Лора Мягкова

Весёлый Пушкин, или Прошла любовь, явилась муза…

© Мягкова Л., 2014

© ООО «Издательство Алгоритм», 2014

К читателю

Мало кто из нас задумывался, украшая беседу очередной забавной историей «к слову», о том, что и за таким несерьезным жанром, как анекдот, стоит лукаво улыбающийся и подмигивающий нам сквозь столетия озорной Пушкин. Что за жанр анекдот и откуда он появился в нашем бескрайнем и суровом Отечестве? Давным-давно при первом своем появлении слово «анекдот» обозначало неизданное, неизвестное публике сочинение. С изобретением книгопечатания анекдотами стали называть первые публикации забытых произведений греческих и римских авторов. Затем под анекдотом стали понимать характерный факт, случай, упущенный из виду в предшествующей исторической литературе. Одновременно с «ученой» зародилась и «бытовая» разновидность анекдота. Образцом бытовых анекдотов считался сборник александрийского автора V века Гиерокла, поднимавший житейские, злободневные темы, одна из которых – человеческая глупость. Окончательно жанр анекдота оформился в эпоху Возрождения, а современный облик приобрел лишь во второй половине XIX века. Знаменитый «Словарь русского языка» Ожегова объяснял анекдот как «небольшой, забавный, смешной рассказ». Пройдя долгий путь, он заметно изменился, но сохранил главное: лаконичность, неожиданность развязки, рассказ о смешном или оригинальном поступке, высказывании, необычный угол зрения на привычные вещи. В Россию в конце XVII столетия анекдот шел через Польшу, дал сюжет для многих лубочных картин и постепенно становился образцом новой сатирической литературы, как, например: «История о разных куриозных амурных случаях» (рукописная), «Письмовник» Н. Курганова (Санкт-Петербург, 1769), «Старичок-весельчак» (Санкт-Петербург, 1789). Ради потехи короткие истории широко печатались в календарях, которые в то время тоже имели книжный формат.

Анекдот в России как литературный жанр стал утверждаться в середине XVIII века, когда из-за его несомненной культурной ценности устные формы жанра значительно потеснили форму литературную. Именно Александр Сергеевич с Петром Андреевичем Вяземским подтолкнули к кульминации развитие и последующий расцвет литературного анекдота. В круг ценностей традиционной дворянской культуры А. С. Пушкин и П. А. Вяземский включали не только создания архитектуры, музыки, литературы, но и совершенно особую сферу – искусство общения, устную словесную культуру, одним из ведущих жанров которой и был анекдот. Пушкин завел папку «Table Таlk» (Застольные беседы), куда записывал для памяти и забавные истории века прошедшего, и злободневные случаи из современной жизни. Современники Пушкина дружно отмечали пристрастие поэта к историческому анекдоту, под которым в те времена в России подразумевали краткий остроумный рассказ, характеризующий лицо историческое и сообщающий об эпизоде невымышленном, основанном на преданиях или исторических документах. «Его голова была наполнена характеристическими анекдотами всех знаменитых лиц последнего столетия», – замечал дипломат Н. М. Смирнов, друг поэта. «Два дня тому назад мы провели очаровательный вечер. Пушкин рассказывал анекдоты…» – сообщал историк и литератор А. Тургенев о событии, имевшем место незадолго до гибели поэта в 1837 году. Некоторые из пушкинской коллекции остроумных рассказов были использованы поэтом в творчестве. «Сказка о золотом петушке» – одно из самых ироничных и сатирических пушкинских творений по отношению к власти. В крике петушка, предупреждавшего престарелого царя о вражеских нашествиях, – а он пел очень уж непривычно для русского уха – «кири-ку-ку» – слышится отголосок анекдота о знаменитом вельможе екатерининских времен Григории Потемкине. В «Застольных беседах» присутствует текст, содержащий точно такую же формулу петушиного пения: «кири-ку-ку»: «Князь Потемкин во время очаковского похода влюблен был в графиню ***. Добившись свидания и находясь с ней наедине в своей ставке, он вдруг дернул за звонок, и пушки кругом всего лагеря загремели. Муж графини ***, человек острый и безнравственный, узнав о причине пальбы, сказал, пожав плечами: «Экое кири-ку-ку!».

Петр Андреевич Вяземский, в свою очередь, питал интерес к политическим анекдотам и бытовым мелочам, по его выражению, злобам дня. Он писал по поводу анекдотов: «Соберите все глупые сплетни, сказки и не сплетни и не сказки, которые распускались и распускаются в Москве на улицах и в домах… – выйдет хроника прелюбопытная. В этих сказках изображается дух народа. По гулу, доходящему до нас, догадываюсь, что их тьма в Москве, что пар от них так столбом и стоит: хоть ножом режь. Сказано: литература – выражение общества, а еще более сплетни, тем более у нас нет литературы. В сплетнях общество не только выражается, но и так выхаркивается, заведите плевальник». «Застольные беседы» А. С. Пушкина и «Старая записная книжка» П. А. Вяземского нам ярко демонстрируют образцы анекдотов того времени.

Пушкин и Вяземский, современники и приятели, сами стали героями большого числа ходячих историй, в особенности Александр Сергеевич. Анекдоты о Пушкине рассеяны по многочисленным запискам, дневникам, письмам, мемуарам.

Книга, которую вы держите в руках, провокационна для академического читателя: впервые русский литературный анекдот оказался под одной обложкой с анекдотом устным, бытовым, как высокомерный потомственный аристократ и простодушный крестьянский самоучка за одним праздничным столом. Контрастное сочетание призвано здесь углубить впечатление, ведь анекдот по своей природе фольклорен: рождается и живет в устном общении людей, и настоящим героем анекдота может стать только личность, не потерявшая своей уникальности во времени. Пушкин одновременно герой и персонаж – герой создаваемого им самим литературного жанра, герой любопытных историй собственной жизни и бессмертный персонаж авторского и устного анекдота. Анекдот в жизни Пушкина, Пушкин в жизни анекдота; жизнь классика в развлекательном произведении и произведения классика в нашей жизни – все тесно переплелось и отразилось в жанре, который, как никакой другой, создан и призван «забавляя, поучать».

В первой части сборника вашему вниманию представлены биографические анекдоты из жизни Пушкина, щедро сдобренные редкими, яркими свидетельствами о нем современников из диалогов, воспоминаний и писем. Неповторимый, искрящийся мир девятнадцатого века, воссозданный по крупицам, особая атмосфера того времени, легендарные личности в забавных сюжетах и подлинных эмоциях. Во второй части Александр Сергеевич предстает персонажем блестящих парадоксальных литературных анекдотов Д. Хармса, В. Пятницкого, Н. Доброхотовой-Майковой. В финальной части Пушкин-персонаж и его произведения получают новую жизнь в народных анекдотах – классик литературы и его герои нашли отголосок в том самом духе народа, который улыбкой и добрым смехом дарит подлинное бессмертие лишь самым признанным и любимым.

Предлагаем вам, дорогой читатель, путешествуя во времени с нашей книгой, по-новому проникнуться неотразимым обаянием пушкинской личности, изумиться абсурдности литературных анекдотов в стиле Хармса, а в финале сборника не забыть от души посмеяться над актуальным прочтением классики нашими остроумными современниками.

Лора Мягкова

Пушкин в литературных анекдотах, диалогах и цитатах современников

* * *

Александр Сергеевич любил рассказывать историю своей первой встречи с царем. Няня гуляла с маленьким Пушкиным в Юсуповом саду, и они случайно встретили государя Павла Петровича. От неожиданной встречи женщина растерялась и не успела в почтительном приветствии снять с маленького Александра картуз. Павел подошел и сам освободил кудри мальчика от головного убора, отругав няню за нерасторопность. Этот курьезный случай позволил Александру Сергеевичу объявлять, слегка эпатируя публику, что его отношения со двором начались еще при императоре Павле.

* * *

В раннем детстве Пушкин был толстый и молчаливый ребенок. Родители пытались заставить Александра больше двигаться, бегать, гулять на свежем воздухе, он же старался под разными предлогами остаться дома с бабушкой. Однажды Надежда Осиповна взяла с собой сына погулять на улицу. Мальчик не успевал так же быстро двигаться, как мать, отстал от нее и сел посреди улицы отдохнуть, надув губы от обиды. Вдруг маленький Саша увидел, как любопытные ротозеи из окон дома напротив смотрят на него и весело смеются, показывая на него пальцем. Пушкин уже в детстве был болезненно самолюбив, мальчик тут же поднялся на ноги и крикнул им с вызовом: «Ну, нечего зубы скалить!».

К семи годам неповоротливость уступила место необыкновенной подвижности и шаловливости.

* * *

Сестра Александра Ольга тоже отличалась строптивым характером. После пощечины от матери за какую-то детскую проказу обиделась и наотрез отказалась просить прощения за свой проступок. Никакие воспитательные меры не возымели положительного действия. Девочке запретили нарядные платья, выход к общему столу, общение с братом, посадили на хлеб и воду, она же продолжала проявлять неповиновение и даже пригрозила: «Повешусь, но прощения просить не стану!». Взаимные боевые действия затянулись. Родители были в явном замешательстве от такого упорства. Маленький Александр нашел где-то гвоздик и начал вбивать в стену. Помощница няни спросила мальчика: «Что это вы делаете, сударь?». На что мальчик в духе черного юмора ответил: «Сестрица повеситься собирается, так я ей гвоздик хочу приготовить!» – и весело засмеялся, разрядив обстановку.

* * *

Надежда Осиповна имела своеобразные педагогические убеждения и практиковала воспитательные методы, спорные во всех отношениях, однако и маленький Пушкин был не обычный ребенок. Из всех детей ему доставалось от строгой и даже жесткой матери чаще всех за достойные подрастающего гения шалости. Она могла не разговаривать с нашкодившим ребенком днями, месяцами и даже годами. Неудивительно, что дети более предпочитали наказания взбалмошного отца, чем педагогические эксперименты последовательной матери. Боялись и слушались ее больше. У маленького Александра были две привычки, возмущающие мать: тереть ладони одна об другую и терять носовые платки. Первая привычка была искоренена за один день. Утром Пушкину завязали руки сзади и развязали вечером, не делая перерыва на обед и ужин. Голод не тетка. Осталась вторая. «Жалую тебя моим бессменным адъютантом!» – сказала Надежда Осиповна сыну, подавая курточку. На курточке красовался пришитый в виде аксельбанта носовой платок. Аксельбанты менялись в неделю два раза, с ними же Саша и к гостям выходил. Результат не заставил себя ждать – мальчик перестал и ладони тереть, и платки терять.

* * *

Пушкин обладал ярким нестандартным воображением. В Захарове у них в доме жила молодая душевнобольная девушка, дальняя родственница. Ей отвели отдельную комнату. Близкие думали, что ее можно вылечить испугом, провели в помещение, где она жила, кишку пожарной трубы, чтобы неожиданно обдать ее холодным душем. Саша в это время гулял в роще, воображая себя богатырем, и ловко сбивал палкой верхушки растений. На обратном пути во дворе он встретил свою безумную родственницу, растрепанную, мечущуюся в крайнем возбуждении. В испуге она кинулась к мальчику: «Братец, меня принимают за пожар!». Александр мгновенно нашелся и успокоил бедную девушку словами, что ее просто приняли за цветок, который хотели полить.

* * *

Учился юный Пушкин лениво, одна страсть владела им – страсть к чтению. Илиада, Одиссея, биография Плутарха, французские классики – любимые книги детства. Библиотека отца была составлена с истинным вкусом библиофила. Великолепный французский слог, восхищавший французских литераторов впоследствии, шлифовался с младых ногтей. А вот над четырьмя правилами арифметики Саша заливался горькими слезами и искренне не понимал математических закономерностей, особенно деления. Полагаясь на свою великолепную память, Пушкин старался отвечать заданный урок после сестры, а если опрос начинали с него, ничего не знал. Заставить способного мальчика заблаговременно учить уроки было трудно.

* * *

Известный русский писатель Иван Иванович Дмитриев однажды посетил Пушкиных, когда будущий поэт был еще маленьким мальчиком. У Александра были очень красивые кудри и немного африканские черты лица. Дмитриев стал подшучивать над оригинальным личиком Пушкина и сказал:

– Посмотрите, ведь это настоящий арабчик!

Десятилетний мальчик рассмеялся и неожиданно звонко и задорно ответил:

– Зато отличусь этим и не буду рябчик!

Можно себе представить удивление и смущение старших. Лицо Дмитриева было обезображено рябинами, и все поняли, что мальчик, в свою очередь, дерзко подшутил над ним.

* * *

Пушкин весьма понятен, замысловат и остроумен, но крайне неприлежен. Он способен только к таким предметам, которые требуют малого напряжения, а потому успехи его очень невелики, особенно по части логики.

А. П. Куницын, преподаватель логики и философии

* * *

Очень ленив, в классе невнимателен и нескромен, способностей неплохих, имеет остроту, но, к сожалению, только для пустословия, успевает весьма посредственно.

Я. И. Карцев, преподаватель математики и физики

* * *

Легкомыслен, ветрен, неопрятен, нерадив, впрочем, добродушен, усерден, учтив, имеет особенную страсть к поэзии.

Г. С. Чириков, гувернер лицея

* * *

Воспитанникам Лицея было задано написать в классе сочинение: «Восход солнца». В то время подобная тема была любимой для учителей словесности. Все ученики уже закончили сочинение и сдали учителю. Остался один рассеянный и нерасположенный в эту минуту писать о таком возвышенном предмете лицеист. Юноша вывел на листе бумаги одну только строчку: «Се от Запада грядет царь природы…».

– Что же ты не кончаешь? – спросил автора этих слов Пушкин, прочитав написанное.

– Да ничего на ум не идет, помоги, пожалуйста, все уже подали, за мной остановка!

– Изволь!

И Пушкин быстро завершил начатое сочинение:

И изумленные народы

Не знают, что начать:

Ложиться спать

Или вставать?

* * *

Однажды император Александр, проходя по классам лицея, спросил:

– Кто здесь первый?

– Здесь нет, Ваше Императорское Величество, первых, все вторые, – молниеносно ответил Пушкин.

* * *

В Лицее у Пушкина за отличное знание французского языка и литературы было прозвище Француз. Несмотря на блестящее владение русским и французским языками и завидное знание образцов классической литературы, юный Пушкин имел слабость – частенько использовал ненормативную лексику в общении среди сверстников, за что и был отмечен эпиграммой:

А наш француз

Свой хвалит вкус

И матерщину порет.

* * *

Друг и однокурсник Пушкина по Императорскому Царскосельскому лицею, декабрист Иван Иванович Пущин, вспоминал:

«Сидели мы с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из церкви от всенощной. В толпе я заметил старушку, которая о чем-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкою, очень хорошенькою. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся они, о чем так спорят, идя от молитвы? Он почти не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету и на другой день встретил меня стихами:

От всенощной вечор идя домой,

Антипьевна с Марфушкою бранилась;

Антипьевна отменно горячилась.

«Постой, – кричит, – управлюсь я с тобой!

Ты думаешь, что я забыла

Ту ночь, когда, забравшись в уголок,

Ты с крестником Ванюшею шалила?

Постой, о всем узнает муженек!» —

«Тебе ль грозить! – Марфушка отвечает:

– Ванюша – что? Ведь он еще дитя;

А сват Трофим, который у тебя

И день, и ночь? Весь город это знает.

Молчи ж, кума: и ты, как я, грешна;

Словами ж всякого, пожалуй, разобидишь;

В чужой соломинку ты видишь,

А у себя не видишь и бревна».

«Вот что ты заставил меня написать, любезный друг», – сказал он, видя, что я несколько призадумался, выслушав его стихи, в которых поразило меня окончание. В эту минуту подошел к нам Кайданов (преподаватель истории), мы собирались в его класс. Пушкин и ему прочел свой рассказ. Кайданов взял его за ухо и тихонько сказал: «Не советую вам, Пушкин, заниматься такой поэзией, особенно кому-нибудь сообщать ее. И вы, Пущин, не давайте воли язычку», – прибавил он, обратясь ко мне. Хорошо, что на этот раз подвернулся нам добрый Иван Кузьмич, а не другой кто-нибудь».

* * *

Однажды воспитанники Малиновский, Пущин и Пушкин уговорили одного из служителей лицея принести им в одну из комнат (что уже было серьезным нарушением дисциплины) горячей воды, мелкого сахара, сырых яиц и рома. Без соответствующего позволения гувернеров нарушители дисциплины уединились в одной из комнат и в тайной суете приготовили слабоалкогольный напиток, называвшийся в то время «гогель-могель». Обильно продегустировав напиток, пришли в необычное веселье и кураж, вышли в зал и устроили беготню по коридору. Кроме указанных, участниками дружеской пирушки были владельцы и не столь громких фамилий, один из которых – юноша Тырков – своим «взвинченным поведением» и вызвал подозрение дежурного гувернера. Инспектор пристально вгляделся в команду во время ужина и учинил строжайший опрос и обыски. Малиновский, Пущин и Пушкин благородно взяли всю вину на себя, честно признавшись в «преступной инициативе» приготовления и злоупотребления гоголь-моголем. Инспектор был суров и вынес наказание в трех пунктах:

1) в течение двух дней во время молитв стоять на коленях;

2) занять последние места за столом, где все сидели по поведению;

3) внести фамилии в черную книгу, которая имела значение при выпуске лицеистов.

* * *

Пушкин начал влюбляться с одиннадцатилетнего возраста. Объяснение столь страстному темпераменту современники находили в его африканских корнях. Александр знал лучшие французские эротические произведения наизусть, чем приводил в ужас строгих преподавателей и самого директора лицея. На любовном фронте великому поэту удалось пережить немало незабываемых мгновений. Темные коридоры Царского лицея в вечернее время суток делали всех кошек черными, а всех женщин красавицами. Юный Пушкин в сумерках учебного коридора повстречал таинственную даму, чрезвычайно воспламенился и, приняв ее за горничную, смутил дерзкими речами и даже прикосновениями, как утверждали впоследствии светские злопыхатели и завистники природного темперамента. Оскорбленная женщина подняла оглушительный крик и убежала, но успела рассмотреть и узнать обидчика. Жертва темноты была знатна настолько, насколько немолода и некрасива. Слух об этом маленьком скандальном происшествии быстро достиг ушей самого царя. Государь приказал немедленно высечь Пушкина. Энгельгардт, директор лицея, этого приказания не исполнил. Известно, что при Александре I можно было иногда повелений такого рода не выполнять, а потом за ослушание получать благодарность. По Царскому селу поползли пикантные подробности происшествия, и Пушкин, раздраженный до чрезвычайности своим досадным промахом, а также вольной интерпретацией событий пострадавшей дамы ответил ей в своем обезоруживающем стиле:

On peut tres bien, mademoiselle,

Vous prendre pour une maquerelle,

Ou pour une vieille guenon.

Mais pour une grace, – oh, mon Dieu, non!

Сударыня, могу сказать

За сводню можно вас принять,

И на мартышку вы похожи,

На грацию ж… помилуй боже!

Перевод В. Брюсова

Надо сказать, что комичный случай был весомой причиной ускоренного выпуска лицеистов, по решению Государя: «Эти лицеисты чересчур много себе позволяют, надо скорей их выпустить!».

* * *

Да что он вам дался, шалун был, и больше ничего!

Ф. П. Калинич, учитель чистописания

* * *

Учился Пушкин легко, но небрежно; особенно он не любил математики и немецкого языка; на сем последнем он до конца жизни читал мало и не говорил вовсе.

Л. С. Пушкин (брат поэта)

* * *

Во время урока математики учитель Карцев вызвал к доске Пушкина и задал ему решить задачу.

Пушкин долго размышлял, переминался с ноги на ногу, писал какие-то формулы, но решения не находил.

Карцев потерял терпение и спросил:

– Ну что, наконец? Чему равняется икс?

– Нулю! – лукаво улыбаясь, ответил Александр.

– Нулю! Хорошо! У вас, Пушкин, на моем уроке все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи, – добродушно махнул рукой Карцев.

* * *

Однажды в Царском Селе Захаржевского медвежонок сорвался с цепи от столба, на котором устроена была его будка, и побежал в сад, где мог встретиться в темной аллее с императором.

Вовремя приняли меры, и медвежонок, разумеется, тотчас был истреблен.

Пушкин об этом случае говорил: «Нашелся один добрый человек, да и тот медведь».

* * *

Из профессоров и гувернеров лицея никто особенно Пушкина не любил и не отличал от других воспитанников, но все боялись его поэтических сатир, эпиграмм и остроумных выпадов. Тем не менее все без исключения любили наблюдать его словесные поединки. Профессор математики Карцев от души смеялся над политическими шутками Пушкина в адрес доктора Пешеля. Доктор Пешель с неменьшим удовольствием следил за меткими насмешками Пушкина над Карцевым. Профессор же русской и латинской словесности Кошанский, предвидя будущий успех Пушкина на поэтическом поприще, поначалу удерживал молодого поэта от сочинения стихов вовсе, а затем, убедившись в тщетности своих усилий, заторопился все таланты воспитанника заранее приписать своему педагогическому таланту. Пушкин среди этой образовательной суеты не имел кумиров среди учителей и педагогов, а подчинялся лишь полету своей фантазии и курсу собственного воображения.

* * *

После выпуска из лицея всем выпускникам было назначено жалование: титулярным советникам по 800 рублей, коллежским секретарям по 700 рублей авансом до поступления на штатные места. Пушкин, выпущенный коллежским секретарем, получил такую же сумму, как все, и был определен в Государственную Коллегию Иностранных Дел. Однако его ученической мечтой была служба кавалерийским офицером. Сергей Львович отказывал сыну по причине недостатка средств и соглашался только на поступление сына в один из пехотных гвардейских полков. Пушкин-выпускник очутился в таком положении, в каком часто находятся молодые люди, возвращающиеся под родительский кров из богатых и роскошных учебных заведений: будущее обещает прекрасные перспективы, но мелочная скупость и скаредность родителя жестоко разбивает юношеские мечты. Молодой Александр не мог ничего изменить, но довольно оригинально издевался над скупердяйством отца. Однажды Пушкин катался на лодке в обществе гостей, где находился и Сергей Львович. Погода стояла тихая, вода была прозрачная, отчетливо было видно каменистое дно. Александр вынул несколько золотых монет и одну за другой стал бросать их в воду, любуясь падением и медленным погружением поблескивающего злата под красноречивым взглядом отца, наслаждаясь его вынужденным молчанием и беспокойным поведением.

* * *

Павел Исаакович Ганнибал (родственник Пушкиных и их сосед по имению) был человек веселый и озорной. Во главе импровизированного хора своих многочисленных деревенских родственников, вооруженный бутылкой шампанского, постучал он как-то утром в дверь комнаты, предоставленной приехавшему к нему на именины Александру Пушкину. Как только заспанный, с растрепанными кудрями Пушкин появился в дверном проеме, родственник пропел ему торжественно куплет собственного сочинения:

Кто-то в двери постучал:

Подполковник Ганнибал,

Право слово Ганнибал,

Пожалуйста, Ганнибал,

Свет-Исакыч Ганнибал.

Сделай милость, Ганнибал,

Тьфу ты, пропасть, Ганнибал!

Пушкин, чувствуя родственную душу весельчака и любителя экспромтов, потянулся к дяде. Однако встречный любовный интерес к девице Лошаковой со вставными зубами, весьма спорной внешности, чуть не разрушил родственные отношения и толкнул Александра Сергеевича вызвать дядюшку на дуэль как соперника. Вспыхнувшая бурная ссора родственников закончилась через несколько минут новыми увеселительными сюрпризами и танцами к огромной радости девицы Лошаковой и облегчению других гостей. За ужином Павел Исаакович поднял бокал и с притворной важностью произнес:

Хоть ты, Саша, среди бала

Вызвал Павла Ганнибала,

Но, ей-богу, Ганнибал

Ссорой не подгадит бал!

Пушкин, сраженный обаянием дяди, тут же бросился к нему в объятия под радостные возгласы приглашенных на торжественный ужин.

* * *

«Он познакомился с нами и стал довольно часто посещать нас. Мы с матушкой от души его полюбили. Угрюмый и молчаливый в многочисленном обществе, Саша Пушкин, бывая у нас, смешил своею резвостью и ребяческою шаловливостью. Бывало, ни минуты не посидит спокойно на месте, вертится, прыгает, пересаживается, перероет рабочий ящик матушки, спутает клубки гарусу в моем вышиванье, разбросает карты в гранпасьянсе, раскладываемом матушкою… «Да уймешься ли ты, стрекоза! – крикнет, бывало, моя Евгения Ивановна, – перестань, наконец!». Саша минуты на две приутихнет, а там опять начинает проказничать. Как-то матушка пригрозилась наказать неугомонного Сашу: «Остричь ему когти», – так называла она его огромные, отпущенные на руках ногти. «Держи его за руку, – сказала она мне, взяв ножницы, – а я остригу!». Я взяла Пушкина за руку, но он поднял крик на весь дом, начал притворно всхлипывать, стонать, жаловаться, что его обижают, и до слез рассмешил нас… Одним словом, это был сущий ребенок, но истинно-благовоспитанный», – вспоминала А. В. Каратыгина, известная трагическая актриса, общение с молодым Пушкиным.

* * *

С этой же дамой связан забавный случай посещения Пушкиным Большого театра. В 1818 году после перенесенной болезни, в ходе которой ему обрили голову наголо, Александр Сергеевич для посещения публичных мест носил парик. Искусственные волосы ему совсем не шли, а, скорее, придавали шутовской вид. Находясь в ложе с Каратыгиной во время спектакля в кульминационный момент патетической сцены, жалуясь на жару, он снял парик и стал им обмахиваться, как веером… Сидевшая публика напротив и поблизости рассмеялась, чем сбила общий настрой и драматизм спектакля. Каратыгина попробовала унять шутника, но он в ответ притворно упал на пол, затем сел, прячась за барьер, нахлобучил парик как шапку на голову и просидел в таком виде весь спектакль, отпуская шуточки по поводу особой проникновенности пьесы и «блестящей» игры актеров.

* * *

Вильгельм Кюхельбекер обладал нелепой и смешной внешностью: длинный, нескладный, худой, с удивленно округленными глазами. Характер был под стать внешности – обидчивый, вспыльчивый, самолюбивый. Прозвище среди лицеистов носил – Кюхля. Ко всем своим выпуклым и оригинальным чертам личности Кюхля еще имел неосторожность писать бездарные стихи и, как водится, становился мишенью для дружеских насмешек Пушкина и других лицеистов. Способность же Александра Сергеевича подшучивать над своими товарищами была хорошо известна. Однажды поэт заболел и лежал в лазарете. Там он написал «Пирующих студентов» и пригласил близких приятелей послушать новинку:

Друзья! Досужий час настал,

Все тихо, все в покое…

Все внимательно и серьезно слушали, и вдруг:

Писатель! За свои грехи

Ты с виду всех трезвее:

Вильгельм, прочти свои стихи,

Чтоб мне заснуть скорее!

Под общий дружный смех после двух последних строчек Кюхельбекер тоже был вынужден натянуто улыбаться.

* * *

Искреннего романтика и идеалиста, человека добрейшей души, Кюхельбекера Пушкин любил, но шутить в адрес друга не переставал. Вильгельм часто посещал Жуковского и имел обыкновение читать свои стихи, не зная меры. Жуковский утомлялся, но стойко терпел. Однажды Жуковский не пришел на званый вечер и на вопрос, почему отсутствовал, ответил: «Я еще накануне расстроил себе желудок, к тому же пришел Кюхельбекер, и я остался дома». Пушкин откликнулся на это событие стихами:

За ужином объелся я,

Да Яков запер дверь оплошно.

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбекерно, и тошно!

(Яков – слуга Жуковского).

Кюхельбекер вспылил не на шутку и вызвал Пушкина на дуэль. Никто не мог отговорить его от опасного поединка. Бывшие друзья прибыли на место поединка. Зима, снег. Кюхельбекер стрелял первым, но промахнулся. Пушкин кинул пистолет и хотел обнять своего товарища, но тот вне себя от гнева требовал: «Стреляй, стреляй!». Пушкин с большим трудом его убедил, что стрелять невозможно, потому что снег набился в ствол. Подошел близко к другу и мягко сказал:

– Полно дурачиться, милый, пойдем пить чай, – и подал ему рук у.

Поединок был отложен до таяния снегов. Зима кончилась не завтра, и спустя некоторое время они окончательно помирились.

* * *

Пушкин и барон М. А. Корф, лицейский товарищ Пушкина, жили в одном доме. Камердинер Александра Сергеевича под воздействием паров Бахуса ворвался в прихожую Корфа с целью затеять ссору с камердинером хозяина. На шум вышел Корф и, будучи человеком вспыльчивым, щедро всыпал зачинщику палкой.

Пострадавший пожаловался Пушкину. Александр Сергеевич вспылил в свою очередь и немедленно вызвал Корфа на дуэль.

На письменный вызов Корф ответил таким образом: «Не принимаю вашего вызова из-за такой безделицы не потому, что вы – Пушкин, а потому, что я не Кюхельбекер».

* * *

Обычно Пушкин, обладающий огромной долей злого остроумия, желчного и разящего без жалости юмора, применял свое оружие только против своих литературных врагов или людей, которые его чем-то болезненно задевали. Как ярко представлено в следующей эпиграмме:

Все пленяет нас в Эсфири:

Упоительная речь,

Поступь важная в порфире,

Кудри черные до плеч;

Голос нежный, взор любови…

Набеленная рука,

Размалеванные брови

И широкая нога!

* * *

Однако бывало и по-иному, на одном званом вечере Пушкин, еще в молодых летах, был пьян и вел разговор с одной дамой. Следует добавить, что эта дама была рябая. Чем-то недовольная в беседе с поэтом, она спросила, желая его уязвить:

– У вас, Александр Сергеевич, в глазах двоит?

– Нет, сударыня, – отвечал он, – рябит!

* * *

Петр Павлович Каверин, весельчак, лихой повеса и проказник, приятель Пушкина, часто вспоминал о бурной дружеской вечеринке, в которой кроме него участвовали приятели Щербинин, Олсуфьев и другие. Пушкин о памятном вечере оставил поэтический отзыв:

Веселый вечер в жизни нашей

Запомним, юные друзья;

Шампанского в стеклянной чаше

Шипела хладная струя —

Мы пили – и Венера с нами

Сидела, прея за столом,

Когда ж вновь сядем вчетвером

С б….ми, вином и чубуками.

* * *

Из воспоминаний Анны Петровны Керн: «На одном из вечеров у Олениных я встретила Пушкина и не заметила его, мое внимание было поглощено шарадами, которые тогда разыгрывались и в которых участвовали Крылов, Плещеев и другие… Но он вскоре дал себя заметить. Во время дальнейшей игры на мою долю выпала роль Клеопатры, и, когда я держала корзинку с цветами, Пушкин вместе с братом Александром Полторацким подошел ко мне, посмотрел на корзинку и, указывая на брата, сказал: «А этот господин будет, наверно, играть роль аспида?». Я нашла это дерзким, ничего не ответила и ушла. После этого мы сели ужинать. У Олениных ужинали на маленьких столиках. За ужином Пушкин уселся с братом моим позади меня и старался обратить на себя мое внимание льстивыми возгласами, как, например: «Позволительно ли быть такою хорошенькою!». Потом завязался между ними шутливый разговор о том, кто грешник и кто нет, кто будет в аду и кто попадет в рай. Пушкин сказал брату: «Во всяком случае, в аду будет много хорошеньких, там можно будет играть в шарады. Спроси у m-me Керн: хотела ли бы она попасть в ад?». Я отвечала очень серьезно и несколько сухо, что в ад не желаю. «Ну, как же ты теперь, Пушкин?» – спросил брат. – «Я раздумал, – ответил поэт, – я в ад не хочу, хотя там и будут хорошенькие женщины».

* * *

Известно, что в давнее время должность обер-прокурора считалась доходной и, кто получал эту должность, тот всегда имел возможность поправить свои финансовые дела. Сидит Пушкин у супруги обер-прокурора. Огромный кот лежит возле него на кушетке. Пушкин его гладит, кот выражает чрезвычайное удовольствие громким мурлыканьем, а хозяйка настойчиво просит сочинить экспромт. Шаловливый молодой поэт, как бы не слушая хозяйки, обратился к коту:

Кот-Васька плут, Кот-Васька вор,

Ну, словно обер-прокурор.

* * *

«Одна черта водилась за молодым Пушкиным: придет, бывало, в собрание, в общество, и расшатывается. «Что вы, Александр Сергеевич?» – «Да вот выпил 12 стаканов пуншу!». А все вздор, и одного не допил», – вспоминал Федор Николаевич Глинка.

* * *

Молодой Пушкин был очень крепок, мускулист и гибок. Гимнастические упражнения, ходьба пешком, плавание, езда верхом и фехтование поддерживали его великолепную физическую форму.

На одном дружеском кутеже Пушкин побился об заклад, что выпьет бутылку рома и не потеряет сознания. Исполнив, однако, первую часть обязательства, он лишился чувств и движения. Присутствующие с трудом заметили, что Александр Сергеевич еле заметно сгибал и разгибал мизинец левой руки. Придя в себя, Пушкин стал доказывать, что все время помнил о закладе и что двигал мизинцем в доказательство того, что не потерял сознания. По общему решению, пари было им выиграно.

* * *

В семействе Пушкина сохранился такой анекдот о нем. Однажды на упреки семейства в излишней распущенности, невоздержанности и вызывающем поведении, которые могут иметь для него роковые последствия, Пушкин отвечал: «Без шума никто не выходил из толпы».

* * *

Друзья Пушкина в один голос утверждают, что, за исключением двух первых лет его жизни в свете, никто так не трудился над дальнейшим своим образованием, как Пушкин. Он сам несколько позднее с упреком говорил о современных ему литераторах: «Мало у нас писателей, которые бы учились, большая часть только разучиваются».

* * *

На одном из званых обедов чрезвычайно разговорчивый чиновник по фамилии Ланов заглушал всех сидящих за столом. Его пустые и хвастливые речи были вынуждены слушать из вежливости и невозможности перебить. Наконец, опьяненный вниманием оратор договорился до того, что начал доказывать необходимость употребления вина как самого лучшего средства от многих болезней.

– Особенно от горячки, – заметил Пушкин.

– Да, таки и от горячки, – возразил чиновник с важностью, – вот-с извольте-ка слушать: у меня был приятель… так вот он просто нашим винцом себя от чумы вылечил, как схватил две осьмухи, так как рукой сняло.

При этом Ланов зорко взглянул на Пушкина, как бы спрашивая: ну, что вы на это скажете? У Пушкина глаза сверкнули; удерживая смех и краснея, отвечал он:

– Быть может, но только позвольте усомниться.

– Да чего тут позволять? – возразил грубо важный Ланов, – что я говорю, так, а вот вам, почтеннейший, не след бы спорить со мною, оно как-то не приходится.

– Да почему же? – спросил Пушкин с достоинством.

– Да потому же, что между нами есть разница.

– Что же это доказывает?

– Да то, сударь, что вы еще молокосос.

– А, понимаю, – смеясь, заметил Пушкин. – Точно, есть разница: я молокосос, как вы говорите, а вы – виносос!

Чиновник от неожиданности растерялся и обескуражено замолчал, а все присутствующие весело расхохотались. Ланов просто ошалел от обиды. Дело чуть не дошло до дуэли. Позже Пушкин вдогонку отхлестал Ланова эпиграммой:

Бранись, ворчи, болван болванов,

Ты не дождешься, друг мой Ланов,

Пощечин от руки моей.

Твоя торжественная рожа

На бабье гузно так похожа,

Что только просит киселей.

* * *

В доме Никиты Всеволожского, водевилиста, переводчика, страстного театрала, основателя общества «Зеленая лампа», с Пушкиным приключился забавный случай. У последнего был старый дядька-камердинер, очень преданный, но чрезвычайно упрямый и своевольный. Он слышал, как Александр Сергеевич жаловался при нем на одного издателя, требующего окончания поэмы, за которую Пушкин уже получил деньги вперед. Однажды Александр Сергеевич зашел утром к Никите Всеволодовичу, но последний был на охоте. Старик-дядька воспользовался случаем и стал приставать к Пушкину, чтобы он немедля закончил поэму, за которую получил деньги. Пушкин его обругал и категорически объявил, что никогда эту поэму не допишет. Упрямый старик, нисколько не смущаясь, запер Пушкина на ключ в кабинете Никиты Всеволодовича. Что ни делал раздосадованный Пушкин, но камердинер, стоя за дверями, твердил одну и ту же фразу:

– Пишите, Александр Сергеич, ваши стишки, а я не пущу, как хотите, должны писать и пишите!

Пушкин, понимая, что до вечернего возвращения Никиты Всеволодовича упрямец его не выпустит, смирился, сел за письменный стол и до того увлекся, что писал, не вставая, до следующего дня. Вечером и ночью он отгонял от письменного стола старика и прибывшего на подмогу Никиту Всеволодовича с безуспешными попытками уложить поэта спать. Так, благодаря требовательности камердинера, Пушкин окончил в срок одну из своих знаменитых поэм.

* * *

Во время пребывания Пушкина в Екатеринославе, где молодого поэта уже считали знаменитым и весьма многообещающим, восторженные поклонники его таланта – профессор Екатеринославской семинарии А. С. Понятовский и богатый помещик С. С. Клевцов – захотели с ним познакомиться. По возрасту господа были почти ровесниками Александра Сергеевича. Самостоятельно нашли убогую квартирку, где остановился поэт, вошли и замерли на пороге в немом почтении. Пушкин встретил непрошеных гостей с икорным бутербродом во рту и стаканом красного вина в руке.

– Что вам угодно? – спросил он вошедших холодно.

– Желали иметь честь видеть славного писателя! – бойко ответили гости.

На что славный писатель отчеканил им фразу:

– Ну, теперь видели? До свидания!

* * *

Жизнь в ожидании своей дальнейшей отправки на Кавказ в глухом и бедном городе тяготила молодого человека. Казалось, Пушкин две вынужденные недели нарочно поддразнивал и эпатировал дерзким поведением провинциальную публику, развлекая себя и испытывая на прочность местные нравы.

В Екатеринославе губернатор Шемиот давал обед и пригласил поэта как почетного гостя. Пушкин вошел в зал, когда все уже собрались. Костюм его был весьма эксцентричен, если не сказать скандален, на нем красовались прозрачные кисейные панталоны без нижнего белья. Все присутствующее общество пришло в замешательство: мужчины остолбенели, женщины перешептывались и посмеивались, обмахивая веером раскрасневшиеся от смущения лица. Пушкин вел себя непринужденно и как будто не замечал произведенного им ошеломляющего эффекта. Жена губернатора, госпожа Шемиот, чрезвычайно близорукая, не видела особенностей его наряда и продолжала непринужденно общаться с остолбеневшими гостями. Наконец, одна из присутствующих дам объяснила ей суть происходящего и посоветовала скорейшим образом удалить из гостиной дочерей-барышень ввиду крайнего неприличия ситуации. Госпожа Шемиот решительно отказывалась верить сказанному, продолжая уверять собеседницу в том, что у Пушкина просто летние панталоны бежевого или телесного цвета. Исчерпав доводы, губернаторша поддалась порыву установить истину самостоятельно, вооружилась лорнетом, подошла поближе, отбросив приличия, пригляделась и чуть было не лишилась чувств…

Дочери были немедленно изолированы. Хозяйка возмущена. Пушкин остался невозмутим – проделка сошла ему с рук.

* * *

Кто-то из знакомых, неожиданно встретив Пушкина в Киеве, спросил, как он попал туда.

– Язык до Киева доведет, – засмеялся Пушкин, намекая на причину своего удаления из Петербурга.

* * *

Однажды в Кишиневе, в бильярдной кофейни Фукса, Пушкин, будучи навеселе после обильного угощения жженкой, мешал играть на бильярде генералу Федору Федоровичу Орлову и его партнеру по игре полковнику Алексееву. Первый некоторое время вяло отбивался, потом вспылил и выкинул поэта из окна. Пушкин снова вбежал в бильярдную, схватил шар и запустил в Орлова, которому попал в плечо. Орлов бросился на него с кием, но Пушкин выставил вперед два пистолета и коротко пригрозил: «Убью». Орлов в ответ назвал его школьником, а Алексеев хмуро добавил, что школьников жестоко проучивают. Пушкин обоих вызвал на дуэль, а Липранди пригласил быть секундантом. На все уговоры «замять дело» он гневно отвечал:

– Ни за что! Я докажу им, что я не школьник!

Скоро Пушкин одумался:

– Гадко, да как же кончать?!

Иван Петрович Липранди подсказывал:

– Очень легко, вы первый начали смешивать их игру: они вам что-то сказали, а вы им вдвое, и, наконец, не они, а вы их вызвали! Следовательно, если они придут не с тем, чтобы становиться к барьеру, а с предложением помириться, то ведь честь ваша не пострадает.

Но даже и тогда, когда Орлов и Алексеев согласились приехать к Пушкину, чтобы прекратить «дело», поэт все сомневался и обеспокоено спрашивал у Липранди: не пострадает ли его честь.

* * *

Пушкина часто приглашали на все праздники и вечера, он же охотно посещал всех приглашающих. Любимыми занятиями на балах у него были карты и танцы. После каждого званого вечера у него появлялась одна, а то и две восторженные почитательницы. Пылкое сердце поэта не оставалось безучастным, в нем то и дело поселялись все новые и новые музы. «Нередко мне приходилось слышать: «Что за прелесть! Жить без нее не могу!». А на завтра подобную прелесть сменяли другие», – вспоминал Горчаков Владимир Петрович, ближайший друг Пушкина в Кишиневе и большой ценитель его творчества.

* * *

Пушкин на юге выдержал не одну горячку и несколько раз брил голову. Не желая носить парик, надевал молдаванскую шапочку или ермолку. Темперамент и фантазия Александра Сергеевича причиняли массу хлопот и смешных положений окружающим его людям. Остроумие, ветреность, насмешливость, дерзкие выходки, игривое своеволие, эпиграммы производили настоящий фурор в провинциальном обществе. Пушкин был предметом острого любопытства, бесконечных сплетен, и восхищенных рассказов по всей России. «Пушкин так умел обустраивать свои выходки, что на первых порах самые лучшие его друзья приходили в ужас и распускали вести под этим первым впечатлением. Нет сомнения, что Пушкин производил и смолоду впечатление на всю Россию не одним своим поэтическим талантом. Его выходки много содействовали его популярности, и самая загадочность его характера обращала внимание на человека, от которого всегда можно было ожидать неожиданное», – писал приятель Пушкина князь Павел Петрович Вяземский.

* * *

В один из приездов в Каменку к своему другу Давыдову Пушкин произвел глубокое впечатление на встретившую его при въезде в имение, девочку. Человек необыкновенной наружности в странной повозке, запыленный, с порывистыми движениями и быстрой возбужденной речью, показался девочке настолько необычным, что она бросилась от него прочь с громким и испуганным криком о том, что привезли сумасшедшего.

* * *

В Каменке Пушкин завершил «Кавказского пленника» и писал его в бильярдной, лежа на бильярдном столе. Работал он как одержимый, не отрываясь от листков, которые, не отвлекаясь ни на что, быстро заполнял своим размашистым почерком. Однажды Александра Сергеевича позвали в гостиную, он велел лакею принести рубашку, чтобы переодеться к обеду. Лакей принес наглаженную рубашку. Пушкин продолжал писать, лакей сделал слабую попытку обратить на себя внимание, Пушкин не оторвался от листка и пера. Так бедный малый и простоял несколько часов с рубашкой в руках.

* * *

В Кишиневе Пушкин жил в маленьких комнатках, не отличавшихся изысканной обстановкой. Постель его была всегда измята, а потолок разукрашен замысловатым узором из каких-то странных пятен. Их загадочное происхождение объяснялось просто: поэт любил лежать в постели и стрелять из пистолета в потолок хлебным мякишем, но не стихийно, а эстетически, пытаясь воссоздать какой-либо замысловатый орнамент.

* * *

Во время южной ссылки Пушкин вставал на рассвете, брал с собой карандаш, записную книжечку и долго гулял в саду, иногда уходил далеко в поля. Во время прогулки Александр Сергеевич несколько раз останавливался и интенсивно делал записи в свою книжку. Если он работал дома, то приказывал с утра жарко растопить печь и ходил по комнате, шлепая турецкими туфлями по полу весь день, изредка прерываясь на записи. В такое время он находился в особом состоянии и не любил, когда его отвлекали. Однажды к нему отправили какого-то молодого человека с поручением, тот вошел некстати, и Пушкин бросился на него со сжатыми кулаками. Наверняка побил бы, если бы тот стремглав не убежал. С тех пор если прислугу посылали за Александром Сергеевичем, то ей необходимо было вначале подсмотреть в окно, чем он занят. Если он работал, никто не смел перешагнуть порог его комнаты. В один из таких моментов экономка, по самоуверенности пренебрегшая опытом прислуги, вошла к Пушкину. Поэт скомкал бумагу, на которой писал, и в сердцах швырнул ей в лицо. Женщина городского сословия Катерина оторопела, испугалась, убежала и потом несколько дней дулась на Пушкина. Александр Сергеевич не переставал искренне перед ней извиняться, объясняя столь эмоциональные поступки тем, что это на него «находит», когда он пишет.

* * *

Любимым занятием Пушкина была верховая езда, порой поэт мог целый день провести в седле. Проезжая однажды по одной из многолюдных улиц Кишинева, Александр Сергеевич увидел в окне хорошенькое личико, пришпорил коня и въехал на самое крыльцо, дабы произвести неизгладимое впечатление. И ему это удалось – девушка упала в обморок. Родители пожаловались наместнику Бессарабской области Ивану Никитичу Инзову, который в назидание незамедлительно отобрал у Пушкина сапоги на два дня для неукоснительного соблюдения домашнего ареста.

* * *

В Кишиневе Пушкин любил гулять в самых разнообразных костюмах. В костюме турка, в широчайших шароварах, в сандалиях, с феской на голове, важно покуривая трубку, а то вдруг появлялся греком, евреем, цыганом. Разгуливая в праздничные дни в своих оригинальных, ярких костюмах, Александр Сергеевич присоединялся к молдавским хороводам, не стесняясь зрителей, которые приходили специально «смотреть Пушкина». Разгоряченный после плясок, он переходил в общество наблюдателей из образованного круга, которым принимался с восторгом рассказывать, как весело отплясывать «джок» под звук молдавской «кобзы».

* * *

Одна молдавская барыня любила снимать свою обувь, садясь в гостях на широкий молдавский диван. Пушкин-шутник заметил эту привычку и однажды стащил ее туфли, аккуратно вытаскав по одной с помощью трости. Барыня поднялась уйти, не нашла своих башмаков и, к веселью окружающих, смущенно прошлась в одних чулках до дверей, где Александр Сергеевич вернул ей обувь и озорно извинился в «нечаянно» совершенной оплошности.

* * *

Фамилию Пушкина молдаванам трудно было произносить, и они прозвали поэта «куконаш Пушка» (паныч Пушкин). Его самобытные ухаживания за молдаванками вынуждали родителей и женихов жаловаться Ивану Никитичу Инзову на смущение нравов ввиду чрезвычайной ветрености и дерзости его чиновника. Инзов разбирал обращения всенародно, приглашал жалобщиков и заставлял их в присутствии «куконаша Пушки» излагать свои претензии.

* * *

Кишинев в азартной жизни Пушкина сыграл особую роль, именно в этом городе молодой поэт пристрастился играть в карты. Одно из самых пагубных развлечений стало для Пушкина настоящей страстью. Риск, быстрая смена событий, безоглядность и надежда на крупный выигрыш манили Александра Сергеевича за карточный стол всю его жизнь. В кишиневский период материальное положение молодого поэта было весьма незавидно. За сочинения он еще ничего не получал, родительская помощь была скудна, жалованье мизерным. Зеленый стол стал для поэта источником множества эмоций и иногда решением финансовых проблем.

Однажды во время игры с неким Зубовым, офицером генерального штаба, вышла крупная ссора. Зубов вызвал Пушкина на дуэль после обвинений в свой адрес в карточном мошенничестве.

Храброго молодого поэта было трудно испугать, он явился на дуэль с пакетиком черешни и аппетитно поедал ягоды, небрежно выплевывая косточки, пока противник стрелял.

Зубов промахнулся. Пришла очередь поэта, и вдруг вместо выстрела Александр Сергеевич невозмутимо спросил:

– Довольны ли вы?

Зубов радостно бросился к противнику с дружескими объятиями.

– Это лишнее, – произнес Пушкин, холодно отстранил Зубова и ушел.

* * *

Молодой Пушкин слыл отчаянным дуэлянтом, и в Кишиневе поводов для укрепления подобной репутации находилось более чем достаточно.

На этот раз противником его был человек достойный во всех отношениях и всеми уважаемый – командир егерского полка Семен Никитич Старов, прославивший свое имя в ряде военных компаний редким мужеством и храбростью.

В казино шли танцы. Пушкин с приятелями условились начать мазурку. В это время молодой офицерик-егерь из полка Старова скомандовал оркестру играть кадриль.

Пушкин настойчиво потребовал:

– Мазурку!

Офицер решительно:

– Играй кадриль!

Пушкин с торжествующим смехом:

– Мазурку!

Музыканты, давно знакомые с затейником Пушкиным, несмотря на военный мундир, выполнили рекомендации поэта, а не офицера.

Подполковник Старов пришел в раздражение, подозвал офицера и предложил ему потребовать у Пушкина объяснений. Офицер смешался.

– Господин полковник, как я буду требовать объяснений? Я его не знаю…

– Так-с. Не знаете? – сухо уточнил Старов. – Что ж, я пойду! – решительно заявил пожилой солидный человек и направился к Пушкину защитить «честь мундира» в борьбе за кадриль. Пушкин жизнерадостно согласился дать объяснения по всем правилам и продолжал отплясывать мазурку.

Дуэль состоялась на следующий день в девять часов утра. Секундантом Пушкина был приятель Н. С. Алексеев. Однако погода смешала все карты – метель, холод, плохая видимость. Расстояние первого поединка – шестнадцать шагов. Пушкин промахнулся, Старов промахнулся. Секунданты предложили помириться. Оба отказались. Одеревеневшими от холода пальцами секунданты снова зарядили пистолеты, сдвинули барьер на 12 шагов. Опять промах с двух сторон. И опять примирение невозможно. Противники потребовали сдвинуть барьер еще ближе. Секунданты решительно воспротивились. Решено было отложить дуэль на более благоприятную погоду. На обратном пути Пушкин заехал к приятелю А. П. Полторацкому, не застал его дома и оставил экспромт, который стал известен в свете каждому:

Я жив.

Старов

Здоров,

Дуэль не кончен.

Усилиями Полторацкого и тактичного Алексеева непримиримых противников удалось свести в ресторации Ни колетти, и отчаянные противники превратились в друзей.

– Я всегда уважал вас, полковник, и потому принял ваш вызов, – сказал Пушкин полковнику.

– И хорошо сделали, Александр Сергеевич, – ответил в свою очередь Старов. – Я должен сказать по правде, что вы так же хорошо стоите под пулями, как хорошо пишете.

Такой отзыв храброго человека, участника войны, не только обезоружил Пушкина, но привел его в восторг. Он кинулся обнимать Старова и с этих пор считал долгом отзываться о нем с большим уважением. Полковник же под старость сознавался, что его дуэль с поэтом – одна из величайших глупостей в его жизни.

* * *

Не все поединки поэта были столь героическими, как в случае с полковником Старовым, случались и нелепые и смешные стычки. В том же Кишиневе в 1822 году с Пушкиным случилась небольшая история. За карточным столом поэт повздорил с кем-то из провинциальной молодежи из-за мошенничества за картами, отбросил всякие церемонии, снял сапог и стукнул им противника по голове. Благородные последствия в виде честной дуэли не наступили.

* * *

Рисование всегда и забавляло Пушкина, и настраивало на нужный поэтический лад. Более того, его художественные способности развлекали светскую публику во время званых вечеров.

Пушкина веселило сходство собственного лица с восточным типом лица госпожи Крупянской, жены вице-губернатора.

Одной из его шуток на эту тему была изобразительная импровизация. «Бывало, – рассказывает близкий друг поэта Владимир Петрович Горчаков, – нарисует Крупянскую – похожа; расчертит ей вокруг лица волоса – выйдет сам он; на ту же голову накинет карандашом чепчик – опять Крупянская».

* * *

Из Кишинева Пушкин был переведен в Одессу, определен номинально на службу в канцелярию, которую, конечно, не нес, как, впрочем, и у Инзова. Генерал-губернатор Новороссийского края, холодный и властный Михаил Семенович Воронцов, невзлюбил гордого и независимого поэта. Александр Сергеевич платил ему взаимностью.

Полумилорд, полукупец,

Полумудрец, полуневежда,

Полуподлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец.

Эта и подобные эпиграммы из-под пушкинского пера расходились по городу и, вероятнее всего, делались известными самому Воронцову. Отношения портились, неприязнь нарастала.

* * *

Генерал-губернатор отправил предписание своему подчиненному коллежскому секретарю Пушкину А. С. отправиться в командировку на борьбу с саранчой. Поэт в статусе чиновника прибыл на место, где шла безуспешная борьба с вредителями, созвал крестьян и повел такую речь:

– А знаете ли вы, что такое саранча?

Мужички помялись, посмотрели друг на друга, почесали, как водится, затылки и, наконец, один кротко предположил:

– Наказанье божье, ваше высокородие.

– А можно ли бороться с божьим наказанием? – лукаво спросил Александр Сергеевич.

– Вестимо, нельзя, ваше благородие.

– Ну так ступайте домой, – велел великодушно поэт и больше не привлекал крестьян на неравный поединок с нашествием прожорливых полчищ.

* * *

Федор Орлов писал жене на следующий день после возвращения поэта из командировки: «Пушкин был послан на саранчу. Он воевал с нею, после весьма трудной кампании вчера вернулся, отступив перед несметным неприятелем». Поездка Пушкина была непродолжительна, приехал он чуть ли не через неделю, явился к графу Воронцову для доклада в кабинет. По некоторым свидетельствам между ними состоялся разговор в самой лаконичной форме: Пушкин с самым кротким видом отвечал на вопросы графа только повторением последних слов его фраз:

– Ты сам саранчу видел?

– Видел.

– Что ж ее, много?

– Много.

И так далее в таком же духе…

* * *

В деле 1824 «Об истреблении саранчи» находится предписание М. С. Воронцова о командировании коллежского секретаря Пушкина вместе с другими чиновниками для истребления саранчи в Херсонской губернии. Существует легенда, что по возвращении из унизительной командировки Пушкин написал рапорт Воронцову:

Саранча летела, летела

И села,

Сидела, сидела – все съела

И вновь улетела.

* * *

Александр Сергеевич, обладая ироничным умом и остроумным языком, сам был чрезвычайно уязвим и болезненно самолюбив. Во время пребывания в Одессе Пушкин тесно общался с приехавшим в город Александром Раевским. Александр Николаевич имел славу злого насмешника, глубокого скептика и легко справлялся с ролью «демона» одесского периода жизни поэта. Однажды Пушкин зашел к нему утром и прочел свое новое стихотворение, начинавшееся со слов:

Подруга милая, я знаю, отчего

Ты с нынешней весной от наших игр отстала.

Раевский выслушал молча, не высказывая впечатления от стихов, предложил остаться Александру Сергеевичу на обед. Подошли еще приглашенные лица. За столом Раевский сообщил о новом произведении поэта, и присутствующие стали просить исполнить новинку. Раевский не дал Пушкину выступить, а вызвался прочесть сам, поскольку, по его словам, ему эти прекрасные строки сразу врезались в память. И притворно торжественно продекламировал:

Подруга милая, я знаю, отчего

Ты с нынешней весной от наших игр удрала!

Гости весело рассмеялись, однако этой невинной шутки было достаточно, чтобы Пушкин больше никогда не напечатал полностью свое стихотворение. Оно оставалось долгое время в урезанном виде, а целиком появилось лишь в посмертном издании сочинений.

* * *

В Одессе Пушкин писал «Онегина», часто зачитывая фрагменты друзьям. Шла работа над описанием театра. После очередного прочтения вслух, желая пошутить, кто-то из друзей посоветовал поэту наделить главного героя своей собственной досадной особенностью наступать на ноги, пробираясь через кресла к своему месту. Пушкин вставил в роман строку: «Идет меж кресел по ногам».

* * *

Примечательная личность Одессы – граф Ланжерон, французский эмигрант. В прошлом участник наполеоновских войн, герой взятия Парижа, бывший управляющий Новороссийским краем, храбрый, моложавый, сухощавый старик, общительный и остроумный, возомнивший себя поэтом. Он писал на французском языке стихи и даже драмы. Вдохновенное графоманство делало его весьма навязчивым в общении. Трагедию «Мазаниелло или неополитанская революция», свой очередной шедевр, Ланжерон дал прочитать Александру Сергеевичу. Бессмертное детище пролежало непрочитанным у поэта несколько недель. Потом еще несколько недель и даже еще несколько дней. Наконец, сгорающий от нетерпения автор обратился с вопросом к Пушкину: «Ну-с, какова моя трагедия?». Пушкин был застигнут врасплох, пытался отделаться общими фразами, глубокомысленно морщил лоб и хмурил брови, а героический участник Отечественной войны все настойчивее требовал выразить конкретное мнение хотя бы о двух главных персонажах трагедии. Пушкин, проявив чудеса изворотливости, выудил у горе-автора имена героев и наугад ответил, кто ему симпатичнее.

– Так! – торжествующе вскричал генерал. – Я узнаю в тебе республиканца! Я предчувствовал, что этот герой тебе понравится больше!

* * *

Благодаря своему острому языку Александр Сергеевич часто наживал себе врагов. В Одессе жила одна вдова генерала, который начал службу с низких чинов, дослужился до важного места, хотя ничем особенно не отличился. Этот генерал в 1812 году был ранен в переносицу, причем пуля раздробила ее и вышла в щеку. Вдова этого генерала, желая почтить память мужа, заказала на его могилу богатейший памятник и непременно желала, чтобы на нем были стихи. К кому же было обратиться, как не к Пушкину?! Она же его знала. Александр Сергеевич пообещал выполнить заказ, но не торопился с исполнением. Время шло, а Пушкин и не думал приступать к «вдохновенному произведению», несмотря на то что вдова при каждой встрече напоминала о данном ей обещании.

Наступил день ангела генеральши. В числе гостей приехал к ней и Пушкин. Хозяйка, пользуясь случаем, с особой навязчивостью потребовала стихов.

– Нет уж, Александр Сергеевич, на этот раз ни за что не отделаетесь обещаниями, – говорила она, крепко ухватив поэта за руку, – не выпущу, пока не напишете. Я все приготовила: и бумагу, и чернила, садитесь к столику и напишите!

Пушкин понял, что попал в ловушку, и сдался. Стихи были мигом готовы, и вот именно такие:

Никто не знает, где он рос,

Но в службу поступил капралом;

Французским чем-то ранен в нос

И умер генералом!

«Что было с ее превосходительством после того, как она сгоряча прочла стихи вслух, не знаю, – рассказывал поэт позже своим друзьям, – потому что, передав их, я счел за благо проскользнуть незамеченным к двери и уехать подобру-поздорову».

Но с этих пор генеральша оставила в покое поэта.

* * *

О подробностях своего одесского житья Пушкин не любил вспоминать, но иногда произносил меткую фразу об Одессе, называя ее «летом песочница, зимой чернильница».

* * *

Рассказывают, что однажды Пушкин гулял вблизи Одессы за городом, где стояла лагерем артиллерийская рота и расставлены были пушки. Рота готовилась к учениям. Артиллерийская прислуга уже стояла по местам, фитили крутились. Офицеры еще не вышли из палаток, только один молоденький прапорщик Григорьев задумчиво прохаживался возле пушек. Вдруг он увидел незнакомого молодого человека, который, переходя от орудия к орудию, внимательно рассматривал их. Григорьеву это показалось подозрительным.

– Что вы здесь делаете, сударь? – спросил он строго незнакомца.

– Гуляю.

– А кто вы такой?

– Пушкин.

– Какой Пушкин?

– Александр Сергеевич.

Григорьев очень любил чтение, бредил стихами и, как и другие молодые офицеры, был в восторге от Пушкина.

– Вы – Пушкин? – воскликнул он вне себя от радости. – Наш поэт! Сочинитель «Кавказского пленника» и «Бахчисарайского фонтана»!

И, весь красный от обуреваемых его чувств, внезапно взмахнул руками и выкрикнул:

– Орудие! Первая – пли… Вторая – пли…

Услышав пальбу, из палаток выскочили встревоженные офицеры. Узнав, в честь чего палят, они окружили Пушкина, подхватили его под руки и повели в свои палатки праздновать столь приятную встречу.

*Отношения с графом Воронцовым стремительно ухудшались. «Аристократическая гордость сливается у нас с авторским самолюбием, – писал Пушкин А. Бестужеву. – Мы не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или одою, а тот является с требованием на уважение, как шестисотлетний дворянин, – дьявольская разница!». Воронцов в оправдание своего отношения к поэту писал П. Д. Киселеву: «С Пушкиным я говорю не более четырех слов в две недели, он боится меня, так как знает прекрасно, что при первых дурных слухах о нем я отправлю его отсюда… Лично я был бы в восторге от этого, так как я не люблю его манер и не такой уж поклонник его таланта». Однако особую нелюбовь Воронцова к Пушкину некоторые посвященные объясняли просто терзаниями обманутого мужа. Тем не менее Пушкин редко, но появлялся на даче у Воронцовой. После едкой эпиграммы на графа общались с ним очень сухо. Перед каждым званым обедом хозяйка обходила всех гостей по очереди и говорила каждому что-нибудь любезное. Однажды она прошла мимо поэта, не говоря ни слова, и тут же обратилась к кому-то рядом с вопросом:

– Что нынче дают в театре?

Не успел ее собеседник открыть рот для ответа, как подскочил Пушкин и, положа картинно руку на сердце, сказал:

– Верную супругу, графиня!

Уязвленная дама поняла намек, досадливо поморщилась и воскликнула:

– Quelle impertinence (какая наглость)!

* * *

Княгиня Вера Федоровна Вяземская писала своему мужу Петру Андреевичу из Одессы: «Пушкин, как я знаю, находится в очень стесненных обстоятельствах… Пушкин скучает гораздо более, чем я: три женщины, в которых он был влюблен, недавно уехали. К счастью, одна возвращается на днях».

* * *

Князь Петр Андреевич Вяземский с иронией вспоминал: «Пушкин во время пребывания своего в южной России куда-то ездил за несколько сот верст на бал, где надеялся увидеть предмет своей тогдашней любви. Приехав в город, он до бала сел понтировать и проиграл всю ночь до позднего утра, так что прогулял и все деньги, и бал, и любовь свою».

* * *

Пушкин о деньгах: «Люблю играть этой мелочью… Но беречь ее не люблю… поиграю и пускаю в ход, ходячая монета!».

* * *

«Кстати, повторяю мою просьбу – избавьте меня от Пушкина, он, может быть, превосходный малый и хороший поэт, но мне бы не хотелось иметь его дольше ни в Одессе, ни в Кишиневе»

Из письма М. С. Воронцова К. В. Нессельроде.

* * *

«О моем житье-бытье ничего тебе не скажу. Скучно, вот и все… Сегодня кончил я поэму «Цыгане». Не знаю, что об ней сказать, она покамест мне опротивела, только что кончил и не успел обмыть запревшие (….)»

Из письма Пушкина П. Г. Вяземскому 10 октября 1824 года, Михайловское

* * *

«На днях я мерялся поясом с Евпраксией (Вульф), и талии наши нашлись одинаковы. Следственно, из двух одно: или я имею талию 15-летней девушки, или она – талию 25-летнего мужчины. Евпраксия дуется и очень мила, с Анеткою бранюсь – надоела!.. Знаешь ли мои занятия? До обеда пишу записки, обедаю поздно; после обеда езжу верхом, вечером слушаю сказки – и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма!».

Из письма А. С. Пушкина брату Льву, конец октября 1824 года.

* * *

«Увидевши меня по приезде из Москвы, когда были изданы две новые главы «Онегина», Пушкин желал знать, как встретили их в Москве. Я отвечал: «Говорят, что вы повторяете себя: нашли, что у вас два раза упомянуто о битье мух». Он расхохотался, однако спросил: «Нет, в самом деле говорят это?» – «Я передаю вам не свое замечание, скажу больше: я слышал это из уст дамы». – «А ведь это очень живое замечание: в Москве редко услышишь подобное!» – прибавил он», – вспоминал Ксенофонт Алексеевич Полевой, писатель и книгоиздатель.

Действительно, в «Онегине» дважды упоминается о битье мух: во II главе (III строфа):

Он в том покое поселился,

Где деревенский старожил

Лет сорок с ключницей бранился,

В окно смотрел и мух давил.

В IV главе (XXXVI строфа):

У всякого своя охота.

Своя любимая забота:

Кто целит в уток из ружья,

Кто бредит рифмами, как я,

Кто бьет хлопушкой мух нахальных.

Вся XXXVI строфа в последующем издании была опущена.

* * *

«Пушкин очень часто бывал у покойницы нашей барыни, почти что каждодневно… Добрый был да ласковый, но только немного тронувшись был: идет, бывало, из усадьбы с нашими барышнями по Тригорскому с железной такой палочкой. Надо полагать, от собак он брал ее с собой. Бросит ее вверх, схватит свою шляпу с головы и почнет бросать на землю али опять вверх, а сам подпрыгивает да прискакивает. А то еще чудней: раз это иду я по дороге в Зуево (Михайловское), а он мне навстречу, остановился вдруг ни с того ни с сего, словно столбняк на него нашел, ажно я испугался, да в рожь и спрятался, и смотрю, он вдруг почал так громко разговаривать промеж себя на разные голоса, да руками все так разводит – совсем как тронувшийся… Частенько мы его видали по деревням на праздниках. Бывало, придет в красной рубашке и смазных сапогах, станет с девками в хоровод и все слушает да слушает, какие это они песни спевают, и сам с ними пляшет и хоровод водит», – вспоминал старик-крестьянин из села Тригорское о Пушкине.

* * *

«Жил он один, с господами не вязался, на охоту с ними не ходил, с соседями не бражничал, крестьян любил. И со всеми, бывало, ласково, по-хорошему обходился. Ребятишки в летнюю пору насбирают ягод, понесут ему продавать, а он деньги заплатит и ягоды им же отдаст: «Кушайте, ребятки, сами, деньги-то все равно уплачены», – вспоминал крестьянин деревни Богомолы Иван Павлов о жизни Александра Сергеевича в Михайловском.

* * *

Однажды был неурожай, и у одного бедного мужика в окрестностях Михайловского хлеба не осталось и денег не было. «Пойду, – говорит, – попрошу у Пушкина: не даст ли сколько-нибудь хлеба». Подходит он к усадьбе, а около села – большой лес, ельник, из этого леса выходит навстречу мужику Пушкин. «Здравствуй», – говорит ему мужик, а Пушкин спрашивает его: «Куда идешь?» – «Да вот, батюшка, иду к вашему барину попросить хлеба, не даст ли сколько-нибудь». А Пушкин отвечает: «Голубчик, у нашего барина-то и хлеба нет – больно горазд пьянствовать, все пропил!». Мужик не послушал навета, пошел в село, а Пушкин – лесом и скорей в дом. Пока мужик подходил к дому, Пушкин уже в доме и подсылает к нему своего слугу спросить, не встречал ли он кого-нибудь по дороге, в лесу. «Батюшка, – говорит мужик, – встретил, только не знаю кого, как будто какой холоп или лакей: рубашка красная, шляпа соломенная, волосы курчавые и книжка под мышкой». Пушкин рассмеялся, что мужик его назвал холопом, и дал ему хлеба, сколько было нужно.

* * *

Владелица села Тригорское Прасковья Александровна Осипова, соседка Пушкиных, сказала однажды поэту:

– Что тут такого остроумного в ваших стихах: «Ах, тетушка, ах, Анна Львовна!»

– Я надеюсь, сударыня, что мне и барону Дельвигу разрешается не всегда быть умным, – с доброй улыбкой ответил ей Пушкин.

* * *

«Маменьке вздумалось было, чтобы я принялась зубрить грамматику… Ломоносовскую. Я принялась было, но, разумеется, это дело показалось мне адским мучением. «Пушкин, заступитесь!». И что ж вы думаете? Стал он говорить маменьке, и так это убедительно, что та и совсем смягчилась. Когда же Пушкин сказал: «Я вот отродясь не учил грамматики и никогда ее не знал, а, слава богу, пишу помаленьку и не совсем безграмотен», тогда маменька окончательно отставила Ломоносова», – вспоминала дочь Прасковьи Александровны Мария Осипова.

* * *

В Тригорском жила ключница Акулина Памфиловна – ворчунья несносная. Бывало, беседуют все до поздней ночи, а Пушкину и вдруг захочется яблок, младшие члены семейства идут просить ключницу принести моченых яблок. Тут уж Акулина Памфиловна и разворачивается в своем умении поворчать. Однажды Пушкин сказал ей шутя: «Полноте, не сердитесь, завтра же вас произведу в попадьи». И правда: под ее именем вывел попадью в «Капитанской дочке».

* * *

Приехал вдруг ночью жандармский офицер из города. Велел срочно в дорогу собираться, а зачем – неизвестно. Арина Родионовна растужилась, расстроилась, навзрыд плачет. Александр Сергеевич начал ее утешать: «Не плачь, мама, сыты будем. Царь куда не пошлет, а все хлеба даст». (Пушкин Арину Родионовну иногда называл мама.) Жандарм стал строго торопить в дорогу, люди замешкались: надо было в Тригорское посылать за пушкинскими пистолетами… Жандарм, когда увидел, за чем посылали и чего так долго ожидали, с недовольством в голосе объявил:

– Господин Пушкин, мне очень ваши пистолеты опасны!

– А мне какое дело? Мне без них никуда нельзя ехать, это моя утеха, – ответствовал ему с дерзостью поэт.

* * *

Вышел в свет очередной выпуск альманаха «Северные цветы». Вскоре на него появилась рецензия.

– Почему ты не написал в рецензии о Пушкине? – спросил у рецензента Дельвиг.

– А о чем писать? Пушкин на этот раз не дал ничего интересного. Есть, правда, одна пьеска. Но это так, пустячок. Альбомный стишок.

– Какой стишок?

– «Я вас любил, любовь еще, быть может…»

* * *

Однажды Пушкин провел целый день у постели заболевшего князя Горчакова, своего давнего приятеля. Князь умом и художественным вкусом не блистал, но был добр, искренен, любил музыку и ценил литературу. Александр Сергеевич читал другу отрывки из «Бориса Годунова». В отрывке проглядывала какая-то изысканная грубость, и вдруг в рифму прозвучало слово «слюни». Горчаков, удивленно вскинув бровь, приподнял голову от подушки и заметил другу:

– Вычеркни, братец, эти слюни. Ну к чему они тут?

– А посмотри, у Шекспира и не такие выражения попадаются, – возразил Александр Сергеевич.

– Да, но Шекспир жил не в XIX веке и говорил языком своего времени, – парировал Владимир Петрович Горчаков. Пушкин подумал и переделал сцену. «Пушкин вообще любил читать мне свои вещи, как Мольер читал комедии своей кухарке», – любил повторять князь с улыбкой.

* * *

Пушкин читал своего Годунова, еще немногим известного, в гостях у Алексея Перовского. В числе слушателей был и Крылов. По окончании чтения, – вспоминает П. А. Вяземский, – я стоял тогда возле Крылова, Пушкин подходит нему и, добродушно смеясь, говорит:

– Признайтесь, Иван Андреевич, что моя трагедия вам не нравится и на глаза ваши нехороша.

– Почему же нехороша? – отвечал он, – А вот что я вам расскажу: проповедник в проповеди своей восхвалял Божий мир и говорил, что все так создано, что лучше созданным быть не может. После проповеди подходит к нему горбатый: не грешно ли вам, пеняет он ему, насмехаться надо мною и в присутствии моем уверять, что в Божьем создании все хорошо и все прекрасно? Посмотрите на меня. – Так что же, – возразил проповедник, – для горбатого и ты очень хорош.

Пушкин расхохотался и обнял Крылова.

* * *

В Пскове, на пути в Москву, во время перекладки лошадей поэт попросил закусить в местной харчевне. Подали щей с неизбежной приправой русской народной кухни того времени – горсткой тараканов. Преодолев брезгливость, Пушкин хлебнул несколько ложек и, уезжая, оставил углем или мелом на дверях, а кое-кто утверждал, что даже нацарапанное перстнем на оконном стекле, четверостишие:

Господин фон Адеркас,

Худо кормите вы нас:

Вы такой же ресторатор,

Как великий губернатор!

* * *

Приезжий торопливо выпрыгнул из тарантаса, вбежал на небольшое крыльцо провинциальной станции и требовательно закричал:

– Лошадей!..

Заглянув в три комнатки и не найдя в них никого, нетерпеливо произнес:

– Где же смотритель? Господин смотритель!..

Выглянула заспанная фигурка лысого старичка в ситцевой рубашке с пестрыми подтяжками на брюках…

– Чего изволите беспокоиться? Лошадей нет, и вам придется обождать часов пять…

– Как нет лошадей? Давайте лошадей! Я не могу ждать. Мне время дорого!

Старичок хладнокровно прошамкал:

– Я вам доложил, что лошадей нет! Ну и нет. Пожалуйте вашу подорожную.

Приезжий серьезно рассердился. Он нервно шарил в своих карманах, вынимал из них бумаги и обратно клал их. Наконец он подал что-то старичку и спросил:

– Вы же кто будете? Где смотритель?

Старичок, развертывая медленно бумагу, сказал:

– Я сам и есть смотритель… По ка-зен-ной на-доб-но-сти, – прочитал протяжно он. Далее почему-то внимание его обратилось на фамилию проезжавшего.

– Гм!.. Господин Пушкин!.. А позвольте вас спросить, вам не родственник будет именитый наш помещик, живущий за Камой, в Спасском уезде, его превосходительство господин Мусин-Пушкин?

Приезжий, просматривая рассеянно почтовые правила, висевшие на стене, быстро повернулся на каблуке к смотрителю и внушительно продекламировал:

Я Пушкин, но не Мусин!

В стихах весьма искусен

И крайне невоздержан,

Когда в пути задержан!

Давайте лошадей!

* * *

В Москве Государь принял Пушкина с великодушной благосклонностью, ненавязчиво и без давления напомнил о прежних заблуждениях, дерзких поступках и дал отеческие наставления, как любящий и всепрощающий отец. Пушкин, ободренный снисходительностью государя, все более свободно чувствовал себя в разговоре. Поза поэта в начале беседы была напряжена, к концу разговора фигура, мимика и жесты стали более расслабленными и непринужденными. Диалог закончился и вовсе вальяжным жестом свободной творческой натуры: Пушкин осмелел до того, что в присутствии царя практически сел на стол, который находился позади него. Государь быстро отвернулся от этой вольности и потом говорил в свете: «С поэтом нельзя быть милостивым!».

* * *

В беседе с Ксенофонтом Алексеевичем Полевым, писателем, критиком и книгоиздателем, Пушкин начал говорить о Мицкевиче и, невольно увлекшись в похвале его талантам, сказал между прочим: «Недавно Жуковский говорит мне: «Знаешь ли, брат, ведь он заткнет тебя за пояс».

– Ты не так говоришь: он уже заткнул меня! – ответил я».

* * *

Пушкин, повстречав где-то на улице Адама Мицкевича, гостившего в Москве, посторонился и, желая сделать комплимент, сказал:

– С дороги, двойка, туз идет!

На что Мицкевич тут же остроумно ответил:

– Козырная двойка и туза бьет!

* * *

Пушкин и Мицкевич часто виделись с московскими друзьями. Пушкин звал сбитенщика, и вся компания пила сбитень, а поэт шутя приговаривал: «На что нам чай? Вот наш национальный напиток».

* * *

Гадалка предсказала Пушкину преждевременную гибель от светлого мужчины или от лошади. Александр Сергеевич часто обыгрывал в шутках эту тему, вызывающую у него по вполне понятным причинам душевное беспокойство.

Как-то вечером поэт приехал к княгине Зинаиде Александровне Волконской. Княгиня в горе: у ее гипсовой статуи Аполлона отбили руку. Кто-то из рослых друзей поэта вызвался прикрепить отбитую руку, а Пушкина попросил подержать лестницу и свечу…

«Нет, нет, – закричал Пушкин, – я держать лестницу не стану. Ты белокурый. Можешь упасть и пришибить меня на месте».

* * *

У княгини Зинаиды Волконской бывали литературные собрания понедельничные; на одном из них пристали к Пушкину, чтобы прочесть. В досаде он прочел «Чернь» и, кончив, с сердцем сказал: «В другой раз не станут просить».

* * *

Молодой Александр Николаевич Муравьев, тогда армейский драгунский офицер, а в будущем православный духовный писатель и историк, на вечере-маскараде у княгини Зинаиды Волконской по неловкости сломал руку у колоссальной по размерам гипсовой статуи Аполлона, которая украшала театральный зал. Желая оригинально оправдаться, Муравьев написал шутливое стихотворение:

О, Аполлон! Поклонник твой

Хотел помериться с тобой,

Но оступился и упал.

Ты горделивца наказал;

Хотя пожертвовал рукой,

Зато остался он с ногой.

Пушкин отозвался своей эпиграммой на событие:

Лук звенит, стрела трепещет,

И, клубясь, издох Пифон,

И твой лик победой блещет,

Бельведерский Аполлон!

Кто ж вступился за Пифона,

Кто разбил твой истукан?

Ты, соперник Аполлона,

Бельведерский Митрофан!

Уязвленный Муравьев завершил стихотворный поединок:

Как не злиться Митрофану?

Аполлон обидел нас:

Посадил он обезьяну

В первом месте на Парнас.

* * *

Михаил Петрович Погодин, писатель и издатель, вспоминал: «В 1827 году, когда мы издавали «Московский Вестник», Пушкин дал мне напечатать эпиграмму «Лук звенит» (на А. Н. Муравьева). Во время встречи со мною через два дня по выходе книжки Александр сказал мне: «А как бы нам не поплатиться за эпиграмму». – Почему? – «Я имею предсказание, что должен умереть от белого человека или от белой лошади. Муравьев может вызвать меня на дуэль, а он не только белый человек, но и лошадь».

* * *

В числе гостей на одном из званых обедов Пушкин заметил одного светлоглазого, белокурого офицера, который так пристально и внимательно осматривал поэта, что тот, вспомнив пророчество, поспешил удалиться от него из зала в другую комнату, чрезвычайно опасаясь, как бы тот не вздумал его убить. Офицер проследовал за ним, так и кочевали они из комнаты в комнату в продолжение большей части вечера. «Мне и совестно и неловко было, – говорил позже поэт, – и, однако, я должен сознаться, что порядочно-таки струхнул».

* * *

Павел Вяземский по тогдашней моде подал Пушкину изящный альбом в красном сафьяновом переплете и попросил написать памятные стихи. Александр Сергеевич взял с собой альбом и через два дня вернул со следующими стихами:

Душа моя Павел!

Держись моих правил:

Люби то-то, то-то,

Не делай того-то.

Кажись, это ясно.

Прости, мой прекрасный!

С тех пор кличка в семействе Вяземских у Павла стала «душа моя Павел».

* * *

Имение, где Пушкин жил в Нижнем, находилось в нескольких верстах от села Апраксина, принадлежавшего семейству Новосильцевых, которых поэт очень любил, а в особенности хозяйку дома, милую и добрую старушку. Она его часто журила за его суеверность. Госпожа Новосильцева праздновала свои именины, Пушкин обещал приехать к обеду.

Собравшиеся гости его долго ждали напрасно и, наконец, решили сесть за стол без него.

Подавали уже шампанское, когда он вбежал в гостиную, подошел к имениннице и стал перед ней на колени: «Наталья Алексеевна, – сказал он, – не сердитесь на меня, я выехал из дому и был уже недалеко отсюда, когда проклятый заяц пробежал поперек дороги. Ведь вы знаете, что я юродивый: вернулся домой, вышел из коляски, а потом сел в нее опять и приехал, чтоб вы меня выдрали за уши».

* * *

Пушкин неожиданно встретил на улице императора Николая Первого.

– Что же ты испытал? – спросил его приятель.

– Подлость во всех жилках – ответил Пушкин.

* * *

– Я, – говорил государь Николай I, – впервые увидел Пушкина после моей коронации, когда его привезли из заключения ко мне в Москву совсем больного и покрытого ранами от известной болезни.

– Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге? – спросил я его между прочим. – «Стал бы в ряды мятежников», – отвечал он.

* * *

В разговоре с царем Пушкин посетовал, что цензоры, не отличаясь умом, изводят его ограничениями в поэзии. Государь предложил поэту в качестве цензора себя. С того судьбоносного момента первым читателем Пушкина стал Николай I. Как и было решено в беседе с поэтом, Государь стал читать «Графа Нулина»:

Ложится он, сигару просит,

Мосье Пикар ему приносит

Графин, серебряный стакан,

Сигару, бронзовый светильник,

Щипцы с пружиною, урыльник

И неразрезанный роман.

У Пушкина сказано «урыльник», так назывался ночной горшок. Государь вычеркнул и написал – «будильник». Эта замена восхитила Пушкина: «Это замечание джентльмена. А где нам до будильника – урыльника, я в Болдине завел горшок из-под каши и сам его полоскал с мылом, не посылать же в Нижний за этрусской вазой». В конечном варианте отрывок был напечатан с учетом исправлений Государя:

Ложится он, сигару просит,

Мосье Пикар ему приносит

Графин, серебряный стакан,

Сигару, бронзовый светильник,

Щипцы с пружиною, будильник

И неразрезанный роман.

* * *

Государь в беседе сказал Пушкину:

– Мне бы хотелось, чтобы король нидерландский отдал мне домик Петра Великого в Саардаме.

– В таком случае, – подхватил Пушкин, – попрошусь у Вашего Величества туда в дворники.

* * *

Пушкин прогуливался со своим другом Сергеем Александровичем Соболевским, библиофилом, библиографом, автором ряда эпиграмм и шутливых стихотворений, по Невскому проспекту, вдруг над коляской за мостом заколыхался высокий султан. Ехал Николай I, который, как известно, не терпел подражательства. Соболевский, который только что вернулся из Европы и носил ярко-рыжие усы и бородку, тотчас юркнул в магазин. Пушкин почтительно снял шляпу, подождал проезда Государя и стал озираться в поисках друга. Сергей Александрович появился внезапно в шляпе набекрень, в полуфраке изумрудного цвета, независимой походкой догнал поэта, гордый и величавый, как и полагается европейскому франту. Пушкин рассмеялся своим детским смехом и покачал головой: «Что, брат, бородка-то французская, а душонка-то все та же русская?».

* * *

Пушкин говорил про Николая Павловича: «Хорош-хорош, а на 30 лет дураков наготовил».

* * *

«Я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки: это и гораздо короче, и гораздо удобнее. Я не прихожу к вам оттого, что очень занят и могу выходить из дому лишь весьма поздно. Мне нужно бы было видеть тысячу людей, а между тем я их не вижу. Хотите, чтоб я говорил с вами откровенно? Быть может, я изящен и порядочен в моих писаниях, но сердце мое совсем вульгарно, и все наклонности у меня вполне мещанские. Я пресытился интригами, чувствами, перепиской и т. п. Я имею несчастие быть в связи с особой умной, болезненной и страстной, которая доводит меня до бешенства, хотя я ее и люблю всем сердцем. Этого более чем достаточно для моих забот и моего темперамента. Вас ведь не рассердит моя откровенность, правда?».

Из письма А. С. Пушкина Е. М. Хитрово, 1826

* * *

«Александр Пушкин доставит тебе это письмо. Постарайся с ним сблизиться, нельзя довольно оценить наслаждение быть с ним часто вместе, размышляя о впечатлениях, которые возбуждаются в нас его необычайными дарованиями. Он стократ занимательнее в мужском обществе, нежели в женском, в котором, дробясь беспрестанно на мелочь, он только тогда делается для этих самок понятным».

Из переписки братьев Мухановых, 1827

Будь счастлив, хоть это чертовски мудрено.

Из письма А. С. Пушкина барону А. А. Дельвигу

* * *

Николай Иванович Куликов, русский актер, режиссер и драматический писатель, вспоминал о совместных прогулках с Пушкиным-холостяком в популярный в узком мужском кругу дом наипочтеннейшей Софьи Евстафовны. Посещали известное место ближе к вечеру, чтобы провести остаток ночи с ее раскованными любвеобильными компаньонками. Александр Сергеевич из всех выбирал особу наиболее интересную и заводил обстоятельную беседу с путешествием в детство и юные годы, пытаясь понять причины, толкнувшие женщину в столь свободную компанию. Если в откровениях девушки открывались причины, не связанные со страстью к пороку, Пушкин уговаривал собеседницу бросить «блестящее» общество, заняться честным трудом, идти в услужение, давал денег и таким благородным образом спас не одну жертву продажной любви. Хозяйка «благородного дома» часто гневалась на Пушкина и даже пожаловалась в полицию, как на безнравственного человека, безнаказанно развращающего ее овечек.

* * *

В молодости Степан Петрович Шевырев, литературный критик, историк литературы и довольно посредственный поэт, легко опьянев, впадал в романтически-сентиментальное состояние. Оратор произносил проникновенные речи о любви, согласии, братстве и прочих высоких материях, иногда получалось весьма вдохновенно. Однажды Пушкин, слушая пьяного говоруна, произносившего монолог о подлинной любви, закричал:

– Ах, Шевырев, зачем ты не всегда пьян!

* * *

– Твои стихи, я слышал, хвалит сам Пушкин, – сказал Погодин Шевыреву.

– Что значит – «сам Пушкин»? Похвалу Пушкина я не очень высоко ставлю.

– Почему?

– Неверным путем идет Пушкин. Слишком много значения придает красоте стиха. И слишком мало значения придает мысли.

Года через два Погодин предложил Шевыреву:

– Прочти свои новые стихи.

– Ничего законченного пока нет. Усиленно изучаю Гегеля, – ответил Шевырев.

Прошло еще года два.

– Почитай-ка свои новые стихи, – попросил Погодин Шевырева. – Они, надеюсь, у тебя лучше, чем у Пушкина.

– Стихи, которые лучше, чем у Пушкина, не пишутся в одночасье. Требуется большая предварительная работа.

Прошло еще несколько лет.

– Жажду услышать твои новые стихи, – вновь объявил Погодин Шевыреву.

– Нет у меня никаких новых стихов, – ответил Шевырев.

– Почему?

– Не получаются у меня стихи, которые были бы лучше, чем у Пушкина.

– Тогда пиши такие же, какие пишет Пушкин.

– Такие же, какие пишет Пушкин? Нет уж! Лучше я вообще не буду писать никаких стихов, чем писать такие же плохие, какие пишет Пушкин, – заявил Шевырев.

* * *

Случайно встретились однажды в Летнем саду Вяземский, Жуковский, Пушкин и Хвостов.

– Давайте-ка, ребята, устроим соревнование, – сказал Вяземский. – Кто из нас лучше всех напишет за пять минут четверостишие на тему «Летний сад»?

У каждого при себе как раз оказались бумага и карандаш.

Прошло пять минут. Вяземский собрал все листки и начал читать.

– Подумать-то я успел, да не успел все как следует записать, – сказал, как бы оправдываясь, Жуковский.

– Записать-то я успел, да не успел, к сожалению, подумать, – сказал Вяземский.

– И подумать не успел, и не успел записать, – сказал Пушкин.

– А я и подумать успел, и записать все успел как следует, – сказал граф Хвостов.

* * *

Среди близких к Пушкину друзей ходила своя легенда неудачного сватовства поэта: якобы Пушкин посватался к Олениной и не был отвергнут. Старик Оленин созвал к себе на обед своих родных и приятелей, чтобы за шампанским объявить им о помолвке своей дочери и Пушкина. Гости явились на зов, но не явился жених. Оленин долго ждал Пушкина и наконец предложил гостям сесть за стол без него. Александр Сергеевич приехал после обеда, довольно поздно. Оленин взял его под руку и отправился с ним в кабинет для дружеской беседы ввиду непростительного отсутствия, завершившейся тем, что Анна Алексеевна осталась без жениха.

* * *

«Не уступавший никому, Пушкин за малейшую против него неосторожность готов был отплатить эпиграммой или вызовом на дуэль. В самой наружности его было много особенного: он то отпускал кудри до плеч, то держал в беспорядке свою курчавую голову; носил бакенбарды, большие и всклокоченные; одевался небрежно; ходил скоро, повертывал тросточкой или хлыстиком, насвистывая или напевая песню. В свое время многие подражали ему, и эти люди назывались а-ля Пушкин… Он был первым поэтом своего времени и первым шалуном. Ветреность была главным, основным свойством характера Пушкина. Он имел от природы душу благородную, любящую и добрую. Ветреность препятствовала ему сделаться человеком нравственным, и от той же ветрености пороки не глубоко пускали корни в его сердце».

Из воспоминаний тайного советника, писателя М. М. Попова о Пушкине.

* * *

Из разговора между Александрой Иосифовной Смирновой, фрейлиной русского императорского двора, подругой и собеседницей поэта, и Николаем Дмитриевичем Киселевым, дипломатом и приятелем Пушкина:

– Пушкин – любитель непристойного!

– К несчастью, я это знаю и никогда не мог себе объяснить эту антитезу перехода от непристойного к возвышенному.

* * *

Калмыки располагаются около станционных хат. У кибиток их пасутся уродливые, косматые козы. На днях посетил я калмыцкую кибитку (клетчатый плетень, обтянутый белым войлоком). Все семейство собиралось завтракать, котел варился посредине, и дым выходил в отверстие, сделанное вверху кибитки. Молодая калмычка, собою очень недурная, шила, куря табак. Я сел подле нее.

– Как тебя зовут? Сколько тебе лет?

– Десять и восемь.

– Что ты шьешь?

– Портка.

– Кому?

– Себе.

В черновике А. С. Пушкина:

– Поцелуй меня.

– Неможна, стыдно.

Голос ее был чрезвычайно приятен. Она подала мне свою трубку и стала завтракать. В котле варился чай с бараньим жиром и солью. Она предложила мне свой ковшик. Я не хотел отказаться и хлебнул, стараясь не перевести духа. Не думаю, чтобы другая народная кухня могла произвести что-нибудь гаже. Я попросил чем-нибудь заесть. Мне дали кусочек сушеной кобылятины, я был и тому рад.

В черновике А. С. Пушкина:

После сего подвига я думал, что имею право на некоторое вознаграждение, но моя гордая красавица ударила меня балалайкой по голове. Калмыцкое кокетство испугало меня: я поскорее выбрался из кибитки и поехал от степной Цирцеи.

А. С. Пушкин «Путешествие в Арзрум», гл. I

* * *

При входе в бани сидел содержатель, старый персиянин. Он отворил мне дверь, я вошел в обширную комнату и что же увидел? Более пятидесяти женщин, молодых и старых, полуодетых и вовсе не одетых, сидя и стоя раздевались, одевались на лавках, расставленных около стен. Я остановился. «Пойдем, пойдем, – сказал мне хозяин, – сегодня вторник – женский день. Ничего, не беда». – «Конечно, не беда, – отвечал я ему, – напротив».

А. С. Пушкин. Путешествие в Арзрум, II

* * *

Грузинский князь Евсевий Осипович Палавандов вспоминал: «Ежедневно производил он странности и шалости, ни на кого и ни на что не обращая внимания. Всего больше любил он армянский базар – торговую улицу, узенькую, грязную и шумную… Отсюда шли о Пушкине самые поражающие слухи: там видели его, как он шел, обнявшись с татарином, в другом месте он переносил в открытую целую стопку чурехов. На Эриванскую площадь выходил в шинели, накинутой прямо на ночное белье, покупая груши, и тут же, в открытую и не стесняясь никем, поедал их… Перебегает с места на место, минуты не посидит на одном, смешит и смеется, якшается на базарах с грязным рабочим муштаидом и только что не прыгает в чехарду с уличными мальчишками. Пушкин в то время пробыл в Тифлисе в общей сложности дней всего лишь одну неделю, а заставил говорить о себе и покачивать многодумно головами не один год потом».

* * *

В честь нового наместника графа Ивана Федоровича Паскевича грузинская аристократия приготовила в Тифлисе роскошный пир. За праздничным обедом ради торжественности случая в роли пажей выступили сыновья самых родовитых фамилий. Изумление присутствующих вызывал один молодой человек, очень отличающийся от остальной публики. Среди важных персон то и дело сновала его растрепанная курчавая голова, мелькало улыбчивое лицо. Одет он был во фрак и белый жилет. Костюм его носил отпечаток более чем небрежности и даже некоторого пренебрежения к мнению светской публики. Свободный стиль вызывал толки среди разнаряженной по торжественному случаю кавказской публики. Однако, казалось, молодой человек не испытывал ни малейшего смущения, а напротив, вел себя чрезвычайно свободно и некоторым образом даже развязно: вольно подходил к высоким особам, говорил им на ухо какие-то шутки. Слушатели в свою очередь живо реагировали на сказанное: дамы бесстыдно прыскали от смеха, а господа заразительно смеялись, широко открыв рот. Молодой человек при этом за стол не садился, а продолжал закусывать на ходу и по очереди обходить чопорную публику, включая самого Паскевича. Поведение это потому казалось более чем поразительным, что даже генерал-адъютанты, состоявшие при кавказской армии, выбирали время и добрый час, чтобы попасть к главнокомандующему с докладами. Они заранее вынуждены были опрашивать адъютантов, в каком духе на этот раз находится Паскевич. А тут – помилуйте! – какой-то неопрятный господин в заляпанном жилете безнаказанно заигрывает с этим монстром и даже смешит его. Шутки, сказанные загадочным молодым повесой, долго пересказывались и обсуждались во всех аристократических кругах, и самый главный вопрос задавали себе и друг другу многие: откуда взялся, в каком звании состоит и кто он такой, смелый, веселый, безбоязненный?! Когда же ушей местной аристократии достигли сведения о том, что он – русский поэт, по местным обычаям к нему стали относиться с большей снисходительностью, однако так и не смогли выразить ему должное почтение. Поведение гостя резко шло вразрез с поведением местных поэтов, которые степенностью и важностью превосходили авторитетных ученых столицы.

* * *

Обед прошел очень весело: князь Д. А. Эристов был в ударе и сыпал остротами и анекдотами эротического пошиба. Все хохотали до упаду, один только Пушкин оставался невозмутимо серьезным и, казалось, не обращал никакого внимания на рассказы князя. Вдруг в самом разгаре какого-то развеселого анекдотца он прервал его вопросом:

– Скажи, пожалуйста, Дмитрий Алексеевич, какой ты советник: коллежский или статский?

– Я статский советник, – отвечал несколько смущенный князь, – но зачем понадобилось тебе это знать?

– Затем, что от души желаю скорее видеть тебя «действительным» статским советником, – проговорил Александр Сергеевич с особым ударением на слове «действительным», кусая губы, чтобы не увлечься примером присутствовавших, оглашавших столовую дружным смехом после его слов.

* * *

Генерал Стрекалов, известный гастроном, позвал однажды меня обедать, по несчастию, у него разносили кушанья по чинам, а за столом сидели английские офицеры в генеральских эполетах. Слуги так усердно меня обносили, что я встал из-за стола голодный. Чорт побери тифлисского гастронома!

А. С. Пушкин «Путешествие в Арзрум», гл. II

* * *

Михаил Владимирович Юзефович во время знакомства и общения с Пушкиным был молодым офицером. «Пушкин носил и у нас щегольской черный сюртук, с блестящим цилиндром на голове, а потому солдаты, не зная, кто он такой, и видя его постоянно при Нижегородском драгунском полку, которым командовал Раевский, принимали его за полкового священника и звали драгунским батюшкой», – вспоминал он впоследствии.

* * *

Однажды Пушкин в походной палатке переводил М. Юзефовичу и его брату Шекспира, зачитывая целые куски из сцен вслух. Михаил в детские годы изучал английский, но чтение Александра Сергеевича показалось ему подозрительным, мало напоминавшим английский язык. На следующий день Юзефович пригласил в гости на экспертизу Захара Чернышева, знавшего английский как свой родной язык. Пушкин начал охотно переводить Шекспира, при первых же словах, прочитанных Пушкиным по-английски, Чернышев громко расхохотался.

– Скажи прежде, на каком ты языке читаешь? – обратился он к поэту.

В свою очередь рассмеялся и Александр Сергеевич, объяснив, что выучил язык Шекспира самостоятельно и поэтому читает английские слова, как латинские. Самое забавное заключалось в том, что перевод трагедий Шекспира эксперт Чернышев признал правильным, а понимание языка безукоризненным.

* * *

– Признайся, душа моя Пушкин, что все-таки стыдновато торговать своими стихами? – спросил поэт и критик Плетнев у Пушкина, появившегося после ссылки в Петербурге.

– Конечно, стыдновато, – ответил Пушкин. – Но надо же как-то оплатить себе свободу.

– Мог бы взять деньги у своих крестьян. Ведь у тебя есть крестьяне.

– Конечно, мог бы. Но это еще тяжелее, чем брать деньги у книгопродавцев.

– Мог бы стать чиновником. И с неплохим жалованьем.

– Мог бы, конечно. Но это еще тяжелее, чем брать деньги у крестьян.

– Мог бы найти себе богатого мецената.

– Мог бы, конечно. Но это еще тяжелее, чем быть чиновником.

– Мог бы написать оду в честь монарха. А он бы в ответ осыпал тебя милостями.

– Мог бы. Мог бы. Но это еще тяжелее, чем получать свободу из рук мецената.

– Так что же, нет, значит, никакого выхода?

– Почему же нет? Выход есть – торговать своими стихами. Правда, это намного тяжелее, чем зависеть от монарха.

* * *

Пушкин, участвуя в одном журнале, обратился письменно к издателю с просьбою выслать гонорар, следуемый ему за стихотворения.

В ответ на это издатель письменно же уточнил: «Когда желаете получить деньги: в понедельник или во вторник, и все ли двести рублей вам прислать разом или пока сто?».

На этот запрос последовал лаконичный ответ Пушкина:

«Понедельник лучше вторника тем, что ближе, а двести рублей лучше ста тем, что больше».

* * *

Вскоре после моего выпуска из Царскосельского лицея (в 1829 году) я встретил Пушкина на Невском проспекте, который, увидав на мне лицейский мундир, подошел и спросил:

– Вы, верно, только что выпущены из лицея?

– Только что выпущен с прикомандированием к гвардейскому полку, – ответил я.

– А позвольте спросить вас, где вы теперь служите?

– Я числюсь по России, – был ответ Пушкина.

Из воспоминаний старого лицеиста.

* * *

Пушкин жил на Черной речке. Однажды вечером в обществе соседей со всей округи поэт предавался своему любимому занятию – игре в карты. В разгар игры к ним в зал незаметно вошел высокий молодой человек в широком плаще – князь Сергей Григорьевич Голицын, хороший приятель Александра Сергеевича и всех присутствующих. Надо отметить, что князь принадлежал к воздыхателям красавицы, умницы и украшению петербургского общества – девицы Александры Осиповны Россети. А за два дня до указанного визита Голицын в этой же компании и с этим же банкующим выиграл около тысячи рублей, но выигрыш не получил. Князь подошел к самому столу под зеленым сукном, взял какую-то карту, бросил ее и громко произнес: «Ва-банк!». Все подняли глаза из-за карт и расчетов и наконец увидели оживленного Голицына. Игроки стали приветствовать нежданного гостя, а озадаченный банкующий отвел Сергея Григорьевича в сторону и с беспокойством спросил:

– А ты, на какие деньги играешь? На эти или на те? – под «этими» он подразумевал ставку этого вечера, а под «теми» свой прежний долг.

Голицын шутя ответил:

– Это все равно: и на эти, и на те, те, те!..

Пушкин услышал его ответ и написал стихи:

Полюбуйтесь же вы, дети,

Как в сердечной простоте

Длинный Фирс играет в эти.

Те, те, те и те, те, те,

Черноокая Россети

В самовластной красоте

Все сердца пленила эти,

Те, те, те и те, те, те,

О, какие же здесь сети

Рок нам стелет в темноте:

Рифмы, деньги, дамы эти,

Те, те, те и те, те, те.

* * *

Бродя по Новочеркасску, поэт зашел в книжную лавку и спросил, есть ли сочинения Пушкина. Продавец заломил за книгу немыслимую цену. «Почему так дорого?» – с улыбкой спросил поэт. «А очень уж приятная книжка». «Случалось ли вам пить чай без сахара?» – вдруг спросил он. «Да ведь это очень неприятно». «Ну так вот пойдите домой, возьмите эту книжку и велите себе налить чаю без сахара. Пейте чай и читайте эту книжку – будет так же сладко, как с сахаром».

* * *

Приверженность Пушкина всему русскому иногда доходила до абсурда. Однажды поэт пожаловался собеседнику, что не терпит, когда у него просят на чай. Тот резонно возразил, что обычай пить чай для народа полезнее, чем водку, и этому надо радоваться. «Но пить чай, – возразил Пушкин с живостью, – не русский обычай».

* * *

Когда Пушкин объявил Ушаковой о том, что он едет в армию Паскевича узнать ужасы войны, послужить волонтером и, быть может, воспеть все это в стихах, Катенька вскричала в волнении:

– Ах! не ездите – там убили Грибоедова!

– Будьте покойны, сударыня: неужели в одном году убьют двух Александров Сергеевичев? Будет и одного, – ответил ей поэт.

* * *

Граф Павел Дмитриевич Киселев, генерал от инфантерии, вспоминал, что при первом посещении после долгого отсутствия Пресненского дома Ушаковых Пушкин узнал плоды своего непостоянства: ему объявили, что Екатерина Николаевна Ушакова помолвлена с князем Д-го.

– С чем же я-то остался? – вскрикнул в изумлении Пушкин.

– С оленьими рогами, – отвечала ему кротко невеста.

* * *

«Когда я вру женщинам, я их уверяю, что я с Якубовичем разбойничал на Кавказе, простреливал Грибоедова, хоронил Шереметьева и так далее».

Из письма А. С. Пушкина А. Бестужеву

* * *

«Пушкин говаривал, что, как скоро ему понравится женщина, то, уходя или уезжая от нее, он долго продолжает быть мысленно с нею и в воображении увозит ее с собою, сажает ее в экипаж, предупреждает, что в таком-то месте будет толчок, одевает ей плечи, целует у нее руки и прочее».

Из воспоминаний княгини В. Ф. Вяземской

* * *

«Все думали, что Пушкин влюблен в Ушакову, но он ездил, как после сам говорил, всякий раз к последней, чтоб два раза в день проезжать мимо окон Гончаровой».

Из воспоминаний Н. М. Смирнова

* * *

«Александр Сергеевич приехал третьего дня. Говорят, он влюблен больше, чем когда-нибудь. Тем не менее он почти не говорит о ней. Вчера он цитировал фразу, кажется мне, госпожи Виллуа, которая говорила своему сыну: «О себе говори только с царем, а о своей жене ни с кем, потому что всегда рискуешь говорить о ней с кем-нибудь, кто знает ее лучше, чем ты…». Свадьба будет в сентябре».

Из письма баронессы С. М. Дельвиг А. Керн, 1830

* * *

«Мне рассказали анекдот о Пушкине. Кто-то, увидав его после долгого отсутствия, спрашивает: «Что это, дорогой мой, мне говорят, что вы женитесь?» – «Конечно, – ответил тот. – И не думайте, что это будет последняя глупость, которую я совершу в своей жизни». Каков молодец! Приятно это должно быть для невесты. Охота идти за него!»

Из письма А. Я. Булгакова К. Я. Булгакову, 1830

* * *

В. А. Нащокина в своих воспоминаниях о Пушкине приводила забавный эпизод: «Когда Павел Войнович [Нащокин] был еще холост, Пушкин проездом через Москву, остановившись у него, слушал, как какой-то господин, живший в мезонине против квартиры Нащокина, целый день пиликал на скрипке одно и то же. Это надоело поэту, и он послал лакея сказать незнакомому музыканту: «Нельзя ли сыграть второе колено?».

Конечно, тот вломился в амбицию».

* * *

Пушкин приехал в Москву с намерением сделать предложение Наталье Николаевне Гончаровой. По обыкновению он остановился у Нащокина. Собираясь ехать к Гончаровым, поэт заметил, что у него нет фрака.

«Дай мне, пожалуйста, твой фрак, – обратился он к Павлу Войновичу. – Я свой не захватил, да, кажется, у меня и нет его». Сватовство оказалось удачным, что поэт в значительной мере по своей обычной суеверности приписывал «счастливому» нащокинскому фраку.

* * *

Пушкин уехал на время в Болдино, выехать не смог из-за разразившейся холеры и пытался поддерживать со своей невестой романтическую переписку. Однако Наталья Ивановна Гончарова, мать Натальи Николаевны, неутомимо руководила пером дочери, вынуждая ее делать практические наставления жениху строго соблюдать посты и чаще молиться богу. Наталья Николаевна расстраивалась, плакала, но писала богоугодные маменькины рекомендации.

* * *

Пушкин, отправляясь в Болдино, гостил в Нижнем, часто общался с губернаторшей Бутурлиной. Шуточные тирады поэта запоминались надолго. Диалог состоялся в холерный год.

– Что же вы делали в деревне, Александр Сергеевич? – спросила строго Бутурлина, не ожидая от поэта с длинными ногтями ничего практического. – Скучали?

– Было так некогда, Анна Петровна. Я даже проповеди говорил, – подыграл ей шутник.

– Проповеди?! – в крайнем изумлении переспросила губернаторша.

– Да, да, в церкви, с амвона. По случаю холеры. Увещевал их. Говорил следующее: «И холера послана вам, братцы, оттого, что вы оброка не платите, пьянствуете. А если вы будете продолжать так же, то вас будут сечь. Аминь!».

* * *

Наталья Ивановна, будущая теща Пушкина, считалась женщиной умной и некоторым образом начитанной, однако манеры имела грубые и, как принято было говорить в те времена, «какую-то пошлость в правилах». Две тысячи душ в имении не спасали Гончаровых от безденежья и вечного беспорядка в делах. В Москве семья жила почти бедно, и, когда Пушкин приходил с визитами в качестве жениха, Наталья Ивановна старалась выпроводить его до обеда или до завтрака. Дочерей имела обыкновение хлестать по щекам, а на балы частенько отправляла в рваных башмаках и старых перчатках. Невеста, Наталья Николаевна, сетовала близким друзьям на беспрестанные ссоры жениха с maman, дурные манеры которой грозили расстроить помолвку. Будущая теща часто напоминала Александру Сергеевичу, что он вступает к ней в семейство и должен вести себя не только соответственно, но и подобающе. Пушкин не спускал ей грубости и с вызовом ответствовал: «Это дело вашей дочери, я на ней хочу жениться, а не на вас!». В отместку будущая теща вмешивалась в переписку дочери и диктовала колкости жениху. Наталья Николаевна послушно писала чужой текст, но только после отметки P. S. по договоренности с Александром Сергеевичем, чтобы грубая импровизация будущей тещи не нарушала романтического настроя письма невесты.

* * *

Пушкин часто навещал своих соседей – вдову генерала Новосильцева Наталью Алексеевну с сыном и дочерями. Гостеприимный дом всегда был рад видеть поэта у себя в гостях. Дочери Анастасия и Варенька живо интересовались творчеством Александра Сергеевича. Как-то вечером грустный Пушкин сидел в гостиной и молча рисовал что-то на бумаге. Наталья Алексеевна с укором в голосе спросила соседа:

– Зачем вы убили Ленского? Варя весь день вчера плакала!

Шестнадцатилетняя Варенька присутствовала при разговоре, и Пушкин обратился к ней:

– Ну а вы, Варвара Петровна, как бы кончили эту дуэль?

– Я бы только ранила Ленского в руку или плечо, и тогда Ольга ходила бы за ним, перевязывала бы рану, они бы друг друга еще больше полюбили! – простодушно ответила девушка.

– А вы как кончили бы дуэль? – обратился Александр Сергеевич к Наталье Алексеевне.

– Я ранила бы Онегина. Татьяна бы за ним ходила, и он оценил бы ее и полюбил, – убедительно завершила свою версию вдова генерала.

– Ну нет, он Татьяны не стоил, – задумчиво произнес Пушкин.

* * *

Александр Яковлевич Булгаков, дипломат, сенатор, летописец жизни русской аристократии ХIX века, вспоминал, что уже через неделю после свадьбы Пушкина и Натальи Гончаровой в свете появились стихи неизвестного автора, посвященные торжественному событию:

Хочешь быть учтив – поклонись,

Хочешь поднять – нагнись,

Хочешь быть в раю – молись,

Хочешь быть в аду – женись!

* * *

В первые же месяцы супружеской жизни Наталье Николаевне довелось пережить сильный испуг и тревогу. Молодой муж пропал. Поэт пошел на обыкновенную утреннюю прогулку и вернулся на третьи сутки. Обеспокоенной сверх меры жене он спокойно объяснил, что встретил дворцовых ламповщиков, которые отвозили из Царского Села на починку в Петербург подсвечники и лампы, разговорился с ними и не заметил, как оказались они в Петербурге. Там и заночевал.

* * *

Однажды на вопрос Е. А. Баратынского, не помешает ли он ей, если прочтет в ее присутствии Пушкину новые стихи, Наталья Николаевна ответила:

– Читайте, пожалуйста, я не слушаю.

* * *

Пушкин, после женитьбы поселившийся в Царском Селе, гулял по парку, прилегающему к Лицею. Вдруг навстречу ему из-за кустов неожиданно вышел юный лицеист. Преодолевая сильное смущение, он заговорил с Пушкиным.

– Что нужно сделать, чтобы стать признанным поэтом? – спросил он Пушкина.

– Ничего особенного. Нужно только неукоснительно соблюдать заповеди Христа. И все.

– Боюсь, что если я буду неукоснительно соблюдать заповеди Христа, то все равно признанным поэтом не стан у.

– Зато достигнете большего.

– Чего?

– Вы станете святым.

* * *

М. Ф. Каменская-Толстая, дочь известного художника графа Ф. П. Толстого, вспоминает: «В Царскосельском саду, около самого спуска без ступеней, было излюбленное царскосельской публикой местечко, что-то вроде каменной террасы, обставленной чугунными стульями, куда по вечерам тамошний beau monde собирался посидеть и послушать музыку. В один прекрасный день на этой террасе собралось так много народу, что даже не достало стульев двум пожилым дамам. Я, как девочка вежливая, приученная всегда услуживать старшим, сейчас же сбегала в сад, захватила там еще такие два стула и подала их барыням. Папенька (гр. Ф. П. Толстой) с Пушкиным в это время стояли недалеко от террасы и о чем-то разговаривали. Вдруг Александр Сергеевич схватил отца моего за руку и громко воскликнул:

– Граф, видели вы, что девочка сделала?

– Что она сделала?

– Да вот такие два чугунных стула подхватила, как два перышка, и отнесла на террасу!

Папенька позвал меня и представил Пушкину. Я ему сделала книксен и с удивлением стала смотреть на страшной длины ногти на его мизинцах.

– Очень приятно познакомиться, барышня, – крепко пожимая мне руку, смеясь, сказал Александр Сергеевич. – А который вам год?

– Тринадцать, – смутившись, ответила я.

– Удивительно! – воскликнул поэт.

И они оба с папенькой начали взвешивать на руке тяжелые чугунные стулья, потом заставили меня еще раз поднять их.

– Удивительно! – повторял Пушкин. – Такая сила мужчине впору. Поздравляю вас, граф, у вас растет Илья-Муромец!».

* * *

Александра Иосифовна Смирнова, урожденная Россет, фрейлина русского императорского двора, друг и частая собеседница А. С. Пушкина, откровенно призналась в беседе, что мало читает.

– Послушайте, скажу и я вам по секрету, что я читать терпеть не могу, многого не читал, о чем говорю. Чужой ум меня стесняет! Я такого мнения, что на свете дураков нет. У всякого есть ум, мне не скучно ни с кем, начиная от будочника и до царя, – неожиданно ответил ей поэт.

* * *

Однажды в приятельской беседе один знакомый Пушкину офицер, некий Кандыба, спросил его:

– Скажи, Пушкин, рифму на рак и рыба.

– Дурак Кандыба, – отвечал поэт.

– Нет, не то, – сконфузился офицер. – Ну а рыба и рак?

– Кандыба дурак! – подтвердил Пушкин.

* * *

То так,

То пятак,

То денежка!

Такими шуточными словами выражал поэт биение сердца от радости и тревожного ожидания.

* * *

Дельвиг, ближайший друг Пушкина, имел необыкновенную наклонность всегда и везде резать правду, притом вовсе не обращая внимания на окружающую обстановку, при которой не всегда бывает удобно высказывать правду громко.

Собрались однажды у Пушкина его близкие друзья и знакомые. Выпито было изрядно. Разговор коснулся любовных похождений Пушкина, и Дельвиг между прочим сообщил вслух якобы правду, что Александр Сергеевич был в слишком интимных отношениях с одной молодой графиней, тогда как поэт относился к ней только с уважением.

– Мой девиз – резать правду! – громко закончил Дельвиг.

Пушкин становится в позу и произносит следующее:

– Бедная несчастная правда! Скоро совершенно ее не будет существовать: ее окончательно зарежет Дельвиг.

* * *

Иван Иванович Дмитриев, русский поэт, баснописец и государственный деятель, во время одного из посещений Английского клуба иронично заметил, что ничего не может быть более странного, чем название «Московский Английский клуб». Его собеседник, Пушкин, тут же, смеясь, заметил:

– У нас есть и более страшные названия!

– Какие же? – полюбопытствовал Дмитриев.

– А императорское человеколюбивое общество! – ответил с улыбкой поэт.

* * *

В феврале 1833 года известный книготорговец А. Ф. Смирдин перенес свой книжный магазин на Невский проспект и решил отпраздновать новоселье. Накрыл столы и пригласил всех литераторов. Праздник удался на славу. Пушкин был оживлен и щедро сыпал остротами. Строгий цензор Семенов за праздничным обедом сидел между Николаем Ивановичем Гречем и Фаддеем Венедиктовичем Булгариным. Н. И. Греч был редактором, журналистом, беллетристом, а Ф. В. Булгарин – плодовитый писатель, журналист. Без сомнений, Семенову сиделось не очень уютно среди тех, чьи вдохновенные тексты он неоднократно правил, соблюдая государственные интересы. Упомянутые персоны тоже особой деликатностью не страдали, имели острый язык, напористость, отличались плодовитостью и слыли настоящими христопродавцами в литературе. Окончательно расшалившись к концу вечера, Пушкин громко крикнул, обращаясь к Семенову:

– Ты, Семенов, сегодня точно Христос на Голгофе!

Греч зааплодировал, а все присутствующие расхохотались; чтобы постичь глубину иронии и остроумия Пушкина, надобно припомнить, что на Голгофе Христос висел между двумя разбойниками.

* * *

Фаддей Венедиктович Булгарин – русский писатель, журналист, критик, издатель, «герой» многочисленных эпиграмм Пушкина. Однажды поэта просили написать критику на очередной исторический роман Булгарина. Он отказался, говоря:

– Чтобы критиковать книгу, надобно ее прочесть, а я на свои силы не надеюсь.

* * *

Владимир Александрович Соллогуб, писатель и устроитель в своем доме литературно-музыкального салона, зайдя как-то вместе с Александром Сергеевичем к известному петербургскому книгопродавцу и издателю А. Ф. Смирдину, вспомнил стихи собрата по перу А. Е. Измайлова, посвященному хозяину лавки:

Когда к вам

ни придешь,

То литераторов всегда

у вас найдешь

И в умной дружеской

беседе

Забудешь иногда, ей-ей,

и об обеде.

Отличное настроение побудило Соллогуба спародировать Измайлова. И он начал так:

Коль ты к Смирдину

войдешь,

Ничего там не найдешь,

Ничего ты там

не купишь,

Лишь Сенковского

толкнешь…

Пародия как будто состоялась, но заключительного аккорда явно не хватало. И тут неожиданно и как всегда искрометно вставил фразу Пушкин:

Иль в Булгарина

наступишь…

* * *

Николай Иванович Греч, редактор, журналист, в своих остротах менее всех щадил Булгарина, и как-то раз Пушкин в беседе заметил Гречу: «Удивляюсь, Николай Иванович, вашей дружбе с Булгариным…» – «Тут нет ничего удивительного, – ответил Греч, – я дружен с ним, как мачеха с пасынком».

* * *

Пушкин говаривал: «Если встречу Булгарина где-нибудь в переулке, раскланяюсь и даже иной раз поговорю с ним, на большой улице – у меня не хватает храбрости».

* * *

Кто-то, желая смутить Пушкина, спросил его в обществе:

– Какое сходство между мной и солнцем?

Поэт быстро нашелся:

– Ни на вас, ни на солнце нельзя взглянуть, не поморщившись.

* * *

Пушкин говаривал про Дениса Васильевича Давыдова, героя Отечественной войны: «Военные уверены, что он отличный писатель, а писатели про него думают, что он отличный генерал».

* * *

Статью Дениса Давыдова о партизанской войне, присланную в «Современник», отдали на цензурный просмотр известному историку, автору первой официальной истории Отечественной войны 1812 года А. И. Михайловскому-Данилевскому. Пушкин сказал:

– Это все равно как если бы Потемкина послать к евнуху учиться у него обхождению с женщинами.

* * *

К Пушкину, как известно, нередко обращались разные непризнанные начинающие «пииты» и Сафо за отзывом, одобрением и творческими наставлениями.

Казанская поэтесса, девица А. А. Наумова, перешедшая в то время далеко за возрастные границы девиц-подростков, но все еще сентиментальная и мечтательная, занималась сочинением стихов.

К приезду Пушкина она переписала свои творения в довольно объемную тетрадь, озаглавленную ею: «Уединенная муза Закамских берегов». Пушкин, часто посещавший местное общество в Казани, познакомился и с Наумовой, которая торжественно поднесла ему для прочтения пухлую тетрадь, с просьбой вписать что-нибудь на память для начинающего автора.

Пушкин бегло посмотрел рукопись и под заглавными словами «Уединенная муза Закамских берегов» быстро написал:

Ищи с умом союза,

Но не пиши стихов.

* * *

Николай Васильевич Гоголь мечтавший познакомиться с поэтом со школьной скамьи, отправился в гости к Пушкину. По дороге волнение и робость так охватили Николая Васильевича, что у самой двери он свернул в кондитерскую и потребовал рюмку ликера для храбрости. С замиранием сердца позвонил в заветную дверь и услышал от слуги, что «хозяин почивают». Гоголь с великим участием переспросил:

– Видимо, всю ночь работал?

– Как же, работал… в картишки играл, – лениво, с невозмутимой иронией ответил слуга.

Гоголь позже признавался, что это был первый удар, сокрушивший его чрезвычайную идеализацию Пушкина-человека. Он себе не представлял поэта иначе, чем окруженного постоянным облаком романтического вдохновения и святости.

* * *

Николай Иванович Гнедич получил место библиотекаря при Публичной библиотеке и переехал жить на казенную квартиру. Поздравить с новосельем пришел Гоголь.

– Какая славная у вас квартира! – восхитился Николай Васильевич.

– Да посмотри, какая на стенах краска! Не простая краска! Чистый голубец! – эмоционально с хвастливыми нотками подхватил Гнедич, употребив странный эпитет «голубец». Гоголь, вдоволь насмотревшись на новые хоромы, отправился к Пушкину и рассказал ему о выразительной фигуре речи поэта и переводчика. Александр Сергеевич рассмеялся звонким смехом. С того времени, когда Пушкин что-то хвалил, часто с улыбкой приговаривал:

– Да, вещь не простая – чистый голубец!

* * *

Хорошо известна история о сюжете «Ревизора» – Пушкин подарил его Гоголю. Однако в кругу домашних Александр Сергеевич шутил, говоря о Николае Васильевиче:

– С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя!

* * *

Жуковского удивляла щедрость Пушкина.

– Гоголек говорил мне, что сюжет «Ревизора» подарил ему ты. Это правда? – спросил он у Пушкина.

– Правда, – ответил Пушкин.

– И тебе не жалко было?

– Нет.

– И ты готов и впредь раздаривать свои сюжеты?

– Готов.

– Что-то плохо в это верится. Небось, замысел своего «Онегина» ты никому не подарил, а исполнил его сам.

– Так ведь предлагал. Предлагал нескольким поэтам. Но никто почему-то подарок мой не принял, – сказал Пушкин и звонко, по своему обыкновению, засмеялся.

* * *

Василий Жуковский, когда приходилось ему исправлять свои стихи, уже переписанные начисто, чтобы не марать рукописи, наклеивал на исправленном месте полосу бумаги с новыми стихами… Во время чтения кто-то из чтецов, которому прежние стихи нравились больше новых, сорвал бумажку и прочел по старому, а бумажку бросил на пол. В ту самую минуту Пушкин с ловкостью подлез под стол, достал бумажку, положил в карман и важно произнес:

– Что Жуковский бросает, то нам еще пригодится!

* * *

Заседания общества «Зеленой лампы», на которых обсуждались новости литературы и политики, оканчивались обычно ужином, за которым прислуживал юный калмык, весьма смышленый мальчик. Пушкин иногда шутил:

– Калмык меня балует; Азия протежирует Африку!

* * *

Из воспоминаний Гоголя: «Когда я начал читать Пушкину первые главы из «Мертвых душ» в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачнее, сумрачнее и наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтение кончилось, он произнес голосом тоски: «Боже, как грустна наша Россия!». Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка!»

* * *

Гоголь шел по Невскому. Вдруг видит: навстречу ему идет Пушкин. Гоголь сразу шмыг в сторону – и попытался затеряться в толпе.

Николаю Васильевичу очень не хотелось, чтобы Пушкин посчитал его человеком назойливым. Буквально накануне Александр Сергеевич сильно хвалил его первую книгу «Вечера на хуторе близ Диканьки». И вот сегодня он, Гоголь, попадается ему на дороге. Как будто нарочно лезет в глаза.

– Николай Васильевич, куда же вы? Постойте! – крикнул Пушкин вслед ускользающему Гоголю.

Гоголь подошел к Пушкину, смущенно опустил голову.

– Что же это вы? Только увидели меня – и сразу в сторону? Загордились, что ли?

– Да и есть от чего загордиться.

– От чего же это?

– Меня сам Пушкин похвалил.

– Сам Пушкин? Знаю я этого Пушкина, – сказал Пушкин. – Он не только похвалить может, но и так припечатать, что…

– Вот этого-то я и боюсь…

Пушкин расхохотался.

* * *

Однажды между Пушкиным и его ближайшим другом Павлом Нащокиным состоялся разговор о силе воли. Александр Сергеевич утверждал, что сила воли может удержать человека от физического изнеможения, и привел в доказательство своих доводов курьезный случай, происшедший с ним самим и одной замужней дамой. Упомянутая дама в свете славилась высоким придворным положением и безукоризненным поведением. Однако муж блистательной особы был намного старше, и ничего удивительного не было в том, что, поддавшись мужским чарам поэта, женщина назначила ему свидание у себя дома. Удивительны были пикантные условия встречи. Вечером Пушкин должен был пробраться в ее великолепный дворец, лечь под диван в темной гостиной и дожидаться приезда дамы домой из театра. Все удалось. Поэт долго лежал в указанном месте, глотая пыль и теряя терпение, однако пути к отступлению уже не было. Наконец подъехала карета, прислуга засуетилась, лакеи внесли в зал канделябры, следом вошла долгожданная хозяйка. Пушкин смог вылезти из-под дивана, и атмосфера тайного свидания поглотила пару. Они перешли в спальню для восторгов сладострастия. Дверь была заперта, густые роскошные гардины задернуты. Время летело незаметно. Неутомимые любовники проглядели утро – люди обслуживающие огромный роскошный дом уже встали, и каждый был занят своим делом. Уйти незамеченным поэту не представлялось возможным. Смущенная до крайности хозяйка попыталась вывести любовника через центральные стеклянные двери, но там уже стоял дворецкий и мелькали истопники печей. При их приближении дворецкий повернулся. Дама так разволновалась от обличающей ее встречи с дворецким, что ей сделалось дурно. Когда испуганная женщина совсем уже собралась лишиться чувств, как было принято в то время в любых затруднительных обстоятельствах, Пушкин крепко сжал ей руку и убедил отложить обморок до лучших времен и настоятельно посоветовал приложить все усилия для его скорого побега. Безукоризненная во всех отношениях хозяйка дома вняла уговорам и придумала способ рискованный, привлекла свою служанку – старую чопорную француженку. Француженка ловко свела Пушкина вниз по лестнице в комнаты мужа, только так Александр Сергеевич мог выйти из дома, не вызывая подозрений. Кровать спящего стояла за ширмами, разбуженный суетой и шагами доверчивый муж сонно спросил: «Кто здесь?». Служанка бойко ответила: «Это я!» – и быстро провела любовника в сени, откуда он и вышел на улицу. На другой же день Пушкин предложил дворецкому, видевшему его с дамой, золотом 1000 рублей, чтобы он молчал, и, хотя он отказывался от платы, принудил взять. Дело осталось в тайне. Блистательная дама в течение четырех месяцев не могла без дурноты вспомнить об этом происшествии, но волшебная сила воли, тренированная Пушкиным, не допускала обморока…

* * *

На придворных балах Пушкину бывало отчаянно скучно, как-то полузевая и потягиваясь на одном из вечеров, он прочитал по памяти две строки из старинной песни:

Неволя, неволя, боярской двор.

Стоя наешься, сидя наспишься.

* * *

Наталье Николаевне было тяжело переносить то постоянное внимание, которое дарили Пушкину женщины, восхищенные его умом, талантом и мужским обаянием. Однажды на балу поэт отвлекся от молодой жены на некоторое время в искрометной беседе с очаровательной madam Крюднер. Наталья Николаевна в обиде уехала домой одна. Отсутствие жены Пушкин заметил не сразу, когда вслед за ней он приехал и вбежал в комнаты, обиженная женщина снимала вечерний наряд. Виновато улыбаясь, Пушкин обеспокоено спросил:

– Что с тобою? Отчего ты уехала?

Вместо ответа жена повернулась в гневе от зеркала, перед которым снимала драгоценности, лицом к мужу и с размаха отвесила ему звонкую пощечину. Пушкин пошатнулся и тут же залился звонким смехом. Наталья Николаевна оторопела. Позже поэт рассказывал эту историю с веселым заразительным смехом Вяземскому, повторяя слова: «У моей мадонны рука тяжеленька».

* * *

Поведение поэта на балах часто бывало слишком заметным или чересчур оригинальным. И. Короткова вспоминала: «В 1833 году я жила с моим отцом в Симбирске, где тогда губернатором был Александр Михайлович Загряжский. У Загряжского была только одна дочь, с которою я в числе прочих городских барышень училась у них в доме танцевать. Однажды осенью во время урока танцев по залу пронесся слух, что приехал сочинитель А. С. Пушкин, мы все взволновались от ожидания увидеть его, и вдруг входит в залу господин небольшого роста, в черном фраке, курчавый, шатен, с бледным или, скорее, мулатским рябоватым лицом. Мне он показался очень некрасивым… Мы все уже сидели по стульям и при его общем нам поклоне сделали ему реверанс. Уже через несколько минут мы все с ним познакомились и стали просить его потанцевать с нами, он немедленно же согласился, подошел к окну, вынул из бокового кармана пистолет и, положив его на подоконник, протанцевал с каждой из нас по нескольку туров вальса под звуки двух скрипок».

* * *

Спросили у Пушкина на одном вечере про даму, с которой он долго разговаривал, как он ее находит, умна ли она.

– Не знаю, – отвечал Пушкин очень строго и без желания поострить, – ведь я с ней говорил по-французски.

* * *

В своем дневнике 7 января 1834 года, в связи с присвоением ему звания камер-юнкера, Пушкин записал:

«Великий князь намедни поздравил меня в театре. «Покорнейше благодарю, Ваше Высочество, до сих пор все надо мной смеялись, вы первый меня поздравили».

* * *

«Я рапортуюсь больным и боюсь царя встретить. Все эти праздники просижу дома. К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди, и мне, вероятно, его не видать. Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю: от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим тезкой; с моим тезкой я не ладил. Не дай бог ему идти по моим следам, писать стихи, да ссориться с царями».

Из переписки А. С. Пушкина Н. Н. Пушкиной, 1834

* * *

«У меня голова кругом идет. Не рад жизни, что взял имение; но что же делать? Не для меня, так для детей. Сюда ожидают прусского принца и много других гостей. Надеюсь не быть ни на одном празднике. Одна мне и есть выгода от отсутствия твоего, что не обязан на балах дремать, да жрать мороженое».

Из переписки А. С. Пушкина Н. Н. Пушкиной, 1834

* * *

Дома сижу до 4 часов и работаю. В свете не бываю; от фрака отвык, в клубе провожу вечера. Книги из Парижа приехали, и моя библиотека растет и теснится. Хлопоты по имению меня бесят: с твоего позволения, надобно будет, кажется, выйти мне в отставку и со вздохом сложить камер-юнкерский мундир, который так приятно льстил моему честолюбию и в котором, к сожалению, не успел я пощеголять. Ты молода, ты уже мать семейства, и я уверен, что тебе не труднее будет исполнить долг доброй матери, как исполняешь ты долг честной и доброй жены. Зависимость и расстройство в хозяйстве ужасны в семействе; и никакие успехи тщеславия не могут вознаградить спокойствия и довольства. Тетка (Натальи Николаевны, Екатерина Ивановна Загряжская) меня все балует – для моего рождения прислала мне корзину с дынями, с земляникой, клубникой, так что боюсь поносом встретить 36-й год бурной моей жизни. У меня желчь, так извини сердитые письма.

Из переписки А. С. Пушкина Н. Н. Пушкиной, 1834

* * *

Пушкин тщательно готовился к созданию образа Пугачева в своей повести «Капитанская дочка», посещал места, связанные с восстанием Пугачева. В поселке Берды, где прежде находился штаб восставших, поэт встретился со старухой, знающей и хорошо помнящей Емельяна. Пушкин разговаривал с ней целое утро, она показала ему, где стояла изба Пугачева, показала, где по преданию зарыт клад Емельяна, и спела песни, посвященные народному герою. Благодарный поэт дал ей на прощание червонец. Александр Сергеевич с приятелем уехали в город, однако червонец наделал много шума. Бабы и старики не могли понять, зачем было чужому приезжему человеку расспрашивать с таким интересом о разбойнике и самозванце, но еще более не могли постичь они, за что было платить червонец. Дело показалось им весьма подозрительным, и, чтобы-де после не отвечать за такие разговоры, чтобы опять «не дожить до греха да напасти», казаки на другой же день снарядили подводу в Оренбург, привезли старуху, роковой червонец и донесли куда следует: «Вчера-де приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой не велик, волос черный, кудрявый, лицом смуглый. Подбивал под «пугачевщину» и дарил золотом, должно быть антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти».

* * *

Во время пребывания Пушкина в Оренбурге, в 1836 году, один тамошний помещик приставал к нему, чтобы он написал ему стихи в альбом. Поэт отказывался. Помещик выдумал замысловатую стратегию, чтобы выманить у него несколько строк. Он учтиво предложил гостю попариться в своей превосходной бане. Поэт принял приглашение и, уже выходя из бани, в комнате для одеванья и отдыха обнаружил на столе альбом, перо и чернильницу. Улыбнувшись шутке хозяина, Александр Сергеевич написал радушному хозяину в альбом: «Пушкин был у А-ва в бане».

* * *

Имение Гончаровых, семьи Натальи Николаевны Пушкиной, было расположено в Калужской губернии. Здесь у Гончаровых находилась фабрика бумаги, которая в свое время славилась качеством продукции. Однажды Пушкин работал в кабинете Большого дома и, всецело поглощенный своей деятельностью, внезапно вскочил от резкого стука в соседней столовой. Насильно отвлеченный от интересной работы, он вбежал в столовую, сильно рассерженный. Виновником шума оказался маленький казачок, который рассыпал ножи, накрывая на стол. Вид взбешенного Пушкина так испугал мальчика, что он, спасаясь от него, юркнул под стол. Сцена так рассмешила Александра Сергеевича, что он громко расхохотался и, успокоенный, без особого ущерба для собственного вдохновения вернулся к работе. Бывший крепостной в старости вспоминал поэта: «Бывало, сидят они на балконе, в Красном, а мы детьми около бегаем. Черный такой был, конопатый, страшный из себя». В те дни среди дворовых сложилось предание, что Пушкин «ведался с нечистою силою», оттого и писал так хорошо, а писал «не чем иным, как когтем».

* * *

КНЯЗЬ (хозяин за ужином). А как вам кажется это вино?

ПУШКИН (запинаясь, но из вежливости). Ничего, кажется, вино порядочное.

КНЯЗЬ. А поверите ли, что тому шесть месяцев нельзя было и в рот его брать.

ПУШКИН (едва поморщившись, с готовностью). Поверю.

* * *

– А трудно написать поэму? – спросил у Пушкина граф Бобринский.

– Трудно. Но не очень, – ответил Пушкин. – Для этого нужно преодолеть всего лишь три трудности.

– Первая?

– Хорошо начать поэму.

– Вторая?

– Хорошо поэму продолжить.

– И третья?

– Хорошо поэму завершить!

* * *

Однажды Пушкин сидел в кабинете графа С. и увлеченно читал про себя какую-то книгу. Сам граф лежал на диване. На полу, около письменного стола, играли двое его детишек.

– Саша, скажи что-нибудь экспромтом, – обратился граф к Пушкину.

Пушкин мигом, ничуть не задумываясь, скороговоркой отвечает:

– Детина полоумный лежит на диване.

– Вы слишком забываетесь, Александр Сергеевич, – строго проговорил граф.

– Ничуть… Но вы, кажется, меня не поняли… Я сказал: дети на полу, умный на диване, – медленно повторил поэт.

* * *

Пушкин в обществе воздерживался от суждений о поэзии Владимира Григорьевича Бенедиктова или отделывался немногословными одобрительными замечаниями, но в узком кругу «нападал» на модного автора с ожесточением. Пушкина раздражала шумиха вокруг нового кумира публики, и он не мог не видеть черты претенциозной вульгарности и рассудочной безвкусицы в стихах Бенедиктова. Тем не менее и у этого поэта были восхищенные поклонницы, одна из которых как-то объяснилась ему в любви.

– За что вы меня любите? – с неподдельным удивлением спросил ее Бенедиктов. – Все считают меня ужасно некрасивым.

– А я полюбила вас не за внешнюю красоту, а за внутреннюю. За то, что вы – великий поэт.

– Ну, если я великий поэт, то вам до Гончаровой далеко, – вдруг выпалил Бенедиктов.

– Конечно, далеко. Но все-таки не так, как вам – до Пушкина, – тут же парировала еще недавняя поклонница.

* * *

Князь Вяземский, Василий Жуковский, Александр Тургенев, сенатор Петр Полетика собрались на очередное прослушивание рукописных сцен Пугачевского бунта в исполнении Пушкина. На таких встречах всегда много говорили, спорили, но в финале Пушкин говорил один. Его живость, гибкость, веселость восхищали Жуковского, который, впрочем, не всегда с ним соглашался. В этот раз после обеда и кофе все удобно расположились слушать чтение, предупредив Тургенева: «Смотри, если ты заснешь, то не храпеть!». Александр Иванович, отнекиваясь, уверял, что «никогда не спит», что «предмет и автор бунта могут ручаться за его пристальное внимание», но не прошло и десяти минут, как раздался оглушительный храп. Все захохотали, он вздрогнул, открыл глаза и как ни в чем не бывало начал делать замечания по существу прочитанного. Пушкин ничуть не оскорбился, продолжил чтение, Тургенев же после короткого выступления благополучно проспал до конца вечера.

* * *

Ни Жуковский, ни князь Вяземский спорить с поэтом не могли: быстрая остроумная речь Пушкина со множеством аргументов не оставляла возможности оппонентам достойно и долго поддерживать риторику.

Вяземский, которому очень не хотелось, чтоб Пушкин был его умнее, обижался и замолкал, а Жуковский смеялся: «Ты, брат, Пушкин, чорт тебя знает, какой ты, ведь вот и чувствую, что вздор говоришь, а переспорить тебя не умею, так ты нас обоих в дураки и записываешь».

* * *

13 декабря 1836 года, когда один из почитателей М. И. Глинки дал завтрак по случаю шести успешных представлений оперы композитора «Жизнь за царя», присутствовавшие на нем поэты, и среди них Пушкин, организовали между собой поэтический турнир «буриме-шутки». Из четырех строк заданы были только две рифмы: Глинка – новинка.

Все поэты блестяще справились с задачей. М. Ю. Вильегорский, влиятельный царедворец и знаток музыки, произнес:

Пой в восторге,

русский хор,

Вышла новая новинка,

Веселися, Русь!

Наш Глинка —

Уж не глинка, а фарфор!

Петр Вяземский продекламировал:

За прекрасную

новинку

Славить будет глас

молвы

Нашего Орфея

Глинку

От Неглинной до Невы.

Василий Жуковский прочел:

В честь столь славныя

новинки

Грянь, труба и барабан,

Выпьем за здоровье

Глинки

Мы глинтвейну стакан.

Александр Сергеевич завершил игру:

Слушая сию новинку,

Зависть, злобой

омрачась,

Пусть скрежещет, но уж

Глинку

Затоптать не может

в грязь.

* * *

Одна светская дама неглубокого ума вздумала обсудить с Пушкиным литературное значение его поэзии. Александр Сергеевич отвечал сухо и односложно. Даму задела его отстраненность, и она насмешливо произнесла:

– Знаете ли, что ваш Годунов может показаться интересным только в России?

– Сударыня, так же, как вы можете сойти за хорошенькую женщину только в доме вашей матушки, – остроумно ответил поэт.

* * *

Александр Сергеевич в последние годы жизни был чрезвычайно рассеян, по словам близко знавших его друзей: «он слишком думал о своем хозяйстве, о своих ребятах и о туалетах своей жены». Карты же по-прежнему могли отвлечь его от забот и хлопот. Играя в банк, Пушкин закладывал руки в карманы и припевал солдатскую песню с заменою слова солдат:

Пушкин – бедный человек,

Ему негде взять,

Из-за эвтава безделья

Не домой ему идтить.

* * *

Пушкин часто забегал в гости к родителям Ф. И. Тимирязева, оставался, когда мог на обед, радуясь возможности побывать в кругу добрых и искренних друзей. В их обществе он вновь превращался в беззаботного прежнего Пушкина, и вновь потоком лились остроты и слышался его заразительный смех. Однажды после обеда, когда перешли в кабинет и Пушкин, закурив сигару, погрузился в кресло у камина, матушка Тимирязева начала ходить взад и вперед по комнате. Женщина была ростом около 1 м 80 см. Пушкин долго и молча следил за ее высокой и стройной фигурой и, наконец, воскликнул: «Ах, Софья Федоровна, как посмотрю я на вас и на ваш рост, так мне все кажется, что судьба меня, как лавочник, обмерила».

* * *

«Какой Пушкин счастливец! Так смеется, что словно кишки видны!»

К. П. Брюллов, русский живописец

* * *

Александр Сергеевич Хомяков, русский поэт, публицист, сказал: «Когда Пушкин хохотал, звук его голоса производил столь же чарующее действие, как и его стихи».

А. С. Хомяков, русский поэт, публицист.

* * *

«Радуюсь, что Сашку от груди отняли, давно бы пора. А что кормилица пьянствовала, отходя ко сну, то это еще не беда; мальчик привыкнет к вину и будет молодец, во Льва Сергеевича».

Из письма А. С. Пушкина Н. Н. Пушкиной, 1834

* * *

«Вот тебе анекдот о моем Сашке. Ему запрещают (не знаю зачем) просить, чего ему хочется. На днях говорит он своей тетке: «Азя! Дай мне чаю – я просить не буду!»»

Из письма А. С. Пушкина П. В. Нащокину, 1836

* * *

Жженку – напиток типа пунша, приготавливаемый из алкоголя, фруктов и жженого сахара – Пушкин называл Бенкендорфом (шеф жандармов), потому что она, подобно ему, имеет полицейское, усмиряющее и приводящее все в порядок влияние на желудок.

* * *

Стихотворение «На выздоровление Лукулла» впервые было напечатано в журнале «Московский наблюдатель» в 1836 году. Стихотворение наделало много шума, читатели предполагали, что оно направлено против министра народного просвещения С. С. Уварова, который, став министром, отличился крайней беспринципностью и усилил цензурный гнет. Оскорбленный Уваров с той поры стал заклятым врагом Пушкина. Александр Бенкендорф в разговоре с поэтом попытался выяснить из первых уст, на кого конкретно направлено стихотворение. Александр Сергеевич обезоруживающе заявил: «На вас!» – и, видя недоумение усмехнувшегося графа, прибавил: «Вы не верите? Отчего же другой уверен, что это на него?».

* * *

Однажды, вскоре после сватовства Дантеса к сестре Натальи Николаевны, выходя из театра, Данзас встретил Пушкиных и поздравил Катерину Николаевну Гончарову с официальным статусом невесты. Пушкин по этому поводу сказал шутя Данзасу: «Ма belle soeur ne sait pas maintenant de quelle nation elle sera: Russe, Frangaise ou Hollandaise?!» [Моя свояченица не знает теперь, какой национальности она будет: русской, французской или голландской?!].

* * *

Князь Александр Васильевич Трубецкой во время танцев зашел в кабинет, все стены которого были увешаны рогами различных животных, убитых хозяином на охоте. Желая отдохнуть, князь сел и стал перелистывать какой-то альбом. Вошел Пушкин.

– Вы зачем здесь? Кавалергарду, да еще неженатому, здесь не место. Вы видите, – он указал на рога, – эта комната для женатых, для мужей, для нашего брата.

* * *

Однажды несколько человек избранного круга были приглашены в очень дорогой ресторан Доминика и угощались за столом на славу. Входит граф Завадовский и, обращаясь к Пушкину, говорит:

– Однако, Александр Сергеевич, видно, туго набит у вас бумажник!

– Да ведь я богаче вас, – отвечает Пушкин. – Вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный – с тридцати шести букв русской азбуки.

* * *

С возрастом Александр Сергеевич сильно переменился в своих политических взглядах. Граф Струтыньский писал, как Пушкин передал ему разговор с царем в Чудовом дворце Кремля: «Молодость – это горячка, безумие, – говорил Пушкин царю. – Она ведет к великой глупости, а то и к большой вине. Вы знаете, что я считался революционером, конспиратором, врагом самодержавия. Таков я и был в действительности. Свобода, ничего не признающая ни на земле, ни на Небе; гордыня, не считающаяся с традициями и обычаями; отрицание всякой веры в загробную жизнь души, всяких религиозных обрядов – все это наполнило мою голову соблазнительным хаосом… Я не помнил себя от радости, когда мне запретили въезд в столицу и окружили надзором. Я воображал, что стал великим и до чертиков напугал правительство. Но всему своя пора. Все ребячество слетело. Я понял, что свобода, не ограниченная Божеским законом, о которой краснобайствуют молокососы или сумасшедшие, гибельна для личности и общества…». Либералов Пушкин недолюбливал, и даже как-то в переписке с женой, упрекая Наталью Николаевну в каком-то неблагодарном поступке, Пушкин горько пошутил: «Это хуже либерализма с твоей стороны…».

* * *

За год до кончины своей Александр Сергеевич говорил одному из друзей: «Меня упрекают в изменчивости мнений. Может быть, ведь одни глупцы не переменяются».

* * *

Пушкин в Александровском театре сидел рядом с двумя молодыми людьми, которые беспрестанно, кстати и некстати, аплодировали Асенковой, в то время знаменитой актрисе. Не зная Пушкина и видя, что он равнодушен к игре их любимцы, они начали шептаться и заключили довольно громко, что сосед их дурак. Пушкин услышал и, обратившись к ним, сказал:

– Вы, господа, назвали меня дураком, я – Пушкин и дал бы теперь каждому из вас по оплеухе, да, боюсь, Асенкова подумает, что я ей аплодирую.

* * *

За несколько дней до своей кончины Пушкин пришел к Далю и, указывая на свой только что сшитый сюртук, сказал: «Эту выползину я теперь не скоро сброшу». Выползиною называется кожа, которую меняют на себе змеи, и Пушкин хотел сказать, что этого сюртука ему хватит надолго.

* * *

Знаменитый художник Григорий Чернецов решил изобразить Гнедича, Жуковского, Крылова и Пушкина, собравшихся в Летнем саду. С чисто изобразительной стороны Чернецова больше всего интересовал пушкинский профиль. И он поставил Пушкина крайним слева в профиль. Показал набросок своему брату Никанору Чернецову:

– Все хорошо, – сказал ему брат, – но зачем ты так выпячиваешь Пушкина? Зачем ставишь его на первое место? Этим ты как бы обижаешь стоящего рядом Крылова. Ведь Крылов – это же настоящий патриарх среди них.

Григорий Чернецов перегруппировал фигуры и поставил Пушкина крайним справа – тоже в профиль. Опять показал брату. Брат сказал:

– Стало лучше. Но зачем ты выпячиваешь Пушкина?

– Как это выпячиваешь? Он стоит в самом конце картины.

– В том-то и дело, что в конце. Конец, как говорится, делу венец.

Григорий снова сделал перегруппировку фигур и показал набросок Никанору.

– Хорошо, конечно. Намного лучше. Но зачем ты выпячиваешь Пушкина? Он же у тебя в самом центре. И как бы оттесняет собой Жуковского. Кстати, своего учителя.

Снова перегруппировал фигуры Григорий: Пушкина на второй. Показал набросок Никанору. Тот посмотрел и сказал:

– Вот теперь хорошо.

Подумал и добавил:

– А все-таки сильно выпячиваешь ты Пушкина!

Даниил Хармс

Анекдоты о Пушкине

Пушкин был поэтом и все что-то писал. Однажды Жуковский застал его за писанием и громко воскликнул: «Да никако ты писака!».

С тех пор Пушкин очень полюбил Жуковского и стал называть его по-приятельски просто Жуковым.

Как известно, у Пушкина никогда не росла борода. Пушкин очень этим мучился и всегда завидовал Захарьину, у которого, наоборот, борода росла вполне прилично. «У него – растет, а у меня – не растет», – частенько говаривал Пушкин, показывая ногтями на Захарьина. И всегда был прав.

Однажды Петрушевский сломал свои часы и послал за Пушкиным. Пушкин пришел, осмотрел часы Петрушевского и положил их обратно на стул. «Что скажешь, брат Пушкин?» – спросил Петрушевский. «Стоп машина», – сказал Пушкин.

Когда Пушкин сломал себе ноги, то стал передвигаться на колесах. Друзья любили дразнить Пушкина и хватали его за эти колеса. Пушкин злился и писал про друзей ругательные стихи. Эти стихи он называл «эрпигармами».

Лето 1829 года Пушкин провел в деревне. Он вставал рано утром, выпивал жбан парного молока и бежал к реке купаться. Выкупавшись в реке, Пушкин ложился на траву и спал до обеда. После обеда Пушкин спал в гамаке. При встрече с вонючими мужиками Пушкин кивал им головой и зажимал пальцами свой нос. А вонючие мужики ломали свои шапки и говорили: «Это ничаво».

Пушкин любил кидаться камнями. Как увидит камни, так и начнет ими кидаться. Иногда так разойдется, что стоит весь красный, руками машет, камнями кидается, просто ужас!

У Пушкина было четыре сына, и все идиоты. Один не умел даже сидеть на стуле и все время падал. Пушкин-то и сам довольно плохо сидел на стуле. Бывало, сплошная умора: сидят они за столом: на одном конце Пушкин все время со стула падает, а на другом конце – его сын. Просто хоть святых вон выноси!

Даниил Хармс

Пушкин и Гоголь

ГОГОЛЬ падает из-за кулис на сцену и смирно лежит.

ПУШКИН (выходит, спотыкается об Гоголя и падает). Вот чорт! Никак об Гоголя!

ГОГОЛЬ (поднимаясь). Мерзопакость какая! Отдохнуть не дадут. (Идет, спотыкается об Пушкина и падает.) Никак об Пушкина спотыкнулся!

ПУШКИН (поднимаясь). Ни минуты покоя! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает.) Вот чорт! Никак опять об Гоголя!

ГОГОЛЬ (поднимаясь). Вечно во всем помеха! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает.) Вот мерзопакость! Опять об Пушкина!

ПУШКИН (поднимаясь). Хулиганство! Сплошное хулиганство! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает.) Вот чорт! Опять об Гоголя!

ГОГОЛЬ (поднимаясь). Это издевательство сплошное! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает.) Опять об Пушкина!

ПУШКИН (поднимаясь). Вот чорт! Истинно, что чорт! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает.) Об Гоголя!

ГОГОЛЬ (поднимаясь). Мерзопакость! (Идет, спотыкается об Пушкина и падает.) Об Пушкина!

ПУШКИН (поднимаясь). Вот чорт! (Идет, спотыкается об Гоголя и падает за кулисы.) Об Гоголя!

ГОГОЛЬ (поднимаясь). Мерзопакость! (Уходит за кулисы.)

За сценой слышен голос Гоголя: «Об Пушкина!».

Занавес.

Владимир Пятницкий, Наталья Доброхотова-Майкова

Веселые ребята. Литературные анекдоты

У Вяземского была квартира окнами на Тверской бульвар. Пушкин очень любил ходить к нему в гости. Придет – и сразу прыг на подоконник, свесится из окна и смотрит. Чай ему тоже туда, на окно, подавали. Иной раз там и заночует. Ему даже матрац купили специальный, только он его не признавал. «К чему, – говорит, – такие роскоши?». И спихнет матрац с подоконника. А потом всю ночь вертится, спать не дает.

Гоголь переоделся Пушкиным, пришел к Пушкину и позвонил. Пушкин открыл ему и кричит: «Смотри, Арина Родионовна, я пришел!».

Лермонтов хотел у Пушкина жену увести. На Кавказ. Все смотрел на нее из-за колонн, смотрел… Вдруг устыдился своих желаний. «Пушкин, – думает, – зеркало русской революции, а я? Я – свинья». Пошел, встал перед ним на колени и говорит: «Пушкин, где твой кинжал? Вот грудь моя». Пушкин очень смеялся.

Однажды Пушкин стрелялся с Гоголем. Пушкин говорит:

– Стреляй первым ты.

– Как я? Нет, ты.

– Ах, я! Нет, ты!

Так и не стали стреляться.

Лев Толстой очень любил детей. Однажды он шел по Тверскому бульвару и увидел впереди Пушкина. «Конечно, это уже не ребенок, это уже подросток, – подумал Лев Толстой, – все равно, дай догоню и поглажу по головке». И побежал догонять Пушкина. Пушкин же, не зная толстовских намерений, бросился наутек. Пробежал мимо городового.

Сей страж порядка был возмущен неприличной быстротою бега в людном месте и бегом устремился вслед с целью остановить. Западная пресса потом писала, что в России литераторы подвергаются преследованиям со стороны властей.

Однажды Лермонтов купил яблок, пришел на Тверской бульвар и стал угощать присутствующих дам. Все брали и говорили «мерси». Когда же подошла Наталья Николаевна с сестрой Александриной, от волненья он так задрожал, что яблоко упало к ее ногам (Натальи Николаевны, а не Александрины). Одна из собак схватила яблоко и бросилась бежать. Александрина, конечно, побежала за ней. Они были одни – впервые в жизни (Лермонтов, конечно, а не Александрина с собачкой). Кстати, она (Александрина) ее не догнала.

Однажды Пушкин решил испугать Тургенева и спрятался на Тверском бульваре под лавкой. А Гоголь тоже решил в этот день испугать Тургенева, переоделся Пушкиным и спрятался под другой лавкой. Тут Тургенев идет. Как они оба выскочат!..

Лев Толстой очень любил детей. Однажды он играл с ними весь день и проголодался. «Сонечка, – говорит, – а, ангелочек, сделай мне тюрьку». Она возражает: «Левушка, ты же видишь, я «Войну и мир» переписываю». «А-а-а, – возопил он, – так я и знал, что тебе мой литературный фимиам дороже моего «Я»». И костыль задрожал в его судорожной руке.

Однажды Пушкин написал письмо Рабиндранату Тагору. «Дорогой далекий друг, – писал он, – я вас не знаю, и вы меня не знаете. Очень хотелось бы познакомиться. Всего хорошего. Саша». Когда письмо принесли, Тагор предавался самосозерцанию. Так погрузился, хоть режь его. Жена толкала, толкала, письмо подсовывала – не видит. Он, правда, по-русски читать не умел. Так и не познакомились.

Однажды Федору Михайловичу Достоевскому, царствие ему небесное, исполнилось 150 лет. Он очень обрадовался и устроил день рождения. Пришли к нему все писатели, только почему-то все наголо обритые. У одного Гоголя усы нарисованы. Ну хорошо, выпили, закусили, поздравили новорожденного, царствие ему небесное, сели играть в вист. Сдал Лев Толстой – у каждого по пять тузов. Что за черт? Так не бывает. «Сдай-ка, брат Пушкин, лучше ты». «Я, – говорит, – пожалуйста, сдам». И сдал. У каждого по шесть тузов и по две пиковые дамы. Ну и дела… «Сдай-ка ты, брат Гоголь». Гоголь сдал… Ну, знаете… Даже и нехорошо сказать… Как-то получилось так… Нет, право, лучше не надо.

Однажды Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, сидел у окна и курил. Докурил и выбросил окурок из окна. Под окном у него была керосиновая лавка. И окурок угодил как раз в бидон с керосином. Пламя, конечно, столбом. В одну ночь пол-Петербурга сгорело. Ну, посадили его, конечно. Отсидел, вышел, идет в первый же день по Петербургу, навстречу – Петрашевский. Ничего ему не сказал, только пожал руку и в глаза посмотрел. Со значением.

Снится однажды Герцену сон. Будто иммигрировал он в Лондон и живется ему там очень хорошо. Купил он будто собаку бульдожьей породы. И до того злющий пес – сил нет. Кого увидит, на того бросается. И уж если догонит, вцепится мертвой хваткой – все, можешь бежать заказывать панихиду. И вдруг, будто он уже не в Лондоне, а в Москве. Идет по Тверскому бульвару, чудище свое на поводке держит, а навстречу Лев Толстой. И надо же, тут на самом интересном месте пришли декабристы и разбудили.

Гоголь только под конец жизни о душе задумался, а смолоду у него вовсе совести не было. Однажды невесту в карты проиграл и не отдал.

Лев Толстой жил на площади Пушкина, а Герцен – у Никитских ворот. Обоим по литературным делам часто приходилось бывать на Тверском бульваре. И уж если встретятся – беда: погонится Лев Толстой и хоть раз, да врежет костылем по башке. А бывало и так, что впятером оттаскивали, а Герцена из фонтана водой в чувство приводили. Вот почему Пушкин к Вяземскому-то в гости ходил, на окошке сидел. Так этот дом потом и назвался – дом Герцена.

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным и пришел в гости к Майкову. Майков усадил его в кресло и угощает пустым чаем. «Поверите ли, – говорит, – Александр Сергеевич, куска сахару в доме нет. Давеча Гоголь приходил и все съел». Гоголь ему ничего не сказал.

Лев Толстой очень любил играть на балалайке (и, конечно, детей), но не умел. Бывало, пишет роман «Война и мир», а сам думает: «Тень-дер-день-тер-тер-день-день-день». Или: «Брам-пам-дам-дарарам-пам-пам».

Лермонтов любил собак. Еще он любил Наталью Николаевну Пушкину. Только больше всего он любил самого Пушкина. Читал его стихи и всегда плакал. Поплачет, а потом вытащит саблю и давай рубить подушки. Тут и любимая собачка не попадайся под руку, штук десять так-то зарубил. А Пушкин ни от каких не плакал. Ни за что.

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, напялил сверху львиную шкуру и поехал в маскарад. Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, увидел его и кричит: «Спорим, Лев Толстой! Спорим, Лев Толстой!».

Однажды Чернышевский увидел из окна своей мансарды, как Лермонтов вскочил на коня и крикнул: «В пассаж!».

«Ну и что же? – подумал Чернышевский, – вот, бог даст, революция будет, тогда и я так крикну». И стал репетировать перед зеркалом, повторяя на разные манеры: «В пассаж. В пассажж. В пассажжж. В па-ассажжж. В ПАС-СА-А-А-А-АЖЖЖ!».

Лев Толстой очень любил детей. Утром проснется, поймает кого-нибудь и гладит по головке, пока не позовут завтракать.

Однажды у Достоевского засорилась ноздря. Стал продувать – лопнула перепонка в ухе. Заткнул пробкой – оказалась велика, череп треснул… Связал веревочкой – смотрит: рот не открывается. Тут он проснулся в недоумении, царствие ему небесное.

Гоголь читал драму Пушкина «Борис Годунов» и приговаривал: «Ай, да Пушкин, действительно сукин сын».

Федор Михайлович Достоевский страстно любил жизнь, царствие ему небесное. Она его, однако, не баловала, поэтому он часто грустил. Те же, кому жизнь улыбалась (например, Лев Толстой) не ценили это, постоянно отвлекаясь на другие предметы.

Например, Лев Толстой очень любил детей. Они же его боялись. Они прятались от него под лавку и шушукались там: «Робя, вы этого бойтесь – еще как трахнет костылем!». Дети любили Пушкина. Они говорили: «Он веселый. Смешной такой». И гонялись за ним стайкой. Но Пушкину было не до детей. Он любил один дом на Тверском бульваре, одно окно в этом доме. Он мог часами сидеть на широком подоконнике, пить чай, смотреть на бульвар. Однажды, направляясь к этому дому, он поднял глаза и на своем окне увидел… себя. С бакенбардами, с перстнем на большом пальце. Он, конечно, понял, кто это. А вы?

Однажды Лев Толстой спросил Достоевского, царствие ему небесное: «Правда, Пушкин – плохой поэт?» – «Неправда», – хотел ответить Достоевский, но вспомнил, что у него не открывается рот с тех пор, как он перевязал свой треснувший череп, и промолчал. «Молчание – знак согласия», – сказал Лев Толстой и ушел. Тут Федор Михайлович, царствие ему небесное, вспомнил, что все это ему снилось во сне, но было уже поздно.

Лев Толстой очень любил детей. Бывало, приведет в кабинет штук шесть, всех оделяет. И надо же: вечно Герцену не везло – то вшивый достанется, то кусачий. А попробуй поморщиться – хватит костылем.

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным и пришел в гости к Вяземскому. Выглянул в окно и видит: Толстой Герцена костылем лупит, а кругом детишки стоят, смеются. Он пожалел Герцена и заплакал. Тогда Вяземский понял, что перед ним не Пушкин.

Лев Толстой очень любил детей, и все ему было мало. Приведет полную комнату, шагу ступить негде, а он все кричит: «Еще! Еще!».

Пушкин часто бывал у Вяземского, подолгу сидел на окне. Все видел и все знал. Он знал, что Лермонтов любит его жену. Поэтому он считал не вполне уместным передать ему лиру. Думал Тютчеву послать за границу – не пустили, сказали, не подлежит, имеет художественную ценность. А Некрасов ему как человек не нравился. Вздохнул и оставил лиру у себя.

Однажды во время обеда Софья Андреевна подала на стол блюдо пышных, горячих, ароматных котлеток. Лев Толстой как разозлится: «Я, – кричит, – занимаюсь самоусовершенствованием. Я не кушаю больше рисовых котлеток». Пришлось эту пищу богов скормить людям.

Пушкин был не то что ленив, а склонен к мечтательному созерцанию. Тургенев же, хлопотун ужасный, вечно одержим жаждой деятельности. Пушкин этим частенько злоупотреблял. Бывало, лежит на диване, входит Тургенев. Пушкин ему: «Иван Сергеевич, не в службу, а в дружбу – за пивом не сбегаешь?». И тут же спокойно засыпает обратно. Знает: не было случая, чтоб Тургенев вернулся. То забежит куда-нибудь петицию подписать, то на гражданскую панихиду. А то испугается чего-нибудь и уедет в Баден-Баден.

Без пива же Пушкин остаться не боялся. Слава богу, крепостные были. Было кого послать.

Тургенев мало того, что от природы был робок, его еще Пушкин с Гоголем совсем затюкали: проснется ночью и кричит: «Мама!». Особенно под старость.

Пушкин шел по Тверскому бульвару и встретил красивую даму. Подмигнул ей, а она как захохочет: «Не обманывайте, – говорит, – Николай Васильевич, лучше отдайте три рубля, что давеча в буриме проиграли». Пушкин сразу догадался, в чем дело «Не отдам, – говорит, – дура». Показал язык и убежал. Что потом Гоголю было…

Лев Толстой очень любил детей, а взрослых терпеть не мог, особенно Герцена. Как увидит, так и бросается с костылем и все в глаз норовит, в глаз. А тот делает вид, что не замечает. Говорит: «Ох, Толстой, ох, Толстой…».

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным, а сверху нацепил маску и поехал на бал-маскарад. Тут к нему подпорхнула прелестная дама, одетая баядерой, и сунула ему записочку. Гоголь читает и думает: «Если это мне как Гоголю, что, спрашивается, я должен делать? Если это мне как Пушкину, как человек порядочный, не могу воспользоваться. А что, если это всего лишь шутка юного создания, избалованного всеобщим поклонением? А ну ее». И бросил записку в помойку.

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным и пришел в гости к Державину Гавриле Романовичу. Старик, уверенный, что перед ним и впрямь Пушкин, сходя в гроб, благословил его.

Тургенев хотел стать храбрым, как Лермонтов, и пошел покупать саблю. Пушкин проходил мимо магазина и увидел его в окно. Взял и закричал нарочно: «Смотри-ка, Гоголь (а никакого Гоголя с ним не было), смотри, смотри-ка, Тургенев саблю покупает, давай мы с тобой ружье купим». Тургенев испугался и в ту же ночь уехал в Баден-Баден.

Лев Толстой и Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, поспорили, кто лучше роман напишет. Судить пригласили Тургенева. Толстой прибежал домой, заперся в кабинете и начал скорее роман писать – про детей, конечно (он их очень любил).

Достоевский сидит у себя и думает: «Тургенев – человек робкий. Он сейчас сидит у себя и думает: «Достоевский – человек нервный, если я скажу, что его роман хуже, он и зарезать может». Что же мне стараться? Все рано денежки мои будут». (Это уже Достоевский думает). На сто рублей спорили. А Тургенев сидит в это время у себя и думает: «Достоевский – человек нервный. Если я скажу, что его роман хуже, он и зарезать может. С другой стороны, Толстой – граф. Тоже лучше не связываться. А ну их совсем».

И в ту же ночь уехал в Баден-Баден.

Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, тоже очень любил собак, но был болезненно самолюбив и это скрывал (насчет собак), чтобы никто не мог сказать, что он подражает Лермонтову. Про него и так уж много чего говорили.

Однажды Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, поймал на улице кота. Ему надо было живого кота для романа. Бедное животное пищало, визжало, хрипело и закатывало глаза, а потом притворилось мертвым. Тут он его отпустил. Обманщик укусил, в свою очередь, бедного писателя за ногу и скрылся. Так и остался невоплощенным лучший роман Федора Михайловича «Бедные животные». Про котов.

Лев Толстой очень любил детей и писал про них стихи. Стихи эти списывал в отдельную тетрадку. Однажды после чаю подает тетрадь жене: «Гляньте, Софи, правда, лучше Пушкина?» – а сам сзади костыль держит. Она прочла и говорит: «Нет, Левушка, гораздо хуже. А чье это?». Тут он ее по башке – трах! С тех пор он всегда полагался на ее литературный вкус.

Однажды Гоголь написал роман. Сатирический. Про одного хорошего человека, попавшего в лагерь на Колыму. Начальника лагеря зовут Николай Павлович (намек на царя). И вот он с помощью уголовников травит этого хорошего человека и доводит его до смерти. Гоголь назвал роман «Герой нашего времени». Подписался: «Пушкин». И отнес Тургеневу, чтобы напечатать в журнале. Тургенев был человек робкий. Он прочитал рукопись и покрылся холодным потом. Решил скорее ее отредактировать. И отредактировал. Место действия перенес на Кавказ. Заключенного заменил офицером. Вместо уголовников у него стали красивые девушки, и не они обижают героя, а он их. Николая Павловича он переименовал в Максима Максимовича. Зачеркнул «Пушкин» и написал «Лермонтов». Поскорее отправил рукопись в редакцию, отер холодный пот со лба и лег спать. Вдруг среди сладкого сна его пронзила кошмарная мысль. Название. Название-то он не изменил! Тут же, почти не одеваясь, он уехал в Баден-Баден.

Шел Пушкин по Тверскому бульвару и увидел Чернышевского. Подкрался и идет сзади. Мимо идущие литераторы кланяются Пушкину. А Чернышевский думает – ему; радуется. Достоевский прошел – поклонился, Помяловский, Григорович – поклон, Гоголь прошел – засмеялся и ручкой сделал привет – тоже приятно, Тургенев – реверанс. Потом Пушкин ушел к Вяземскому чай пить. А тут навстречу Толстой, молодой еще был, без бороды, в эполетах. И не посмотрел даже. Чернышевский потом писал в дневнике: «Все писатили харошии, а Толстой – хамм. Патамушто граф».

Лермонтов был влюблен в Наталью Николаевну Пушкину, но не разговаривал с ней ни разу. Однажды он вывел всех своих собак на Тверской бульвар. Ну, они, натурально, визжат, кусают его, всего испачкали. А тут она навстречу с сестрой Александриной. «Посмотри, – говорит, – охота некоторым жизнь себе осложнять. Лучше уж детей держать побольше». Лермонтов аж плюнул про себя. «Ну и дура, мне такую и даром не надо!»

С тех пор и не мечтал больше увезти ее на Кавказ.

Николай I написал стихотворение на именины императрицы. Начинается так: «Я помню чудное мгновенье…». И тому подобное дальше. Тут к нему пришел Пушкин и прочитал. А вечером в салоне Зинаиды Волконской имел через эти стихи большой успех, выдавая их, как всегда, за свои. Что значит профессиональная память у человека была! И вот рано утром, когда Александра Федоровна пьет кофе, царь-супруг ей свою бумажку подсовывает под блюдечко. Она прочитала ее и говорит: «Ах, как мило. Где ты достал? Это же свежий Пушкин!».

Счастливо избежав однажды встречи со Львом Толстым, идет Герцен по Тверскому бульвару и думает: «Все же жизнь иногда прекрасна». Тут ему под ноги огромный котище. Черный. Враз сбивает с ног. Только встал, отряхивает с себя прах – налетает свора черных собак, бегущих за этим котом, и вновь повергает на землю. Вновь поднялся будущий издатель «Колокола» и видит: навстречу на вороном коне гарцует сам владелец собак – поручик Лермонтов. «Конец, – мыслит автор «Былого и дум», – сейчас они все разбегутся и…!». Ничуть не бывало. Сдержанный привычной рукой, конь строевым шагом проходит мимо и, только он миновал Герцена, размахивается хвостом и – хрясть по морде. Очки, натурально, летят в кусты. «Ну, это еще полбеды», – думает бывший автор «Сороки-воровки», отыскивает очки, водружает себе на нос и что же видит посреди куста?.. Ехидно улыбающееся лицо Льва Толстого. Но Толстой ведь не изверг был. «Проходи, – говорит, – бедолага», – и погладил по головке.

Достоевский пришел в гости к Гоголю. Позвонил. Ему открыли.

«Что вы, – говорят, – Федор Михайлович, Николай Васильевич уж лет пятьдесят как умер». «Ну что же, – подумал Достоевский, царствие ему небесное, – я ведь тоже когда-нибудь умру».

Лев Толстой очень любил детей. За столом он им все сказки рассказывал, да истории с моралью для поучения.

Однажды Гоголю подарили канделябр. Он сразу нацепил на него бакенбарды и стал дразниться: «Эх ты, лира недоделанная!».

Однажды Гоголь переоделся Пушкиным и задумался о душе. Что уж он там надумал, так никто и не узнал. Только на другой день Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное, встретил Гоголя на улице и отшатнулся. «Что с вами, – воскликнул он, – Николай Васильевич? У вас вся голова седая!»

Однажды Пушкин переоделся Гоголем и пришел в гости ко Льву Толстому. Никто не удивился, потому что в это время Достоевский, царствие ему небесное…

Пушкин сидит у себя и думает: «Я гений, и ладно. Гоголь тоже гений. Но ведь и Толстой гений, и Достоевский, царствие ему небесное, гений. Когда же это кончится?». Тут все и кончилось.

Наталья Доброхотова-Майкова

Вместо послесловия к первому иллюстрированному изданию «Веселых ребят»

«Веселые ребята». Название придумал Пятницкий, когда были записаны несколько историй с картинками и стало ясно, что получается книжка. Название мало кому известно, только тем, кто видел фото– и ксерокопии с титульным листом. По той же причине избежала широкой огласки графически-математическая Володина композиция про любовь бегемотов, которую наблюдал Ф. М. Достоевский (царство ему небесное), с концовкой «и ничего сложного в этой науке нет».

Пятницкий был великий мастер завершающего штриха. Я, например, произношу:

– Гоголь только под конец жизни о душе задумался, а смолоду у него вовсе совести не было. Однажды невесту в карты проиграл.

Володя добавляет:

– И не отдал. Чувствуете разницу?

Он же закончил текст «Пушкин сидит у себя и думает:

«Я гений, ладно… когда же это кончится?» – фразой: «тут все и кончилось».

От бесчисленных того времени баек про Кузьмича (Лукича) и Василий Иваныча «Веселые ребята» тем и отличаются, что были сразу задуманы как письменные тексты с картинками. Даже некоторым образом заказаны. Это грустная история.

Было в Москве такое славное место – редакция журнала «Пионер». Редактором журнала была Наталья Владимировна Ильина, уникальная личность и уникальный редактор, 30 лет на посту, говорят, это рекорд. Уникального редактора вызвали в ЦК ВЛКСМ и сказали:

– Что это вы, Наталья Владимировна, все сидите и сидите? У нас человек пять лет вашего места дожидается!

Наталья Владимировна, конечно, сейчас же ушла на пенсию. Все понимали, что ни Н. В., ни журнал друг без друга долго не проживут. Многим предстояло искать новую работу, мне в том числе. Я была внештатным художником, в «Пионере» у меня был более-менее постоянный заработок и много друзей.

Крушение отмечали с размахом. Редакция, бывшие сотрудники, любимые авторы (все сплошь знаменитости) втайне составили для Н. В. памятный рукописный номер журнала. Получилась замечательная книга, очень смешная. Нам с Пятницким досталась рубрика «Любимая папка Коллекциани-Собирайлова», крошечная, в четверть полосы. Она появилась незадолго до этого, вел ее Рейн, откапывал где-то анекдоты про великих писателей, в основном, кажется, Марк Твена. Пушкин тоже присутствовал. Пятницкий рисовал к этим анекдотам графические миниатюры чуть побольше почтовой марки. Этот раздел мы и воспроизвели. Сочинили две пародии:

Федор Михайлович Достоевский хотел научиться показывать карточные фокусы и репетировал перед женой, пока несчастная женщина не потеряла терпение и не крикнула мужу: «Идиот!» – подсказав тем самым сюжет знаменитого романа.

Гоголь ни разу не видел оперу Пушкина «Борис Годунов», а очень хотелось. Вот он переоделся Пушкиным и пошел в театр. В дверях столкнулся с Вяземским, а тот и говорит:

– Что это у тебя сегодня, Alexandre, нос как у Гоголя, право!

Приблизительно так, насколько помню.

Эти тексты, как говорится, в основное собрание не вошли. Все это происходило летом 1971 года. Потом мы не могли остановиться. Стоило открыть рот, новая история возникала как бы сама. При этом, как нарочно, под рукой оказался блокнот подходящего размера. Кажется, его выдали на конференции кому-то из знакомых, а он мимоходом оставил у нас. Все, что сочинялось, записывали сразу набело, и так же Пятницкий рисовал картинки.

Все рисунки – его. Текстов, кажется, моих больше. Есть общие. Мои, как правило, длиннее, Володины – гениальнее.

Пятницкий жил тогда у нас в семье, а мы увлекались папье-маше, лепили и раскрашивали маски в огромном количестве. Володя слепил из пластилина портреты Пушкина, Гоголя, Толстого и Достоевского. Таня оклеила их мелкими бумажками – у него на такую монастырскую работу не хватило бы терпения, – а он потом раскрасил, не придерживаясь натурализма. Со временем мама приклеила им волосы, бороды и бакенбарды, а пока они висели голые и лысые, Ф. М. Достоевскому, царство ему небесное, как раз исполнилось 150 лет. Так возникла соответствующая новелла.

Потом в нашей жизни произошли большие перемены, с Пятницким мы больше не встречались. «Веселые ребята» ходили по рукам, вызывая бурное веселье. Тут ненадолго на нашем горизонте появился симпатичный молодой человек Саша Клятис, фотограф-профессионал, и сделал великолепные фотокопии для нас и для себя. Они все куда-то разошлись, видимо, с них перепечатывали тексты на машинке, уже без картинок.

Что касается подражания Хармсу – конечно, оно было, самое прямое. Пятницкий Хармса очень любил и артистично пересказывал. Однажды ночью, на прогулке, они с Тимашевым изобразили «о, черт! Обратно об Гоголя!» – очень красиво падали. Как у Ф. М. засорилась ноздря – чистый Хармс. Другой источник – школьно-народные анекдоты про Пушкина (как правило, глупые и неприличные. Пушкин, где ты? Во мху я!). Помните, как царь пригласил Пушкина обедать, а стул ему не поставил. Пушкин пришел, что поделаешь, стал в сторонке. Тут царя позвали к телефону. Он так с пирогом в руке и пошел. Пушкин быстренько сел на его место, ест. Царь вернулся, встал рядом, пирог доедает, а Пушкин как будто не видит, ест себе. Царь разозлился и спрашивает:

– Пушкин! Чем отличается человек от свиньи?

А Пушкин отвечает:

– Тем, что человек ест сидя, а свинья стоя.

По-моему, к этому нечего прибавить.

Устные народные анекдоты о Пушкине

Всей своей жизнью Александр Сергеевич Пушкин учит нас тому, что в России талантливому человеку сначала надо научиться стрелять.

Отец А. С. Пушкина, Сергей Львович, как-то выходя утром из спальни матери А. С. Пушкина, радостно потирая руки, сказал:

– До дня рождения Александра Сергеевича Пушкина осталось 9 месяцев…

Во время дуэли Пушкин получил тяжелое ранение в живот, а Дантес проникающее ранение в руку. Если бы это случилось сейчас, наша медицина смогла бы не только спасти великого поэта, но и залечить француза до смерти.

Пушкин говорит Арине Родионовне:

– Няня, принеси-ка мне водочки.

– Так ведь выпили ж всю вчера.

– Опять ты мне будешь сказки рассказывать!

Таблица Менделеева сначала приснилась Пушкину, но он ни фига не понял…

Шандыбин спрашивает у Пушкина:

– Слушай, Пушкин, ты мне можешь сказать рифму на «рак» и «рыба»?

– Дурак Шандыбин…

– Нет, ну а на «рыба» и «рак»?

– Шандыбин дурак!

Вводная: Пушкин писал сложным пятистопным ямбом. Но жена все равно изменяла ему. Вывод: размер не имеет значения!

«Я в подлиннике Пушкина читал…» (из недосказанного).

Александр Сергеевич Пушкин – первый русский рэпер.

Он тоже рифмовал, имел африканские корни и умер в перестрелке.

Изобрели наши машину времени и думают, куда бы полететь. Один говорит: поехали, мол, Пушкина спасать. Прилетели на 200 лет назад, приходят к Александру Сергеевичу и говорят:

– Саш, не ходи на дуэль с Дантесом, он ведь хорошо стреляет, а ты обязательно промахнешься, убьет он тебя, понял?

Пушкин:

– Мужики, а что тогда делать, как быть?

– Ну как, ты же русский мужик, а русские всегда дрались на кулаках, кулачный бой – это по-русски, понял?

– Да!

Хоронили Пушкина в закрытом гробу.

Бал у Ростовых. Приглашены все.

Приезжает Пушкин, открывает карету, выходит Натали, оступается и каблучком чуть-чуть вступает в грязь. Пушкин: «Ой, ты, лапочка, как же мы теперь пойдем-то! Поехали домой!». Сажает ее в карету, и они уезжают.

На следующий день бал у императрицы. Пушкина нет. Подходит корнет Оболенский к Пьеру Безухову:

– Слыхали, что вчера на балу случилось?

– Нет, а что?

– Да приезжает Пушкин, открывает карету, а его жена вышла прям в грязь по колено! Ну тот ее назад, говорит: «Чего ж ты так, корова!» – и уехал…

Пьер подходит к князю Андрею:

– Слыхали, что вчера на балу случилось?

– Нет, а что?

– Приехал Пушкин, выходит из кареты, открывает дверь, его жена бабах в грязь лицом! Он ей: «Чего же ты, дура, делаешь!» – хватает за шкирку и назад в карету, ну и уехал…

Князь Андрей подходит к…

– Слыхали, что вчера на балу случилось?

– Нет, а что?

– Да Пушкин приехал, открыл карету, хватает свою подругу, хрясь ее в грязь, поднял, закинул опять в карету и укатил…

Под конец бала подходит поручик Ржевский к корнету Оболенскому:

– Кстати, корнет, говорят, вчера презанятнейший был случай! Представляете, сидит Гоголь на дереве и всех, вообразите, всех без исключения посылает в заросший сад!..

На балу Пушкин пригласил на танец одну барышню, она ему с испуга отказала, подошла к своей матери и говорит:

– Меня пригласил вон тот молодой человек, а я ему отказала, – и показала пальчиком на поэта.

– Как ты могла, это же известный поэт Пушкин!

Девушка решила исправиться, подходит к Пушкину и говорит:

– Пушкин, я ошиблась, я хочу!

Пушкин:

И я не прочь, но ведь не ночь.

Кровати нет, и я одет.

Такую даму на балу, да на полу!

О нет!

Сидят Пушкин, Лермонтов и Маяковский, не могут решить, кому первому наливать. Решили так: кто стих рассказывает – тот и пьет.

Пушкин встает и говорит:

– Я, ребята, пить люблю – наливайте мне одну.

Налили, выпил.

Следом встает Лермонтов:

– Был, ребята, я в Москве – наливайте сразу две!

Налили две.

Встает Маяковский и говорит:

– Вы, ребята, молодцы – остальное все мое!

Если бы Пушкин жил не в ХIX, а в ХХ веке, он все равно бы умер в 37-м году.

Сталин

Однажды Пушкин переоделся Дантесом и застрелился…

Приходит к Лаврентию Павловичу на прием Александр Сергеевич Пушкин.

– Ради Бога, помогите. В Союз писателей не принимают, живу в коммунальной квартире, условия жуткие.

– Александр Сергеевич, дорогой вы наш. Да для вас, нашего гения, мы все эти вопросы решим в два счета. Снимает трубку:

– Алло! Соедините с Моссоветом. Берия говорит. Да, да, тот самый. Что же это за безобразие! Почему Пушкин – и живет в коммуналке? Мы что, не в состоянии дать ему квартиру? Вы там подумайте! Да, и думайте не очень долго… Кладет и заново снимает трубку:

– Алло! Дайте Союз писателей. Вы что там, все с ума сошли? Как это так? Пушкина – и не принимаете в Союз писателей. Немедленно исправьте эту ошибку.

– Ну вот, – обращается он к великому посетителю. – Все в порядке, идите спокойно и работайте спокойно. Можете быть уверены, что мы вас в обиду не дадим никому и никогда.

– Я вам премного признателен, Лаврентий Павлович, – с благодарностью отвечает поэт.

Пушкин выходит из кабинета. Берия в очередной раз снимает трубку:

– Алло! Дантес? Пушкин вышел из девятого подъезда.

Что бы сказал Пушкин Киркорову?

– Дурачина ты просто, Филя!

XIX век. Светская вечеринка в доме Пушкиных.

– Александр Сергеевич, можно ваш автограф?

– Конечно! Как вас зовут?

– Таня.

– Таня… Я вам пишу, Танюша… Чего же боле? Что я могу еще сказать?

– Ой, спасибо!

– Нет, нет, подождите… Теперь я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать…

– Спасибо! Хватит.

– Но вы к моей несчастной доле…

– Ой, да не надо мне столько…(пытается уйти)

– Да полно вам, Таня… идите, куда шли! Я не вам! Наконец-то 14-я глава пошла!..

Дантес никак не мог решиться нажать на курок. Но, услышав грозный окрик своего секунданта: «А стрелять за тебя Пушкин будет?» – вздрогнул и инстинктивно разрядил пистолет в поэта.

Если бы не Дантес, А. С. Пушкину в этом году исполнилось бы 211 лет.

Пушкин умер в 37 лет, а что сделал ты для своей Родины?!

Ленина сослали в Шушенское, а он игнорировал посыл и, договорившись с Пушкиным, поехал в Михайловское. Соответственно, в Шушенское поехал Александр Сергеевич.

Именно так произошел первый в истории обмен ссылками…

Едет как-то А. С. Пушкин на старой кобыле верхом, а друзья, увидев это, решили над ним подшутить, сочинив каламбур:

– Пушкин на коне, как капитан на корабле…

Пушкин поднимает хвост кобылы и говорит нежным голосом:

– Господа, пройдите в каюту…

Попадает мужик на тот свет. И встречает там Пушкина. Познакомились, беседуют о поэзии… Вдруг Пушкин – раз! – перекувыркнулся и как ни в чем не бывало продолжает разговор. Мужик в удивлении:

– Александр Сергеич, что это вы кувыркаетесь, как акробат?

– Да я уже привык. Это явление происходит, когда про кого-то из покойников на земле анекдот рассказывают, он здесь переворачивается.

– А-а-а, понятно. А что это там за два пропеллера?

– А это Петька с Василием Ивановичем прогуливаются.

Василий Иванович:

– Петька, что за книгу читаешь?

Петька:

– Про летчика, «Ас Пушкин» называется.

Василий Иванович:

– А кто написал?

Петька:

– Да Учпедгиз какой-то…

Сначала была дуэль Пушкин – Дантес, потом дуэль Лермонтов – Мартынов. По логике после этого должен был быть финал Мартынов – Дантес!

Пушкин предугадал появление «новых русских»… это ясно по его строке: «…златая цепь на дубе том…».

Уверяя, что она золотая, Пушкин пытался сдать в ломбард осень.

Пушкин родился в Москве, а всю жизнь прожил в Петербурге. Вот так, благодаря ценам на жилье, Петербург стал еще и культурной столицей.

Пушкин первый написал об интернете: «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!»

– Помнишь, у Пушкина: «Было у отца три сына. Старший умный был детина. Средний сын и так, и сяк. Младший вовсе был дурак»?

– Помню. А что?

– Фигню поэт писал. В жизни не так.

– Почему?

– Потому что у меня тоже три сына.

– Ну и что?

– И все младшие!

Возле памятника Пушкину стоит почетный караул из двух пионеров. Подходит Вовочка и спрашивает:

– Кому памятник?

Пионеры отвечают:

– Пушкину.

– Это который «Муму» написал?

– Ты что, дурак? «Муму» Тургенев написал, а это Пушкин.

Вовочка задумался, а через некоторое время говорит:

– Что-то я вас не пойму. «Муму» Тургенев написал, а памятник Пушкину поставили.

Пятиклассник Сидоров вечером вспомнил, что завтра на урок литературы нужно принести портрет Пушкина. Ввиду того, что все библиотеки уже были закрыты, а его отец служил в полиции, и отделение располагалось в соседнем доме, было принять решение составить по памяти фоторобот классика и отнести в школу.

Учительница была в культурном шоке…

Когда я учился в школе, к нам пришла работать новая учительница русского языка и литературы. Молодая, красивая, умная и очень скромная.

Вскоре выяснилось, что она очень стесняется слова «бюст».

И вот однажды на уроке литературы, посвященному изучению творчества А. С. Пушкина, учительница произнесла замечательную фразу:

– Ребята, сегодня у нас на уроке будет стоять чучело Пушкина…

Поступление в институт культуры.

– Здравствуйте. Пушкин, «Евгений Онегин» отрывок: «Мой дядя – ректор этого вуза».

– Вы приняты.

Первое сентября в школе. Урок русского языка и литературы.

– Здравствуйте дети! Меня зовут Иван Васильевич, я ваш новый учитель русского языка и литературы. В этом году я постараюсь донести до вас все то прекрасное и чистое, что существует в нашем прекрасном русском языке. Мы постараемся с вами понять высокий слог Пушкина, тонкий и искрометный юмор произведений Грибоедова, оценить глубокий смысл замечательных произведений Гоголя. А опоздалым, которые сидят на задних партах, бакланят и ругаются матом, хочу сразу предъявить, что за все непонятки буду … линейкой по …, а если не всосут конкретную тему с наскока, то поимеют серьезные качели на ковре у хозяина.

Стоит мужик возле памятника Пушкину. Полвторого ночи. Вдруг слышит сверху голос:

– Эй, мужик! Постой тут за меня полчаса, а?

– Ну что вы, Александр Сергеевич! Как же я посмею!

– Ну пожалуйста! Ну чего тебе стоит? Хотя бы ради всего того, что я сделал для литературы.

Согласился мужик. Пушкин тросточкой взмахнул и ушел, а мужик на его место встал.

Час стоит. Два стоит. Уже утро. Пушкина нет. Слез мужик, пошел в отделение:

– Понимаете, – говорит, – стою это я. Вдруг он сверху: «Замени, – говорит, – меня на полчаса», – и ушел. Я его ждал, ждал …

– Он с тросточкой такой, в цилиндре, с бакенбардами?

– Да-да, он самый и есть!

– Он в КПЗ сидит. Ходил тут по улицам, ловил голубей и гадил им на головы!

Вчера на центральной площади стая сознательных голубей тщательно помыла памятник А. С. Пушкину…

– А вы знаете, что письмо Татьяны Онегину написала не Татьяна?

– Нет, а кто?

– Пушкин!

В конце 90-х XX века две начинающие спиритистки призвали дух Александра Сергеевича Пушкина. Классика слегка покоробила подобная фамильярность, и на вопросы он отвечал очень неохотно. Дамы стали просить его сочинить для них пусть хоть самое простое четверостишие. Поэт долго не соглашался, но в конце концов сдался и выдал следующий экспромт:

Я жемчуг не кидаю курам,

Стихи не сочиняю дурам!

Окрыленные дамы поспешили сообщить об успехе опыта в редакцию газеты.

Начало сентября. Дети пишут сочинение. Маша тянет руку и спрашивает:

– Марьванна а как пишется «забеременела»?

– Маша не пиши про лето, пиши про Пушкина.

Сергей Безруков на кинопробах нового фильма.

– Объясните, почему вы меня не берете на эту роль? Ну посмотрите – я играл Пушкина, Есенина, Бога, в конце-то концов! Почему?!

– Ну как вам сказать…

– Нет, ну вы объясните!

– Ну вы знаете… Анна Ахматова женщиной была…

Молодому человеку на призывной комиссии:

– Ваши фамилия, имя, отчество?

– Пушкин Александр Сергеевич.

– Что-то больно имя знакомое.

– Ну еще бы! У меня папа на призывном пункте работает.

– Колян, скажи мне, кого ты читаешь, и я скажу, кто ты.

– Ну, Пушкина читаю, Лермонтова, Некрасова.

– Балабол ты Коля, ба-ла-бол.

Борец греко-римского классического стиля сдает экзамен по литературе в институт физкультуры. Подошло время отвечать, а он стоит и ни слова сказать не может. Экзаменатор и так и эдак, наводящие вопросы задает. Тишина. Тогда преподаватель спрашивает:

– Вы каких-нибудь классиков знаете? Пушкина, Лермонтова?

Студент, подумав с минуту, отвечает:

– Это, наверное, «вольники», «классиков» я всех знаю.

Рождение Сергея Зверева предсказал еще А. С. Пушкин:

«Родила царица в ночь не то сына, не то дочь…»

К 100-летию со дня смерти Пушкина собрались поставить ему памятник. Как положено, отнесли проекты Сталину.

Первый скульптор:

– Проект: стоит Пушкин, читает томик Сталина.

Сталин задумчиво:

– Эта верно палитически, но не верно исторически.

Второй скульптор:

– Проект: стоит Сталин, читает томик Пушкина.

Сталин с сомнением:

– Эта верно исторически, но не верно палитически.

Третий скульптор:

– Проект: стоит Сталин, читает томик Сталина.

Сталин одобрительно:

– Эта верно и исторически, и палитически! Будем ставить.

На четвертом энергоблоке установлен плакат с надписью:

«Отсель грозить мы будем шведу». Подпись – «АЭС Пушкин».

У памятника Пушкину:

– Ай, какой красивый армянин! Совсем молодой умер!

– Ну что вы, это же Пушкин, русский поэт!

– Какой Пушкин, какой русский?! Не видишь – надпись: «ГАЗОН ЗАСЕЯН»

Одесса.

– Мама, что такое «епи кpугом»?

– Не знаю, Изя. А где ты таких слов нахватался, на Пpивозе?

– Таки нет, в школе, у Пушкина. Там еще «кот ученый все ходит поц епи кpугом». Что такое «поц», я таки да, знаю, а что же такое «епи кpугом»?

Урок литературы в школе. Учительница спрашивает:

– Кто знает, какое стихотворение Александр Сергеевич Пушкин посвятил Анне Петровне Керн?

Вовочка:

– Вот это, Марь Иванна: «Люблю тебя, Петра творенье…»

– Ты, грамотей! Ты хоть знаешь, в каком году Пушкин утонул?

Своими стихами он напоминал раннего Пушкина, когда тот еще не умел ни писать, ни говорить.

Идет лекция по предмету «Опасности природного характера», и преподаватель выдает:

– Вот Пушкин завис из-за эпидемии холеры в одной деревне N на несколько месяцев, где написал столько стихов, что студенты с филфака до сих пор зачет сдать не могут.

«Ай да Пушкин, ай да сукин сын! Ты сам-то изумруды грызть пробовал?!»

Белочка

«Томик Пушкина» – кличут Тамару Ивановну Пушкину сослуживцы.

Еще Пушкин говорил, что кот, когда ходит налево, всегда при этом сказки рассказывает…

А. С. Пушкин о виагре: «Какое низкое коварство – полуживого забавлять…»

Урок истории. Учитель задает вопрос Вовочке:

– Каким событием знаменит 1799 год?

Вовочка:

– Родился Пушкин.

– А 1812-й?

– Пушкину было 13 лет…

Пушкин любил осень, потому что знал, что именно осенью все будут его учить, нравится это кому-то или нет.

«Мороз и солнце, день чудесный», —

Когда-то Пушкин написал,

Из этих строчек сразу видно,

Кудрявый армии не знал.

А. С. Пушкин часто делал заметки на полях. На что помещики сильно ругались и заставляли убирать заметки лопатой.

Преподаватель студенту на экзамене по литературе:

– Знаете, если бы это был допрос, а Пушкин был вашим товарищем, то я бы вас зауважал…

Новости культуры.

Вчера в библиотеке им. А. С.Пушкина произошел акт вандализма. Группа интеллигенции расправилась с гражданином, который в разгар вечера памяти А. С.Пушкина громко спросил: «А кто такой Пушкин?».

Одесса. Библиотека. Объявлен диспут о Пушкине. В зале тишина. Вдруг голос из зала:

– Про Пушкина знаем, только шо мы с этого будем иметь?!

Звонок директору цирка:

– Хочу у вас работать. Дело в том, что у меня очень необычный вид.

– А, так все говорят.

– Да, но у меня две головы, на каждой по четыре уха.

– Вот как?! Это чудесно. Давайте встретимся.

– Хорошо, в восемь часов жду вас у памятника Пушкину. Я буду в черном пальто, а в руке – сложенная в трубочку газета…

На уроке литературы учитель вызывает Вовочку к доске и спрашивает:

– Пушкина знаешь?

– Нет.

– А Лермонтова?

– Нет.

– Хотя бы про Толстого слышал?

– Нет.

– Садись, два!

На перемене Вовочка подходит к учителю и спрашивает его:

– Ты Ваську-косого знаешь?

– Нет.

– А Серегу лысого?

– Нет.

– Хоть Кольку-то знаешь?

– Нет.

– Так что ж ты меня своей бандой пугаешь?!

Думаете, все боксеры только и умеют, что драться? Они аморальны? Я вот боксер и, смею заметить, очень воспитанный человек: читаю Есенина, Пушкина, Толстого. Только не помню ничего.

Вовочка на уроке литературы читает стихотворение.

Учительница:

– Вовочка, ну как ты читаешь?! Надо же с выражением!

Вовочка:

– Марьиванна, какие выражения! Это же Пушкин!

Сидит пьяный вдрабадан киллер перед пустой бутылкой водки и жалуется на судьбу:

– Мартынов в 27 лет застрелил Лермонтова, Дантес в 25 – Пушкина. Мне сегодня 33, а я еще ничего не сделал в этой жизни.

Хозяин гостиницы в Тбилиси хочет произвести впечатление на нового гостя:

– В вашей постели спали Дюма и Пушкин!

Гость снисходительно отвечает:

– Если вы поменяете немедленно белье, я закрою глаза на это безобразие…

Пушкин (солнце русской поэзии) – погиб на дуэли из-за женщины;

Маяковский (певец революции) – застрелился из-за женщины;

Киркоров (солнце русской эстрады) – обматерил женщину!

«О времена, о вы!..»

У абитуриента на вступительном экзамене спрашивают:

– Вы с Пушкиным знакомы?

– Нет.

– С Некрасовым, Чеховым, Толстым?

– Тоже нет.

– А с Лермонтовым, Горьким?

– Нет.

– Свободны!

Возле аудитории его спрашивают:

– Ну как, приняли?

– Нет, здесь только по блату. А я, оказывается, ни с кем не знаком…

Банк «Пушкинский» – Пушкин долги будет отдавать…

«Разви ти Гогол, нет, ти не Гогол, Пушкин – это Гогол!» – вскричал разгневанный грузин начинающему бесталанному автору.

У аксакала спрашивают:

– Ты Пушкина знаешь?

– Знаю, очень уважаемый аксакал, в нашей махалле живет!

– Да ты что, он же умер!

– А-а, то-то я смотрю, он последнее время весь такой желтый ходил…

– Да он 200 лет назад умер!

– Ой-ей, как быстро время летит…

В Пушкинских Горах туристы очень любознательные. Задают экскурсоводам странные вопросы:

– Кто, собственно, такой Борис Годунов?

– Из-за чего была дуэль у Пушкина с Лермонтовым?

– Где здесь проходила «Болдинская осень»?

– Бывал ли Пушкин в этих краях?

– Как отчество младшего сына А. С. Пушкина?

– Была ли А. П. Керн любовницей Есенина?!..

В одесской школе учительница задает вопрос классу:

– Дети, кто знает, что было в 1799 году? Кто знает? Как вам не стыдно такого не знать. В 1799 году родился великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин! Дети, а кто знает, что было в 1812 году?

Встает Изя и отвечает:

– Мне кажется, в 1812 году у Александра Сергеевича была бар-мицва…

2050 год. Пятилетний сын с мамой слушают рекламу на радио: «Эффективный коучинг по бренд-менеджменту! Коммуникации бренда с потребителем. Формирование аутсорсинговых пулов в ресече. Мониторинг дистрибьюции. Улица Пушкина, 25».

– Мама, а кто такой Пушкин?

Устные народные анекдоты с героями произведений Пушкина

Поймал старик золотую рыбку, и молвила рыбка человеческим голосом:

– Что тебе надобно, старче?

– Для начала – другую жену. Пушкина читал, знаю, чем все может закончиться.

В психиатрическом отделении один из больных стоит у аквариума и пристает к рыбке:

– Дай мне машину, квартиру, много денег и красавицу-жену. Тебе че, жалко?

Мимо проходит врач:

– Больной, оставьте рыбку в покое. Она не умеет разговаривать.

– Вот и я его уже второй час в этом убеждаю, – говорит рыбка, – начитался Пушкина…

Еврей поймал золотую рыбку. Рыбка спрашивает:

– Ты еврей?

– Таки да!

– Лучше сразу зажарь!

Неудачник на рыбалке вдруг поймал золотую рыбку, ошалев от счастья, попросил:

– Исполни хоть одно желание.

– Хорошо, загадывай, – согласилась нехотя рыбка.

Неудачник радостно выпалил:

– Хочу, чтобы у меня все было!

– Хорошо, мужик, – промолвила печально рыбка, – да будет так: у тебя все было…

Поймал немой рыбак золотую рыбку. Говорит ему рыбка:

– Отпусти, любое желание исполню.

Мужик в ответ чертит в воздухе ромб и высовывает язык.

Рыбка:

– Мороженое?

Мужик мычит, вращает головой и опять чертит ромб и высовывает язык.

Рыбка:

– Может, денег?

Мужик опять мычит, вращает головой и опять чертит ромб и высовывает язык.

Рыбка:

– «Рено» в лизинг, что ли?..

Поймал старик золотую рыбку, она и взмолилась человеческим голосом:

– Отпусти меня, старче!

– Да меня, гляжу, самого не скоро отпустит, коли я с рыбкой говорю!

Поймали три новых русских золотую рыбку. Рыбка взмолилась:

– Отпустите, мужики, три желания исполню.

– Да есть у нас все, – отмахиваются новые русские.

– Ну хоть что-нибудь, подумайте…

Первый почесал затылок:

– Ну вот я участок на Мадагаскаре прикупил, а там муравьи здоровенные….

– Я тебе маленького муравья наколдую, он их всех съест, а потом сам усохнет.

Второй почесал подбородок и произнес:

– Ну а я в Испании дом купил, а там тараканы – звери бессмертные!

– Я тебе маленького таракана наколдую, он их всех слопает, а потом сам издохнет.

– Слышь, рыбка, а нет ли у тебя ма-а-а-аленького налогового инспектора? – оживленно вмешался третий.

Урок в летней экологической школе. Учительница:

– Так чему нас учит сказка Пушкина «О рыбаке и рыбке»?

Встает девочка-крохотулечка:

– Эта сказка учит нас, что неуемный рост потребления в современном капиталистическом мире неизбежно приведет человечество к экологической и гуманитарной катастрофе!

Новый русский на рыбалке. Весь в золотых цепях, на каждом пальце по перстню, инкрустированному бриллиантами, плащ позолоченный, удочка золотая, леска платиновая. Вытаскивает удочку, а там, разумеется, золотая рыбка. Она ему и говорит человеческим голосом, как водится:

– Слушай, мужик, отпусти ты меня.

Новый русский посмотрел на нее, подумал, кинул в воду и дальше рыбачит. Рыбка хвостом вильнула, оборачивается и говорит:

– Эй, а как же три желания?

Новый русский взглянул на нее:

– Ну ты вообще обнаглела… Валяй, загадывай!

Девочка-даун поймала золотую рыбку, а она ей говорит:

– Отпусти меня, девочка, три желания исполню.

Девочка с хрустом отрывает рыбке голову, бросает вдаль и произносит:

– Лети-лети лепесток, через север на восток…

Пошел старик к синему морю. Стал он кликать золотую рыбку. А какую рыбку – не уточнил. Приплыла к нему золотая акула. Ну… и все.

Квазимодо:

– Я тебя что просил?! Я просил тебя сделать меня Казановой!

Золотая рыбка:

– Что? Говори громче! Плохо слышу!

Квазимодо:

– Вот идиотка глухая!

– Хочу волшебную палочку! Ну или золотую рыбку.

– А лучше Хоттабыча! Только помоложе…

Новый русский поймал золотую рыбку. Она ему и говорит:

– Отпусти меня, любое желание исполню!

– Рыбка, вот есть у меня квартира в Москве, а вилла – на Канарах. Построй для меня автостраду, чтобы я мог быстро из квартиры до виллы добираться.

– Ничего себе желание! Это очень тяжело. Только представь, сколько нужно бетона, асфальта. Загадай другое желание, поскромнее.

– Ну ладно. Вот у меня были четыре жены. Все как сыр в масле катались, но при этом были вечно чем-то недовольны, а почему не знаю. Научи меня, золотая рыбка, понимать женщин.

– Тебе автостраду четырех– или шестиполосную?

Когда Максим Галкин ловит золотую рыбку, она всегда говорит ему одно и то же:

– Иди-иди, у твоей старухи и так все есть!

Поймал как-то раз нечаянно старик Хоттабыч золотую рыбку.

И вот смотрят они молча друг на друга: ситуация-то патовая.

Попали на необитаемый остров немец, поляк и русский. Изловчились они и поймали золотую рыбку.

Говорит им рыбка:

– Исполню три желания, только быстро!

Немец пожелал кучу денег, красивую жену и домой.

Поляк сказал, что хочет кучу денег, государственную должность и домой.

A русский произнес:

– Хочу, чтобы здесь забил фонтан пива, в море не переводилась вобла и тех двоих обратно.

Поймал начинающий предприниматель золотую рыбку. По сценарию загадывает два статусных желания: Мерседес-600, дом в арбатских переулках. А третьим желанием требует:

– Ликвидируй-ка мне, рыбка, долгопрудненскую группировку!

– Не могу, милок, это моя крыша! – кротко отвечала рыбка.

Сидит дед на рыбалке. Понемногу поклевывает. Вдруг огромный карп попался! Дедок доволен. А карп ему человеческим голосом:

– Отпусти меня, старче, я три твоих желания исполню!

На что старик с ухмылкой ему отвечает:

– На что мне твои три желания, я еще до первого-то засыпаю!

Сказка о рыбаке и рыбке. Первый раз закинул он невод, пришел невод с травою морскою. Покурил дед травы. А дальше все как в сказке – и рыбки говорят, и желания сбываются.

Старик со страшенного похмелья выходит к синему морю и закидывает невод. Первый раз пусто. Второй раз пусто. В третий раз закинул старик невод и вытащил из моря золотую рыбку, а рыбка говорит ему человеческим голосом:

– Отпусти меня, старик, обратно в море, я любые три желания исполню! Старик в ответ и говорит:

– Ну тогда бутылку пива и засохни!

Поймал рыбак золотую рыбку. Как водится, она запросилась на волю в обмен на три желания. Первое желание, сказал рыбак, чтобы это море было заполнено водкой. Попробовал: действительно, желание исполнено. Изумился. Поразмыслил. Загадал, чтобы река, которая впадает в море, тоже состояла из водки. Сделано. Мужик в страшном замешательстве, что еще пожелать?! Третье желание… третье желание…

– Ладно, ставь еще пол-литру и плыви на…!

Идет мужик по берегу моря. Вдруг видит: лежит золотая рыбка, трепыхается. Поднял он ее, бросил в воду. Стоит, ждет. Рыбка высовывает голову из воды и спрашивает:

– Что, мужик, небось три желания хочешь?

– Ага!

– Обломись, мужик! Это у меня просто желтуха, а так я обычный карасик.

Поймала девочка-даун золотую рыбку, та ей и говорит:

– Загадывай три желания!

Девочка:

– Хочу больфые-больфые уфы, такие больфые-больфые, и оттуда фтобы много волос торчало!

Рыбка на нее внимательно посмотрела, но желание исполнила. Второе желание предложила. Девочка:

– Хочу больфой-больфой нос, такой больфой-больфой, и оттуда волосы, много-много волос!

Рыбка с большим изумлением посмотрела на странную девочку, но желание исполнила.

– Последнее желание, девочка, будь внимательна! – предупредила рыбка.

Девочка задумалась на минуту и торжественно произнесла:

– Хочу хвост такой больфой-больфой, волосатый-волосатый, много так чтобы волос было и хвост огромню-ю-ючий!

Изумленная рыбка осуществила желание, но не удержалась от вопроса:

– Девочка, девочка, а что же у тебя за желания странные, обычно люди деньги просят, любви, машину, дворцы, а ты вот …

Девочка удивленно:

– А фто, мовно было?!

Поймал Фима золотую рыбку:

– Хочу, значит, заводик маленький, дом и машину.

Рыбка:

– Хорошо, но выбирай – в кредит или в лизинг.

Фима:

– Ладно, выбирай – на сливочном или растительном?

Ржевский с Дубровским выпили, сидят скучают.

Дубровский предложил: «Поручик, что-то скучно совсем, давайте в мух стрелять».

Дубровский стреляет в муху, и та падает замертво.

Ржевский стреляет, но муха продолжает полет как ни в чем не бывало.

Дубровский говорит: «Что же вы так, поручик, она же до сих пор летает».

Ржевский отвечает: «Летать-то летает, но вот любить уже никогда не будет!».

Ночь. В окно комнаты Маши Троекуровой крадучись залезает мужчина. Раздевается, задувает свечу и прыгает в постель:

– Тише, Маша… Я Дубровский!

Через секунду:

– Ой, охх!.. Что ж ты делаешь, Маша?!

В ответ грубый, низкий бас:

– Тише, Дубровский, я не Маша!

Татьяна так полюбила Онегина, что даже побледнела

Грузин поступает в гуманитарный институт и сдает экзамен по литературе. Преподаватель спрашивает, какое произведение ему (абитуриенту) нравится из Пушкина.

– Эвгений Онэгин!

– А наизусть что-нибудь помните из Онегина?

– Да, там, гдэ про кравать…

– ???

– Эвгений, я с крават нэ встану – бэзумно я люблю Татьяну…

На балу. Разговор Татьяны и Онегина:

– А я сегодня ночую дома одна…

– Хорошо, наверное, ночевать дома одной.

– Я буду лежать в постели совсем одна…

– Хорошо, наверное, лежать в постели совсем одной.

– Я буду спать обнаженной…

– Хорошо, наверное, спать обнаженной.

Татьяна, теряя терпение:

– Онегин, а не хотели бы вы мною нетерпеливо овладеть сегодня ночью, когда я буду совершенно одна?

Онегин удивленно:

– Намек понял…

Есть такое выражение «души прекрасные порывы». Так, вот «души» – это глагол.

Оперный театр. Дают «Евгения Онегина». В одном из первых рядов сидит Рабинович с женой. Через некоторое время он засыпает. Его расталкивает жена:

– Пока ты тут спишь, Ленский Онегину послал вызов.

– И что, он таки едет?

– Вовочка, расскажи-ка нам отрывок из «Евгения Онегина». Учил?

– Конечно, Мария Ивановна! «Мой дядя самых честных правил, нечестных тоже правил он…».

Пушкин умел шутить. Эпиграммы, пародии, альбомные записи и шуточные стихотворения поэта

Несчастие Клита[1]

Внук Тредьяковского Клит гекзаметром песенки пишет,

Противу ямба, хорея злобой ужасною дышит;

Мера простая сия все портит, по мнению Клита,

Смысл затмевает стихов и жар охлаждает пиита.

Спорить о том я не смею, пусть он безвинных поносит,

Ямб охладил рифмача, гекзаметры ж он заморозит.

1813 г.

Двум Александрам Павловичам[2]

Романов и Зернов лихой,

Вы сходны меж собою:

Зернов! хромаешь ты ногой,

Романов головою.

Но что, найду ль довольно сил

Сравненье кончить шпицом?

Тот в кухне нос переломил,

А тот под Австерлицем.

1813 г.

Эпиграмма

Арист[3] нам обещал трагедию такую,

Что все от жалости в театре заревут,

Что слезы зрителей рекою потекут.

Мы ждали драму золотую.

И что же? дождались – и, нечего сказать,

Достоинству ее нельзя убавить весу,

Ну, право, удалось Аристу написать

Прежалкую пиесу.

1814 г.

Эпиграмма[4]

(Подражание французскому)

Супругою твоей я так пленился,

Что если б три в удел достались мне,

Подобные во всем твоей жене,

То даром двух я б отдал сатане,

Чтоб третью лишь принять он согласился.

1814 г.

На Рыбушкина[5]

Бывало, прежних лет герой,

Окончив славну брань с противной стороной,

Повесит меч войны средь отческия кущи;

А трагик наш Бурун, скончав чернильный бой,

Повесил уши.

1814 г.

На Пучкову[6]

Пучкова, право, не смешна:

Пером содействует она

Благотворительным газет недельных видам,

Хоть в смех читателям, да в пользу инвалидам.

1814 г.

«Угрюмых тройка есть певцов…»[7]

Угрюмых тройка есть певцов —

Шихматов, Шаховской, Шишков,

Уму есть тройка супостатов —

Шишков наш, Шаховской, Шихматов,

Но кто глупей из тройки злой?

Шишков, Шихматов, Шаховской!

1815 г.

«Известно буди всем, кто только ходит к нам…»[8]

Известно буди всем, кто только ходит к нам:

Ногами не топтать парчового дивана,

Который получил мой праотец Фатам

В дар от персидского султана.

1815 г.

«Заутра с свечкой грошевою…»[9]

Заутра с свечкой грошевою

Явлюсь пред образом святым:

Мой друг! остался я живым,

Но был уж смерти под косою:

Сазонов был моим слугою,

А Пешель – лекарем моим.

1816 г.

Экспромпт на Огареву[10]

В молчанье пред тобой сижу.

Напрасно чувствую мученье,

Напрасно на тебя гляжу:

Того уж верно не скажу,

Что говорит воображенье.

1816 г.

На Пучкову[11]

Зачем кричишь ты, что ты дева,

На каждом девственном стихе?

О, вижу я, певица Ева,

Хлопочешь ты о женихе.

1816 г.

Дяде, назвавшему сочинителя братом[12]

Я не совсем еще рассудок потерял

От рифм бахических, шатаясь на Пегасе,

Я не забыл себя, хоть рад, хотя не рад.

Нет, нет – вы мне совсем не брат;

Вы дядя мне и на Парнасе.

1816 г.

«Больны вы, дядюшка? Нет мочи…»

«Больны вы, дядюшка? Нет мочи,

Как беспокоюсь я! три ночи,

Поверьте, глаз я не смыкал».

«Да, слышал, слышал: в банк играл».

Датируется 1814–1816 г.

«Вот Виля – он любовью дышит…»[13]

Вот Виля – он любовью дышит,

Он песни пишет зло,

Как Геркулес, сатиры пишет,

Влюблен, как Буало.

1816 г.

На гр. А.К. Разумовского[14]

Ax! боже мой, какую

Я слышал весть смешную:

Разумник получил ведь ленту голубую.

– Бог с ним! я недруг никому:

Дай бог и царствие небесное ему.

1816 г.

На Баболовский дворец[15]

Прекрасная! пускай восторгом насладится

В объятиях твоих российский полубог.

Что с участью твоей сравнится?

Весь мир у ног его – здесь у твоих он ног.

1816 г.

«Тошней идиллии и холодней, чем ода …»[16]

Тошней идиллии и холодней, чем ода,

От злости мизантроп, от глупости поэт —

Как страшно над тобой забавилась природа,

Когда готовила на свет.

Боишься ты людей, как черного недуга,

О жалкий образец уродливой мечты!

Утешься, злой глупец! иметь не будешь ты

Ввек ни любовницы, ни друга.

1816 г.

Сравнение[17]

Не хочешь ли узнать, моя драгая,

Какая разница меж Буало и мной?

У Депрео была лишь запятая

А у меня две точки с запятой.

1816 г.

Эпиграмма[18]

(На Карамзина)

«Послушайте: я сказку вам начну

Про Игоря и про его жену,

Про Новгород и Царство Золотое,

А может быть про Грозного царя…»

– И, бабушка, затеяла пустое!

Докончи нам «Илью-богатыря».

1816 г.

Завещание Кюхельбекера

Друзья, простите! Завещаю

Вам все, чем рад и чем богат;

Обиды, песни – все прощаю,

А мне пускай долги простят.

Датируется 1814–1816 гг.

Надпись на стене больницы[19]

Вот здесь лежит больной студент;

Его судьба неумолима.

Несите прочь медикамент:

Болезнь любви неизлечима!

1817 г.

К портрету Каверина[20]

В нем пунша и войны кипит всегдашний жар,

На Марсовых полях он грозный был воитель,

Друзьям он верный друг, красавицам мучитель,

И всюду он гусар.

1817 г.

«Пожарский, Минин, Гермоген…»[21]

Пожарский, Минин, Гермоген,

Или Спасенная Россия.

Слог дурен, темен, напыщен —

И тяжки словеса пустые.

Датируется 1814 – маем 1817 г.

Эпиграмма на смерть стихотворца[22]

Покойник Клит в раю не будет:

Творил он тяжкие грехи.

Пусть бог дела его забудет,

Как свет забыл его стихи!

Датируется маем 1814 – маем 1817 г.

Портрет[23]

Вот карапузик наш, монах,

Поэт, писец и воин;

Всегда, за все, во всех местах

Крапивы он достоин:

С Мартыном поп он записной,

С Фроловым математик;

Вступает Энгельгардт-герой —

И вмиг он дипломатик.

1817 г.

«Я сам в себе уверен…»[24]

Я сам в себе уверен,

Я умник из глупцов,

Я маленький Каверин,

Лицейской Молоствов.

1817 г.

«И останешься с вопросом …»[25]

И останешься с вопросом

На брегу замерзлых вод:

«Мамзель Шредер с красным носом

Милых Вельо не ведет?»

Экспромт относится к зиме 1816/7 г.

На Карамзина[26]

В его «Истории» изящность, простота

Доказывают нам, без всякого пристрастья,

Необходимость самовластья

И прелести кнута.

1818 г.

На Каченовского[27]

Бессмертною рукой раздавленный зоил,

Позорного клейма ты вновь не заслужил!

Бесчестью твоему нужна ли перемена?

Наш Тацит на тебя захочет ли взглянуть?

Уймись – и прежним ты стихом доволен будь,

Плюгавый выползок из гузна Дефонтена!

1818 г.

«Послушай, дедушка, мне каждый раз …»[28]

Послушай, дедушка, мне каждый раз,

Когда взгляну на этот замок Ретлер,

Приходит в мысль: что, если это проза,

Да и дурная?..

1818 г.

История стихотворца

Внимает он привычным ухом

Свист;

Марает он единым духом

Лист;

Потом всему терзает свету

Слух;

Потом печатает – и в Лету

Бух!

1818 г.

Любопытный

– Что ж нового? «Ей-богу, ничего».

– Эй, не хитри: ты верно что-то знаешь.

Не стыдно ли, от друга своего,

Как от врага, ты вечно все скрываешь.

Иль ты сердит: помилуй, брат, за что?

Не будь упрям: скажи ты мне хоть слово…

«Ох! отвяжись, я знаю только то,

Что ты дурак, да это уж не ново».

1819 г.

Добрый человек

Ты прав – несносен Фирс ученый,

Педант надутый и мудреный —

Он важно судит обо всем,

Всего он знает понемногу.

Люблю тебя, сосед Пахом, —

Ты просто глуп, и слава Богу.

1819 г.

На Стурдзу[29]

Холоп венчанного солдата,

Благодари свою судьбу:

Ты стоишь лавров Герострата

И смерти немца Коцебу.

1819 г.

К. А. Б***

Что можем наскоро стихами молвить ей?

Мне истина всего дороже.

Подумать не успев, скажу: ты всех милей;

Подумав, я скажу все то же.

1819 г.

В альбом Сосницкой[30]

Вы съединить могли с холодностью сердечной

Чудесный жар пленительных очей.

Кто любит вас, тот очень глуп, конечно;

Но кто не любит вас, тот во сто раз глупей.

1819 г.

Бакуниной[31]

Напрасно воспевать мне ваши именины

При всем усердии послушности моей;

Вы не милее в день святой Екатерины

Затем, что никогда нельзя быть вас милей.

1819 г.

На Колосову[32]

Все пленяет нас в Эсфири:

Упоительная речь,

Поступь важная в порфире,

Кудри черные до плеч,

Голос нежный, взор любови,

Набеленная рука,

Размалеванные брови

И огромная нога!

1819 г.

Записка к Жуковскому[33]

Раевский, молоденец прежний,

А там уже отважный сын,

И Пушкин, школьник неприлежный

Парнасских девственниц-богинь,

К тебе, Жуковский, заезжали,

Но к неописанной печали

Поэта дома не нашли —

И, увенчавшись кипарисом,

С французской повестью Борисом

Домой уныло побрели.

Какой святой, какая сводня

Сведет Жуковского со мной?

Скажи – не будешь ли сегодня

С Карамзиным, с Карамзиной? —

На всякий случай – ожидаю,

Тронися просьбою моей,

Тебя зовет на чашку чаю

Раевский – слава наших дней.

1819 г.

«За ужином объелся я…»[34]

За ужином объелся я,

А Яков запер дверь оплошно —

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбекерно и тошно.

1819 г.

27 мая 1819[35]

Веселый вечер в жизни нашей

Запомним, юные друзья;

Шампанского в стеклянной чаше

Шипела хладная струя.

Мы пили – и Венера с нами

Сидела, прея, за столом.

Когда ж вновь сядем вчетвером

С <…>, вином и чубуками?

1819 г.

На Аракчеева[36]

В столице он – капрал, в Чугуеве – Нерон:

Кинжала Зандова везде достоин он.

1819 г.

«Мы добрых граждан позабавим…»[37]

Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столпа

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

1819 г.

Ты и я[38]

Ты богат, я очень беден;

Ты прозаик, я поэт;

Ты румян, как маков цвет,

Я, как смерть, и тощ и бледен.

Не имея в век забот,

Ты живешь в огромном доме;

Я ж средь горя и хлопот

Провожу дни на соломе.

Ешь ты сладко всякий день,

Тянешь вина на свободе,

И тебе нередко лень

Нужный долг отдать природе;

Я же с черствого куска,

От воды сырой и пресной

Сажен за сто с чердака

За нуждой бегу известной.

Окружен рабов толпой,

С грозным деспотизма взором,

Афедрон ты жирный свой

Подтираешь коленкором;

Я же грешную дыру

Не балую детской модой

И Хвостова жесткой одой,

Хоть и морщуся, да тру.

1820 г.

К портрету Чаадаева

Он вышней волею небес

Рожден в оковах службы царской;

Он в Риме был бы Брут[39], в Афинах Периклес,

А здесь он – офицер гусарской.

1820 г.

К портрету Вяземского

Судьба свои дары явить желала в нем,

В счастливом баловне соединив ошибкой

Богатство, знатный род – с возвышенным умом

И простодушие – с язвительной улыбкой.

1820 г.

На Аракчеева[40]

Всей России притеснитель,

Губернаторов мучитель

И Совета он учитель,

А царю он – друг и брат.

Полон злобы, полон мести,

Без ума, без чувств, без чести,

Кто ж он? Преданный без лести,

<…> грошевой солдат

Датируется 1817–1820 гг.

Записка к Жуковскому[41]

Штабс-капитану, Гёте, Грею,

Томсону, Шиллеру привет!

Им поклониться честь имею,

Но сердцем истинно жалею,

Что никогда их дома нет.

Датируется 1817–1820 гг.

«Аптеку позабудь ты для венков лавровых…»[42]

Аптеку позабудь ты для венков лавровых

И не мори больных, но усыпляй здоровых.

1820 г.

«Когда б писать ты начал сдуру…»

Когда б писать ты начал сдуру,

Тогда б наверно ты пролез

Сквозь нашу тесную цензуру,

Как внидешь в царствие небес.

1820 г.

Черная шаль[43]

Гляжу, как безумный, на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль.

Когда легковерен и молод я был,

Младую гречанку я страстно любил;

Прелестная дева ласкала меня,

Но скоро я дожил до черного дня.

Однажды я созвал веселых гостей;

Ко мне постучался презренный еврей;

«С тобою пируют (шепнул он) друзья;

Тебе ж изменила гречанка твоя».

Я дал ему злата и проклял его

И верного позвал раба моего.

Мы вышли; я мчался на быстром коне;

И кроткая жалость молчала во мне.

Едва я завидел гречанки порог,

Глаза потемнели, я весь изнемог…

В покой отдаленный вхожу я один…

Неверную деву лобзал армянин.

Не взвидел я света; булат загремел…

Прервать поцелуя злодей не успел.

Безглавое тело я долго топтал

И молча на деву, бледнея, взирал.

Я помню моленья… текущую кровь…

Погибла гречанка, погибла любовь!

С главы ее мертвой сняв черную шаль,

Отер я безмолвно кровавую сталь.

Мой раб, как настала вечерняя мгла,

В дунайские волны их бросил тела.

С тех пор не целую прелестных очей,

С тех пор я не знаю веселых ночей.

Гляжу, как безумный, на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль.

1820 г.

На Каченовского[44]

Хаврониос! ругатель закоснелый,

Во тьме, в пыли, в презренье поседелый,

Уймись, дружок! к чему журнальный шум

И пасквилей томительная тупость?

Затейник зол, с улыбкой скажет глупость.

Невежда глуп, зевая, скажет ум.

1820 г.

«Как брань тебе не надоела…»

Как брань тебе не надоела?

Расчет короток мой с тобой:

Ну, так! я празден, я без дела,

А ты бездельник деловой.

1820 г.

Эпиграмма (на гр. Ф.И. Толстого)[45]

В жизни мрачной и презренной

Был он долго погружен,

Долго все концы вселенной

Осквернял развратом он.

Но, исправясь понемногу,

Он загладил свой позор,

И теперь он – слава богу —

Только что картежный вор.

1820 г.

Нимфодоре Семеновой[46]

Желал бы быть твоим, Семенова, покровом,

Или собачкою постельною твоей,

Или поручиком Барковым, —

Ах, он поручик! ах, злодей!

1820 г.

Про себя[47]

Великим быть желаю,

Люблю России честь,

Я много обещаю —

Исполню ли? Бог весть!

1820 г.

Приятелю[48]

Не притворяйся, милый друг,

Соперник мой широкоплечий!

Тебе не страшен лиры звук,

Ни элегические речи.

Дай руку мне: ты не ревнив,

Я слишком ветрен и ленив,

Твоя красавица не дура;

Я вижу все и не сержусь:

Она прелестная Лаура,

Да я в Петрарки не гожусь.

1821 г.

«Князь Г. со мною не знаком…»[49]

Князь Г. со мною не знаком.

Я не видал такой негодной смеси;

Составлен он из подлости и спеси,

Но подлости побольше спеси в нем.

В сраженьи трус, в трактире он бурлак,

В передней он подлец, в гостиной он дурак.

1821 г.

Христос воскрес

Христос воскрес, моя Ревекка!

Сегодня следуя душой

Закону бога-человека,

С тобой целуюсь, ангел мой.

А завтра к вере Моисея

За поцелуй я, не робея,

Готов, еврейка, приступить —

И даже то тебе вручить,

Чем можно верного еврея

От православных отличить.

1821 г.

«Хоть, впрочем, он поэт изрядный…»[50]

«Хоть, впрочем, он поэт изрядный,

Эмилий человек пустой».

– «Да ты чем полон, шут нарядный?

А, понимаю: сам собой;

Ты полон дряни, милый мой!»

1821 г.

Эпиграмма[51]

Лечись – иль быть тебе Панглосом,

Ты жертва вредной красоты —

И то-то, братец, будешь с носом,

Когда без носа будешь ты.

1821 г.

«Тадарашка в вас влюблен…»[52]

Тадарашка в вас влюблен,

И для ваших ножек,

Говорят, заводит он

Род каких-то дрожек.

Нам приходит не легко;

Как неосторожно!

Ох! на дрожках далеко

Вам уехать можно.

1821 г.

На Каченовского

Клеветник без дарованья,

Палок ищет он чутьем,

А дневного пропитанья

Ежемесячным враньем[53].

1821 г.

Эпиграмма[54]

(На А.А. Давыдову)

Оставя честь судьбе на произвол,

Давыдова, живая жертва фурий,

От малых лет любила чуждый пол<,>

И вдруг беда! казнит ее Меркурий,

Раскаяться приходит ей пора,

Она лежит, глаз пухнет понемногу,

Вдруг лопнул он: что ж дама? – «Слава богу!

Все к лучшему: вот новая дыра!»

1821 г.

Баратынскому[55]

Я жду обещанной тетради:

Что ж медлишь, милый трубадур!

Пришли ее мне, Феба ради,

И награди тебя Амур.

1822 г.

На А.А. Давыдову[56]

Иной имел мою Аглаю

За свой мундир и черный ус,

Другой за деньги – понимаю,

Другой за то, что был француз,

Клеон – умом ее стращая,

Дамис – за то, что нежно пел.

Скажи теперь, мой друг Аглая,

За что твой муж тебя имел?

1822 г.

«У Кларисы денег мало…»

У Кларисы денег мало,

Ты богат – иди к венцу:

И богатство ей пристало,

И рога тебе к лицу.

1822 г.

На Ланова[57]

Бранись, ворчи, болван болванов,

Ты не дождешься, друг мой Ланов,

Пощечин от руки моей.

Твоя торжественная рожа

На бабье гузно так похожа,

Что только просит киселей.

1822 г.

«Вот муза, резвая болтунья …»[58]

Вот муза, резвая болтунья,

Которую ты столь любил.

Раскаялась моя шалунья,

Придворный тон ее пленил;

Ее всевышний осенил

Своей небесной благодатью —

Она духовному занятью

Опасной жертвует игрой.

Не удивляйся, милый мой,

Ее израильскому платью, —

Прости ей прежние грехи

И под заветною печатью

Прими опасные стихи.

1822 г.

Жалоба[59]

Ваш дед портной, ваш дядя повар,

А вы, вы модный господин, —

Таков об вас народный говор,

И дива нет – не вы один.

Потомку предков благородных,

Увы, никто в моей родне

Не шьет мне даром фраков модных

И не варит обеда мне.

1823 г.

К Сабурову[60]

Сабуров, ты оклеветал

Мои гусарские затеи,

Как я с Кавериным гулял,

Бранил Россию с Молоствовым,

С моим Чадаевым читал,

Как, все заботы отклоня,

Провел меж ими год я круглый,

Но Зубов не прельстил меня

Своею задницею смуглой.

1823 г.

Разговор Фотия с гр. Орловой[61]

«Внимай, что я тебе вещаю:

Я телом евнух, муж душой».

– Но что ж ты делаешь со мной?

«Я тело в душу превращаю».

1823 г.

Гр. Орловой-Чесменской[62]

Благочестивая жена

Душою богу предана,

А грешной плотию

Архимандриту Фотию.

1823 г.

На Фотия

Полу-фанатик, полу-плут;

Ему орудием духовным

Проклятье, меч, и крест, и кнут.

Пошли нам, господи, греховным,

Поменьше пастырей таких, —

Полу-благих, полу-святых.

1823 г.

«Лизе страшно полюбить…»

Лизе страшно полюбить.

Полно, нет ли тут обмана?

Берегитесь – может быть,

Эта новая Диана

Притаила нежну страсть —

И стыдливыми глазами

Ищет робко между вами,

Кто бы ей помог упасть.

1824 г.

«Тимковский царствовал – и все твердили вслух…»[63]

Тимковский царствовал – и все твердили вслух,

Что в свете не найдешь ослов подобных двух.

Явился Бируков, за ним вослед Красовский:

Ну право, их умней покойный был Тимковский!

1824 г.

«Полу-милорд, полу-купец…»[64]

Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец.

1824 г.

«Певец-Давид был ростом мал …»[65]

Певец-Давид был ростом мал,

Но повалил же Голиафа,

Который был и генерал,

И, побожусь, не ниже графа.

1824 г.

«Не знаю где, но не у нас…»[66]

Не знаю где, но не у нас,

Достопочтенный лорд Мидас,

С душой посредственной и низкой, —

Чтоб не упасть дорогой склизкой,

Ползком прополз в известный чин

И стал известный господин.

Еще два слова об Мидасе:

Он не хранил в своем запасе

Глубоких замыслов и дум;

Имел он не блестящий ум,

Душой не слишком был отважен;

Зато был сух, учтив и важен.

Льстецы героя моего,

Не зная, как хвалить его,

Провозгласить решились тонким…

1824 г.

«Вот Хвостовой покровитель…»[67]

Вот Хвостовой покровитель,

Вот холопская душа,

Просвещения губитель,

Покровитель Бантыша!

Напирайте, бога ради,

На него со всех сторон!

Не попробовать ли сзади?

Там всего слабее он.

1824 г.

«Охотник до журнальной драки…»[68]

Охотник до журнальной драки,

Сей усыпительный зоил

Разводит опиум чернил

Слюнею бешеной собаки.

1824 г.

«Лихой товарищ наших дедов…»

Лихой товарищ наших дедов,

Он друг Венеры и пиров,

Он на обедах – бог обедов,

В своих садах – он бог садов.

1824 г.

«Наш друг Фита, Кутейкин в эполетах…»[69]

Наш друг Фита, Кутейкин в эполетах,

Бормочет нам растянутый псалом:

Поэт Фита, не становись Фертом!

Дьячок Фита, ты Ижица в поэтах!

1825 г.

«Сказали раз царю, что наконец…»[70]

Сказали раз царю, что наконец

Мятежный вождь, Риэго, был удавлен.

«Я очень рад, – сказал усердный льстец, —

От одного мерзавца мир избавлен».

Все смолкнули, все потупили взор,

Всех рассмешил проворный приговор.

Риэго был пред Фердинандом грешен,

Согласен я. Но он за то повешен.

Пристойно ли, скажите, сгоряча

Ругаться нам над жертвой палача?

Сам государь такого доброхотства

Не захотел улыбкой наградить:

Льстецы, льстецы! старайтесь сохранить

И в подлости осанку благородства.

1825 г.

Ода[71]

Его сият. гр. Д. И. Хвостову

Султан ярится[72]. Кровь Эллады

И peзвo cкачет[73], и кипит.

Открылись грекам древни клады[74],

Трепещет в Стиксе лютый Пит[75].

И се – летит продерзко судно

И мещет громы обоюдно.

Се Бейрон, Феба образец.

Притек, но недуг быстропарный[76],

Строптивый и неблагодарный

Взнес смерти на него резец.

Певец бессмертный и маститый,

Тебя Эллада днесь зовет

На место тени знаменитой,

Пред коей Цербер днесь ревет.

Как здесь, ты будешь там сенатор,

Как здесь, почтенный литератор,

Но новый лавр тебя ждет там,

Где от крови земля промокла:

Перикла лавр, лавр Фемистокла;

Лети туда, Хвостов наш! сам.

Вам с Бейроном шипела злоба,

Гремела и правдива лесть.

Он лорд – граф ты! Поэты оба!

Се, мнится, явно сходство есть. —

Никак! Ты с верною супругой[77]

Под бременем Судьбы упругой

Живешь в любви – и наконец

Глубок он, но единобразен,

А ты глубок, игрив и разен,

И в шалостях ты впрям певец.

А я, неведомый Пиита,

В восторге новом воспою

Во след Пиита знаменита

Правдиву похвалу свою,

Моляся кораблю бег ущу,

Да Бейрона он узрит кущу[78],

И да блюдут твой мирный сон[79]

Нептун, Плутон, Зевс, Цитерея,

Гебея, Псиша, Крон, Астрея,

Феб, Игры, Смехи, Вакх, Харон.

1825 г.

Приятелям[80]

Враги мои, покамест я ни слова…

И, кажется, мой быстрый гнев угас;

Но из виду не выпускаю вас

И выберу когда-нибудь любого:

Не избежит пронзительных когтей,

Как налечу нежданный, беспощадный.

Так в облаках кружится ястреб жадный

И сторожит индеек и гусей.

1825 г.

Совет

Поверь: когда слепней и комаров

Вокруг тебя летает рой журнальный,

Не рассуждай, не трать учтивых слов,

Не возражай на писк и шум нахальный:

Ни логикой, ни вкусом, милый друг,

Никак нельзя смирить их род упрямый.

Сердиться грех – но замахнись и вдруг

Прихлопни их проворной эпиграммой.

1825 г.

«Напрасно ахнула Европа…»[81]

Напрасно ахнула Европа,

Не унывайте, не беда!

От петербургского потопа

Спаслась «Полярная Звезда».

Бестужев, твой ковчег на бреге!

Парнаса блещут высоты;

И в благодетельном ковчеге

Спаслись и люди и скоты.

1825 г.

Прозаик и поэт

О чем, прозаик, ты хлопочешь?

Давай мне мысль какую хочешь:

Ее с конца я завострю,

Летучей рифмой оперю,

Взложу на тетиву тугую,

Послушный лук согну в дугу,

А там пошлю наудалую,

И горе нашему врагу!

1825 г.

Жив, жив курилка![82]

Как! жив еще Курилка журналист?

– Живехонек! все так же сух и скучен,

И груб, и глуп, и завистью размучен,

Все тискает в свой непотребный лист —

И старый вздор, и вздорную новинку.

– Фу! надоел Курилка журналист!

Как загасить вонючую лучинку?

Как уморить Курилку моего?

Дай мне совет. – Да… плюнуть на него.

1825 г.

Литературное известие[83]

В Элизии Василий Тредьяковский

(Преострый муж, достойный много хвал)

С усердием принялся за журнал.

В сотрудники сам вызвался Поповский,

Свои статьи Елагин обещал;

Курганов сам над критикой хлопочет,

Блеснуть умом» Письмовник» снова хочет;

И, говорят, на днях они начнут,

Благословясь, сей преполезный труд, —

И только ждет Василий Тредьяковский,

Чтоб подоспел Михайло Каченовский.

1825 г.

Ex ungue leonem[84]

Недавно я стихами как-то свистнул

И выдал их без подписи моей;

Журнальный шут о них статейку тиснул,

Без подписи ж пустив ее, злодей.

Но что ж? Ни мне, ни площадному шуту

Не удалось прикрыть своих проказ:

Он по когтям узнал меня в минуту,

Я по ушам узнал его как раз.

1825 г.

«Словесность русская больна…»[85]

Словесность русская больна.

Лежит в истерике она

И бредит языком мечтаний,

И хладный между тем зоил

Ей Каченовский застудил

Теченье месячных изданий.

1825 г.

Соловей и кукушка[86]

В лесах, во мраке ночи праздной,

Весны певец разнообразный

Урчит, и свищет, и гремит;

Но бестолковая кукушка,

Самолюбивая болтушка,

Одно куку свое твердит,

И эхо вслед за нею то же.

Накуковали нам тоску!

Хоть убежать. Избавь нас, боже,

От элегических куку!

1825 г.

Движение[87]

Движенья нет, сказал мудрец брадатый.

Другой смолчал и стал пред ним ходить.

Сильнее бы не мог он возразить;

Хвалили все ответ замысловатый.

Но, господа, забавный случай сей

Другой пример на память мне приводит:

Ведь каждый день пред нами солнце ходит,

Однако ж прав упрямый Галилей.

1825 г.

«Воспитанный под барабаном…»[88]

Воспитанный под барабаном,

Наш царь лихим был капитаном:

Под Австерлицем он бежал,

В двенадцатом году дрожал,

Зато был фрунтовой профессор!

Но фрунт герою надоел —

Теперь коллежский он асессор

По части иностранных дел!

1825 г.

На трагедию гр. Хвостова, изданную с портретом Колосовой[89]

Подобный жребий для поэта

И для красавицы готов:

Стихи отводят от портрета,

Портрет отводит от стихов.

1825 г.

«От многоречия отрекшись добровольно…»[90]

От многоречия отрекшись добровольно,

В собранье полном слов не вижу пользы я;

Для счастия души, поверьте мне, друзья,

Иль слишком мало всех, иль одного довольно.

1825 г.

«Нет ни в чем вам благодати…»[91]

Нет ни в чем вам благодати;

С счастием у вас разлад:

И прекрасны вы некстати

И умны вы невпопад.

1825 г.

«Твое соседство нам опасно…»[92]

Твое соседство нам опасно,

Хоть мило, может быть, оно —

Так утверждаю не напрасно

И доказать не мудрено.

Твой дом, учтивая беседа

И шутки с желчью пополам

Напоминают живо нам

И впрямь «Опасного соседа».

1825 г.

Нравоучительные четверостишия[93]

1. Равновесие

О мирный селянин! в твоем жилище нет

Ни злата, ни сребра; но ты счастлив стократно:

С любовью, с дружбой ты проводишь дни приятно,

А в городе и шум, и пыль, и стук карет!

2. Верное предсказание

«Пройдет ли мой недуг?» – лев у осла спросил;

Осел ответствовал: «О царь, сильнейший в мире!

Когда ты не умрешь, то будешь жив, как был» —

Два раза два – четыре.

3. Справедливость пословицы

Одна свеча избу лишь слабо освещала;

Зажгли другую, – что ж? изба светлее стала.

Правдивы древнего речения слова:

Ум хорошо, а лучше два.

4. Мстительность[94]

Пчела ужалила медведя в лоб.

Она за соты мстить обидчику желала;

Но что же? умерла сама, лишившись жала.

Какой удел того, кто жаждет мести? – Гроб.

5. Непоколебимость

«Познай, светлейший лев, смятения вину, —

Рек слон, – в народе бунт! повсюду шум и клики!»

«Смирятся, – лев сказал, – лишь гривой я тряхну!»

Опасность не страшна для мощного владыки.

6. Сила и слабость

Орел бьет сокола, а сокол бьет гусей;

Страшатся щуки крокодила;

От тигра гибнет волк, а кошка ест мышей.

Всегда имеет верх над слабостию сила.

7. Лебедь и гусь

Над лебедем желая посмеяться,

Гусь тиною его однажды замарал;

Но лебедь вымылся и снова белым стал. —

Что делать, если кто замаран?.. Умываться.

8. Мартышка[95]

Мартышка, с юных лет прыжки свои любя,

И дряхлая еще сквозь обручи скакала;

Что ж вышло из того? – лишь ноги изломала.

Поэт! на старости побереги себя!

9. Общая судьба

Во ржи был василек прекрасный,

Он взрос весною, летом цвел

И наконец увял в дни осени ненастной.

Вот смертного удел!

10. Безвредная ссора

За кость поссорились собаки,

Но, поворчавши, унялись

И по домам спокойно разошлись.

Бывают ссоры и без драки.

11. Закон природы

Фиалка в воздухе свой аромат лила,

А волк злодействовал в пасущемся народе;

Он кровожаден был, фиалочка – мила:

Всяк следует своей природе.

1826 г.

К Баратынскому[96]

Стих каждый в повести твоей

Звучит и блещет, как червонец.

Твоя чухоночка, ей-ей,

Гречанок Байрона милей,

А твой зоил прямой чухонец.

1825 г.

К Е.Н. Вульф[97]

Вот, Зина, вам совет: играйте,

Из роз веселых заплетайте

Себе торжественный венец —

И впредь у нас не разрывайте

Ни мадригалов, ни сердец.

1826 г.

К Вяземскому[98]

Так море, древний душегубец,

Воспламеняет гений твой?

Ты славишь лирой золотой

Нептуна грозного трезубец.

Не славь его. В наш гнусный век

Седой Нептун земли союзник.

На всех стихиях человек —

Тиран, предатель или узник.

1826 г.

Из письма к Великопольскому[99]

С тобой мне вновь считаться довелось,

Певец любви то резвый, то унылый;

Играешь ты на лире очень мило,

Играешь ты довольно плохо в штос.

Пятьсот рублей, проигранных тобою,

Наличные свидетели тому.

Судьба моя сходна с твоей судьбою;

Сейчас, мой друг, увидишь почему.

1826 г.

Кж. Урусовой[100]

Не веровал я троице доныне:

Мне бог тройной казался все мудрен;

Но вижу вас и, верой одарен,

Молюсь трем грациям в одной богине.

1826 г.

Эпиграмма

Из антологии

Лук звенит, стрела трепещет,

И, клубясь, издох Пифон;

И твой лик победой блещет,

Бельведерский Аполлон!

Кто ж вступился за Пифона,

Кто разбил твой истукан?

Ты, соперник Аполлона,

Бельведерский Митрофан.

1827 г.

«Твои догадки – сущий вздор…»[101]

Твои догадки – сущий вздор:

Моих стихов ты не проникнул.

Я знаю, ты картежный вор,

Но от вина ужель отвыкнул?

Датируется 1821–1827 гг.

Русскому Геснеру[102]

Куда ты холоден и cyx!

Как слог твой чопорен и бледен!

Как в изобретеньях ты беден!

Как утомляешь ты мой слух!

Твоя пастушка, твой пастух

Должны ходить в овчинной шубе:

Ты их морозишь налегке!

Где ты нашел их: в шустер-клубе

Или на Красном кабачке?

1827 г.

В альбом Павлу Вяземскому[103]

Душа моя Павел,

Держись моих правил:

Люби то-то, то-то,

Не делай того-то.

Кажись, это ясно.

Прощай, мой прекрасный.

1827 г.

Эпиграмма на Шаликова[104]

Князь Шаликов, газетчик наш печальный,

Элегию семье своей читал,

А казачок огарок свечки сальной

Перед певцом со трепетом держал.

Вдруг мальчик наш заплакал, запищал.

«Вот, вот с кого пример берите, дуры!» —

Он дочерям в восторге закричал. —

«Откройся мне, о милый сын натуры,

Ах! что слезой твой осребрило взор?»

А тот ему: «Мне хочется на двор».

1827 г.

Послание к великопольскому сочинителю «Сатиры на игроков»[105]

Так элегическую лиру

Ты променял, наш моралист,

На благочинную сатиру?

Хвалю поэта – дельно миру!

Ему полезен розги свист. —

Мне жалок очень твой Арист:

С каким усердьем он молился

И как несчастливо играл!

Вот молодежь: погорячился,

Продулся весь и так пропал!

Дамон твой человек ужасный.

Забудь его опасный дом,

Где, впрочем, сознаюся в том,

Мой друг, ты вел себя прекрасно:

Ты никому там не мешал,

Ариста нежно утешал,

Давал полезные советы

И ни рубля не проиграл.

Люблю: вот каковы поэты!

А то, уча безумный свет,

Порой грешит и проповедник.

Послушай, Персиев наследник,

Рассказ мой:

Некто, мой сосед,

В томленьях благородной жажды,

Хлебнув кастальских вод бокал,

На игроков, как ты, однажды

Сатиру злую написал

И другу с жаром прочитал.

Ему в ответ его приятель

Взял карты, молча стасовал,

Дал снять, и нравственный писатель

Всю ночь, увы! понтировал.

Тебе знаком ли сей проказник?

Но встреча с ним была б мне праздник:

Я с ним готов всю ночь не спать

И до полдневного сиянья

Читать моральные посланья

И проигрыш его писать.

1828 г.

В.С. Филимонову при получении поэмы его «Дурацкий колпак»[106]

Вам музы, милые старушки,

Колпак связали в добрый час,

И, прицепив к нему гремушки,

Сам Феб надел его на вас.

Хотелось в том же мне уборе

Пред вами нынче щегольнуть

И в откровенном разговоре,

Как вы, на многое взглянуть;

Но старый мой колпак изношен,

Хоть и любил его поэт;

Он поневоле мной заброшен:

Не в моде нынче красный цвет.

Итак, в знак мирного привета,

Снимая шляпу, бью челом,

Узнав философа-поэта

Под осторожным колпаком.

1828 г.

«Не смею вам стихи Баркова…»[107]

Не смею вам стихи Баркова

Благопристойно перевесть,

И даже имени такого

Не смею громко произнесть!

1828 г.

Е.П. Полторацкой[108]

Когда помилует нас бог,

Когда не буду я повешен,

То буду я у ваших ног,

В тени украинских черешен.

1829 г.

К бюсту завоевателя[109]

Напрасно видишь тут ошибку:

Рука искусства навела

На мрамор этих уст улыбку,

А гнев на хладный лоск чела.

Недаром лик сей двуязычен.

Таков и был сей властелин:

К противочувствиям привычен,

В лице и в жизни арлекин.

1829 г.

Эпиграмма[110]

Журналами обиженный жестоко,

Зоил Пахом печалился глубоко;

На цензора вот подал он донос;

Но цензор прав, нам смех, зоилу нос.

Иная брань, конечно, неприличность,

Нельзя писать: Такой-то де старик,

Козел в очках, плюгавый клеветник,

И зол и подл: все это будет личность.

Но можете печатать, например,

Что господин парнасский старовер

(В своих статьях) бессмыслицы оратор,

Отменно вял, отменно скучноват,

Тяжеловат и даже глуповат;

Тут не лицо, а только литератор.

1829 г.

«Поэт-игрок, о Беверлей-Гораций…»[111]

Поэт-игрок, о Беверлей-Гораций,

Проигрывал ты кучки ассигнаций,

И серебро, наследие отцов,

И лошадей, и даже кучеров —

И с радостью на карту б, на злодейку,

Поставил бы тетрадь своих стихов,

Когда б твой стих ходил хотя в копейку.

1829 г.

Эпиграмма[112]

Там, где древний Кочерговский

Над Ролленем опочил,

Дней новейших Тредьяковский

Колдовал и ворожил:

Дурень, к солнцу став спиною,

Под холодный Вестник свой

Прыскал мертвою водою,

Прыскал ижицу живой.

1829 г.

«Как сатирой безымянной…»[113]

Как сатирой безымянной

Лик зоила я пятнал,

Признаюсь: на вызов бранный

Возражений я не ждал.

Справедливы ль эти слухи?

Отвечал он? Точно ль так?

В полученье оплеухи

Расписался мой дурак?

1829 г.

«Счастлив ты в прелестных дурах…»[114]

Счастлив ты в прелестных дурах,

В службе, в картах и в пирах;

Ты St.-Priest в карикатурах,

Ты Нелединский в стихах;

Ты прострелен на дуэле,

Ты разрублен на войне, —

Хоть герой ты в самом деле,

Но повеса ты вполне.

1829 г.

«Надеясь на мое презренье…»[115]

Надеясь на мое презренье,

Седой зоил меня ругал,

И, потеряв уже терпенье,

Я эпиграммой отвечал.

Укушенный желаньем славы,

Теперь, надеясь на ответ,

Журнальный шут, холоп лукавый,

Ругать бы также стал. – О нет!

Пусть он, как бес перед обедней,

Себе покоя не дает:

Лакей, сиди себе в передней,

А будет с барином расчет.

1829 г.

Сапожник[116]

Притча

Картину раз высматривал сапожник

И в обуви ошибку указал;

Взяв тотчас кисть, исправился художник.

Вот, подбочась, сапожник продолжал:

«Мне кажется, лицо немного криво…

А эта грудь не слишком ли нага?»…

Тут Апеллес прервал нетерпеливо:

«Суди, дружок, не свыше сапога!»

Есть у меня приятель на примете:

Не ведаю, в каком бы он предмете

Был знатоком, хоть строг он на словах,

Но черт его несет судить о свете:

Попробуй он судить о сапогах!

1829 г.

Эпиграмма[117]

Седой Свистов! ты царствовал со славой;

Пора, пора! сложи с себя венец:

Питомец твой младой, цветущий, здравый,

Тебя сменит, великий наш певец!

Се: внемлет мне маститый собеседник,

Свершается судьбины произвол,

Является младой его наследник:

Свистов II вступает на престол!

1829 г.

Эпиграмма[118]

Мальчишка Фебу гимн поднес.

«Охота есть, да мало мозгу.

А сколько лет ему, вопрос?» —

«Пятнадцать». – «Только-то? Эй, розгу!»

За сим принес семинарист

Тетрадь лакейских диссертаций,

И Фебу вслух прочел Гораций,

Кусая губы, первый лист.

Отяжелев, как от дурмана,

Сердито Феб его прервал

И тотчас взрослого болвана

Поставить в палки приказал.

1829 г.

Собрание насекомых[119]

Какие крохотны коровки!

Есть, право, менее булавочной головки.

Крылов

Мое собранье насекомых

Открыто для моих знакомых:

Ну, что за пестрая семья!

За ними где ни рылся я!

Зато какая сортировка!

Вот ** – божия коровка,

Вот **** – злой паук,

Вот и ** – российский жук,

Вот ** – черная мурашка,

Вот ** – мелкая букашка.

Куда их много набралось!

Опрятно за стеклом и в рамах

Они, пронзенные насквозь,

Рядком торчат на эпиграммах.

1829 г.

Труд[120]

Миг вожделенный настал:

окончен мой труд многолетний.

Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?

Или, свой подвиг свершив, я стою,

как поденщик ненужный,

Плату приявший свою, чуждый работе другой?

Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи,

Друга Авроры златой, друга пенатов святых?

1830 г.

Царскосельская статуя[121]

Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила.

Дева печально сидит, праздный держа черепок.

Чудо! не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой;

Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит.

1830 г.

Рифма

Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея.

Феб, увидев ее, страстию к ней воспылал.

Нимфа плод понесла восторгов влюбленного бога;

Меж говорливых наяд, мучась, она родила

Милую дочь. Ее прияла сама Мнемозина.

Резвая дева росла в хоре богинь-аонид,

Матери чуткой подобна, послушна памяти строгой,

Музам мила; на земле Рифмой зовется она.

1830 г.

Отрок[122]

Невод рыбак расстилал по брегу студеного моря;

Мальчик отцу помогал. Отрок, оставь рыбака!

Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы:

Будешь умы уловлять, будешь помощник царям.

1830 г.

На перевод Илиады[123]

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи;

Старца великого тень чую смущенной душой.

1830 г.

«Глухой глухого звал к суду судьи глухого…»[124]

Глухой глухого звал к суду судьи глухого,

Глухой кричал: «Моя им сведена корова!» —

«Помилуй, – возопил глухой тому в ответ, —

Сей пустошью владел еще покойный дед».

Судья решил: «Чтоб не было разврата,

Жените молодца, хоть девка виновата».

1830 г.

«Не то беда, что ты поляк…»[125]

Не то беда, что ты поляк:

Костюшко лях, Мицкевич лях!

Пожалуй, будь себе татарин, —

И тут не вижу я стыда;

Будь жид – и это не беда;

Беда, что ты Видок Фиглярин.

1830 г.

Эпиграмма[126]

Не то беда, Авдей Флюгарин,

Что родом ты не русский барин,

Что на Парнасе ты цыган,

Что в свете ты Видок Фиглярин:

Беда, что скучен твой роман.

1830 г.

К переводу Илиады[127]

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,

Боком одним с образцом схож и его перевод.

1830 г.

Надпись к воротам Екатерингофа[128]

Хвостовым некогда воспетая дыра!

Провозглашаешь ты природы русской скупость,

Самодержавие Петра

И Милорадовича глупость.

1834 г.

«В Академии наук…»[129]

В Академии наук

Заседает князь Дундук.

Говорят, не подобает

Дундуку такая честь;

Почему ж он заседает?

Потому что <…> есть.

1835 г.

«К кастрату раз пришел скрыпач…»

К кастрату раз пришел скрыпач,

Он был бедняк, а тот богач.

«Смотри, сказал певец без<…>, —

Мои алмазы, изумруды —

Я их от скуки разбирал.

А! кстати, брат, – он продолжал, —

Когда тебе бывает скучно,

Ты что творишь, сказать прошу».

В ответ бедняга равнодушно:

– Я? я <…> себе чешу.

1835 г.

Из письма к Яковлеву

Смирдин меня в беду поверг;

У торгаша сего семь пятниц на неделе,

Его четверг на самом деле

Есть после дождичка четверг.

1836 г.

«Коль ты к Смирдину войдешь…»[130]

Коль ты к Смирдину войдешь,

Ничего там не найдешь,

Ничего ты там не купишь,

Лишь Сенковского толкнешь

Иль в Булгарина наступишь.

1836 г.

Канон в честь М.И. Глинки[131]

Пой в восторге, русский хор,

Вышла новая новинка.

Веселися, Русь! наш Глинка —

Уж не Глинка, а фарфор!

За прекрасную новинку

Славить будет глас молвы

Нашего Орфея Глинку

От Неглинной до Невы.

В честь толь славныя новинки

Грянь, труба и барабан,

Выпьем за здоровье Глинки

Мы глинтвеину стакан.

Слушая сию новинку,

Зависть, злобой омрачась,

Пусть скрежещет, но уж Глинку

Затоптать не может в грязь.

1836 г.

Моя эпитафия

Здесь Пушкин погребен; он с музой молодою,

С любовью, леностью провел веселый век,

Не делал доброго, однако ж был душою,

Ей-богу, добрый человек.

А.С. Пушкин

Список основной литературы

1) Пушкин А. С. «Собрание сочинений в 10 томах». – 1974 г.

2) Анекдоты из жизни Пушкина. – М., 1899.

3) Барзас, В. Анекдотическая история русской литературы / В.Барзас // Нева. – 2001. – № 9. – С. 154–176.

4) Болебрух, А. Русский исторический анекдот ХVIII – первой половины ХIХ века. – 300 исторических анекдотов/ Сост. А. Г. Болебрух. – Днепропетровск: 1992.

5) Вересаев, В. Пушкин в жизни: сист. свод подлинных свидетельств современников в 2 томах / В. В. Вересаев. – М.: Сов. писатель, 1936.

6) Вересаев, В. Спутники Пушкина / В. В. Вересаев. – М.: Сов. писатель, 1937.

7) Волков, Г. Мир Пушкина: личность, мировоззрение, окружение / Г. Волков. – М.: Мол. гвардия, 1989.

8) Гроссман, Л. Этюды о Пушкине/ Л. И. Гроссман. – М.: Мол. гвардия, 1923.

9) Интернет-ресурсы любителей анекдотов.

10) Казанцев, В. От Александра Сергеевича до Сергея Александровича: литературные курьезы // Москва. – 1996. – № 8. – С. 110–126.

11) Курганова, Е. «У нас была и есть устная литература…»: русский литературный анекдот конца ХVIII – начала ХIX века / Е. Курганова. – М.: Сов. писатель, 1991.

12) Немзер, А. Пушкин, вслушивающийся в смех жизни… / А. Немзер// Знание-сила. – 1993. – № 2. – С. 62–86.

13) Новиков, В. Пушкин. Опыт доступного повествования. Фрагменты/ В. Л. Новиков// Новый мир. – 2014. – № 3. – С. 7 – 61.

14) Разговоры Пушкина/ Сост. С. Гессен, Л. Модзалевский, послеслов. А. Г. Никитин. – Репринт, воспроизведение издания 1929 года. – М.: Политиздат, 1991.

15) Русский литературный анекдот конца XVIII – начала XIX века / Сост. Е. Курганова и Н. Охотина. – М.: Худож. лит., 1990.

16) Хармс, Д. Старуха: рассказы, сцены, повесть/ Д. Хармс. – М.: СП «Юнона», 1991.

Примечания

1

Первая из известных эпиграмм Пушкина. Адресат – друг Кюхельбекер. Написана гекзаметром – размером эпических произведений Античности.

2

Эпиграмма на Александра I, сравненного автором с его тезкой по имени и отчеству, помощником гувернера лицея А.П. Зерновым.

3

Арист – Кюхельбекер.

4

Перевод эпиграммы Ж.Б. Руссо (1670–1741), являющейся переводом эпиграммы голландского поэта Иоанна Секунда (Ян Эверардс, 1511–1536), писавшего на латыни.

5

Рыбушкин Михаил Сампсонович (1792–1849) – казанский писатель, автор трагедии «Иоанн, или Взятие Казани», опубликованной в 1814 г. Неумелая защита драматурга против критической статьи стала поводом эпиграммы. В публикации эпиграммы в 1815 г. Пушкин заменил заглавие безличным «Эпиграмма».

6

Пучкова Екатерина Наумовна (1792–1867) – писательница, взывавшая о помощи инвалидам в газете «Русский инвалид». Тема льготников была остра и 2 века назад. Эпиграмма датируется концом 1814 – началом 1815 г.

7

Эпиграмма посвящена членам литературного общества «Беседа любителей русского слова». Запись в дневнике Пушкина 10 декабря 1815.

8

Единственный уцелевший фрагмент философического романа в прозе «Фатама, или Разум человеческий» написанного в манере сказок Вольтера.

9

Эпиграмма на лицейского врача Франца Осиповича Пешеля. Сазонов Константин – лицейский дядька, оказавшийся серийным убийцей. Написана после его ареста 18 марта 1816 г.

10

Экспромт посвящен Елизавете Сергеевне Огаревой (1786–1880). Ей посвящали стихи также Дмитриев и Вяземский.

11

Эпиграмма на стихи Пучковой в газете «Русский инвалид», дважды в четырех строках назвавшей себя девой.

12

Дяде, назвавшему сочинителя братом. Пятистишие Пушкина из его письма к дяде Василию Львовичу от 22 декабря 1816 г., включавшееся Пушкиным в рукописные лицейские сборники.

13

Эпиграмма эписериала о Кюхельбекере, все делающем невпопад. Силач Геркулес и любовник 50 дочерей Феспия прославился не силой сатирического дара, так же, как не любовными победами, поэт-сатирик с интимным увечьем Буало.

14

Алексей Кириллович Разумовский – министр народного просвещения (с 1810-го по 1816 г.), Организатор репетиций открытия лицея, чтения Пушкиным стихов на переходном экзамене и ряда запрещений и унизительных ограничений для лицеистов.

15

В Малом царском дворце близ селения Баболово проходили свидания Александра I с дочерью придворного банкира барона Вельо Софьей (1793–1840 гг.)

16

Обращено к Кюхельбекеру после ссоры. В ответ Кюхельбекер написал «Разуверение», где признал себя виновником этой ссоры («Я расторг святые узы»). Поэты помирились и вышли из лицея друзьями (стихотворение Пушкина «Разлука», 1817 г.)

17

Стихотворная шутка основана на известном физическом недостатке поэта Буало.

18

Написана по поводу сообщения в «Сыне Отечества» (март 1816 г.) о подготовке к изданию «Истории Государства Российского» Карамзина.

19

Экспромт Пушкина мелом на дощечке кровати Ивана Пущина в больнице перед выпуском из лицея, известный по его «Воспоминаниям о Пушкине» (Записки о Пушкине, М., 1956).

20

Каверин Петр Павлович (1794–1855) – бывший студент Геттингенского университета, в 1816 г. поручик дислоцировавшегося в Царском Селе лейб-гвардии Гусарского полка, впоследствии член Союза благоденствия.

21

Эпиграмме посвящена поэме Ширинского-Шихматова «Пожарский, Минин, Гермоген, или Спасенная Россия» (1807).

22

Шутка, посвященная В.К. Кюхельбекеру.

23

Эпиграмма посвящена гувернеру и учителю рисования Сергею Гавриловичу Чирикову, известному стихотворством бывшему секретарем медико-филантропического комитета (поэтом и писцом). Мартын – Мартын Степанович Пилецкий-Урбанович, надзиратель лицея, ушедший из лицея после демонстрации лицеистов, возглавленной Пушкиным. Фролов Степан Степанович – надзиратель по учебной части, отличавшийся невежеством. Энгельгардт Егор Антонович (1775–1862) – последний при Пушкине директор лицея (с 1816 г.).

24

Каверин Петр Павлович и Молоствов Памфамир Христофорович – гусары, друзья Пушкина.

25

По словам Пущина («Записках о Пушкине») – обращение Пушкина к Есакову на прогулке в саду у пруда. Софья Вельо – старшая дочь придворного банкира – героиня поля брани Пушкинских эпиграмм с 1816 г.

26

Ценя Карамзина как собирателя исторических материалов, Пушкин осуждал его тенденциозное комментирование исторических фактов.

27

Эпиграмма на статью Каченовского против Карамзина. Поэт вспомнил зоилу «Ответ» – эпиграмму на него И. Дмитриева 1806 года:

Нахальство, Аристарх, таланту не замена:

Я буду все поэт, тебе наперекор!

А ты – останешься все тот же крохобор,

Плюгавый выползок из гузна Дефонтена

Наш Тацит – Карамзин. Аббат Дефонтен – оппонент Вольтера. Концовка эпиграммы Дмитриева – буквальный перевод сатиры Вольтера «Le pauvre diable» («Бедняга»).

28

Критика белого стиха «Тленности» Жуковского:

Послушай, дедушка: мне каждый раз,

Когда взгляну на этот замок Ретлер,

Приходит в мысль: что, если то ж случится

И с нашей хижиной?

Жуковский над шуткой «смеялся, но не уверил Пушкина, что это стихи» (Л. Пушкин). «Пушкин в воспоминаниях современников», М., 1950.

29

Стурдза Александр Скарлатович (1791–1854) – дипломат и публицист – написал по поручению Александра I («венчанного солдата»), «Записку о настоящем положении Германии». Призывал университеты Германии, как рассадники идей революции отдать под надзор полиции, вызвав бурю негодования. Опасаясь за свою жизнь, вернулся в Россию. Герострат (IV в. до н. э.) сжег храм Дианы в Эфесе, чтобы обессмертить свое имя. Август Коцебу – немецкий писатель и агент русского правительства, убит немецким студентом Карлом Зандом 23 марта 1819 г.

30

Сосницкая Елена Яковлевна (1800–1855) – оперная и драматическая актриса. По воспоминаниям современника, холодная «кокетка, любила, чтобы все влюблялись в нее и ухаживали». Экспромт Пушкина в ее альбом.

31

Бакунина Екатерина Павловна (1795–1869), юношеская любовь поэта, посвятившего ей цикл элегий 1816 г.

32

Эпиграмма на актрису Колосову Александру Михайловну (1802–1880) дошла до дебютантки петербургской сцены и вызвала ссору между ней и поэтом. Стихи 1821 г. «Катенину» («Кто мне пришлет ее портрет…») считаются попыткой примирения с ней, но, по мнению Чугунного Козьмы, юный поэт созрел для крупных женщин и талантов. Александра Колосова стала блестящей комической актрисой.

33

Оставленная Пушкиным у Жуковского шутка по поводу изменений Жуковского в его стихотворении «Певец во стане русских воинов» (1812). Повесть «Борис» А. Сент-Ипполита (1797–1881) издана в Париже в 1819 г.

34

Шутка по поводу желудочного расстройства Жуковского, по его словам, усугубленного приходом Кюхельбекера, вышла далеко за пределы стола и взбесила Кюхельбекера, потребовавшего дуэли (П.И. Бартенев, Пушкин в южной России, М., 1914). На этой первой дуэли Пушкин стрелял в воздух и друзья помирились: «Мне бой знаком – люблю я звук мечей…» Однако не все 13 его дуэлей были таковы.

35

Экспромт по просьбе приятеля Пушкина П. Каверина, его подруги и его гостей М. Щербинина и Олсуфьева в память о вечере.

36

Именем Нерона Аракчеев удостоен за казни 18 августа 1819 г. восставших в Чугуеве военных поселенцев. О Занде – в комментарии эпиграммы «На Стурдзу…»

37

Перевод лозунга Французской революции:

Et des boyaux du dernier prêtre

Serrons le cou du dernier roi

(И кишками последнего попа // Сдавим шею последнего короля) из завещания аббата-атеиста Мелье (нач. XVIII в.) в форме полемики в первой строке с литератором Лагарпом, осуждавшем находивших это забавным.

38

Сатира на Александра I. Граф Хвостов Дмитрий Иванович (1757–1835) – плодовитый поэт, ветеран бранного поля пушкинских эпиграмм почти со времен войны 1812 г.

39

Брут Люций Юний (VI в. до н. э.), по словам римского историка Тита Ливия, – «основатель римской свободы». Периклес – Перикл – демократ, госдеятель Афин (V в. до н. э.), при нем расцвели литература и искусство.

40

Совет – Государственный совет. Без лести предан – девиз герба Аракчеева, придуманный им. Последний стих о любовнице Аракчеева, Настасье Минкиной (убитой в 1825 г. дворовыми за ее жестокость) производит всесильного временщика на должность порученца деспота в юбке.

41

Записка-шутка, оставленная Пушкиным в двери штабс-капитана Отечественной войны 1812 г., автора «Певца во стане русских воинов» и переводчика Жуковского, которого он не застал дома.

42

Эпиграмму относят к врачу Евстафию Петровичу Рудыковскому (1784–1851), в путешествии Раевских и Пушкина на Кавказ и Крым лечившего лихорадку Пушкина, заболевшего после купанья в Днепре в мае 1820 г.

43

Написанное осенью 1820 г. в Кишиневе, стихотворение благодаря музыке А.Н. Верстовского стало популярнейшим романсом. Долгое время считалось, что Пушкин использовал какую-то молдавскую песню, Исследования показали обратное: известная молдавская песня – перевод пушкинского стихотворения, сделанный К. Негруци в 1837 г

«Черная шаль» – не лирико-драматический романс, а пародия на баллады Жуковского с их романтическими ужасами и убийствами. Нарочитость подчеркивается гротескностью приемов, нагнетанием ужасов, театральностью жестов, пестротой «национального состава» действующих лиц. Не случайно в XIX в. получил наибольшее распространение в мещанской среде как один из «жестоких романсов».

44

Эпиграмма на редактора «Вестника Европы», грека по присхождению М. Каченовского (1775–1842), предполагаемого Пушкиным автора враждебных рецензий на «Руслана и Людмилу».

45

Граф Федор Иванович Толстой (1782–1846) – двоюродный дед Льва Толстого, по его словам человек «необыкновенный, преступный и привлекательный». Известный дуэлянт, убивший несколько человек, картежный шулер, в первом кругосветном плавании русских моряков (1803–1806) Крузенштерна Ф. Толстой был высажен за разврат на Алеутские острова, получив от Грибоедова прозвище «алеут» в «Горе от ума». Эпиграмма последовала после сплетни Толстого о том, что поэта (ранее дружного с ним) якобы высекли в тайной канцелярии за «Гаврилиаду».

46

Нимфодора Семенова (1787/8 – 1876) – оперная певица, сестра знаменитой трагической актрисы Екатерины Семеновой, обязанная успехом своей красоте. Поручик Барков Дмитрий Николаевич (1796–1850) – офицер Лейб-гвардии егерского полка, известный театрал, переводчик оперных либретто, театральный рецензент.

47

Автоэпиграмма – этот термин, читатель, Чугунный Козьма вводит, чтобы уравновесить литературу с изоискусством, давно имеющим в своей терминологии автопортрет.

48

Стихи обращены к знакомому Пушкина по Кишиневу Николаю Степановичу Алексееву. Твоя красавица – М.Е. Эйхфельд. Лаура – возлюбленная Петрарки, в XIV в. воспетая в его сонетах. Строка «Нельзя ль найти подруги нежной» – цитата из послания Баратынского «Коншину», опубликованного накануне.

49

Адресат эпиграммы неизвестен.

50

Эпиграмма критику «Руслана и Людмилы», возможно, адресату эпиграммы «Как брань тебе не надоела…» (1820). В первой редакции эпиграммы Эмилий – Людмилин – намек на автора «Руслана и Людмилы».

51

Панглос – персонаж повести Вольтера «Кандид», лишившийся носа от сифилиса.

52

Обращение к М.Е. Эйхфельд. Тадарашка – Т.Е. Крупенский, вдохновитель стихотворения «Раззевавшись от обедни…»

53

Ежемесячное вранье – журнал «Вестник Европы», издаваемый М. Каченовским.

54

Фамилия Давыдовой введена редакцией Академического издания по догадке.

55

Переписка Пушкина с Баратынским этого периода к нам не дошла.

56

Посылая эпиграмму брату 24 января 1822 г., Пушкин писал: «Если хочешь, вот тебе еще эпиграмма, которую ради Христа не распускай, в ней каждый стих – правда».

57

Ланов Иван Николаевич – чиновник, сослуживец Пушкина в Кишиневе. Эпиграмма – результат ссор Пушкина с Лановым – прилипла к «торжественной» физиономии навечно, как и следующая оплеуха в пятой главе «Онегина»:

И отставной советник Флянов,

Тяжелый сплетник, старый плут,

Обжора, взяточник и шут.

58

Черновое посвящение «Гавриилиады» кому-то из друзей Пушкина, вероятно Вяземскому: Стих «Придворный тон ее пленил» сопоставим с текстом поэта в письме к Вяземскому от 1 сентября 1822 г.: «Посылаю тебе поэму в мистическом роде – я стал придворным», – намек на двор Александра I с процветанием мистицизма.

59

Эпиграмма на Дмитрия Петровича Северина (1791–1865), дипломата из свиты Александра I. По словам А.И. Тургенева, он сказал посетившему его ссыльному поэту, старому знакомому, чтобы он «не ходил к нему; обошелся с ним мерзко, и африканец едва не поколотил его» («Остафьевский архив князей Вяземских», т. II, СПб. 1899).

60

Сабуров – офицер лейб-гвардии гусарского полка, стоявшего в Царском Селе. Каверин, Молоствов, Чадаев, Зубов – лейб-гусары.

61

Гр. Орловой-Чесменской. На Фотия. Фотий (1792–1838) – настоятель новгородского Юрьева монастыря, с 1822 – архимандрит, покровительствуемый графиней Орловой.

62

Гр. Орлова-Чесменская (1785–1848) – дочь командовавшего флотом в Турецкой кампании Алексея Орлова, ставшего Орловым-Чесменским после победы в Чесменском сражении (1770).

63

Эпиграмма на трех цензоров.

64

Эпиграмма на новороссийского генерал-губернатора гр. Михаила Семеновича Воронцова (1782–1856), Воронцов был сыном русского посла в Лондоне и имел материальный интерес в операциях Одесского порта.

65

Эпиграмме придана аналогия конфликта Пушкина с его начальником с борьбой Давида с великаном Голиафом (Библия, Цар. 17.).

66

Эпиграмма на М.С. Воронцова.

67

Эпиграмма на кн. А.Н. Голицына в связи с его скандальной отставкой Голицына. Хвостова, Александра Петровна (1765–1853), была в 1823 г. удалена из Петербурга за организацию собраний изуверской секты хлыстовского типа.

68

Эпиграмма на автора статьи «Второй разговор между классиком и издателем «Бахчисарайского фонтана» в редактируемом Каченовским «Вестнике Европы». За подписью N под статьей скрывался М.А. Дмитриев.

69

Шутка на переложение псалмов, которые полковник Федор Николаевич Глинка печатал в журналах за подписью Ф (фита). Кутейкин – семинарист из комедии Фонвизина «Недоросль».

70

Эпиграмма на Воронцова. Царь – Александр I. Риэго – вождь испанской революции 1820–1823 гг., казненный 7 ноября 1823 г. Фердинанд VII (1784–1833) – испанский король.

71

Пародия на оды Хвостова, Петрова, Дмитриева, адресована на архаические формы в стихах современных ему поэтов – Кюхельбекера, Рылеева, воспроизводя устаревший стиль одописцев.

72

Подражание г. Петрову, знаменитому нашему лирику.

73

Слово, употребленное весьма счастливо Вильгельмом Карловичем Кюхельбекером в стихотворном его письме к г. Грибоедову.

74

Под словом «клады» должно разуметь правдивую ненависть нынешних Леонидов, Ахиллесов и Мильтиадов к жестоким чалмоносцам.

75

Г. Питт, знаменитый английский министр и известный противник Свободы.

76

Горячка.

77

Графиня Хвостова, урожденная княжна Горчакова, достойная супруга маститого нашего Певца. Во многочисленных своих стихотворениях везде называет он ее Темирою (см. последн. замеч. в оде «Заздравный кубок»).

78

Подражание его высокопр. действ. тайн. сов. Ив. Ив. Дмитриеву, знаменитому другу гр. Хвостова:

К тебе я руки простирал

Уже из отческия кущи,

Взирая на суда бегущи.

79

Здесь поэт, увлекаясь воображением, видит уже Великого нашего лирика, погруженного в сладкий сон и приближающегося к берегам благословенной Эллады. Нептун усмиряет пред ним продерзкие волны; Плутон исходит из преисподней бездны, дабы узреть того, кто ниспошлет ему в непродолжительном времени богатую жатву теней поклонников Лжепророка; Зевес улыбается ему с небес; Цитерея (Венера) осыпает цветами своего любимого певца; Геба подъемлет кубок за здравие его; Псиша, в образе Ипполита Богдановича, ему завидует; Крон удерживает косу, готовую разить; Астрея предчувствует возврат своего царствования; Феб ликует; Игры, Смехи, Вакх и Харон веселою толпою следуют за судном нашего бессмертного Пииты.

80

Эпиграмма адресована политическим противникам Пушкина. Слово «приятель» употреблялось Пушкиным и в другом значении, например, в письме Пушкина к Рылееву 1825 г. «нашим приятелем» назван Александр I).

81

Погибший в Петербурге в наводнении 7 ноября 1824 г. тираж альманаха «Полярная звезда» (на 1825 г.) был вновь отпечатан и вышел в свет в марте 1825 г. Писатель-декабрист Александр Александрович Бестужев (1797–1837) – издатель этого альманаха вместе с Рылеевым.

82

В письме от 3 марта 1825 г. Эпиграмма Пушкина на заметку, напечатанную в «Вестнике Европы» редактора-издателя Каченовского в 1825 под псевдонимом Юст Веридиков, за которым скрывался не он, как думали Плетнев и Пушкин, а видимо, М.А. Дмитриев. Плетнев писал Пушкину: «Каченовский все хлопочет о «Кавказском пленнике», а его, бедного, уж нет и в лавках».

83

Эпиграмма на Каченовского, героя предыдущей эпиграммы – «Как! жив еще курилка журналист…» Пародия на рекламные объявления (в прозе) о готовящихся к изданию журналах, печатавшиеся под заголовком «Литературное известие». Эпиграмма 1825 г., остававшаяся в рукописи, оглашена поэтом в 1829. Письмовник (1769) – издание Курганова, состоящее из грамматики с поговорками и пословицами, историческими анекдотами – любимым жанром деда Козьмы Пруткова.

84

По когтям льва (узнают) (лат.)

Пушкин писал Вяземскому: «Вот еще эпиграмма на Благонамеренного, который, говорят, критиковал моих «Приятелей» (письмо 1825), о заметке издателя журнала «Благонамеренный» А.Е. Измайлова («Благонамеренный») – «Дело от безделья…» со словами: «Страшно, очень страшно! Более же всего напугало меня то, что у господина сочинителя есть когти!» Автором заметки был Н.Ф. Остолопов.

85

Эпиграмма на современную литературу: модные романтические элегии и скучные журналы («Вестник Европы» издателя Каченовского).

86

Эпиграмма на модные унылые элегии. Прочтя «Соловья и кукушку» Баратынский писал Пушкину: «Как ты отделал элегиков в своей эпиграмме! Тут и мне достается, да и поделом; я прежде тебя спохватился и в одной ненапечатанной пьесе говорю, что стало очень приторно: Вытье жеманное поэтов наших лет». (Акад. изд. Собр. соч. Пушкина, т. XIII)

87

Переложение анекдота античной философии о споре Зенона Элейского (V в. до н. э.) с Антисфеном или Диогеном). Мудрец брадатый Зенон считал, что движение «есть только название, данное целому ряду одинаковых положений, из которых каждое отдельно взятое есть покой». Оппонент апеллировал к демонстрации движения.

88

Воспитанный, под барабаном – Александр I. Коллежский асессор – мелкий чиновник. Эпиграмма Пушкина на потерю престижа Александра I в международной политике на петербургской конференции европейских держав в феврале 1825 г.

89

Эпиграмма на перевод Д. Хвостова «Андромахи» Расина, изданный с портретом актрисы Колосовой в роли Гермионы.

90

Шутка, связанная с отказом Пушкина от подписки на издание словаря русского языка.

91

Мадригал, построенный на каламбуре: благодать – Анна, – относят к Анне Николаевне Вульф.

92

К неустановленному соседу Пушкина по Михайловскому. «Опасный сосед» – поэма В.Л. Пушкина.

93

Написаны Пушкиным совместно с Языковым, гостившим у него летом 1826 в Тригорском. Четверостишия – пародиями на «Апологи» старого поэта-моралиста И. Дмитриева, облеченных в басенную форму.

94

Пародия на «Мщение пчелы»:

Обиду мстя, пчела

В обидчика вонзила жало

– И возгордилася? – Нимало:

На язве умерла.

95

Пародия на аполог Дмитриева «Чадолюбивая мать»:

Мартышка, с нежностью дитя свое любя, Без отдыха его ласкала, тормошила; И что же? наконец в объятьях задушила. Мать слабая! Поэт! остереги себя.

96

Повесть – поэма Баратынского «Эда». Зоил – Булгарин, напечатавший в «Северной пчеле», как считал Пушкин, «неприличную статейку» о ней.

97

Обращение к Евпраксии Николаевне Вульф, которая «ненавидела мадригальные стихи и весьма мало отвечала на любезности своих собеседников» (Сочинения Пушкина, изд. П. В. Анненкова, т. VII, СПб., 1857).

98

Ответ на стихотворение Вяземского «Море», вызван неверным слухом о декабристе-эмигранте Н.И. Тургеневе, приговоренном к смертной казни заочно. О нем писал Пушкин Вяземскому 14 августа 1826 г., посылая стихотворение: «Правда ли, что Николая Тургенева привезли на корабле в Петербург? Вот каково море наше хваленое!»). Т. о., в эпиграммах Пушкина досталось и Нептуну.

99

К нему также было обращено шутливое «Послание к Великопольскому» в 1828 г.

100

Красавица-княжна Урусова Софья Александровна (1804–1889), стала фавориткой Николая I, а затем княгиней Радзивилл. Мадригал – перевод стихотворения Вольтера (1759).

101

Эпиграмма на неизвестного, принявшего на свой счет строки о Ф.И. Толстом в послании «Чаадаеву» (1821): «Отвыкнул от вина и стал картежный вор».

102

Геснер Соломон (1730–1788) – швейцарский поэт, автор идиллий в прозе. Адресат эпиграммы неясен. В копии стихотворения из III отделения рукой Бенкендорфа вписано: «На Федорова». Но идиллии плодовитого журналиста и литератора Б.М. Федорова неизвестны. О Геснере говорит автор книги идиллий В.И. Панаев (1820 г). Оба имени связаны с пародиями и публицистикой Козьмы Пруткова.

103

Написано шестилетнему сыну П.А. Вяземского.

104

Совместный экспромт Пушкина и Баратынского 15 мая на завтраке у Погодина, «по случаю рассказанного анекдота». Кн. Шаликов, Петр Иванович (1768–1852) – издатель «Дамского журнала» и редактор официальной газеты «Московские ведомости», писатель-сентименталист, всеобщая мишень эпиграмм и карикатур.

105

Великопольский Иван Ермолаевич (1797–1868), офицер-поэт. Герой «Сатиры на игроков» (подобно герою «Пиковой дамы») проигрался и сошел с ума. Зная азартность его автора, Пушкин написал шутливое послание, напечатанное в «Северной пчеле». Персиев наследник – ироническое обращение к страстному картежнику Великопольскому, в «Сатире на игроков» которого упомянут римский сатирик-моралист Персий Флакк (I в.).

106

Филимонов Владимир Сергеевич (1787–1858) – поэт и беллетрист. Послал Пушкину две первые части своей поэмы «Дурацкий колпак», Филимонов, написав на книге: А.С. Пушкину —

Вы в мире славою гремите;

Поэт! в лавровом вы венке

Певцу безвестному простите:

Я к вам являюсь – в колпаке

СПб. Марта 22. 1828.

107

Д.Н. Барков, бывший член «Зеленой лампы», поэт, однофамилец поэта XVIII в. И. Баркова, автора непечатных произведений.

108

Экспромт, приписанный в письме А. Керн к ее сестре («Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников», Л. 1936).

109

Обращено к бюсту Александра I работы (с натуры в октябре 1820 в Варшаве) датского скульптора Бертеля Торвальдсена (1770–1844) и сопровождено заметкой: «Торвальдсен, делая бюст известного человека, удивлялся странному разделению лица, впрочем прекрасного – верх нахмуренный, грозный, низ же – выражающий всегдашнюю улыбку. – Это не нравилось Торвальдсену. Questa é una bruta fgura («Вот грубая физиономия» – итал.)». Существует рисунок Пушкина, изобразившего по памяти бюст.

110

Эпиграмма на М. Каченовского с его доносом на цензора, разрешившего к печати статью якобы с не литературными, а личными выпадами.

111

Ответ на послание Великопольского Пушкину со строками:

Глава «Онегина» вторая

Съезжала скромно на тузе

Беверлей – герой мелодрамы Сорена «Беверлей» (1768), страстный игрок.

112

Эпиграмма на Каченовского, лидера по числу сатирических посвящений Пушкина. Шарль Роллен (1661–1741) – историк, автор «Древней истории» в 13 томах, переводимой Тредьяковским. У Пушкина Тредьяковский – древний Кочерговский, а Каченовский – дней новейших Тредьяковский.

113

Эпиграммы Пушкина на Каченовского вызвали отклик «Вестника Европы»: в статье о «Полтаве» сказано, что Пушкин «ударился в язвительные стишонки и ругательства». Поэт направил очередную эпиграмму на редактора против него. Сатирой безымянной – Пушкин ни в одной из напечатанных эпиграмм прямо Каченовского не называл.

114

Считается дружеской эпиграммой на офицера Руфина Ивановича Дорохова (ум. в 1852 г.), известного повесу и дуэлянта, писавшего стихи и рисовавшего, встречавшегося с Пушкиным на Кавказе. St.-Priest – гр. Сен-При, Эммануил Карлович (1806–1828), карикатурист. Нелединский – кн. Нелединский-Мелецкий, Юрий Александрович (1752–1828), поэт, автор сентиментальных подражаний народным песням.

115

Эпиграмма последовала за фразой критика Николая Ивановича Надеждина (1804–1856) в его статье о «Полтаве»: «…ежели певцу Полтавы вздумается швырнуть в меня эпиграммой – то это будет для меня незаслуженное удовольствие». Пушкин ему это удовольствие предоставил. Седой зоил – Каченовский.

116

Эпиграмма на Н. И. Надеждина, вызванная его статьей против «Полтавы». Эпиграмма воспроизводит рассказ Плиния Старшего (знаменитого римского писателя I в.) в книге «Естественная история» о величайшем греческом живописце древности Апеллесе (IV в. до н. э.).

117

Эпиграмма на Надеждина, критика и стихотворца: его стихи, печатавшиеся в «Вестнике Европы» (1828) страдали косноязычием. Хвостов в свое время оказывал молодому Надеждину покровительство.

118

Эпиграмма на Надеждина, выступившего с грубыми выпадами против «Полтавы» («Вестник Европы», 1829). Лакейские диссертации – ученые статьи Надеждина в «Вестнике Европы».

119

Эпиграмма на современных литераторов. Печаталась Пушкиным с заменой фамилий звездочками по числу слогов в них. Автограф до нас не дошел. В копиях фамилии подставлены по-разному. В Академическом издании – это Глинка, Каченовский, Свиньин, Олин(?), Раич(?).

120

Стихотворение связано с окончанием «Евгения Онегина».

121

Напечатано первой среди четырех «Анфологических эпиграмм» («Царскосельская статуя», «Отрок», «Рифма», «Труд») в последнем выпуске альманаха «Северные цветы» 1832 г. в память умершего 14 января 1831 г. Дельвига, издателя альманаха.

122

Стихотворение о судьбе М. Ломоносова.

123

На перевод «Илиады». «Илиада» – древнегреческая эпическая поэма Гомера (IX–VIII вв. до н. э.) Написана на основе преданий о Троянской войне (XIII в.) гекзаметром (ок. 15 700 стихов).

124

Вольное подражание эпиграмме французского поэта Пелисона (1624–1693) «Трое глухих» в статье Пушкина «Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений» (1830).

125

Эпиграмма – ответ на фельетон Булгарина «Анекдот» («Северная пчела», 1830) с оскорбительной выходкой «иноземца» на рецензию «туземцев» его романа «Дмитрий Самозванец». Видок Фиглярин – Фаддей Булгарин. Видок – нашумевший деятель частного сыска Франции, вышедший из преступной среды.

126

Новое прозвище Булгарина в эпиграммном эпосе Пушкиным связано с фактом перемены Булгариным польского подданства на русское.

127

Написано за месяц до двустишия «На перевод Илиады». Гомер был слеп, а Гнедич – крив – каламбурная история Илиады в России в эпиграмме после выхода эпоса зачеркнута Пушкиным в рукописи.

128

Четверостишие записано Пушкиным дневнике 3 мая 1834 г. Стихотворение Хвостова «Майское гулянье в Екатерингофе 1824 г. Графу Милорадовичу» издано отдельной книгой.

129

Кн. Дондуков-Корсаков Михаил Александрович (1792? – 1869) – невежественный глава цензурного комитета, назначен вице-президентом Академии наук по протекции президента Уварова, связанного с ним порочными отношениями.

130

Экспромт – пародия на посвящение А.Е. Измайлова Смирдину:

Когда к вам не придешь,

То литераторов всегда у вас найдешь,

И в умной дружеской беседе

Забудешь иногда, ей-ей, и об обеде

Писатель гр. Соллогуб, зайдя в ноябре 1836 вместе с Пушкиным в книжную лавку Смирдина, симпровизировал эпиграмму «Коль ты к Смирдину войдешь…» (4 стиха), которую Пушкин «с необыкновенной живостью» заключил: «Иль в Булгарина наступишь». (Соллогуб В.А. Воспоминания, М. – Л., 1931.)

131

Куплеты – коллективный экспромт на обеде у А. Всеволожского 13 декабря 1836 по поводу премьеры оперы Глинки «Иван Сусанин» 27 ноября 1836 в Петербурге. Музыка сочинена кн. В.Ф. Одоевским. I куплет сочинен гр. М. Вильегорским, II – Вяземским, III – Жуковским и IV – Пушкиным – последние строки поэта – стихи с музыкой были тут же изданы (по цензурному разрешению 15 декабря).

Content

Лора Мягкова
Весёлый Пушкин, или Прошла любовь, явилась муза…

К читателю

Пушкин в литературных анекдотах, диалогах и цитатах современников

Даниил Хармс Анекдоты о Пушкине

Даниил Хармс Пушкин и Гоголь

Владимир Пятницкий, Наталья Доброхотова-Майкова Веселые ребята. Литературные анекдоты

Наталья Доброхотова-Майкова Вместо послесловия к первому иллюстрированному изданию «Веселых ребят»

Устные народные анекдоты о Пушкине

Устные народные анекдоты с героями произведений Пушкина

Пушкин умел шутить. Эпиграммы, пародии, альбомные записи и шуточные стихотворения поэта

Несчастие Клита

Двум Александрам Павловичам

Эпиграмма

Эпиграмма

На Рыбушкина

На Пучкову

«Угрюмых тройка есть певцов…»

«Известно буди всем, кто только ходит к нам…»

«Заутра с свечкой грошевою…»

Экспромпт на Огареву

На Пучкову

Дяде, назвавшему сочинителя братом

«Больны вы, дядюшка? Нет мочи…»

«Вот Виля – он любовью дышит…»

На гр. А.К. Разумовского

На Баболовский дворец

«Тошней идиллии и холодней, чем ода …»

Сравнение

Эпиграмма

Завещание Кюхельбекера

Надпись на стене больницы

К портрету Каверина

«Пожарский, Минин, Гермоген…»

Эпиграмма на смерть стихотворца

Портрет

«Я сам в себе уверен…»

«И останешься с вопросом …»

На Карамзина

На Каченовского

«Послушай, дедушка, мне каждый раз …»

История стихотворца

Любопытный

Добрый человек

На Стурдзу

К. А. Б***

В альбом Сосницкой

Бакуниной

На Колосову

Записка к Жуковскому

«За ужином объелся я…»

27 мая 1819

На Аракчеева

«Мы добрых граждан позабавим…»

Ты и я

К портрету Чаадаева

К портрету Вяземского

На Аракчеева

Записка к Жуковскому

«Аптеку позабудь ты для венков лавровых…»

«Когда б писать ты начал сдуру…»

Черная шаль

На Каченовского

«Как брань тебе не надоела…»

Эпиграмма (на гр. Ф.И. Толстого)

Нимфодоре Семеновой

Про себя

Приятелю

«Князь Г. со мною не знаком…»

Христос воскрес

«Хоть, впрочем, он поэт изрядный…»

Эпиграмма

«Тадарашка в вас влюблен…»

На Каченовского

Эпиграмма

Баратынскому

На А.А. Давыдову

«У Кларисы денег мало…»

На Ланова

«Вот муза, резвая болтунья …»

Жалоба

К Сабурову

Разговор Фотия с гр. Орловой

Гр. Орловой-Чесменской

На Фотия

«Лизе страшно полюбить…»

«Тимковский царствовал – и все твердили вслух…»

«Полу-милорд, полу-купец…»

«Певец-Давид был ростом мал …»

«Не знаю где, но не у нас…»

«Вот Хвостовой покровитель…»

«Охотник до журнальной драки…»

«Лихой товарищ наших дедов…»

«Наш друг Фита, Кутейкин в эполетах…»

«Сказали раз царю, что наконец…»

Ода

Приятелям

Совет

«Напрасно ахнула Европа…»

Прозаик и поэт

Жив, жив курилка!

Литературное известие

Ex ungue leonem

«Словесность русская больна…»

Соловей и кукушка

Движение

«Воспитанный под барабаном…»

На трагедию гр. Хвостова, изданную с портретом Колосовой

«От многоречия отрекшись добровольно…»

«Нет ни в чем вам благодати…»

«Твое соседство нам опасно…»

Нравоучительные четверостишия

1. Равновесие

2. Верное предсказание

3. Справедливость пословицы

4. Мстительность

5. Непоколебимость

6. Сила и слабость

7. Лебедь и гусь

8. Мартышка

9. Общая судьба

10. Безвредная ссора

11. Закон природы

К Баратынскому

К Е.Н. Вульф

К Вяземскому

Из письма к Великопольскому

Кж. Урусовой

Эпиграмма

«Твои догадки – сущий вздор…»

Русскому Геснеру

В альбом Павлу Вяземскому

Эпиграмма на Шаликова

Послание к великопольскому сочинителю «Сатиры на игроков»

В.С. Филимонову при получении поэмы его «Дурацкий колпак»

«Не смею вам стихи Баркова…»

Е.П. Полторацкой

К бюсту завоевателя

Эпиграмма

«Поэт-игрок, о Беверлей-Гораций…»

Эпиграмма

«Как сатирой безымянной…»

«Счастлив ты в прелестных дурах…»

«Надеясь на мое презренье…»

Сапожник

Эпиграмма

Эпиграмма

Собрание насекомых

Труд

Царскосельская статуя

Рифма

Отрок

На перевод Илиады

«Глухой глухого звал к суду судьи глухого…»

«Не то беда, что ты поляк…»

Эпиграмма

К переводу Илиады

Надпись к воротам Екатерингофа

«В Академии наук…»

«К кастрату раз пришел скрыпач…»

Из письма к Яковлеву

«Коль ты к Смирдину войдешь…»

Канон в честь М.И. Глинки

Моя эпитафия

Список основной литературы

Примечания