горах меня за руку держишь,

В океане с дельфинами дружишь,

Ты мне послан не богом.

Скажешь, нам вместе не рисовать сюжеты,

Не выписывать романтично пируэты,

Не пить красное при закатном солнце?

Нам, в общем-то, прописаны пути

Без пересечений на данном этапе.

Тебя, девочка моя, тяжело любить

Тебя, девочка моя, тяжело любить:

В тебе красота и беспокойство,

В тебе темнота и свет,

К тебе, девочка моя, иногда ни на метр,

Ни на шаг даже

Не подойти ни с огнем, ни с нотой.

Ты дикарем, сама по себе,

А я без тебя вне себя.

На тебя глядеть сквозь рану,

Обнять тебя хотеть, но как же?

Для тебя законы писаны другой рукой.

У тебя свои притоны,

У тебя свой прибой.

И покой у тебя тоже свой.

«…ты можешь смотреть безучастно…»

ты можешь смотреть безучастно,

не отвечать на вопросы,

молчаливо теребить часы на запястье

и притворяться,

что остаешься глуха до волнений,

а потом вырываться из немой эпопеи

в нескладные строки.

«Не говори, что стихи – иное…»

Не говори, что стихи – иное,

Ведомое, рифме подчиненное.

Не говори, что строчишь чепуху:

Ибо все пережитое – не пустое.

И даже если не в такт,

Не по стилю, не в сюжет,

Не в рифму, не в сердце,

Не ударом в ключицу,

Оно все равно мне пригодится.

Дорога домой

На мне будет пальто, темное, с высоким воротом,

Немного грусти в глазах – ты сразу меня узнаешь.

Я с нетерпением буду ждать нового года,

Он всегда приносит с собой перемены.

И буду ждать тебя.

Мы сразу друг друга узнаем:

У тебя часы на запястье,

Их ход давно уж замер.

У меня родинка слева на шее,

Буду щуриться, если солнце.

Буду кривляться, если захочешь сфотографировать.

Обещай не притворяться, не лгать и… обнять меня.

Во всем этом есть утомительное, но ценное.

Цена этому – наше счастье с тобой.

Пусть пух стелется на летние тропы,

пусть весной обязательно включат горячую воду.

Пусть проводник сделает чай в стакане,

Черный с лимоном. Стакан задребезжит, состав на ходу.

Пылью поезда пропитаются руки.

Прибытие будет на севере.

Назначение предусмотрено,

Прописано в памятной книге.

Пальто будет касаться сугробов.

Нас с тобой взглядом окинут,

Как приезжих не из этих районов.

К тому времени у кого-то вырастут дети,

На тебя будут смотреть, как на чужого дядю.

Я разыщу все, что было нечестным,

Распущу всех, кто был нечестен.

Я прощу тех, кто не станет гласно известным.

Пусть мне отпустят то, что невыносимо тяжелым

Грузом, тащится тенью.

Я становлюсь пуста

Я становлюсь пуста, как бутыль без корабля,

Замыкая слова в молчание.

Я отдаляюсь, и мне неловко

Выговаривать свою отчужденность.

Я отдаляюсь, я не чувствую свежесть,

Все превратилось в тягучесть,

Тяжелую какую-то ношу, фальшивость.

Я одна держусь за земную площадь.

Сковываю себя, запираясь напрочь,

Прячу, что могло доставлять лишь радость.

Я не умею как надо, могу как умею,

Я не здесь, и оттого мне грустно.

Я отдаляюсь. И снова становится пусто.

С небом слиться

В самолете воздух заряжен полетом.

Чуть холоднее, чем привычные 29.

Выдадут подушку для глубокого сна.

Не беда, если в ряду ты осталась одна.

Вытянуть ноги, зевать как придется.

Может, накормят сегодня вкусно?

Сколько часов длится рейс,

Узнаешь по прибытии из сетей.

В иллюминаторе то яркие звезды,

То тишь небес проникновенных.

Утро наступит раньше, чем у вас.

Ночь не заставит ждать.

Взлет, не будет падений,

Мягкой посадкой удивит сегодня пилот?

Самолеты… спасибо за полеты,

За ощущение, будто ты птица,

За ветер в лицо на трапе,

За тех, кто не боится

В секунде с небом слиться…

Музыканту

Боже, не возвращай меня обратно!

Оставь в эйфории прекрасных слов и музыки счастья!

Пусть порой и отчасти все затянуто черною мглой,

и поблизости пропасти объятья,

В поэзии, в ней одной, есть суть

и жизнь ищущего не понятия, а смыслы,

И искрой быстротечность жизни

во взгляде твоем узнаваема.

Успеть завершить этот прием

В честь любви, и чувствовать,

как огнем горят ладони,

Как по сердцу топором – а что вы хотели?

Не в садовом цвету живем. Вы и не робели.

Вам страх не чужд,

Убедительны объятья,

Вам без слов писали письма,

Передавали их потоками.

Вы не жгли, не рвали,

Вы рождались в них новыми строками.

Примечания

1

Спасибо (япон.).

2

Что-либо незначительное, мелкое, требующее много времени.

3

Зуево – прежнее название сельца Михайловское.

4

Голубь-вертун. В полете играет – вертится через голову, хвост или боком, через крыло.

Content

Книга осенних голосов: антология поэзии
Редактор-составитель Анна Теркель

Дорогой читатель!

Звериный язык Евгения Бильченко. Украина, г. Киев

Звериный язык

Чужая зима

Мной

Онкология: Зеленая балерина

Casual Story

Вождя заказали

Пасха

Закрыть глаза

Будда и червячок (Сутра о своевременности)

Время

Попытка Сэлинджера

Синдром фатальной обреченности Анна Юннис. г. Санкт-Петербург

Только я не лечусь…

Аусвайс

Двенадцать

За пять шагов до Луны

Докажи

Нукке

Рецидив

Звездочет

Антидот

Теряя вечность в твоем лице…

Шифротекст. Мама звонит в «03»

Лето – самое время начать летать

Двустоличное

Мне говорили

Бонни и Клайд

Я хочу видеть море

Зачарованный странник Осень

Под сурдинку

Слуги кармы

Papillon

Что просить у небес?

Амок

И везет меня поезд во мглу… Ребекка Лильеберг. г. Москва

«Чудесный вечер, плачущий закат…»

«Средь трех времен и средь пяти огней…»

«…Ароматы любви!..»

«Стой, мой ангел! Куда ты пошла?..»

«Мои осенние тревоги…»

«…Дым взлетает и гонит золу…»

Размышления над учебником истории

Из книги «Пена Эгейского моря» Анжела Бецко. г. Нефтеюганск, Ханты-Мансийский автономный округ

1 Медея

2 Сивилла

3 Колыбельная Ариадне

4 Антиопа

5 Федра

6 Психее

7 Леда

8 Кассандра

9 Елене

10 Ифигения

11 Лаодамия

12 Андромаха. Мольба о крыльях

13 Брисеида. Плач по Ахиллу

14 Филлида

15 Навсикая

16 Пенелопа

17 Дидоне

18 Эвридика. Внутренний монолог

19 Алкиона

20 Даная

21 Антигоне

22 Галатее

Столичные строфы Евгения Онегина. г. Москва

Столичные строфы

«Благодарна: внутри – too much…»

«Роллеры машут крыльями, будто на юг…»

«Мне нравится, что вы больны не мной…»

«Мой герой распыляет hugo…»

«Между мной и всеми ними…»

«Если эспрессо, то залпом…»

«Твои слова смешались с кровотоком…»

«Весна выгоняет пары…»

«…поезда позади – и что же?»

Письма для Гленды Елизавета Веселкова. г. Санкт-Петербург

«Полюс за полюсом, стих за стихом…»

«Из бабочки выходит серый волк…»

«И пальцы были сном смешным…»

«Сожми меня в нагревшейся ладони…»

«Дворик Смерть и улицу Прощаний…»

«Шиповник алый – на плечо…»

«Ружьецо-то возьми, дорогая, нажми на курочек…»

Кони

«Загорится и скроется…»

Созвездие Гончих Псов

«Тогда весь год мы верили: пройдет…»

Камера-одиночка Игорь Печерега. г. Санкт-Петербург

Камера-одиночка

Тоска

Бокал

Дыба

И мысли поднялись под вражьи знамена

Не грусти, моя милая мама

Твой рай

Пьявка

Феникс

Радиоморе Лейла Джей. Бельгия, г. Левен

«Мне кажется, что мне должно наконец повезти…»

Городу А

Серебряным крестиком

Небоскребы в твоих глазах

Шангри-Ла

«Я знаю, что эта весна ударит по моим вискам…»

Всем саксофонистам

Призрак

«За моим окном цветет умэ…»

Радиоморе

Герда и Кай, ХХI век

«Настоящее – потухающие угли, не иначе!..»

«Этот ветер гуляет по сонным улицам неспроста…»

Пока ты молод

«Ты только смотри не будь дурой такой простой…»

Мон ами

Тик-так

Зимними вечерами

Облака над Тауэрским мостом

Бессмертный

Страх. net

Судьбы Эсли Дильбази. Азербайджан, г. Баку

«Это модно, наверное, модно…»

Искушенье

«Я с ним, наверно, счастлива была…»

«Как же часто мы неблагодарны…»

«Я бы прямо сейчас позвонила тебе…»

«Страшнее нету одиночества…»

«Почему ты меня без любви заставляешь жениться?..»

«Что может быть хуже, чем быть нелюбимой женой?..»

В два голоса – в две души Мурат Ибрагимов. г. Пермь

«Опять про осень хочется сказать…»

«Осенний лес и нет с небес дождя…»

«Да нет я ждал – кружилось небо облаками…»

«Сентябрь пришел…»

«Опять дождь…»

«Словно баба тяжела́ в небеса…»

Из книги «Мальчик», глава «Богиня девятая» Рита Волкова. г. Санкт-Петербург

«Ирука работала…»

«Ленка чистит яблоки…»

«Ирука стояла на берегу…»

«В моей одинокой квартире…»

«Позже твоя сестра…»

«Однажды Ленка отыскала на антресолях…»

«Ты окликнула меня по имени…»

Между огнем и воздухом Кот Басё (Светлана Лаврентьева). г. Краснодар

«О чем говорит мне март, идущий за високосным?..»

«Ты помнишь меня на горе над заливом, чернеющим…»

«Что тебе нужно? Коня, полцарства, царскую дочку, ее…»

«А старик бубнит: «Ты зачем живешь?», я сочувствую…»

«По берегам вечерами горят костры – беглые греются и…»

«Каждую ночь мне снится родной Канзас…»

«Мне пора написать об этом если не роман, то его главу…»

Чертово колесо

«Я вижу дождь, крадущийся по заливу, по хребтам кораблей…»

«Говоря со мной, не слушать другого голоса, обещая…»

«И опять ты молчала. А я была, словно Мунк, один…»

«Ты пришел в меня, ворота открыв ключом, что принес…»

Эротика рук

Год подходит к краю

«Мы сидим на самом краю, пригревшись, мы у Него в…»

Встречи и расставания Юрий Полуэктов. г. Оренбург

Аллея Керн. Два стихотворения

«Люблю разливы звуков вышних, но букв печатный шаг милей…»

Две одинокие звезды

Времена не года

Казань

«В муаровых зрачках – безумно рядом…»

Весеннее

«Был Ваш визит. В лесочке за лугами…»

На пьяцца Навона

Памяти друга

«Лень полдневная бабьего лета…»

Пора сна Юрий Харламов. г. Санкт-Петербург

Жизнь моя

Дай сил!

Мы смотрим вверх

«Я знал наверняка, я точно знал…»

Обо мне

Глория Ярослав Колосов. г. Салехард, Ямало-Ненецкий автономный округ

«Розовые облака из окна…»

Пьедестал

Птица

«Мысли в поту…»

На скамейке в Ярославле

«Готовиться к понедельнику нужно начинать в субботу…»

На ночь глядя

Фантазия

Ультрамариновые всплески Марина Каксимкова. г. Сегежа, Республика Карелия

Прогулка на тепловозе

«Солнце упало ничком и горячие щеки…»

«Я создаю бумажные цветы…»

«Быстрые капельки кверху ползут по стеклу…»

«С тобой создавали удобный и радостный дом…»

«Яркость пышных хризантем…»

«Укради мне с небес золотую звезду…»

«Ветер. Зябко. Иду. Мимо лица мелькают прохожих…»

«Отзвенела хрустальная осень прощальную песню…»

«Падал снег. Темноту приукрашивал…»

«У нас опять в июне падал снег…»

Все пройдет

Крутые пороги

Таежный край

Поезда

«Когда я вырос, понял наконец…»

«Живем всегда на лучшее в надежде…»

«Городские окна светятся теплом…»

В мозаике случайных лиц Светлана Елфимова. Великобритания, г. Лондон

Путь одинокого странника

Напишите на моем теле дерево

Держать равновесие на скользких камнях

Дождь Ришикеша

Мы вверяем жизни пилотам

Город

Петербург

Ты в каждом глотке любимого мною кофе

Тебя, девочка моя, тяжело любить

«…ты можешь смотреть безучастно…»

«Не говори, что стихи – иное…»

Дорога домой

Я становлюсь пуста

С небом слиться

Музыканту

Примечания