Макс Далин

Серое зеркальце

Шатунов пел у них в магнитоле. Вот что.

Про «звёздную ночь, как добрая фе-ея…» — и это было нестерпимо противно: их пыхтение, их матюки — и его сладенький голосок. Ляська уже не уговаривала: «Ну ребята, ладно, пошутили — и всё, хватит», — поняла, что бесполезно и что нет смысла расходовать силы на уговоры. Ей хотелось кричать, но кричать было страшно и тоже бесполезно: её заткнут раньше, чем кто-то придёт на помощь, если вообще придёт. Ляська только ещё цеплялась за что-то, хваталась — чтобы они не сумели запихнуть её в салон вишнёвой «девятки» — в запах перегара и сигарет — в пение Шатунова — в стыд — в грязь — может, и в смерть. Но они были намного сильнее, уходили последние секунды, бритый, которому она наступила на ногу, рыкнул: «Ты, сука!» — и ударил под рёбра, и в глазах потемнело, и пальцы разжались. И его приятель толкнул её вперёд.

Ляська ударилась лбом о крышу машины. Багровая вспышка боли на миг её ослепила, но, не видя, Ляська услышала чудовищный звук.

Хруст.

Будто сломалась толстая сухая ветка.

Но Ляська поняла, что это — кость.

И что потные руки бритого её отпустили.

В голове Ляськи стремительно мелькнула мысль о том, что сломали — ей, что боль сию секунду навалится, как лавина с горы — но ей стало свободнее, и она вдохнула, выпрямилась и обернулась.

Бритый медленно оседал перед ней на асфальт. И что-то с ним было не то. Чтобы понять, что именно — не то, понадобилась целая секунда.

Бритый был одновременно повёрнут к ней и животом, и затылком.

Зрелище не уместилось у Ляськи в сознании — и она подняла взгляд на второго, на приятеля бритого, который только что махал у неё перед лицом пистолетом и хихикал: «Не ломайся, тёлочка! А то — пиф-паф-ой-ой-ой!»

Она посмотрела на второго — а рядом со вторым оказался третий. Этот третий показался Ляське размытой тенью — и целый миг она концентрировала взгляд. И начала видеть ясно как раз в тот момент, когда грудная клетка братка с пистолетом разошлась от прикосновения серой ладони, как кусок масла — от горячего ножа. Кровь хлынула фонтаном.

И за спиной Ляськи взревел двигатель «девятки», взвизгнули покрышки — и автомобиль, мигнув красным на заду, вылетел со двора. Ляська смотрела, как серые пальцы выдирают, ломая рёбра, кусок трепещущего красного мяса — и слушала, как шум уезжающей машины растворяется в тёмном ночном гуле.

Ляське было жарко. Она стояла в горячем вязком воздухе, пахнущем сгоревшим бензином, и смотрела перед собой, не в силах двинуться с места. Тень обрела чёткие очертания. Ляська открыла рот, но вместо крика выдохнула слабо и беззвучно.

А серый посмотрел на неё, облизывая окровавленные пальцы. Кровь впитывалась в его ладони, как в песок. Его громадные чёрные крылья, покрытые глянцевыми перьями, с шелестом сложились у него за спиной полами плаща. На нём была какая-то тёмная хламида. Длинные седые пряди волос спускались ниже плеч, а начинались они от крутых рогов — от бараньих рогов, серых и зеркально мерцающих, как ртуть.

И лицо было серым. Серым, как камень, лицо, как у статуи, только подвижное — и глаза горели холодным голубым светом, будто этот свет, грозовой, неживой, неоновый, горел внутри головы.

Упыри-братки были мерзкими. Но они были живо, по-человечески, нормально мерзкими. Их существование на свете не ломало Ляське картину бытия. Они вписывались в привычный ночной пейзаж, как все остальные его элементы: фонари, урны, машины у обочин, светящиеся окна…

Серый, рогатый, с крыльями, слизывающий кровь с губ — никуда не вписывался. Он был из фильма ужасов. Он удрал из видеосалона, а перед тем ухитрился каким-то образом материализоваться из видеокассеты.

Ляська сделала шаг назад на ватных ногах. Она понимала, что не убежит. Что к растерзанным трупам на мокром от крови асфальте сейчас добавится ещё один. Её. Стремительный монстр догонит её без труда.

Но она не могла стоять и ждать, когда тварь начнёт жрать её.

И тут тварь моргнула, мигнув голубым светом, и спросила человеческим голосом:

— Проводить?

— Не, не надо, — сказала Ляська беспечным тоном прогуливающейся девушки раньше, чем осознала дикий факт беседы с нелюдью. — Я тут недалеко, — понесло её. — Я пойду, да?

Серый перешагнул через растерзанного мертвеца. Ляська отчётливо, как иногда во сне, увидела вместо человеческих ног раздвоенные копыта цвета ртути. Седая шерсть свисала на них, будто бахрома на джинсах.

— Мне кажется, я тебя знаю, — сказал монстр. Его голос был не так ужасен, как серое каменное лицо. Голос принадлежал парню лет двадцати или около того — хотя возраст его владельца был неопределим.

— Нет! — возразила Ляська, ужасаясь и поражаясь легкомысленной искренности собственной интонации. — Мы же не встречались!

— Встречались, — сказал монстр дружелюбно. — Я чую… Только… не узнаю только. Вернее… Ты ведь живёшь вон в том доме, да? Через двор, за сквером? Где фонарь?

Ляську из жара бросило в холод.

— Ну… — протянула она, чувствуя, что больше не может говорить беспечно и самоуверенно. — В общем… типа… А что?

— Первое парадное от угла? — спросил монстр. — На третьем этаже, квартира напротив лифта?

Холод стал нестерпим. Смертелен.

— Да какое тебе дело! — возмутилась Ляська, заставляя себя думать, что беседует с надоедливым ухажёром, откуда-то раздобывшим её адрес, убрав ногу от растекающейся кровавой лужи. — Какая разница?!

— Я тоже там жил, — тихо сказал серый. — В этой квартире.

Ляська остановилась.

— Сто лет назад? — спросила она, пытаясь пошутить, но вышло неуклюже.

— Четырнадцать, — сказал монстр.

— Что — «четырнадцать»?

— Лет. Четырнадцать лет назад я… Ты — Ляська, — вдруг выдал серый утвердительно, взглянув ей в глаза своими голубыми фарами.

— Я-то — Ляська, — пробормотала Ляська, снизив тон. — Олеся Яровая, вообще-то. А какое тебе…

— А я — Стасик, — сказал монстр. — Пойдём отсюда, а то увидит кто-нибудь.

Ляська пошла. Она машинально переставляла ноги, думая о фотографии удивлённого малыша в комнате матери, в «горке» за стеклом. Стасик. Стасик. А у монстра был такой… детский тон…

— Детки попадают в рай, — само соскочило с языка. — А не туда, откуда ты.

Ляська тут же ужаснулась, так что жаркая волна прошла от макушки до пят — но серый монстр вдруг рассмеялся живым человеческим смехом. Белые клыки блеснули в тусклом жёлтом свете далёкого фонаря.

— Это мёртвые дети попадают в рай, наверное, — сказал он. — А я тут при чём? Я же не умирал.

Серое каменное лицо выражало непринуждённую весёлость, граничащую с разгильдяйством. Ляська остановилась. Серый присел на корточки, заглянул ей в лицо снизу вверх:

— Сестрёнка, ты что, боишься меня?

Ляська смотрела в его голубые огни — и потихоньку понимала чудовищные вещи. Во-первых, она поверила.

«Во-вторых» в этом раскладе было уже неважно.

Серый был — её давным-давно украденный, убитый и где-то там закопанный маленький братик. И он как-то там вырос. Растут ли убитые дети? Но он искренне не понимал, как всё это ужасно. Тот демон, в которого превратился Стасик, не понимал, какой он безумный кошмар. Зато он понимал, что она, Ляська — его сестра.

И он её спас.

— Ты что, — прошептала Ляська, — до дома меня провожать собрался?

Стасик-демон кивнул. Широко улыбаясь, лихо, наотмашь — взлетела длинная седая чёлка.

— Сейчас сюда милиция приедет, — сказала Ляська. — А ты соображаешь, как выглядишь, вообще-то?

Он смутился! Ляська не сомневалась! Она видела достаточно смущённых парней, чтобы опознать это выражение даже на каменном демонском лике.

— Прости, — сказал он. — Я щас.

И растворился в сумраке в несколько шагов.

— Тьфу на тебя! — выдохнула Ляська, чуть не плача, и побежала.

Ноги слушались плохо, но она бежала очень быстро, каждый миг боясь, что запнётся о какую-нибудь колдобину в асфальте и растянется, обдирая колени. Но надо было как можно быстрее удрать от той подворотни, где асфальт залит кровью, а в крови валяются растерзанные тела.

Меня там не было! Меня там не было! Меня там не было!

— Ляська, — весело сказали откуда-то сбоку незнакомым голосом, — смотри, так — лучше?

Ляська задохнулась. Остановилась.

Рядом стоял плотный щекастый парень, упругий, как мяч. В тренировочном костюме с лампасами, в белых кроссовках. Грубая и красная его физиономия сияла такой светлой, умной, открытой улыбкой, что в Ляськиной голове мелькнула мысль о принципиальной ненужности красоты для мужика.

Не в красоте дело. Душа.

— Я чего, знаю тебя? — спросила Ляська, и в тот же миг до неё дошло. — Стасик?! Ты?!

— Ага, — сказал бывший монстр. Никакой не монстр.

Ляська улыбнулась ему в ответ. Он был настоящий. Он был страшно мил.

— Ты бы всегда так, — сказала Ляська. — А то… то ли баран, то ли чёрт с рогами…

— Нет, — Стасик мотнул головой, как мотают, когда хотят сбросить волосы с лица. А волос не было, вернее, они были подстрижены мелким ёжиком. — Всегда я так не могу. Ему тоже жить надо.

— Кому? — удивилась Ляська. Они вдвоём пошли через тёмный двор, мимо тёмного здания школы, освещённого единственной мертвенной лампой, к её дому. Подворотня осталась далеко. Совсем далеко. Во сне. В другой жизни. Её вообще не было.

— А вот этому, — Стасик похлопал себя по пузу. — Александр Петрович Дёмин. Для друзей — Санёк. Я его взял поносить, чтобы ты меня не боялась.

Говорилось это тоном весёлым и фатоватым. Тоном холёного, балованного мажорного мальчика, которому всегда было можно всё — и всю жизнь он считает весёлой игрой. А до Ляськи начало потихоньку доходить.

— Санёк, значит… — Ляська сморщила нос и нахмурила брови. — Так ты что, ты его выбросил из собственной шкуры, что ли? Как из машины? Чтобы покататься?!

Стасик снова смутился. Красное лицо Санька от смущения Стасика покраснело ещё больше, это было даже в сумерках заметно.

— Ну что ты, Лясь, — сказал он виновато. — Я не выкидывал, я только подвинул чуток… Он потом и не вспомнит ничего. Ты же сама сказала: куда в таком виде… и я подумал: куда, действительно?

И чем больше он говорил, чем больше оправдывался, сконфуженно улыбаясь, косясь на неё — тем сильнее Ляська чувствовала: у неё — брат. Старший брат.

Серый, страшный, с копытами, рогами, крыльями, неоновым взглядом. Ворующий чужие тела «поносить». Пришедший к ней, очевидно, из ада. И способный разорвать ради неё на части. Буквально. Даже двоих бандюков с пистолетом. И неземной божественный покой сходил на Ляськину душу.

— Ты домой-то зайдёшь? — спросила она смягчившимся тоном. — Слушай, давай хоть шоколадку купим, чайку попить — дома жрать же нечего вообще…

— Ты голодная? — на физиономии Санька отразилось настоящее страдание Стасика. — А у меня ваших денег нет…

— Баксы только? — хихикнула Ляська.

— Да мне-то и баксы, и рубли — всё равно, все они ваши, а не наши…

— Я сама куплю. Надо же тебя угостить чем-нибудь.

— Я ужинал, не заморачивайся…

Перед внутренним взором Ляськи мелькнул монстр, слизывающий с пальцев человеческую кровь.

— Да уж, — сказала она ворчливо. — Человечины у меня точно нет.

— Лясь, да что… да брось… я любое мясо ем… да мне вообще ничего не надо! Ну правда!

И Ляська, осознав, наконец, всем телом, до мозга костей, всхлипнула и порывисто обняла его — сквозь чужую оболочку, сквозь Александра Петровича Дёмина с его «Рексоной» и «Адидасом» — его, серого монстра, ночную рогатую тварь, убийцу — прижалась:

— Где ж ты был всё это время, чёрт паршивый…

Он притормозил на пороге, вглядываясь в темноту квартиры, внюхиваясь в запах какой-то трудноописуемой затхлости, нафталина, сигарет и перегара:

— Над дверью всё ещё висит подкова, да?

Ляська удивилась.

— Ну да. А что? Кому она мешает-то?

— Мне, — сказал Стасик. — Это — от меня. Против фей. Сними, пожалуйста… и отнеси… хоть в кухню. Мне неприятно.

Ляська дотянулась до ржавой подковы, невесть когда и зачем прибитой над дверью отцом, сняла, отнесла на кухонный стол. Когда вернулась, Стасик уже стоял в коридоре и входную дверь прикрыл.

— А эти — дома?

Ляська дёрнула плечом.

— Родители, что ли? Мать — дома. Она теперь часто дома — завод то работает, то не работает. Выпила вечером, спит. А папашку нашего посадили. Он по пьяни подрался с одним и ткнул его ножом случайно…

Стасик хихикнул.

— Ага! Как я сегодня — только не по пьяни. Но случайно!

Ляська дала ему подзатыльник.

— Ну дурак, а! Что у меня за семейство — одни уголовники… тихо ты, мать разбудишь, как я ей объясню…

Прошли в Ляськину комнату. Она включила свет, увидела посуровевшее Стаськино лицо.

— Ты чего?

— Я — не уголовник.

— Обиделся, что ли?

Поймал её за запястья, повернул к себе:

— Лясенька, я ненавижу уголовников. Я ненавижу эту мразь двуногую. Тех, кто режет себе подобных. Тех, кто измывается над беззащитными. Тех, кто отнимает чужое. Ненавижу их. Не сравнивай меня с ними, пожалуйста.

Его взгляд был мрачен и влажен. Ляська вздохнула.

— Ты же можешь вот так… как с Саней этим. Что ж в одного из… из тех — не влез? Других бы остановил. Всё равно спас бы меня.

— Тебя — да. Они бы потом другую замучили. Лясь, понимаешь, я же… вижу. Особенным образом вижу — прости, заяц, человеку не объяснить. Жаль только, что одного упустил. Потом найду.

Ляська передёрнулась. Промолчала. Ей было холодно — и не решить, насколько Стасик прав. Она снова вспомнила чёрную дырку между торчащих переломанных рёбер — в трупе братка.

А что было бы с ней, если бы не Стасик? В каком виде нашли бы её?

И тут же она поняла, что, раз думает «нашли бы», значит, не верит, что нашлась бы сама. Что в какой-то степени она тоже видела. Она устыдилась и пошла ставить чайник.

Вернулась с двумя чашками. Сходила на кухню ещё раз — принесла сахарницу. Стасик рассматривал плакаты на стенах комнаты.

— Хе, Ляська, а тебе нравятся накачанные мужики, да? Шварценеггер, Ван Дамм… этого не знаю…

— Да ну тебя, — теперь смутилась Ляська. — Мне кино нравится, а не мужики. Тебе сахар положить?

— Я сладкое не люблю… Слушай, можно, я Александра Петровича сниму пока? Чужим телом управлять — всё время надо сосредоточиваться…

— Валяй, — брякнула Ляська, не подумав, и тут же увидела, как серый монстр снимает с себя человеческое тело. Как какую-то невозможную оболочку.

Санёк грохнулся бы на пол, если бы Стасик не поддержал его под мышки, не опустил бережно. Освобождённый от одержимости Санёк всхрапнул и перевернулся на другой бок; его рот приоткрылся, а с физиономии ушла вся чистая привлекательность. Теперь он был страшно похож на перебравшего братка.

— Ну что ты его на пол, — пробормотала Ляська, не смея поднять глаза на серого. — И куда мне его деть потом…

— Ну прости, на диван я его класть не хочу. У него ботинки грязные. А куда — ты не думай, я в нём уйду.

Ляська заставила себя посмотреть. Серый — настоящий Стасик — улыбался беззаботной и нахальной улыбкой мажорного мальчика. При электрическом свете его глаза не горели холодным неоном — правда, от их матовой перламутровой пустоты, от отсутствия зрачков, всё равно должна была брать оторопь. И эти перья… одежда из тяжёлой тёмной ткани, чуть блестящей, шелковистой… и стеклянный клинок в ажурных ножнах из золотых перьев и листьев…

И потянулся, зашуршав крыльями, расправив их на пол-комнаты. Бес.

Но он так вальяжно уселся в потёртое кресло и так улыбался, обнажив змеиные клыки… Несмотря на клыки — чистой детской улыбкой.

Ляська подошла ближе и взяла его за рога, прохладные и гладкие, как матовое стекло.

— Барр-ран ты, братец! Все мужики козлы, говорят — а ты у меня баран. Бе-ее… — и неожиданно расплакалась. Стасик сгрёб её в охапку, она уткнулась ему в грудь, в запах лесных трав, ночного ветра и птицы. Еле выговорила сквозь слёзы. — Только не бросай меня больше, а? Меня ведь больше некому защитить…

А он гладил её волосы серой и сухой когтистой рукой, похожей на орлиную лапу — и Ляське не было страшно и не было противно.

Братишка… вернулся.

Они проговорили всю ночь. Пили сперва крепкий чай, потом — долитый кипятком, потом — едва подкрашенную заваркой тёплую воду. И у Ляськи кружилась голова и горели щёки.

Слово «феи», повторённое с серьёзным видом, вызвало у неё приступ почти истерического веселья:

— Ты — фея?! Фея?! Дюймовочка! — повизгивала она сдавленно, пытаясь только не разбудить мать. Сложно, конечно, вытащить человека из пьяного сна хихиканьем, но если это случится, объяснить присутствие в комнате Санька будет ещё сложнее. — Фе-я-Динь-Динь!

Стасик слушал Ляську, улыбаясь. Они уместились в кресле вдвоём; Ляська сидела у него под крылом, буквально, ощущая спиной сквозь футболку тёплую шелковистость перьев — и это была безопасность в высшей степени, предельная безопасность. Она уже не помнила, когда чувствовала такую безопасность. В детском саду, наверное, да и то…

Да и то мама то и дело пугала такими вещами, что Ляське снились дикие кошмары про волосатых мужиков с ножами. В последнее время это были голые волосатые мужики.

Но сейчас, укутавшись в чёрное крыло Стасика, Ляська потихоньку осознавала, что дурных снов больше не будет. Её братишка имел над снами какую-то странную власть.

И она хихикала, наслаждаясь всей облегчённой душой:

— А почему крылышки не стрекозиные?

Стасик улыбался снисходительно, как взрослый мужчина улыбается девичьей болтовне:

— Феечкам и так нравится.

Ляська перебирала его волосы — гладкие седые пряди:

— Феечкам нравишься, значит… Бабник… Ты — бабник, да? Расскажи про феечек?

Он рассказывал, но Ляська почти не понимала. Она блуждала взглядом по затёртым белёсым обоям, заклеенным постерами с киногероями, по старой мебелишке, купленной в незапамятные времена, по девичьему диванчику с проваленной спинкой, по мутным городским сумеркам за окном и по дрыхнущему на полу полупьяным-полунаркотическим сном Саньку — и не могла себе представить тех серых, золотых, стеклянных подземных миражей, о которых Стасик вёл речь. У Ляськи просто не хватало воображения на мир, дробящийся отражениями, как свеча в двух зеркалах.

Её внимание остановило только нежнейше сказанное слово «мама». О чём-то тамошнем. Нечеловеческом. О фее.

Потому что настоящую их мать Стасик старался не называть никак. А родителей назвал «эти». И когда Ляська попыталась что-то прояснить, он поцеловал её в макушку.

— В мире людей у меня есть только ты. И всё.

— Что ж ты раньше не приходил? — спросила Ляська, то ли приготовившись обидеться, то ли решив не обижаться. — Если у тебя кто-то есть в нашем мире?

Стасик зажмурился и вздохнул, как человек, пытающийся справиться с приступом сильной боли.

— Лясь, я не знал адреса, — сказал он глухо. — Для феи это значит, что её не ждут.

— Я жду! — возразила Ляська, и Стасик кивнул:

— Теперь.

Он уходил, когда небо за окном только начинало сереть. Собирался неохотно и тянул время — но Ляська понимала, что задерживать брата нельзя. Его заругают феи, а ей могут устроить бенефис на несколько дней, ведь матери не объяснишь… но расставаться было нестерпимо.

И ему было нестерпимо. Он взглянул Ляське в глаза, признался:

— Знаешь, как за тебя боюсь, заяц? — и вдруг принял решение.

Снял с шеи цепочку, тоненькую, как нитка, вероятно, сделанную из серебра — звеньев не видно, сплошная светлая струйка. А на цепочке висел странный медальон — крохотное, с советский пятак, серое зеркальце в серой оправе. Блестящее и чистое, но отражались в нём колышашиеся прядки серого тумана и больше — ничего.

— Вызывала фею, когда маленькая была? — спросил Стасик ожившим голосом.

— Нет, — удивилась Ляська, но тут же ярко вспомнила. — Вызывали с девчонками гномика и Пиковую Даму.

— Да неважно! Ты знаешь принцип. Главное — верить.

Ляська кивнула.

— Так вот, — продолжал Стасик, надевая цепочку-струйку на Ляськину шею, — делаешь всё, как полагается. Подышишь на зеркальце и скажешь: «Фея-фея, из подземного мира приди!» Главное — верить. Я услышу.

Зеркальце, прохладное и странно тяжёлое, скользнуло под футболку, на грудь. Ляська тут же прижала его рукой.

— Спасибо.

— Спасибо не говорят. Хорошо, — кивнул Стасик и поднял под мышки дрыхнущего Санька. Надел его, как несвежую рубашку, и потянулся в его теле. И на физиономии Санька тут же воссиял свет разума.

И тут из комнаты родителей сипло позвали:

— Ляська! Ты что в такую рань шуруешь… Принеси водички попить!

Тень отвращения, нестерпимого, как боль, прошла по лицу Санька — тень муки Стасика. Ляська бесшумно отперла входную дверь — и он вышел, тоже бесшумно. Он ещё успел оглянуться, когда мать крикнула:

— Да где ты провалилась, оторва?! — и пришлось очень быстро и тихо закрыть дверь за ним, не успев улыбнуться в ответ.

Как оно грело Ляську до самого дна души, это крохотное серое зеркальце!

Всё время хотелось подышать на него, каждую минуту хотелось — но она каждый раз себя останавливала. Это то же самое, что поминутно названивать старшему братишке по телефону. А вдруг он занят? А я его оторву от чего-нибудь важного?

А вдруг он с феечкой, думала Ляська и хихикала про себя. Феечка в её воображении возникала серая и плюшевая, и крылья у неё, почему-то, оказались не птичьи, а как у золотистой ночной бабочки. Ляська бы хотела и не хотела посмотреть — мысли о царстве фей, подземном мире, откуда вернулся братишка, приводили её в смятение.

А во дворе болтали об убийстве. Утром, когда Ляська шла в ПТУ, она видела толпу зевак около той самой подворотни. У выезда со двора стоял милицейский УАЗик. Подходить близко Ляська не стала, ей было не по себе.

Весь день её мысли метались между бойней в подворотне и серым зеркальцем. Она не пошла гулять, хоть подруги и звали «прошвырнуться» — было то ли страшно, то ли тошно. Домой, впрочем, тоже мучительно не хотелось. В итоге часов до семи Ляська просидела в общаге, с Ниной и Ксюхой, болтая о пустяках, не смея даже заикнуться подругам о кое-каких сокровенных мыслях. Когда они собрались на улицу, заставила себя уйти.

Представляла, что застанет дома — и застала именно это.

Дым коромыслом. Мать обсуждала новость с соседкой и каким-то ханыгой. Они сидели в кухне, пили, смолили «Беломор», запах перегара, папирос и ещё какой-то дряни чувствовался уже в коридоре. Ляська, содрогнувшись от отвращения, на цыпочках, как можно тише, прикрыла входную дверь, проскользнула в свою комнату — но и через стену доносились громкие пьяные голоса.

— …сердце вырвали, твою мать! Серд-це!

— Не найдут…

— Разборки… вон, весной в первом корпусе мужика с крыши скинули — и чо?! Менты полезли в кусты за телом, а там — тухлый бомж! А-ха-ха!

— Каратисты… Сердце вырвали…

— …и не найдут. Разборки…

— Второму башку отвернули, как курице…

— Менты-ка-азлы!

Ляська закрыла дверь на защёлку, скинула туфли и с ногами забралась в то самое, широченное, стёртое до поролона кресло, в котором вчера сидела в обнимку с братом. Серое зеркальце она сжимала в кулаке. Ей хотелось есть, но выйти на кухню, чтобы порыться в холодильнике, было гадко и страшно.

Желание подышать на зеркальце становилось всё невыносимее, но откуда-то взявшееся чутьё подсказывало, что с собутыльниками матери Стасик, если его сейчас позвать, расправится радикально.

Ему не объяснишь, почему их нельзя убить, даже если очень хочется. Он — фея.

Ляська просидела, слушая пьяный трёп и не включая лампы, очень долго. Её душа изнемогала от тоскливой ненависти, страстной любви и желания снова ощутить себя под крылом и в предельной безопасности. Серый каменный лик сиял на внутренней стороне её век.

Она сама не заметила, как заснула. Сон пришёл яркий, как явь.

Две тёмных крылатых фигуры стояли на крыше шестнадцатиэтажной высотки, на самом краю, и смотрели вниз, в темноту и жёлтое дрожание электрического света. Их обливала холодным сиянием громадная белая луна. Один из крылатых, с крутыми бараньими рогами, был — Стасик. Второй, пониже ростом, худее и более хрупкий, с тонкими острыми рожками, как у газели, неожиданно оказался девушкой. Феи наблюдали за ночным городом, как часовые. Ждали.

Видимо, они предчувствовали что-то, потому что ждать пришлось недолго. Не ушами — чем-то другим, внутренним слухом, может — душой — Ляська вместе с феями услышала тихий писк младенца.

Судя по писку, младенец был крохотный, может, только что родившийся, и не слишком здоровый. Ляська не успела понять, откуда она это знает; феи переглянулись, одновременно оттолкнулись от бортика крыши и спланировали вниз, как исполинские чёрные грифы, растворившись в сумеречных тенях.

Молодая женщина вышла из подъезда дома напротив. Ляська откуда-то знала, что ей больно, холодно и дико страшно, что её плащ накинут прямо на домашний халатик и что в большой клетчатой хозяйственной сумке у неё в руках — младенец. Этот младенец и вызывал у женщины кромешный неизбывный ужас, чувство вины, жаркую ярость и страстное желание сделать так, чтобы стало спокойно.

Покой — никогда больше не слышать этого тихого писка, похожего на мяуканье голодного котёнка.

Женщина с младенцем в хозяйственной сумке шла быстро и уверенно — знала, куда. Через двор, за забор из неструганного штакетника, на территорию полузаброшенной стройки. Там — кирпичи и несколько открытых канализационных люков.

Об этих кирпичах и этих люках женщина думала, когда младенец ещё ворочался у неё внутри.

Две тени, чернее ночной темноты, скользили за ней, шагах в пяти, невидимые и неслышные, как все тени. Женщина пролезла в дыру, выломанную в заборе. Около недостроенного дома было темно, только тускло светил поодаль дежурный прожектор.

Женщина подошла к бетонной плите, приподнятой над асфальтом, положила хозяйственную сумку на землю и попробовала приподнять крышку люка. Она не поддалась. Женщина пошарила вокруг глазами и подобрала кусок арматуры толщиной с лыжную палку. Всунула её конец в паз на крышке, нажала, чувствуя вспышку боли и злости.

В этот момент одна из теней втекла в её тело струёй чёрного дыма.

И Стасик во плоти вышел в сумрак стоительной площадки.

Женщина бросила арматурину на бетон, поспешно расстегнула «молнию» на сумке и вынула младенца. Младенец был замотан в простыню, покрытую бурыми пятнами, он тяжело дышал, но молчал. Стасик бережно сдвинул грязную ткань с его головки. Ляська увидела, как блестят глаза младенца — он, оказывается, не спал. Стасик взял младенца на руки и поцеловал в лобик. Младенец как-то потянулся, ёрзнул, зажмурился — а когда открыл глаза, они уже светились слабым голубым светом.

Женщина — или фея внутри неё — улыбнулась нежной тёплой улыбкой. Стасик вместе с младенцем нырнул в ночную темноту, а женщина проводила его долгим взглядом, ещё улыбаясь, и принялась за дело.

Она легко отодвинула крышку люка, потом подобрала пару кирпичей, засунула их в сумку, закрыла её на «молнию» — и швырнула сумку в круглый тёмный провал. Удовлетворённо кивнула, когда сумка плюхнулась там, внизу, во что-то жидкое. Задвинула крышку назад, не до конца. Направилась обратно, той же дорогой, какой пришла на стройку.

Фея вышла из неё у самого подъезда. Женщина пошатнулась, но удержалась на ногах. Тяжело оперлась на решётку, отделяющую дверь парадного от выхода мусоропровода, переждала приступ головокружения и тошноты. Ляська опять знала, видимо, потому, что знала фея: женщина решила, что не помнит, не вспомнит, как бросала младенца в колодец с канализационными стоками на дне. Её память отделалась от этих мерзких воспоминаний, как и от самого младенца. Это хорошо.

Женщина отдышалась и вошла в подъезд.

Феи, стоящие на заасфальтированной площадке напротив её окон, переглянулись. Стасик протянул дитя подруге. Теперь младенец был освещён электрическим фонариком над входной дверью — и Ляська увидела его серую мордашку, похожую на каменную головку херувима в лепной гирлянде на старом доме. Фея прижала младенца к груди, и он тихонько довольно загукал, как все дети, чувствующие предельную безопасность.

Ляська поняла, что всё, феям больше нечего тут делать — и они, действительно, взлетели в осиянное лунное небо. Ляська проснулась, ещё ощущая телом струи холодного сентябрьского ветра.

Было позднее утро. В квартире стояла сонная тишина.

Ляська подошла к зеркалу и долго смотрела себе в глаза, изо всех сил сжимая серый медальон в кулаке. Она искала на своём заспанном лице тень каменной серости и голубого неонового света — но не нашла.

Есть хотелось нестерпимо.

Ляська тихо вышла из своей комнаты. Дверь в комнату родителей была приоткрыта, оттуда доносился тяжёлый храп матери и запах дыма, перегара и чего-то тухлого. Ляська прошла на кухню.

На плите стояла кастрюля. Ляська сняла крышку. В кастрюле оказалось какое-то бурое варево, от которого несло сивухой.

На столе валялись куски чёрствого хлеба, бычки, пара стаканов и чайная чашка, пустая консервная банка и шкурки от колбасы. Ляська, внутренне корчась от отвращения, взяла ломоть хлеба со следами чьих-то зубов, отломила надкушенный край, бросила огрызок назад, на загаженный стол, и без особой надежды заглянула в холодильник.

Холодильник был предсказуемо пуст. В нём стояла лишь сковородка с какими-то пригоревшими остатками и жиром на дне, а в ящике для овощей сиротливо лежал кривой желтоватый огурец.

Ляська поскребла сковородку хлебом, сгрызла огурец, морщась от горечи, и ушла из дома.

Ни тени желания идти в училище она не чувствовала, к тому же была голодна.

Некоторое время Ляська бесцельно брела по улице и размышляла, не стоит ли зайти к Вике. Может, Вика угостит её хотя бы чаем? Но напрашиваться на угощение было нестерпимо.

Собирать бутылки тоже было нестерпимо, но когда пара пустых бутылок под скамейкой подвернулись сами собой, Ляська обрадовалась находке, сделав вид для самой себя, что её движения выглядят естественно. Села на скамейку, подобрала, словно между прочим, сразу сунула в торбочку — и никто вокруг не заметил, что Ляська собирает бутылки, как старая бомжиха.

Найти ещё одну — и купим булочку.

Ляська шла, шаря глазами по газону и вдоль поребрика — и тут её окликнули с другой стороны улицы. Парень. Ляська тут же сделала независимый вид, но посмотрела.

Шикарный оказался типчик. В кожаной куртке, в джинсах-«варёнках»… и лицом симпатичный. Чудесно улыбался и махал рукой. И перебежал дорогу на красный свет.

— Псих, а псих, ты откуда меня знаешь? — спросила Ляська и тут же, по яркой улыбке, по голубому отствету в серых глазах догадалась, откуда. Схватила протянутые руки, ткнулась головой в плечо. От сегодняшнего облика брата пахло не «Рексоной», а чем-то гораздо приятнее. Может, немецким дезодорантом из бежевого флакона или туалетной водой для крутых мужчин. Ляська усмехнулась. — Красивого выбрал. Как на свидание… для меня, что ли?

— Хочешь, познакомлю? — тут же выдал Стасик. — Рудик Антипов, в университете учится.

Ляська тут же погасла.

— Ага, — сказала она, сморщив нос. — Он в универе, а я — в путяге. Маляр-штукатур… нужна я ему очень…

На лицо Рудика набежала тень; Ляське показалось, что оно стало почти таким же серым, как настоящее лицо её брата.

— Ты хорошая, — сказал Стасик голосом мальчика, пропавшего из мира людей четырнадцать лет назад. — Какая разница…

— Тебе — никакой, ты — фея, — фыркнула Ляська, стараясь сделать вид, что это не больно, а смешно. — А людям не всё равно. И как ты его со мной знакомил бы? Выйдешь из него, а мне объяснять, что это был за глюк, да?

— Ладно, — сказал Стасик погасшим голосом. — Глупости. Забудь… Хочешь съесть что-нибудь?

— Ага! — радостно кивнула Ляська, и тут же ей пришла в голову отвратительная вещь. — Это на бабки Рудика, что ли?

Стасик вздохнул.

— Я тебе не говорил, что я — не уголовник? Я просто помню, как ты хотела купить шоколадку. Прихватил кое-что… Кстати. Тебе — от мамы. У неё необычное хобби.

Стасик вынул из кармана Рудика длинную узкую коробочку. Она, пожалуй, сошла бы за обычную коробочку из ювелирного магазина, если бы не была какой-то не вполне реальной: этакий сгусток бархатистого мрака в виде коробочки, на ощупь — как изнанка листа мать-и-мачехи. Ляська открыла и обомлела.

— Что это? — спросила она шёпотом.

— Фенечка, — сказал Стасик. Он снова улыбался. — Браслетик.

— Господи… из чего?

— Думаешь, я вникал? Красиво — и всё… не знаю. Наверное, из паутины и росы.

Наверное, это правда, подумала Ляська, просовывая свою тёплую руку, пальцы с облезшим лаком на ногтях — в этот браслет, нереальный и невесомый. И оно как-то существовало, не распадаясь, это тончайшее серебристое плетение, усыпанное капельками, побольше и совсем крохотными — и вспыхивало на осеннем, ещё тёплом солнце теми острыми огоньками, которыми горит роса на траве, и до которых далеко бриллиантам…

Глядя на это сияние воды, превращённой в чародейский бисер, Ляська тихо сказала:

— Я зря подумала, что ты можешь… что-то украсть… Я ведь знаю, Стаська… сегодня ночью вы взяли ребёночка… которого хотели убить.

— Чувствовал, что ты смотришь, — кивнул Стасик. — Я был с Катей. Это моя подруга. С нами когда-то случилось почти то же самое… нас не дали убить, потому что внутри заказчика убийства в нужный момент оказалась фея. Понимаешь, феи почти не могут рожать детей. Но могут любить. Мой народ не бессмертен, нам нужны дети…

— Стасик, — сказала Ляська шёпотом, — твой народ — люди.

— Нет, — отрезал брат, мотнув головой, правильно отбросив назад выбеленную чёлку Рудика.

— Ты… ты так ненавидишь людей?

— А ты — любишь? — глаза Рудика потемнели, будто в глазах Стасика на миг померкло то самое, голубое неоновое сияние. — И кого из них ты больше любишь?

Кого?! Ляська, закусив губу, уткнулась в его грудь — так хотелось запаха тёплых перьев, а шикарный парфюм Рудика мешал!

— Я люблю… тебя… но это — я, я не из везучих, ты же знаешь…

— Вот и вся любовь к человечеству, — улыбнулся Стасик, обнимая её за плечи. — Знаешь, почему мой народ ни разу не пытался уничтожить эту заразу — род людской? Потому что человеческие дети — прекрасны… и очень редко, дико редко, но — всё-таки… из них вырастают прекрасные взрослые. Только и исключительно поэтому не воюем. Пойдём тебя кормить.

Потом Ляська уплетала солянку в кооперативном кафе. Тут всё было дорого, ужасно, нечеловечески дорого, но съедобно, даже вкусно — и Ляська съела горшочек солянки, и котлету с горошком, и кусок фруктового торта, ощущая запредельное блаженство. А накрашенные и начёсанные девицы глазели на Рудика; наверное, думали, что он — парень Ляськи, тощей маленькой Ляськи в затрёпанных до последних пределов джинсах, дешевейшей футболке из «Детского мира», заношенных до серости кроссовках… Только браслет из росы горел среди бисерных фенечек на её запястье алмазным созвездием — но вряд ли эти его заметили.

Ляська смотрела на брата — она почти видела его сквозь Рудика — и думала, что ей не нужен парень. По крайней мере, пока. Парни — хамят, лезут, требуют известно что, стоит с ними разок пройти. Не говоря уж о том, что парни могут оказаться, как те… оставшиеся в подворотне. Ляське не нужен был парень. Наверное, она ещё маленькая. Ей нужен был друг, который помог бы ей выжить и во всём разобраться.

А брат в этом смысле был лучше сотни таких крутых парней, как Рудик.

После обеда в кафе, они бродили по улицам, и Ляська пыталась рассказывать о своей жизни, а Стасик — о своей. Выходило плохо, потому что жизнь фей Ляська по-прежнему не могла себе даже представить. Подземные чертоги с золотыми небесами, стеклянные леса, океан тумана, танцы с фонариками, библиотека вечных тайн, состязания менестрелей — это всё не имело в окружающей действительности никаких аналогов. Ляська пыталась перевести разговор на мир людей, брат сжимал кулаки и скулы Рудика каменели. В конце концов, Ляська поняла, что мучает его безнадёжной злобой и жалостью, и уговорила пойти в видеосалон. Там смотрела ужастик, прижавшись к плечу Стасика и наслаждаясь ощущением предельной безопасности.

Домой изо всех сил не хотелось. Но ночью у Стасика были какие-то дела; Ляська уже поняла, что он — солдат и спасатель мира фей, поэтому не посмела его задерживать.

Могло оказаться, что от Стасика зависела жизнь какого-нибудь ребёнка. Он только намекнул, не распространяясь, о том, сколько детей теряется в городе, не говоря уж… Ляська не стала расспрашивать из страха услышать что-нибудь ужасное. Она не сомневалась, что брат видел предостаточно.

И вечером они снова очень тяжело прощались. Ляське было страшно.

Страх отступал, когда Стасик был рядом, и снова наваливался в его отсутствие. Если страх удавалось победить, вызвав в себе злость, он сменялся тошным отвращением.

Ей очень хотелось, чтобы её брат был рядом всегда. Но было бы мерзким эгоизмом начать упрашивать его остаться.

Каким-то образом Ляська понимала, что он может. Она держала брата за руки, и он сказал ей без слов, что, стоит ей сейчас заплакать и не суметь разжать пальцы — и всё. Стасик останется. Серый камень, голубой огонь, чёрные крылья, стеклянные рога — всё это осыплется с него серебряным прахом, и рядом с ней будет её брат-человек. Беззащитный, как человек. Без человеческой памяти. Наивный, как фея. Без документов, без аттестата, без ничего. Ей стоит сказать — он останется, и мир людей сожрёт их обоих.

И его никогда не дождутся дети, которых решили убить.

И Ляська разжала руки. Дала ему уйти. Заплакала потом, когда убедилась, что он ушёл совсем.

Но слёзы высохли, пока Ляська шла до дома.

Она не ждала, что дома всё окажется хорошо, но не ожидала и настолько плохого. У матери сидели не соседи, а её хахаль Вова и его приятель.

Их обоих Ляська ненавидела страстно. Дело было даже не в том, что Вова лез к матери, хотя её предательство вызывало у Ляськи злые слёзы. Отец, в конце концов, сам виноват, угодив в тюрьму на целых восемь лет. Разговаривать с матерью на эту тему Ляська давно не пыталась; если мать была пьяна, она благодушничала и не понимала, если была трезва — приходила в ярость и орала на дочь последними словами. Но всё это были гадкие взрослые дела, не имевшие к Ляське отношения — взрослые могли сами разбираться, как знают.

Ляське было хуже оттого, что Вова, конченный алкоголик, уже давно перешёл с водки, слишком дорогой для него, на всякую дрянь, вроде аптечных настоек и даже одеколона. После его визитов в квартире нестерпимо и сладко воняло одеколоновым перегаром — а мать потихоньку брала с него пример.

Она пила, сколько Ляська себя помнила, и любила говорить, что пьёт с горя: ребёночка у неё убили, а муж — пропойца и буян. Но раньше у матери хватало сил как-то держать дом и зарабатывать деньги хотя бы на еду; с тех пор, как она связалась с Вовой, на дом ей стало плевать, а еда теперь интересовала её довольно мало. Ляська, которая не ела вдоволь никогда, сейчас жила и вовсе впроголодь; ей платили мизерную стипендию, на которую можно было поесть пару раз, если мать не забирала остатки денег.

Но ужаснее всего были липкие взгляды Вовы на Ляську. Его сальные ухмылки и протянутые руки будили в ней жажду убийства.

Заметив, что входная дверь не заперта, и услыхав знакомые пьяные голоса, Ляська попыталась превратиться в собственную тень, но её заметили.

— О! Лясенька! — разлетелся Вова, осклабившись. — Куда, стрекоза? Посиди… с на… с народом!

Ляська проскочила в сантиметре от его руки и захлопнула дверь в свою комнату перед его носом, благословив день, когда догадалась купить и привинтить защёлку.

— Ка… какая ты эта! Гордая! — возмутился Вова. — Открывай, давай!

— Мама! Убери ты его! — взмолилась Ляська из-за двери и с некоторым облегчением и даже тенью любви услыхала, как мать говорит:

— Вовка! Оставь девку в покое…

Вова послушался и вернулся в кухню допивать свою отраву. Ляська снова забралась в кресло, согретое тенью Стасика, сжимая зеркальце в кулаке. Ох, как ей хотелось позвать брата…

И как она понимала, что если она позовёт Стасика сейчас, то больше он не уйдёт.

Не сможет бросить её здесь, с этими одну. И не видать ему ни его стеклянных ив, ни чёрных озёр с огоньками на дне, ни своих подруг-феечек, ни спасённых младенцев. Интересно, думала Ляська, куда его заберут — в армию или в психушку? Или сразу в тюрьму?

Не могла она его позвать.

Он спас её. А она его подставит.

Ляська зажгла лампу и взяла книжку, «Анжелику — маркизу ангелов». Попыталась читать. Но в душе была несносная мешанина дряни, французской и вполне отечественной, страх, досада, тоска, отвращение… Пришлось оставить книжку в покое и попытаться уснуть.

Она уже дремала, когда её разбудило какое-то царапанье, копошение в коридоре, за дверью.

Ужас окатил Ляську жаркой волной. Она села и прислушалась. Зажгла свет.

Увидела лезвие ножа, который просовывается в щель между дверью и дверным полотном. Этим ножом пытались отодвинуть задвижку.

— Ты, — сказала Ляська ненавидяще и негромко. — Убирайся отсюда.

И тому, за дверью, сразу стало не надо соблюдать тишину.

— Открывай, со… сокровище! — приказали пьяно и непререкаемо — и толкнули дверь так, что она, два листка фанеры, скорее, советская видимость двери, чем защита, затрещала. — Не… нечего тут… прятаться! Пого… поговорить надо!

— Мама! — крикнула Ляська в отчаянии и услышала мелкий и гадкий смешок вовиного безымянного приятеля, беззубой твари с тюремными татуировками на пальцах.

— Зря орать, — сказал приятель негромко и удивительно трезво. — Спит она. Теперь ори не ори…

А Вова врезал по двери плечом. Вокруг петли пошла колючая трещина.

Ляська поднесла зеркальце к губам. Холодная поверхность мгновенно нагрелась от жара её дикого страха.

— Стасик! — зашептала Ляська, трясясь с ног до головы, и на зеркальце капнула слеза. — Фея-фея, появись… Забери меня отсюда!

Она ощутила, как из серого тумана пришёл ответ. Любовь феи золотой дымкой обволокла Ляську с ног до головы, смывая страх. Осталось много спокойного понимания.

Фее нужно время. Нужно некоторое время, чтобы преодолеть расстояние от чертога под холмами до окна Ляськиной комнаты. А Ляське нужна сила.

Силу обретают, обретя доверие, шепнуло что-то в душе. Ты ведь доверяешь брату?

— Да, — сказала Ляська вслух, чувствуя, как во всём теле загорается тихий голубой огонь. Предательство этой кануло в прошлое. Ляська поняла, что настоящая мама не предаст её никогда. — Я доверяю. Я успокоилась. Спасибо, мамочка.

Она потянулась, вытянув руки вперёд и сцепив пальцы, гибким движением, ощущая, как наливается голубым сиянием каждый мускул, вдохнула — и стала ждать, когда вылетит дверь.

Стасик стукнул в окно, и Ляська открыла широкую створку, чтобы он смог войти в комнату.

— Я чувствовал, что тебя нельзя оставлять одну, — сказал Стасик, садясь на подоконник. От него пахло ночным ветром. — Мне не надо было уходить.

— Я боялась, что тебе придётся остаться здесь, — сказала Ляська, ласкаясь к нему. — Я бы себе никогда не простила.

— А я не понял, — сказал Стасик виновато. — Я в человеческих делах почти ничего не смыслю.

— Ну и не надо, — Ляська обняла его за шею. — А я поговорила с мамой! Через твоё зеркальце. Сказала ей спасибо за фенечку… она меня обещала научить плести.

— Теперь оно твоё, у меня новое, — Стасик встряхнулся. — Ляська, ты бы руки помыла, что ли… И мордашку. Ты ещё чиститься не умеешь — я из-за тебя весь липкий.

Ляська прыснула и лизнула окровавленную ладонь.

— Так?

— Не дури. Помой руки водой, что ты, в самом деле… Посмотри, на кого похожа… Хочешь знакомиться с нашими в таком виде, а, хыщник?

— Я — хыщник! — радостно подтвердила Ляська и отодвинула копытцем с прохода окровавленную груду тёмного тряпья. — Подожди минутку.

Стасик нежно смотрел, как она сворачивает крылья, совиные, серые с чёрным крапом, как перебирается через забрызганные красным обломки двери… Впервые в жизни его душевный покой был абсолютен: он больше не боялся за сестрёнку.

Мама с папой заждались её дома.

Content

Макс Далин
Серое зеркальце