Шаманаева Ирина

Странный век Фредерика Декарта

Странный век Фредерика Декарта

Воспоминания Мишеля Декарта,

написанные им для профессора

Коллеж де Франс Жана-Мари Оксеруа.

Ла-Рошель, июнь 1952 г.

Мое имя – Мишель Декарт, мне семьдесят шесть лет. За вычетом четырех лет, что я был на войне, всю жизнь я прожил в этом самом доме номер 14 по улице Монкальм в Ла-Рошели, департамент Приморская Шаранта, старинный регион Пуату–Шаранта. До войны я служил управляющим типографии, потом на паях купил ее, и лишь недавно удалился от дел, уступив свою долю сыну. За всю жизнь я перемарал достаточно бумаги, хоть все это были чужие мысли, чужие слова.

Теперь попробую подыскать свои… Ваша просьба, профессор, тронула меня сильнее, чем я дал вам понять во время нашей встречи. Рад, что вас не обескуражил мой сдержанный прием. Что поделаешь, я провинциал до мозга костей. Я упрям, недоверчив и, в конце концов, уже немолод. Больше всего на свете я ценю предсказуемость смены времен года, рутину дней, постоянство убеждений, незыблемость обычаев. Когда мне предлагают сделать что-то, ломающее привычную последовательность дел, я машинально говорю «нет», хотя потом почти всегда об этом жалею.

Надеюсь, вы не держите обиды на старика, для которого перейти оживленную улицу – уже событие. Признаюсь еще кое в чем. Сначала я не принял вас всерьез. Очень уж вы не похожи на университетских профессоров времен моей юности. В назначенный час я ждал вас, стоя у окна. И когда вы подъехали на новеньком «рено», бойко выскочили из-за руля и направились к дому, помахивая спортивной сумкой, чуть только не подпрыгивая от нетерпения, я немного опешил. Честно сказать, даже понадеялся, что мой гость профессор Оксеруа где-то задерживается, а это просто заблудившийся турист ищет дорогу на пляж. Потом-то я понял, что тот, ради кого вы сюда приехали, скорее узнал бы в вас человека одной крови.

Сын и невестка держат в домашнем погребке бутылку сухого мартини, но я недолюбливаю эту американскую моду. Не без умысла я предложил вам наш старомодный аперитив Пино де Шарант – местное вино, крепленное коньяком. И я рад, что вы согласились отведать напиток, от которого обычно морщатся ваши утонченные парижане. Фредерик Декарт, доктор филологии, историк, писатель, автор многократно переизданных в наше время трудов по истории Франции, ваш предшественник по Коллеж де Франс и мой родной дядя, пил его каждый день, а это о чем-то да говорит. Может быть, теперь вы сумеете понять его чуть лучше?

Пролог

Легко ли иметь среди родственников знаменитость? Легко ли быть тем самым неприметным фоном, субстратом без лица и имени, на котором неожиданно для всех расцветает большой талант? До сих пор я об этом не думал. Прошло сорок пять лет после смерти профессора Декарта, из них лет двадцать, как он стал знаменит, но научная пресса нас все эти годы почти не беспокоила. Я читал его фундаментальную биографию авторства Шомелена и Берто, статьи о нем в научных журналах, предисловия к переизданиям его книг и пытался определить, какими источниками пользовались авторы. Очевидно – почти исключительно парижскими. И панегирики, и пасквили питались одним архивом и одним кладезем сплетен. Еще до войны со мной списался молодой магистр из Абердина, но его интересовали комментарии только к одному эпизоду из жизни профессора Декарта, и я отказался их дать. Я увидел в его вопросах сильнейшую предубежденность и не стал его разочаровывать. Все равно напишет то, во что уверился. Он и написал.

Вам я сказал «да», потому что вы поняли главное – без Ла-Рошели не было бы и Фредерика Декарта.

Вы сказали, что почему-то не верите в его хрестоматийный образ, со страниц его собственных сочинений личность автора предстает совершенно другой. Этот голос интуиции, это чувство правды не завалить батареей уже написанных томов. Именно они заставили вас посетить город, который был его истоком, а потом стал бухтой, в которую он привел свою побитую флотилию. В поисках свидетелей вы стали наводить справки о ныне живущих родственниках профессора и нашли меня. Когда Фредерик умер (пусть вас не коробит эта фамильярность, при жизни я его называл по имени и на «ты»), мне было тридцать лет. Шестнадцать из них мы прожили в одном городе. Конечно, мне есть что вспомнить. Я уже сам об этом думал… Увы, я не получил хорошего образования, толком оценить его идеи, без которых нет выдающегося историка, и понять, почему они опередили свое время, все равно не сумею. Вы предложили мне лучший вариант: не нырять в недоступные глубины, а просто рассказать, ничего не утаивая, каким человеком он был.

Его биография содержит немало таких фактов, которые при поверхностном знакомстве соблазняют вылепить из него трагическую фигуру – не то Иова Многострадального на пепелище, не то даже короля Лира. Некоторые ваши предшественники не устояли. Но это все неправда. Он прожил счастливую жизнь, ровно такую, какую хотел и какую сотворил сам. Это путь не для всех, ну так и он – не вы, не я, не Жюль Мишле, не Ипполит Тэн и даже не Эдгар Кинэ^1, с которым у него больше общего, чем с любым другим историком XIX века. При такой насыщенности событиями, обилии крутых поворотов, неудач и потерь, это все-таки была жизнь, скроенная по его мерке, и в старости он ни о чем не пожалел.

В начале тридцатых годов нашего века, как раз в канун столетия со дня рождения, он был объявлен предшественником метода «тотальной истории»2 и вошел в моду. Труд об истории французской Реформации – на мой дилетантский взгляд, самая скучная из его книг – ныне почти не упоминается отдельно от эпитетов «классический» и «образцовый». Его большой талант теперь признают все. Изредка проскакивает и слово «гений», только это явная натяжка, сам он прекрасно знал, где пределы и в чем уязвимость открытого им метода. И вот здесь-то исследователей подстерегает еще один соблазн. Обстоятельства его удивительной, неординарной жизни порой мешают объективно разобраться в его научных заслугах. Профессор Декарт гением не был, однако редкое бесстрашие и независимость, свойственные ему и в науке, и в частной жизни, вполне подошли бы гению.

В науке он сразу же пошел собственным путем, что, безусловно, ставят ему в плюс. В жизни эти качества тоже часто уводили его с магистральной дороги. И вот тут уже приходилось платить репутацией, не раз и не два – очень дорого платить. Он игнорировал любое «так принято», если не видел в нем смысла. Например, в пору антигерманской истерии взял и уехал на год в Германию для продолжения научных исследований. Вы, конечно, знаете, что после прусской войны профессор Декарт предстал перед судом и был выслан из Франции как германский шпион. Через долгих восемь лет его полностью реабилитировали, и абсурдность этого обвинения сегодня вызывала бы только смех, если бы мы так хорошо не помнили о деле Дрейфуса^3… Как ни странно, поговорка про дым без огня до сих пор кое-кому не дает покоя.

Еще, я думаю, вам известно, что у него был внебрачный сын, с которым он общался, но жили они в разных странах, официально профессор Декарт его так и не признал, и тот всю жизнь носил фамилию мужа своей матери. В академической биографии на эту тему нет ни слова. Видимо, авторы боялись разрушить сусальный образ человека, отказавшегося от брака и семьи и отдавшего всего себя науке. Я расскажу, как все было на самом деле, в свой черед, а сейчас замечу только одно. Когда я написал, что он прожил счастливую жизнь, я имел в виду и то, что принято называть личным счастьем. Наверное, счастье он тоже понимал нестандартно. Но любовь, привязанности, дружба – все это у профессора Декарта было, он этим очень дорожил и совсем не походил на романтического героя, разрушителя чужих жизней и разбивателя сердец.

Вы также, наверное, читали, что профессор Декарт обладал трудным характером, был неуживчив, легко ссорился с людьми, много пил и этим будто бы погубил свою академическую карьеру. Еще считается, что у него было несчастливое детство, суровая и холодная мать, равнодушный отец, и поэтому он просто обязан был с юных лет иметь неустойчивую психику, страдать депрессиями, нервными срывами и много чем еще, вплоть до сексуальных проблем. Так легко и приятно стало объяснять все по Фрейду! Отрицать не стану, у него случались депрессии, порой он надолго впадал в хандру и «милым» уж точно не был, хотя за свою долгую жизнь я не знал человека добрее. Талант всегда угловат, неудобен, требователен. На правах ближайших родственников мы так или иначе временами оказывались вовлечены в его проблемы. Но не в том была суть наших отношений, и я на него не в обиде за те редкие дни, когда он бывал невыносим.

Противоречивая фигура? Да нет, на мой взгляд, цельная и самодостаточная. А вот тем, кто не знал его при жизни, вечно хочется подогнать его под какой-нибудь знакомый шаблон. Может быть, и вы станете сопротивляться правде и без симпатии к герою не захотите писать его биографию. Но, возможно, вы тоже увидите красоту духа, пробившуюся сквозь все его человеческие несовершенства, которую так ясно вижу я. Знаете, однажды ему задали глупый вопрос, верит ли он в науку, и он ответил: «Верю я лишь в Непостижимое; обо всем остальном я хочу знать, как это было и есть на самом деле». Так неужели правде о себе он предпочел бы выдумки?

* * *

Начну сначала, то есть издалека. Хотя фамилия Декарт знаменита во Франции, к великому философу и математику семнадцатого века наш род никакого отношения не имеет. Все наши ближайшие предки – выходцы из Германии. В семье, правда, из поколения в поколение передавалась память о происхождении рода Картенов (это наша настоящая фамилия) от французского беженца-гугенота. В отличие от многих других гугенотских семей в Германии, которые твердо помнили о своем происхождении и заботились о чистоте крови, в нашей семье с самого начала браки заключались не только внутри своей среды. Поэтому к концу XVIII века Картены стали уже больше немцами, чем французами. Но память о предках-гугенотах жила, и мой дед Иоганн Картен наполнил семейную легенду, так сказать, плотью и кровью. В библиотеке при реформатской часовне Реколетт в Ла-Рошели до сих пор хранится переплетенный в телячью кожу старинный молитвенник. Приступая к обязанностям пастора, дед разбирал библиотеку и нашел в этом молитвеннике письмо. Оно было отправлено из деревни на прусской границе в 1685 году – вскоре после отмены Нантского эдикта^4. Семья гугенотов, не пожелавшая переходить в католичество или тайно исповедовать двоеверие, сообщала в Ла-Рошель своему родственнику, что с Божьей помощью они добрались до земли, где им дали убежище и приняли их с братской любовью. Были в письме и стихи, наивный трогательный гимн во славу Отца, и Сына, и Святого Духа. В подписи легко читалось: «Антуан Декарт, ваш брат во Христе».

Письмо, дошедшее в те кровавые дни до адресата, чудом сохранившееся, не истлевшее за полтора века, не сгоревшее в кострах контрреформации и революции! Когда Фредерик Декарт писал магистерскую диссертацию о поэтах-гугенотах, он очень тщательно исследовал этот документ, нашел в архивах упоминание о некоем религиозно-мистическом братстве, в котором состоял Антуан Декарт, и выяснил, что интересные стихотворные эпитафии на уцелевших надгробиях гугенотских семей были написаны именно этим человеком. По профессии он был врачом, но помимо этого обладал некоторой литературной одаренностью. Когда гугеноты оказались во Франции вне закона, он бежал в немецкие земли с женой, двумя сыновьями и тремя дочерьми. Следы семьи терялись в деревне Мариендорф, и больше никаких упоминаний о Декартах найти до 1907 года не удавалось. Зато первые упоминания о наших предках Картенах прослеживаются с начала XVIII века, и появление их в Бранденбурге словно бы из ниоткуда само по себе наводит на определенные мысли – именно туда в то время массово ехали гугеноты по приглашению Великого курфюрста^5 Фридриха Вильгельма Гогенцоллерна. Нет ничего невероятного в предположении, что Антуан Декарт решил слегка онемечить свою фамилию и выбрал этот вариант. К тому же все Картены испокон веку были кальвинистами, как гугеноты, а не лютеранами, как коренное население Бранденбурга. Не правда ли, есть соблазн считать тезис доказанным? Профессор Декарт говорил, что мы вполне можем считать себя потомками беженцев из Франции. Но оснований называть Антуана Декарта своим предком он не видел. Скорее уж, допускал, что и во Франции Картены были Картенами – чтобы онемечиться, им достаточно было перенести ударение с последнего на первый слог.

Дед Фредерика, Михаэль Картен, был доктором богословия, преподавал в Берлинском университете и служил пастором в реформатской церкви города Потсдама. Фредерик помнил его приезды в Ла-Рошель и рассказывал, что это был человек крайне вспыльчивый, не терпящий возражений. Дети слушались его до седых волос. Первенец, Иоганн, не чувствовал никакой тяги к богословию, мечтал о факультете естественной истории, но, так как доктор Картен слышать не желал о том, что его сын «будет ловить бабочек», покорился и тащил ненавистную ношу. Кое-как он получил степень магистра богословия, а вместе с ней – тяжелое нервное расстройство. Доктор Картен решил пока не давить на сына и отпустил его отдохнуть и развеяться во Францию. Пастор написал на адрес реформатского прихода Ла-Рошели и получил письмо от единоверцев. Малочисленная община потомков гугенотов ответила доктору Картену очень любезно, а староста обещал подыскать для Иоганна недорогой пансион и присмотреть за молодым человеком в чужом, полном соблазнов городе.

В Ла-Рошели Иоганн Картен пришелся ко двору. По-французски он говорил, как настоящий француз, изучал Кювье и Ламарка, декламировал на домашних вечеринках французских поэтов-романтиков, даже если его просили прочесть что-нибудь из Шиллера. Он горячо любил Францию, считал ее единственной в мире цивилизованной страной. В старинный город на берегу океана, выбеленный солнцем и продутый ветрами до такой степени, что в некоторые дни при подходящей погоде его дома казались призрачными, Иоганн Картен влюбился с первого взгляда и, недолго думая, решил здесь остаться. По рекомендации членов гугенотской общины он обзавелся учениками и стал давать уроки естествознания и немецкого языка.

Молодой Иоганн Картен, по воспоминаниям его детей, был умен и обаятелен, и вскоре его приглашали уже не только в гугенотские дома. Наружностью он тоже обладал счастливой, если верить сохранившемуся дагерротипу. Лицо с крупными правильными чертами, красиво вырезанный рот, волнистые черные волосы, серые глаза… Местные девушки наперебой домогались его внимания. Он тоже не был к ним жесток. Расточая комплименты местным красавицам, он всерьез думал о том, чтобы жениться и начать преподавать в школе. С другой стороны, мечта о Парижском университете по-прежнему манила его.

И тут внезапно умер пастор гугенотской общины. Не знаю, почему члены консистории предложили именно Иоганну стать новым пастором, мне трудно поверить, что среди них не нашлось более подходящего человека. В Бога этот несостоявшийся натуралист едва ли верил. Конечно, вращаясь в среде благочестивых гугенотов, свои взгляды он не афишировал. Когда его избрали в один из церковных комитетов, не возражал, тем более что его сделали хранителем библиотеки. Но пастор!.. Нет, нет и нет! Иоганн отказался, напирая на свой молодой возраст и недостаточный опыт. Доктор Картен в Потсдаме быстро обо всем узнал (не он ли подкинул консистории эту идею?) и вызвал сына домой очень суровым письмом. Из Бранденбурга Иоганн приехал через три месяца, присмиревший и… женатый. Родители, желая крепче привязать сына к пасторской службе и раз и навсегда отбить желание поступать по-своему, нашли ему невесту, девушку из потсдамской реформатской семьи – Амалию Шендельс, дочь аптекаря. Молодым людям не позволили даже немного привыкнуть друг к другу, их сразу обвенчали и отправили в Ла-Рошель. Иоганн принял пасторскую кафедру, купил старый, запущенный, но большой и красивый дом на улице Монкальм, недалеко от старого города. Потом случилась та история с молитвенником и письмом, о которой я уже рассказал, и мой дед принял фамилию Декарт, немного созвучную его немецкой фамилии, чтобы окончательно закрепить свое превращение из немца во француза. Близкие друзья стали называть его Жан-Мишель.

В положенный срок у молодой четы родилась дочь Мюриэль. Еще через два года, восьмого января 1833-го, на свет появился сын, которого назвали Фредериком.

Жан-Мишель сначала ненавидел свою жену. Потом, поразмыслив, решил использовать женитьбу, чтобы освободиться от родительской власти. Он позволил Амалии (теперь для него и для всех – Амели) командовать домом и детьми, а во всем остальном обеспечил себе полную свободу. Церковные обязанности оказались не очень обременительными. Община была совсем невелика, и, хотя он добросовестно совершал богослужения и таинства, проводил заседания консистории, обеспечивал занятия в воскресной школе и заботился о престарелых прихожанах, времени оставалось еще много. Он тратил его на книги, на ежевечерний стаканчик местного вина, на рыбную ловлю и охоту в Пуатевенских болотах, на коллекции бабочек и растений. Нравиться женщинам он тоже не перестал, и они ему нравились. Судя по тому, что у Амели после Фредерика десять лет не прибавлялось детей, женой он пренебрегал (только позднее отношения супругов более или менее наладились, и Амели родила близнецов – Максимилиана, моего будущего отца, и Шарлотту). Жан-Мишель жил так, как ему хотелось, и я не стану его за это строго судить. Жена забрала дом в свои руки и вела его безупречно, имея в распоряжении лишь няню да приходящую прислугу à tout faire^6. Убирала и готовила сама, держа всю семью в черном теле. Фредерик и мой отец вспоминали, как мальчишками вечно ходили голодными и по ночам таскали из кухни хлеб. Воспитательница из бабушки Амели тоже, видимо, была аховая. Неласковая, раздражительная, щедрая только на подзатыльники и тычки, исполненная ледяного презрения к «этим французам», убежденная в непогрешимости своих суждений, правил, методов воспитания. Трудно представить менее подходящую мать для этих детей, оказавшихся натурами восприимчивыми и тонко чувствующими, в отца, каким бы он стал, если бы его не сломали.

Отец долгое время был равнодушен к детям от нелюбимой женщины и насильственного брака. Он их едва замечал. Лишь когда Фредерику исполнилось шесть лет и вскоре ему предстояло пойти в школу, отец обнаружил, что мальчик почти не говорит по-французски (это была семейная политика матери – общаться дома только на немецком языке). Надо было срочно что-то решать: в государственной школе без языка ему было делать нечего, на домашних учителей пасторского жалованья не хватало, а отправить сына учиться в Потсдам или Берлин, как хотела Амели, Жан-Мишель отказался наотрез.

Тогда отец нанял для Фредерика и Мюриэль за небольшую плату «гувернера», бывшего учителя, уволенного за пьянство, и предупредил жену: если она хоть словом, хоть взглядом намекнет «лягушатнику», что его присутствие в доме ей не по нраву, он тотчас отправит ее обратно в Потсдам, а детей заберет себе. Она притихла. Мсье Блондо совершенно опустился, иногда приходил на уроки в сюртуке на голое тело и, забывшись, расстегивал пуговицы, а во время занятий рассеянно отпивал из фляжки, которая всегда была у него под рукой. Но дело свое он знал. Фредерик и Мюриэль за один год научились бойко говорить, читать и писать по-французски. Жан-Мишель разрешил сыну играть с приятелями-французами (прежде у Фредерика не было друзей, общаться с ровесниками он мог только во время нечастых приездов кузенов Картенов или Шендельсов) и стал брать мальчика то в церковь по будням (по воскресеньям они, конечно, ходили туда всей семьей), где во время церковных совещаний он разглядывал старые французские книги и слушал правильную французскую речь, то в походы за травами для гербария, то на рыбную ловлю в залив. Мюриэль, которая уже училась в школе, тоже, когда могла, становилась постоянной спутницей этих вылазок. Не избалованные лаской и вниманием дети потянулись к отцу. Тот оттаял, как будто наконец признал их своими. Правда, он слишком дорожил покоем и не стал устраивать дома революций. Но вне дома, как мог, пытался скрасить сыну и дочери жизнь.

Старшие дети были очень дружны между собой. Защищали друг друга от гнева матери, делились мыслями, поверяли огорчения и радости. Само собой, шалили, и не всегда безобидно. Однажды в Ла-Рошель в очередной раз приехал доктор Картен и после богослужения в присутствии всей семьи грубо отчитал Жана-Мишеля за «глупейшую, беспомощную, беззубую, а местами просто вредную проповедь». Фредерик и Мюриэль решили отомстить. Их любимого отца не смел оскорблять никто, тем более – дед, с которым они были едва знакомы, и знакомство отнюдь не было приятным! Утром, собираясь на вокзал, старый пастор нашел свои туфли намертво приклеенными к полу в прихожей. Когда их попытались оторвать, затрещали подметки. Клей не имел ни цвета, ни запаха, ничего похожего в доме не водилось, так что, хотя подозрение сразу пало на Фредерика, доказательств не было. Где он взял или как приготовил эту адскую смесь – осталось тайной. Сошлись на малоубедительной версии, что на пол пролилась какая-то непонятная жидкость (это в сияющем чистотой доме Амели!). А доктор Картен уехал на вокзал в полном пасторском облачении и домашних войлочных туфлях.

Сестра и брат понемногу взрослели. Мюриэль обещала вырасти красавицей. Зато Фредерик был очень похож на отца, но не унаследовал его красоты. Так бывает. Вроде все то же самое – и серые глаза, и темные волосы, а гармонии нет и в помине. Нос крупнее, подбородок тяжелее, губы тоньше и суше, невыразительные светлые ресницы вместо отцовских черных, и уже не Аполлон. У Мюриэль глаза были как дымчатый хрусталь, у Фредерика – словно хмурое декабрьское небо. (Впрочем, фотография, запечатлевшая его в тридцатитрехлетнем возрасте, дает основание думать, что в те годы он был хорош собой.) Но волосы обоим достались роскошные, густые и волнистые. Дядя сохранил их до глубокой старости, даже поседел довольно поздно. А мой отец пошел в блондинов Шендельсов и начал лысеть уже к пятидесяти годам.

Разлад родителей и холодность матери отметили собой характер Фредерика. В чем-то кальвинистское воспитание придавило его навсегда. На протяжении почти всей жизни он не умел откровенничать, делиться своими переживаниями, боялся, что его отвергнут или посмеются. Только под старость немного смягчился и приоткрыл тайны, которые в более молодые годы строго оберегал. Такой душевный склад порождает огромное количество невротиков. Но Фредерику повезло. Кроме всего этого у него были рано проявившийся талант, ум, отточенный в одиноких размышлениях, фантастическое трудолюбие, привитое (правильнее было бы сказать – вбитое) матерью. История дала ему ощущение свободы. В иных временах он чувствовал себя как дома, с людьми из прошлого он был самим собой.

Он мог бы вырасти и отвергнуть религию, возненавидеть ее за безрадостное детство, но этого не случилось. Сын неудавшегося натуралиста вырос верующим человеком и всю жизнь старался придерживаться строгой религиозной дисциплины. Его творчество, если посмотреть под этим углом, очень сублимировано, особенно наиболее личная и откровенная из книг – «История моих заблуждений». Замкнутому и впечатлительному мальчику одно время даже была близка религиозная экзальтация, почти не свойственная протестантам. На склоне лет он мне рассказал, что в юности подумывал вступить в какой-нибудь протестантский орден, но все-таки его призвание было в другом, он это чувствовал.

На улице и в школе, а потом в лицее имени адмирала Колиньи он по большей части выглядел обычным мальчишкой. Иногда дрался, хоть и не любил это занятие, учился по одним предметам отлично, по другим никак (на седьмом десятке лет в письме к сыну он «пожалел о каждом уроке математики, который прогулял или пробездельничал»!), бегал в порт встречать корабли из далеких стран, пахнущие чаем и корицей. Играл с приятелями в «осаду Ла-Рошели» в старых бастионах. Покупал на сэкономленную пару сантимов горсть печеных каштанов прямо с огня. Лазил по скалам (до своего злополучного военного ранения он был искусным альпинистом), учился ходить под парусом, ловил устриц и макрель. Обычный набор детских радостей тех счастливчиков, которые родились и выросли у теплого моря, мало меняющийся от поколения к поколению – так же росли и мы с братом, и мои дети, и сейчас растут мои внуки. Фредерик был разве что заметно серьезнее своих ровесников и переживал всё иначе – как будто не играл, а жил по-настоящему и умирал по-настоящему.

Любил он и одиночество – даже больше, чем игры. Ему не скучно было наедине с собой. Если реальность ничем не увлекала, он воскрешал в своем воображении другие миры, представляя в мельчайших деталях жизнь людей, скажем, в древних Афинах или в средневековом итальянском герцогстве. Ему было интересно не только героическое в истории, но и самое простое – как люди выглядели, чем зарабатывали на жизнь, чему учились в школе, что ели и во что одевались, как относились к событиям, объявленным позднее историческими. А главное – как они думали, чем отличалось их сознание от сознания его современников. Любознательный подросток хотел все это знать и набрасывался не только на труды историков, но и на художественную литературу того времени и тщательно просеивал контекст, собирая по крупинкам драгоценные факты.

Доступных книг было мало. Однажды граф де Жанетон, влиятельный гугенот, богач и меценат, владелец крупнейшего книжного собрания в городе, попросил шестнадцатилетнего Фредерика позаниматься с его внуком немецким языком и щедро оплатил уроки, а кроме этого разрешил рыться в его библиотеке сколько душе угодно. Фредерик потом всю жизнь считал этого человека своим главным благодетелем. Деньги были ему нужны – мать не давала взрослеющему сыну ни сантима. Но возможность дорваться до книг он расценил как ни с чем не сравнимое счастье. Позже граф поручил Фредерику за отдельную плату навести порядок в шкафу с предметом его особой гордости – «гугенотским фондом», редчайшими изданиями шестнадцатого и семнадцатого веков. В шкафу царил такой кавардак, что граф и сам не знал толком, чем он владеет. Нужно было составить кроме алфавитного тематический каталог и снабдить карточки краткими аннотациями. За эту каторжную работу юноша взялся с радостью и сделал ее так хорошо, что граф потом употребил все свое влияние в совете протестантских церквей юга и запада Франции, чтобы сын пастора Декарта получил стипендию для учебы в Парижском университете.

В семнадцать лет Фредерик влюбился в свою дальнюю родственницу Элизу Шендельс, чьи родители не так давно переехали в Ла-Рошель. О ней стоит рассказать подробнее. Всю жизнь, как мне кажется, его привлекал именно тот женский тип, который воплощала собой Элиза. Она была красива простодушной красотой жительницы немецкого городского предместья, этакая Гретель или Рапунцель, как будто вышедшая из сказок братьев Гримм. У нее были пышные рыжие волосы, фарфоровая кожа, чуть тронутая румянцем, безмятежные голубые глаза. Она вся словно светилась изнутри. Красота Элизы была такой уютной, что каждый, кто оказывался рядом, испытывал на себе ее одновременно девическое и материнское обаяние. Фредерик в ее присутствии едва мог дышать. Девушка обо всем догадывалась и, хотя не принимала своего юного кузена всерьез, очень хотела, чтобы он сказал ей те самые слова. Но он так и не объяснился. Она ждала, ободряюще улыбалась, болтала о пустяках, чтобы он расслабился, а молодой человек вместо этого все глубже уходил в себя и мечтал, чтобы ему выпал случай доказать Элизе свою любовь на деле. К примеру, вынести ее из горящего дома, удержать, если она сорвется со скалы, спасти ее, тонущую в бурном Бискайском заливе. Но, как назло, дом Шендельсов не горел, гулять в опасные места Элиза не ходила, а купалась только в мелком озерке.

Фредерик понимал, что у него нет никаких шансов. Элиза была старше его на год, смешно было надеяться, что она согласится ждать, пока он окончит лицей и университет. В том же году мадемуазель Шендельс вышла замуж. Фредерик был на свадьбе вместе с матерью – двоюродной сестрой Элизиного отца. В кармане у него лежал подарок, венецианское зеркальце в серебряной оправе, купленное в антикварной лавке на деньги, заработанные у графа де Жанетона. Единственное, на что хватило мужества, – отозвать Элизу на минутку из столовой в коридор и отдать ей подарок. Фредерик вытерпел ее родственный поцелуй в щеку и сразу ушел, стараясь не попадаться на глаза матери. К счастью, молодая семья очень скоро уехала из Ла-Рошели, и больше с Элизой Фредерик никогда не встречался.

На следующий год семью Декартов постигло настоящее горе. Сначала Фредерик лишился самого близкого друга – старшей сестры Мюриэль. Обстоятельства ее смерти были в семье долгие годы покрыты тайной. Бабушка Амели никогда не упоминала имени старшей дочери. Мой отец и тетя Шарлотта могли лишь догадываться по туманным намекам о том, что случилось что-то скандальное, – они тогда были еще детьми, и подробности дела от них тщательно скрывали. Только Фредерик понимал, что произошло. Двадцатилетняя Мюриэль, одна из первых красавиц Ла-Рошели, была просватана за приятного и скромного юношу из гугенотской семьи. Брак устроили родители, ее желания не спросили (говоря между нами, Жан-Мишель мог бы постараться ее понять, но почему-то не захотел). Она же влюбилась в какого-то неподходящего молодого человека, католика и бедняка, отказала жениху и ушла жить, невенчанная, со своим любимым Дидье. В том году на Бискайском побережье стояла на редкость суровая поздняя осень с пронизывающим ветром и ледяными дождями. Через два месяца жизни в убогом домишке Дидье Мюриэль заболела воспалением легких и умерла.

Амели обезумела от горя. Эта женщина, такая черствая по отношению к сыну, к дочери иногда испытывала что-то похожее на нежность. Госпожа Декарт побежала к Дидье, голося на весь квартал, что он проклятое католическое отродье и убийца ее дочери. Муж и сын кое-как привезли ее домой и уложили в постель. На похоронах Мюриэль не было ни матери – она лежала в забытье после инъекции морфина, ни брата – Фредерик закрылся в ее комнате и плакал по-детски, навзрыд, ни Дидье – он вышел в море на легкой лодочке и случайно ли, преднамеренно ли – кто знает? – направил ее в опасное место при почти штормовой волне и разбился о скалы.

Через два месяца от болезни сердца скончался Жан-Мишель Декарт. Было ему всего сорок восемь лет. Сразу после похорон отца Фредерик слег с сильнейшей нервной горячкой. Старухи на городском рынке и в кофейнях шушукались о том, что после двух покойников подряд не миновать этой семье и третьего. Другие им возражали, говорили, что после Мюриэль и Дидье третий как раз пастор Декарт. От этой болтовни мать перепугалась не на шутку. Как ни считай, а Фредерику ничего не помогало – ни хинные порошки, ни обертывания, ни другие снадобья. Почти месяц он лежал пластом, страшно исхудал и в восемнадцать лет весил не больше тринадцатилетнего подростка. Что произошло потом, объяснить никто не мог: то ли медикаменты наконец подействовали, то ли перевозбужденный мозг отдохнул и дал команду к выздоровлению, но загадочно начавшаяся болезнь так же загадочно и отступила.

Едва опасность миновала, Амели Декарт не позволила сыну вернуться в лицей, хотя ему оставалось полгода до выпуска. Фредерик сильно отстал в учебе, особенно по нелюбимым предметам, и врач заявил, что умственное перенапряжение вызовет рецидив, а тогда он уже ни за что не сможет поручиться. Его оставили в выпускном классе еще на год, а пока мать выхлопотала досрочные каникулы и отправила его до августа в свой родной Бранденбург. Красота совсем другой страны, не похожей на его родину, милые патриархальные нравы родственников, заботы тети Адели, дружба с кузеном Эберхардом, невинный флирт с одной девушкой, чье имя Фредерик Декарт не забыл и в старости – Аннелиза, чуть-чуть не Элиза, – и, конечно, молодость взяли свое. Он полностью выздоровел и теперь уже считал дни до возвращения в лицей, чтобы скорее окончить его, уехать в Париж и зажить самостоятельной жизнью…

Призвание

…Дождь не прекращается уже третий день. С утра чуть-чуть прояснилось, и я вышел пройтись по Ботаническому саду. Обычно по центральной аллее снуют матери и няни с детьми, торговцы развозят на тележках мороженое, студенты представляют для туристов живые статуи Ришелье, Генриха Четвертого или принца Конде. Но сегодня было тихо. Только слышалось то тут, то там, как на землю падают недозрелые каштаны. Я прогуливался по парку и вспоминал рассказы дяди и отца о детстве в родном городе. В этом самом парке юный Фредерик познакомился с мальчиком, который скоро стал его лучшим другом, с испанцем по имени Алонсо Диас. Отец Алонсо, моряк из города Виго, когда-то решил навсегда бросить якорь в ла-рошельской гавани. Он женился на бывшей прихожанке гугенотской церкви, которая приняла католичество. Жан-Мишель Декарт ворчал, если Фредерик просил разрешения пойти к Алонсо, но это была скорее дань приличиям и социальной роли, которую он был вынужден играть. Как вы помните, пастором он стал не по призванию и в душе был убежден, что различий между католичеством и реформатством гораздо меньше, чем между любой религией и современной наукой. Так что Фредерик после школы беспрепятственно играл с Алонсо и часто бывал у него дома, где на стол за обедом ставили кувшин напитка из разбавленного вина с мелко нарезанными фруктами с красивым названием «сангрия» (маленького пуританина немного шокировало, что его другу родители тоже наливали стакан). После обеда Мануэль Диас брал гитару и хриплым голосом пел баллады о жестоких маврах и неприступных красавицах Кастилии. Фредерик оказался очень восприимчив к иностранным языкам (может быть, из-за двуязычия, которое его окружало с раннего детства) и скоро стал все понимать. Во взрослые годы он помимо двух родных языков – французского и немецкого – из живых языков свободно говорил по-английски и немного хуже – по-испански.

Но я зачем-то вернулся назад, хотя детство Фредерика давно было позади. Начались годы студенчества.

В Париже ему пришлось нелегко. Стипендия, назначенная церковью, оказалась очень скромной. Помощи ждать было неоткуда – мать с младшими братом и сестрой кое-как вела дом и оплачивала детям школу на свою вдовью пенсию, рассчитывая, что старший сын скоро сам начнет ей помогать. Небольшое наследство после смерти доктора Картена из Потсдама (пережившего сына всего на год) лежало в неприкосновенности на самый черный день. Бабушка Амели скорее сшила бы Максу и Шарлотте тетрадки из старых счетов с чистой оборотной стороной, чем потратила бы из этого наследства хотя бы пфенниг на текущие расходы.

В университете Фредерик очень скоро стал одним из самых блестящих студентов. Это получилось не само собой. Он проводил куда больше времени в архивах и библиотеках, чем на студенческих пирушках, и, по его собственным словам, с живыми людьми общался в те годы реже, чем с мертвыми. Магистерскую диссертацию он написал о поэтах-гугенотах, а жизнь и творчество одного из них, Гийома Дю Барта, стали темой небольшого эссе, которое Фредерик представил на соискание академической премии. Он получил эту премию, оказавшись на голову выше своих конкурентов, и с этого момента о нем заговорили в научных кругах.

Жил он в пансионе для студентов реформатского вероисповедания, который содержали немолодой священник и его жена. Полуказарменный-полумонастырский распорядок этого заведения мало подходил тем, кто шел в университет за радостями студенческой жизни. Но Фредерик ведь был сыном Амалии Шендельс: он и не почувствовал никаких особенных притеснений. Привычка к дисциплине и методичному труду давно стала его второй натурой. Он умел делить свои интересы на главные и второстепенные и, если времени на все не хватало, вычеркивал второстепенное недрогнувшей рукой. Когда он не пропадал в библиотеках, то бегал по частным урокам или писал для колонки исторических курьезов в «Меркюр де Франс». Иногда он ходил в театры и на концерты. Веселых компаний не чурался, но времени на них тратил гораздо меньше, чем это обычно делают вырвавшиеся из родительского дома двадцатилетние юноши.

Что касается дел сердечных, они не числились в «главном». Здесь он, по собственному позднему признанию, отставал от товарищей. Фредерик до сих пор не мог забыть Элизу. Безнадежность своей любви он прекрасно сознавал. Но находить доступных девиц ему мешали робость и какое-то врожденное целомудрие. Он знал, что при своих честолюбивых планах ни в коем случае не должен жениться рано, и хранить невинность неизвестно докуда, конечно, не собирался. Однако и навязчивого стремления ее лишиться у него не было. Он не хотел, чтобы это произошло как попало и с кем попало. В результате «это» случилось с ним только в двадцать два года на третьем курсе университета, причем довольно неожиданно.

В их студенческой компании была одна девушка, чья-то сестра или кузина, дочь профессора химии из Политехнической школы. Звали ее Колетт Лефевр. Все приятели Фредерика были в нее немного влюблены. Колетт никого не выделяла, держала себя с ними ровно и по-товарищески. Так же вела она себя и с молодым Декартом, но очень быстро сложилось, что они стали проводить друг с другом много времени. Вместе обедали в дешевом студенческом кафе, вместе бродили по Лувру и Люксембургскому саду, вместе ходили к букинистам на набережную Сены и радовались, как дети, если удавалось прочитать что-нибудь, не покупая, быстро-быстро пролистывая страницы. Колетт даже иногда по воскресеньям ходила с Фредериком в протестантскую церковь Троицы на бульваре Клиши, поскучать, как она говорила, и скромно сидела там в уголке.

Эта дружба длилась довольно долго. Однажды в летний день в субботу разразился ливень с грозой. Фредерик остался в пансионе. Он с удовольствием «бездельничал» – читал какой-то модный роман. Обычно на беллетристику времени у него не оставалось. Вдруг распахнулась дверь, и в комнату влетела совершенно мокрая Колетт. Дождь застиг ее недалеко от пансиона. Женщин туда не пускали, но швейцар пожалел девушку и разрешил ей зайти обогреться. Молодой человек опешил, увидев ее на пороге своей комнаты, но потом заметил, в каком она состоянии. Он начал хлопотать: отдал Колетт все свои полотенца, зажег спиртовку, чтобы сварить ей кофе. Колетт сидела, опустив руки, и с нее текла вода. Фредерик неумело расстегнул на ней платье, чтобы вытереть мокрую спину. Неожиданно мадемуазель Лефевр обвила руками его шею и поцеловала – не по-дружески, а по-настоящему.

Они стали любовниками. У Колетт он был, конечно, не первым и, как он скоро убедился, не единственным. Вот здесь я должен остановиться и сказать о Фредерике очень важную вещь. Возможно, сам он был в отношениях скорее разрушителем, чем созидателем, не по злой воле, а просто потому, что своим временем, которое можно было потратить на работу, дорожил больше. Но за женщинами, которые ему нравились, он признавал ровно те же права разлюбить и уйти. Ему была почти не свойственна ревность. Никогда до конца не уверенный в себе и в своей мужской привлекательности, он был благодарен всем женщинам, удостоившим его вниманием, и принимал как должное, когда им начинало чего-то не хватать и они от него уходили. Они обычно тоже не держали обид, если уходил он сам. Все это будет позже… А пока в его жизни разворачивался сюжет, достойный современной лирической комедии из жизни студентов. Фредерик очень привязался к Колетт. Она была остроумна, смела и свободолюбива. Рядом с ней как будто отступали все его многочисленные заботы. Он чувствовал себя не бедным студентом, вынужденным много трудиться, нет, он был молод, верил в свои силы, и все испытания, которые сулило будущее, были ему нипочем. Когда они гуляли по Большим бульварам или сидели на галерке Одеона и ее рука пряталась в его руке, он таял от нежности.

Их отношения с перерывами тянулись почти два года. Потом Колетт вышла замуж за молодого, но перспективного политика (позднее, при Третьей республике, Менье-Сюлли несколько раз получал министерский портфель). Фредерик искренне пожелал счастья своей подруге: ведь сам он жениться пока не собирался, да и понимал, что профессор Политехнической школы не выдаст дочь за студента без состояния и гарантированной карьеры, будь он хоть трижды талантлив и умен.

Спустя некоторое время после свадьбы Колетт предприняла попытку возобновить их близкие отношения. Фредерик не сразу понял ее намеки, а когда до него наконец дошло, от смущения он чуть не провалился сквозь землю. Но смутился вовсе не потому, что оскорблена была его пуританская мораль, которая однозначно не допускала связи с замужней женщиной. Представьте себе, нет. Он беспокоился, что Колетт теперь сочтет его ханжой, а сама будет чувствовать себя с ним как блудница перед фарисеем из-за своей нелепой идеи, которая неизвестно почему пришла ей в голову. Он всю жизнь страдал от этой раздвоенности: сам придерживался правил, в которых был воспитан (и если ему приходилось от них отступать, долго потом себя морально казнил), но очень тщательно подбирал слова, боясь обидеть других людей своим кальвинистским нравственным ригоризмом. Колетт прекрасно его поняла и обратила все в шутку. Друзьями они остались на всю жизнь. Ее имя в моих записках вы не раз еще встретите.

После окончания магистратуры Фредерик должен был остаться в университете – некий именитый профессор брал его к себе на кафедру истории средних веков. Будущее казалось двадцатипятилетнему магистру Декарту ясным и предсказуемым, избранный путь должен был вести его только вперед и вверх, к собственным курсам, книгам, академическим наградам. Каково же было его разочарование, когда профессор под надуманным предлогом взял свое обещание назад! Истинные причины оказались банальнее некуда. Молодой ученый, не искушенный в интригах, умудрился нажить слишком много врагов. Магистерская диссертация, которую заметил и высоко оценил сам великий Мишле, статьи в научных журналах, разработанные курсы по истории XVI–XVII веков и по литературе Реформации, сочинение о «Гептамероне» Маргариты Наваррской, удостоенное большой золотой академической медали, – все это делало магистра Декарта слишком опасным конкурентом для тех, кто занимал свои места в университете без должных заслуг. Материалы, представленные к докторской диссертации, ученый совет признал слабыми и недостаточными, а поскольку защита откладывалась, место было отдано другому претенденту. Фредерик поступил на государственную службу по ведомству просвещения и был направлен учителем в крошечный городок Морьяк в Оверни, в глубине Центрального массива. И друзья, и недруги думали, что оттуда он уже не вернется. Провинция ломала еще и не таких.

Два года, проведенные в Морьяке, год в Ла-Рошели и возвращение в Париж – может быть, самая большая победа Фредерика Декарта. Никакой умственной жизни в Морьяке не было. Люди там пили, ели, спали, женились, рожали детей, производили вино, торговали, сплетничали. И больше ничего. Улицы были узенькие и тихие, как кладбищенские аллеи. За стеклами окон лежала коричневая пыль. Городок был зажат в горах, воздух там казался душным, глаза постоянно упирались в какую-нибудь стену. Дети в школе говорили на диалекте, которого Фредерик сначала вообще не понимал. Первое время, засыпая, он надеялся, что утром проснется и опять увидит свою милую сердцу полупустую комнату пансиона окнами на университетский сад. Но будили его лай собак, блеянье овец да выкрики пьяных возле кабака на площади. Он вставал, аккуратно заправлял кровать, ополаскивал тепловатой водой лицо и руки, надевал штопаный-перештопаный парижский сюртук и в ожидании, пока придет хозяйка и швырнет ему на стол завтрак (никакого уважения к «господину учителю», платящему за комнату всего три франка в неделю, у нее не было), зажигал свечу и с тяжелым вздохом садился за книги…

У меня нет сомнений, что девять из десяти оказавшихся на месте магистра Декарта не выдержали бы, спились. Или женились бы на какой-нибудь хорошенькой и свежей местной девице и зажили, как все. Он тоже едва не сломался. В Морьяке у него развилась клаустрофобия, ему постоянно не хватало воздуха. Он тосковал по океанскому простору, чистой линии горизонта, соленому ветру, порту, в котором день и ночь кипела жизнь. И по общине единоверцев, потому что в этом полностью католическом городе Фредерик был единственным протестантом. Эту проблему, впрочем, он решил довольно легко – стал по воскресеньям ездить в Клермон-Ферран, где была реформатская община и проводились богослужения. Отсутствие умственного труда, находок, открытий и, главное, людей, с которыми можно было обо всем этом говорить, – вот что стало для него самым страшным ударом. Здесь были только уроки французской истории детям лавочников и зажиточных крестьян, комната окнами на торговую площадь, унылые вечера, беспокойные сны и чувство, что все было напрасно, а жизнь, толком не успев начаться, сразу закончилась.

Но прошло несколько месяцев, и Фредерик «проснулся». Может быть, это история протестантской общины в Клермон-Ферране подбросила ему сюжет для размышлений. Он совершил почти невозможное, он буквально схватил себя за волосы, как герой одной немецкой сказки, и вытащил из болота. Сначала без желания Фредерик доставал свои записи и сидел над ними вечер за вечером, вымучивая мысль за мыслью – банальные, плоские, ничтожные. Но все же не сдавался. И вдруг заметил, что работа его снова захватывает, а за небольшим сюжетом брезжит интереснейшая тема. Скоро его было уже не узнать. Все вечера и свободные от уроков дни он проводил в библиотеках и архивах ближайших к Морьяку городов. За эти два года он успел собрать и обработать массу данных о событиях реформации и контрреформации в центральной Франции и на юго-западе, и они вошли в его фундаментальную работу об истории реформации во Франции.

Дело продвигалось медленно, но все-таки шло вперед. Ни на что другое, кроме уроков и научной работы, он своего времени не тратил, не бывал на учительских вечеринках и пикниках, не ходил в гости к коллегам, не заглядывал в питейные заведения, не ухаживал за девушками. Добродушные овернцы объясняли его чудачества тем, что он протестант, да еще и «парижанин». Впрочем, его не трогали, только втайне посмеивались и ждали, что «станет постарше – дурь сама пройдет». Ах, если бы они знали, чем жил этот серьезный, застегнутый на все пуговицы молодой человек! Хозяйка, наверное, сплетничала, сколько почты из Парижа получает ее странный жилец: и обычных писем, и бандеролей, а то и целых ящиков, набитых книгами. Магистр Декарт активно публиковал результаты своих исследований в научных журналах и переписывался с теми людьми из университетских кругов, которые сохранили к нему интерес. Пасхальные и летние каникулы проводил не дома, а в Париже – конечно, за работой. Только на Рождество приезжал в Ла-Рошель, к матери.

Награда ждала его там, где он и не думал ее найти. Магистр Декарт начал получать удовольствие от своей учительской работы. У него обнаружился талант говорить о сложном просто и понятно, но не лапидарно, объяснять логично и вместе с тем образно. Сыновья крестьян и лавочников на уроках смотрели на него, будто загипнотизированные, – такого они еще не слышали ни от кого и никогда. История из чего-то скучного, мертвого, безнадежно далекого превращалась в наполненный лицами и голосами, бесконечно разнообразный, увлекательный и при этом подчиненный строгим закономерностям круговорот жизни. История начинала иметь прямое отношение к ним самим. Даже безнадежные двоечники впервые пытались размышлять о личной, семейной и сословной чести, когда Фредерик давал им такую, например, тему сочинения: «“Герцогом быть не могу, бароном не хочу, я – Роган”. А ты кто такой и почему этим гордишься?» Фредерик был строгим учителем и не щадил бездельников. Но даже самый маленький проблеск любознательности у этих мальчиков вызывал в нем сильнейшее встречное движение – помочь, ободрить, не дать им утратить интерес к вещам и явлениям, знание которых не имело прямого отношения к их физической жизни и едва ли непосредственно помогло бы выручить больше денег за овощи и птицу на осенней ярмарке. У него определенно было призвание. Только оно и помогло ему продержаться в Морьяке целых два года.

Наверное, он продержался бы и больше, тем более что его исследование событий реформации и контрреформации в этом регионе было еще не закончено. Но его мать, брат и сестра бедствовали в Ла-Рошели, и он попросил перевода в родной город.

Пока он учился в Париже, мать почти не интересовалась его делами. Он, занятый своими заботами, тоже мало думал о том, как живет его семья. Фредерик знал, что мать нуждается, и с первого студенческого года содержал себя сам, а потом начал помогать – сначала крошечными суммами, потом, по мере роста заработков, все больше и больше. Но он не имел понятия, в каком душевном состоянии находилась госпожа Декарт. Амели была не из тех, кто жалуется. Между тем все было очень плохо.

В отличие от покойного пастора, его вдову в гугенотской общине не любили за надменность, замкнутость и тяжелый немецкий акцент. Все друзья Жана-Мишеля сразу после его похорон куда-то исчезли, и Амели осталась совсем одна. Только граф де Жанетон из уважения к Фредерику подходил к бывшей пасторше после богослужений, беседовал с ней, оказывал ей мелкие благодеяния – договаривался о бесплатных школьных обедах для Макса и Шарлотты, присылал им книги и билеты на концерты, словом, делал то, что она могла принять без ущерба для гордости. Амели никогда не любила ни Францию, ни французов, но терпела, стиснув зубы, – убежденная кальвинистка твердо знала, что на земле ей легкой жизни никто не обещал. И только когда их дом на улице Монкальм заново оценили и обложили гораздо более высоким налогом, чем раньше (видимо, кто-то позарился на земельный участок в хорошем районе), Амели сдалась. Она объявила старшему сыну, что продаст дом и выделит ему долю, а сама вместе с младшими детьми уедет в Потсдам.

Фредерик месяцами не бывал в Ла-Рошели, если приезжал, то лишь по родственному долгу. Казалось, место, где он родился, ничего уже для него не значит. Но от этого известия у него потемнело в глазах. С бумагой о переводе в лицей Колиньи и со всеми своими небольшими сбережениями он сел на поезд. Позже он корил себя за это, называл тщеславным дураком: «Я помчался спасать родовое гнездо, пыжась от самодовольства, что могу это сделать. Ни на секунду я не допустил мысли – а может, правильно было помочь матери повыгоднее продать этот дом и дать ей уехать обратно в Бранденбург, где она была бы счастливее?»

Дом был спасен, удалось даже слегка отремонтировать жилые комнаты, поменять прохудившиеся водосточные желоба и заново замостить дорожку от ворот до крыльца. Но в нежилой половине, куда вел отдельный вход, поселился запах тления. Фредерик расчистил себе там большую комнату с террасой, бывшую гостевую. Терраса выходила на запущенный уголок сада, и плети дикого винограда, свисавшие с крыши, наполняли его душу умиротворением. В Морьяке он так устал от своей тесной комнаты с низким потолком, что здесь упивался простором и свободой. После уроков он первые недели часами бродил по улицам, а то и просто брал плед, уходил к океану и лежал на берегу, читая или глядя на воду и на небо. Океан, скалы, пески, тростниковые заросли, старый маяк в порту и деревья, роняющие листья на чисто вымытую дождями мостовую, – от всего этого сладко замирало сердце. Знакомые места располагали к созерцательности.

После Морьяка служба в лицее Колиньи показалась ему синекурой. И он снова убедился, что может и любит учить. Дети в классах сидели совсем другие, многие были умны и развиты не по годам и плохих учителей раскусывали на раз-два. Но эти умники и спорщики тоже смотрели на него во все глаза и наперебой тянули руки, чтобы поразмышлять над его вопросами. Авторитет Максимилиана, который учился в этом же лицее, тут же вырос на порядок. Если старший брат после уроков дожидался его и они вместе шли домой, Максу казалось, что к его ногам привязали каучуковые шарики, и они сами подбрасывают его вверх на каждом шаге. Иногда Фредерик шел не домой, а в порт, где его друг Алонсо Диас работал механиком на верфи. Семнадцатилетний Макс обожал такие походы, потому что Алонсо разрешал ему спускаться в машинное отделение. Моего будущего отца навсегда заворожила слаженная работа машин, заставляющая судно держаться на воде и плыть в любую сторону по воле человека. Он решил стать инженером и после лицея поступил в Политехническую школу в Нанте. Фредерик убедил мать потратить на его образование наследство дедушки Картена. Когда Максимилиан вернулся с престижным дипломом и перед ним открылись двери, о которых семья не могла и мечтать, Амели признала, что это была хорошая инвестиция.

Фредерик немного раскаивался, что раньше почти не уделял внимания младшим брату и сестре. Между ними была большая разница в возрасте, в ранние годы это мешает общению – десять и двадцать не то же самое, что семнадцать и двадцать семь. Редкие ранние воспоминания о старшем брате у младших Декартов превращались в яркие проблески, вспыхивающие в памяти. Отец любил, например, вспоминать единственную за пять лет поездку в Париж, на которую согласилась Амели, чтобы проведать сына-студента. Они приехали в конце апреля – чудесное время в Париже – и неделю провели очень весело. Фредерик чувствовал себя волшебником, покупая брату и сестре на улице мороженое и бессчетные кульки засахаренных каштанов. Он показал им университет, сводил в Лувр и Французскую комедию, выбрав из мальчишеского озорства «Скупого» Мольера (дети хохотали, мать все представление сидела с поджатыми губами), а потом, специально для Амели, влез в расходы и абонировал хорошую ложу в Гранд-Опера. Там давали оперу Глюка «Орфей и Эвридика». Мать, от природы музыкальная, как большинство немцев, осталась очень довольна, хоть и нашла, что в этой опере все-таки слишком много французского легкомыслия. Обедать они ходили в самые дешевые рестораны, но Макс и Лотта все равно пищали от восторга, уплетая пышные омлеты и кофе с печеньем «мадлен». Фредерик уже успел забыть, что его мать заваривала кофейную гущу по нескольку раз, а сладости считала ловушкой дьявола.

Теперь старший брат старался возместить им годы, когда они жили в Ла-Рошели практически изгоями. Максимилиан с тех пор был о брате самого высокого мнения. Хотя в зрелые годы они ссорились по-крупному, отец всегда и все ему прощал. Наверное, его верность возникла и окрепла именно тогда, когда Фредерик внезапно стал одним из самых популярных молодых людей в Ла-Рошели и легко, словно играючи, вытащил семью из того состояния, в котором она прозябала после смерти отца. Гугенотская община снова распахнула им свои объятия. Злопамятная Амели вела себя сдержанно, но Фредерик не был свидетелем прошлых обид и ничего не хотел о них знать. В доме стали появляться гости, молодых Декартов начали приглашать на праздники и вечера. Не только Макс, Шарлотта тоже воспрянула духом, и все вдруг увидели, что она миловидная и веселая, не та унылая тень в перешитом платье матери, которая в церкви всегда сидела на дальней скамье и в свои семнадцать лет заранее готовилась к участи старой девы.

Фредерик тоже иногда ходил на эти вечера, и танцевал, и, наверное, не бегал от внимания девушек, но смотрел на все с легкой иронией. Все равно он не планировал оставаться в Ла-Рошели больше, чем на год. Он уже представил в университет свою докторскую диссертацию, которая была принята. В двадцать семь лет Фредерик чувствовал себя слишком взрослым, слишком искушенным, слишком закаленным бедностью и упорным трудом, чтобы сейчас, когда фортуна только-только повернулась к нему благосклонной стороной, расточать время на чепуху. Популярность была приятна, но излишнее внимание к его персоне слегка раздражало. Так или иначе, этот счастливый год на родине, за которым последовала череда других успешных и плодотворных лет, он запомнил навсегда.

Летом Фредерик уволился из лицея и уехал в Париж – разрабатывать курс, который ему предстояло читать в Королевском Коллеже (тогда он еще не назывался Коллеж де Франс^7) с нового учебного года. В августе 1861 года он защитил докторскую диссертацию на своем материале о реформации и контрреформации в юго-западных и центральных областях Франции и в 28 лет стал доктором филологии и профессором – исполнение его студенческой мечты пришлось отложить всего на три года. В Коллеж де Франс он проработал до известных военных и революционных событий, о которых я, конечно, в свое время расскажу.

Это как раз были годы, когда Фредерик Декарт написал книги, объявленные позже классическими: «Историю Реформации во Франции», «Историю Фронды^8», «Повседневную жизнь во времена Генриха IV», «Старый порядок и новое время». В Коллеж де Франс он пользовался большим авторитетом, хоть и не был так популярен, как Жюль Мишле, властитель дум предыдущего поколения. Его идеи были несвоевременны, парадоксальны, раздражали тем, что заставляли сомневаться в вещах, в те годы не подлежащих сомнению. За «развенчание Великой революции» его освистала тогдашняя прогрессивная научная общественность (в восьмидесятые годы за то же самое он чуть не был избран в Академию). Профессор Декарт мало обращал внимания на околонаучную суету – он просто жил и думал так, как считал нужным.

…Почему-то труднее всего мне представить его именно в эти годы. Мое воображение легко рисует его мальчиком, юношей, парижским студентом, молодым учителем в провинции. Но вот это его первое десятилетие в Коллеж де Франс остается для меня загадкой. Я, простой заурядный человек, для которого семья всегда была на первом месте, не могу до конца осознать и поверить, что годы от двадцати восьми до тридцати восьми, самый расцвет жизни, у него были заполнены почти исключительно работой. Можно предположить, что он торопился сделать как можно больше, с запасом, как будто знал, что «золотые шестидесятые» сменят «ужасные семидесятые». Но этот тезис хорош для «героической» биографии профессора Декарта. Если не задаваться целью переписать Шомелена и Берто, впору подумать – что еще было у него, кроме лекций, архивов, библиотек, рукописей? Что приносило ему чувство радости и полноты жизни? Ведь он был еще совсем молод. Жалею, что в свое время я подробнее его об этом не расспросил.

Наверное, его честолюбие наконец было удовлетворено. Он стал свободным, уважаемым человеком, более того, обеспеченным человеком, насколько это позволяло профессорское жалованье. Профессор Декарт снял просторную двухкомнатную квартиру на Левом берегу, недалеко от Коллежа, и обставил ее по своему вкусу: удобная, тщательно выбранная мебель, много света и воздуха (он всю жизнь любил высокие окна и потолки), много книг. Преподаватели Коллежа время от времени приглашали друг друга к себе домой на «суаре», чтобы за бокалом вина поговорить о чем-нибудь, кроме учебных курсов и студентов, или поиграть в карты. Профессор Декарт от этой обязанности тоже не уклонялся и даже научился играть в модный тогда винт – для него это была не такая большая жертва за то, чтобы чувствовать себя на равной ноге с коллегами. Но на светскую жизнь, как и раньше, много времени не тратил. Гораздо более важным он считал свое попечительство над одной из «народных школ» в предместье Парижа. Там он раз в неделю бесплатно вел уроки, и относился к этим обязанностям очень серьезно – всегда помнил о своих мальчиках в Морьяке, которым преподавал когда-то историю Франции.

Что еще я забыл? Главным интересом, как и прежде, оставалась наука. Полем его исследований была в те годы вся Франция, и он собрал для своей «Истории Реформации» невероятное количество данных, посетил множество архивов в разных частях страны. И помимо этой темы у него было столько идей, что времени не хватало перенести все на бумагу. Перед самой войной он провел год в Германии – вел исследования и читал лекции как приглашенный профессор в Гейдельберге. Конечно, нашел время выбраться и к своим родственникам, в первую очередь к кузену Эберхарду в Потсдам.

Ему шел четвертый десяток. Он все еще был один и не собирался в ближайшие годы менять свое гражданское состояние. Необременительные и скоротечные романы у него были – всего два или три за десять лет. Мне с трудом в это верится, но когда уже в начале нашего века он немного рассказывал о своей жизни в шестидесятые годы, кажется, у него не было причин преуменьшать то, что старые люди обычно норовят преувеличить. Он действительно не придавал большого значения этой стороне жизни и, во всяком случае, до 1866 года, ни в кого не был влюблен. Увлечен – но и только. Дольше всего длилась связь с некоей Эмили Меро. О ней я знаю только то, что она была молодая вдова, очутившаяся после смерти мужа в бедственном положении и ставшая хористкой в Опера Комик. Театр и тогда считался престижным, так что, по-видимому, актриса она была небесталанная. Но и ее он держал на расстоянии, и, когда молодая женщина намекнула, что готова покинуть сцену, если он на ней женится, Фредерик предпочел ее отпустить. Помимо всех других причин, по которым он до сих пор оставался одиноким, в его жизни произошла одна встреча, навсегда лишившая его покоя. В 1866 году его брат Максимилиан, мой будущий отец, окончил Нантскую Политехническую школу, получил диплом инженера и женился на девушке, с которой познакомился в Нанте, – на Клеманс Андрие, моей будущей матери.

Клеманс только что исполнилось восемнадцать, у нее были густые рыжие волосы, щеки, легко загорающиеся румянцем, и смешливые голубые глаза. Копия Элизы Шендельс, не такая утонченная, но более задорная, более живая… До конца жизни Фредерик испытывал к моей матери чувство не только родственной привязанности. И это чувство было взаимным. Я полностью уверен в том, что говорю, но я также знаю, что здесь нет ничего оскорбительного для их памяти.

Амели Декарт не приветствовала женитьбу сына на Клеманс Андрие, дочери простого рабочего-каменщика и к тому же по рождению католичке, хотя она перешла в реформатскую веру и пастор обвенчал ее с моим отцом в часовне Реколетт. Мать «одевалась, как мидинетка»9, употребляла просторечные слова и доводила Амели до белого каления своей «плебейской», по мнению той, привычкой обмакивать булочки в горячий шоколад. Свекровь свалила на нее всю тяжелую работу в доме и смотрела на нее как на существо, рангом не выше горничной. Слегка подобрела она лишь после рождения внука – моего брата Бертрана. Мать была хоть и женщина необразованная, но чуткая и гордая, жаловаться не хотела и ночами плакала в подушку. Отец ей совершенно не помогал, он вообще ничего вокруг не замечал. Он сразу же нашел хорошее место на судоверфи, выдвинулся в члены административного совета и отдавал работе все свое время. Защищал Клеми только Фредерик.

В те годы он довольно часто бывал в родном городе. Амели при нем затихала: теперь она побаивалась своего сына-профессора. Клеми сначала робела и дичилась, но скоро привыкла к тому, что Фредерик держал себя с ней как с благородной дамой – открывал перед ней двери, вставал, когда она входила. Стоило ему один раз увидеть у нее в руках ведро с углем, как он тут же нанял служанку и попытался оставить Максимилиану деньги для выплаты жалованья этой служанке, чтобы мать не вздумала ее рассчитать, когда он уедет, и опять взвалить обязанности таскать воду и уголь на Клеми. Отец, конечно, вспыхнул, заявил, что в состоянии сам оплачивать прислугу. Так или иначе, тяжелой работой Клеми больше никто не нагружал.

Фредерик всегда вовлекал ее в общий разговор и подчеркнуто уважительно выслушивал ее мнение, никогда не перебивал сам и не позволял перебивать другим. Вскоре уже никто не отваживался в его присутствии высмеивать манеру Клеми одеваться или ее речь. Другие заговаривали с ней лишь на хозяйственные темы, а он расспрашивал ее о детстве в Нанте, о школе, заставлял вспомнить книги, которые она когда-то читала. Ее ошибки в речи он поправлял мягко, почти незаметно, но так, что она сразу все понимала. Он привозил ей из Парижа новые книги, сначала выбирая попроще. Благодаря чтению вкус ее развился, она полюбила стихи, стала читать классические и современные романы, заговорила с мужем о том, не начать ли ей брать уроки музыки. Всего за год она превратилась в такую жену, которую молодому инженеру не стыдно было показать в обществе. И для бабушки Амели, и для Шарлотты, и даже для Максимилиана оказалось сюрпризом, что Клеми не глупа и не так уж проста.

В занятиях и разговорах Фредерик и Клеми проводили много времени наедине. Обмениваясь милыми воспоминаниями детства и юности, вместе смеясь над какими-нибудь домашними происшествиями, они оба, разумеется, ловили себя на том, что общество друг друга им приятно. Но профессор Декарт все время был настороже. Он держался с ней только как учитель, доброжелательно, заинтересованно и при этом корректно до предела. Ни разу он не позволил встать между ними неловкому слову или еще более неловкой паузе. Он предпочел бы лучше умереть, чем показать, что его интерес к Клеми, жене его брата, женщине вдвойне запретной и неприкосновенной, чем просто чужая жена, – не совсем уж невинный и бесполый.

Клеми, конечно, в полной мере испытала влияние его незаурядной личности. Я думаю, она спрашивала себя, почему брат ее мужа, доктор наук и профессор, человек, стоящий по сравнению с ней на недосягаемой высоте, тратит на нее столько времени. Она была натурой неиспорченной (так же как и Фредерик) и верила в его искреннее желание ей помочь (как это и было на самом деле), однако чувствовала, что, когда они остаются в комнате одни, в воздухе появляется предгрозовое напряжение. Мысли становятся яснее, слух и зрение острее, глаза блестят, по коже пробегает волнующий холодок, – ох, неспроста! Клеми, конечно, только ощущала это, разумом догадывалась смутно. Она не смела допустить и мысли, что ее учитель, друг, родственник и лучший за всю ее жизнь собеседник может быть в нее влюблен. Фредерик и сам не сразу догадался. Зато когда понял – резко, на грани невежливости отстранился («Если левый глаз тебя соблазняет, вырви его…»), ограничил свои визиты в Ла-Рошель Рождеством и Пасхой, а потом вообще уехал на год в Германию.

Через год после свадьбы мой отец наконец-то заметил, на каком положении в доме находится Клеми, и ему стало стыдно, что он так долго позволял сестре и матери унижать свою жену. Черная полоса для нее закончилась. Она не забыла Фредерика, но у нее появились другие заботы. В 1868 году родился Бертран. А в 1870-м началась франко-прусская война. Вся наша семья пострадала от нее, однако для профессора Декарта эта война обернулась трагедией.

Страшный год

Я подхожу к самой мрачной странице его жизни. Гражданин Франции по рождению, но немец по крови, он не сразу воспринял франко-прусскую войну как свою личную катастрофу. Когда армия Наполеона III выступила за Рейн, он только что вернулся из Гейдельберга и скорее уж сочувствовал немцам, по чьей земле теперь шагали чужие войска. Патриотический подъем, царящий вокруг, оставил его в недоумении. Он не сомневался, что французы скоро будут отброшены к собственной границе, и желал именно такой развязки, причем как можно скорее.

Так уж вышло, что в первой половине жизни он едва ли определенно считал себя немцем или французом. У него было два родных языка. Первым стал немецкий, который связывался в памяти с детством и матерью. Он запомнил его как язык нудных поучений, слащавых песенок, которые пасторша пела своим детям, когда была в хорошем настроении, и брани, которой она осыпала «проклятую Францию», если утром вставала не с той ноги. Впоследствии Фредерик открыл для себя стройный и точный язык философов, возвышенный язык поэтов, однако первое воспоминание о немецком как средстве выражения грубых и примитивных эмоций осталось в его сознании невыводимым пятном. Французский, если вы помните, он как следует выучил только перед поступлением в школу – и сразу принял его умом и сердцем. Все свои книги он написал на французском, хотя для немецких изданий сам сделал авторский перевод.

И тем не менее Фредерик всей душой любил родину предков. Там он чувствовал себя почти как дома. В какой-то степени даже больше, чем дома, потому что в обычной жизни он не отличался общительностью, это всегда стоило ему усилий, а в Германии легко приоткрывался. При его способностях к языкам ни одна особенность местного произношения не представляла для него труда. Он подхватывал их со слуха, непринужденно вступал в беседы с разными людьми, привозил из поездок новые диалектные выражения, пословицы, песни. Помню, в Ла-Рошели он любил напевать одну баденскую песенку, печальную песенку о трех кроваво-красных розах с красивым и замысловатым мотивом, и начиналась она словами: «Jetzt kam i ans Brünnele, trink aber net». Он пытался научить этой песне отца и тетю Шарлотту, чтобы можно было петь вместе за столом, но они, точно такие же немцы, только вскидывали брови: «Что это за странная идея, Фред? Почему мы должны петь эту тарабарщину?»

При этом родился он во Франции, был подданным императора Франции, французами, скорее всего, были его далекие предки. Когда в ходе войны молниеносно наступил перелом и немецкие солдаты ступили на французскую землю, Фредерик посчитал себя обязанным защищать родину. В том числе, если нужно, убивая людей, в которых течет та же кровь, что и в нем самом. Однако не раз и не два он ловил себя на мысли, что в случае успешных наступательных действий французов мог бы отправиться в Германию и там воевать против собственных соотечественников.

Подкрепил бы он свои мысли делом, сопутствуй победа французской армии, я не знаю. Думаю, что вряд ли. Но анализировал он их потом очень долго и подробно, они беспокоили его многие годы. Если хотите знать мое мнение, дело было вот в чем. До 1870 года профессор Декарт не знал разлада между своей немецкой кровью и французской почвой, он был настоящим европейцем и ученым, который смотрел шире государственных границ, а мыслил совсем другими категориями. Не то чтобы понятие «родина» было для него пустым звуком. Не пустым. Но и не самым главным – правда, только до того момента, когда ему пришлось выбирать по-настоящему. Когда военный конфликт двух стран, к каждой из которых он имел отношение, заставил его задуматься, кто он такой и где его место, он нашел единственный приемлемый для себя выход – протестовать против этой войны, ненужной Франции, катастрофической для Франции. А после того, как ожидаемая катастрофа произошла, – пойти воевать за Францию.

Едва пруссаки вторглись в Эльзас и Лотарингию, он оставил свою кафедру и пошел на сборный пункт. По возрасту он уже не подлежал мобилизации и даже не умел стрелять – в юности мог бы научиться у приятелей отца, которые били бекасов в Пуатевенских болотах, но к охоте всегда испытывал отвращение. И все-таки, какой безумной ни выглядела эта затея в глазах родственников, друзей и коллег, профессор Декарт не мог поступить иначе. Кстати, хорошее зрение, чудом не испорченное многолетними бдениями над книгами, и твердая рука помогли ему даже в тридцать семь лет очень быстро овладеть стрелковой подготовкой. После двухнедельных учений его определили в корпус – на его счастье, не маршала Мак-Магона, очень скоро сдавшегося при Седане вместе с императором и со всей своей армией, а генерала Винуа. На войне он пробыл несколько месяцев, воевал в Лотарингии, Шампани, на подступах к Парижу, в Бургундии. Война для него закончилась под Орлеаном. В ноябре, перед самой сдачей города, он был тяжело ранен и контужен. Повезло ему, если здесь можно говорить о каком-то везении, в одном – он попал в прифронтовой госпиталь в городе, до которого пруссаки так и не дошли. Потом он смог перебраться оттуда в Ла-Рошель, тоже оставшуюся не оккупированной, и дождаться там перемирия, которое позволило ему в начале марта вернуться в Париж.

Про обстоятельства, при которых его оглушило взрывной волной, исхлестало осколками и шальной пулей повредило колено, он рассказывать не любил, так что я не смогу об этом написать. На портрете 1880-х годов, который висит в галерее Коллеж де Франс, художник польстил профессору Декарту и замазал шрам у него на шее. Скорее всего, так захотел сам Фредерик. Он не выносил, когда из его участия в войне пытались сделать нечто героическое. Свои военные награды хранил, но не надевал, а если его пытались разговорить на эту тему, односложно отвечал, что просто выполнял свой долг, и любой на его месте поступил бы так же. Малознакомых людей немного удивляло, как при всегдашнем безразличии к собственной внешности он тщательно заматывал шею платком и натягивал повыше воротник сорочки. С правой стороны у него там был след от глубокой раны, которая едва не разорвала артерию. Первые недели и месяцы ему стоило немалых усилий держать голову прямо. Не так опасно, но по отдаленным последствиям гораздо хуже получилось с раздробленной коленной чашечкой. Кости плохо срослись, поврежденный сустав почти утратил гибкость, и, как врачи ни старались, заметно хромал профессор Декарт всю оставшуюся жизнь.

К Рождеству он выписался из ла-рошельского госпиталя. Через несколько дней наступил 1871-й, его самый черный год.

Этот новый год он встретил в своем родном доме в Ла-Рошели и прожил там два месяца. Оттуда следил за событиями войны, там узнал о перемирии с пруссаками и об условиях заключения мира. Каждый день, превозмогая боль, разрабатывал свою ногу. Сделал почти невозможное: из госпиталя вышел на костылях, в Париж уехал с тростью. Более длительного отпуска Фредерик не мог себе позволить – в Коллеж де Франс ждали студенты, записавшиеся на его курс новой европейской истории.

Война закончилась чудовищным для Франции мирным договором с многомиллиардной контрибуцией и потерей Эльзаса и Лотарингии. На глазах происходило то, что должно было определить ход истории на много лет вперед. Но анализировать происходящее было некогда. Слишком много событий разворачивалось одновременно. Через несколько дней после возвращения профессора Декарта в Париж власть там захватили федералисты – бойцы национальной гвардии, и объявили город независимой коммуной^10. Многие ученые уехали из Парижа, другие сидели по домам и боялись выходить на улицу. Слушателей на лекциях становилось все меньше. Но профессор Декарт, собранный и быстрый в движениях (несмотря на то, что он теперь подволакивал ногу), всегда корректно одетый, точный как часы, каждый день поднимался на кафедру и читал о веке Просвещения. Эти лекции в сочетании с красными флагами на улицах, с растущим голодом, с канонадой в предместьях, со страхами парижан его класса и безумными надеждами жителей рабочих кварталов производили фантасмагорическое впечатление. Кому нужен был Вольтер в рушащемся мире? Профессор Декарт был убежден, что нужен всем – хотя бы как хрупкий мостик над морем безумия. Но даже ему порой казалось, что он живет в полусне-полубреду.

Действительность напомнила о себе, когда к профессору Декарту пришел один из министров выборного правительства коммуны Парижа – «делегат просвещения», как называлась эта должность у федералистов. Он принес предложение обсудить план школьной реформы. Профессор Декарт согласился и через несколько дней представил свои замечания на заседании коммуны во дворце Карнавале. Он полностью поддержал проект всеобщего, бесплатного и светского начального образования и внес в него несколько дополнений. На следующий день кучка студентов встретила его громкими аплодисментами, но ни один профессор Коллеж де Франс не подал ему руки.

Этот поступок представляется всем биографам самым странным и нелогичным в цепи других малопонятных событий его жизни. Почему вдруг он стал сотрудничать с нелегитимным правительством, полным опасных людей, горячих голов, новых якобинцев, бланкистов^11, анархистов? С правительством, совершенно очевидно обреченным, не имеющим шансов удержаться надолго? Разве его жизни и свободе при коммуне что-то угрожало? Разве мог он разделять коммунистические идеи? По рождению, воспитанию, образу жизни он был далек не только от революционеров, но и от любой сколько-нибудь радикальной оппозиции. А если он это делал не из страха и не по убеждению, то для чего ему понадобилось так рисковать?

Попробую объяснить так, как это вижу я. В годы Второй империи профессор Декарт, подобно многим образованным людям, презирал Наполеона III и считал себя убежденным республиканцем. В политике ему был наиболее близок Леон Гамбетта^12, творец революции 4 сентября^13. Собственно, Фредерика Декарта смело можно назвать гамбеттистом, это не будет ни преувеличением, ни преуменьшением. С Гамбеттой он лично познакомился в 1880 году, но, конечно, знал все об его самоотверженной борьбе за республику в 1870-е. Мой дядя не разделял предубеждений своего класса по отношению к этому человеку, считал его одним из самых честных и благородных людей своего времени и держал на своем письменном столе его фотографию с автографом; после загадочного самоубийства Гамбетты был в числе тех, кто провожал его в последний путь. Даже когда созданная им партия в конце 1880-х сделала зигзаг вправо, профессор Декарт до последнего исповедовал взгляды, назовем их так, республиканцев «образца 4-го сентября».

К сожалению, республика, провозглашенная после сентябрьской революции, очень скоро лишила общество надежд на демократические перемены. Множество людей почувствовали себя обманутыми, позорный мир и расчленение Франции возмутили весь народ, от простых людей до университетских профессоров… И так же, как Гамбетта после заключения мира в знак протеста сложил с себя полномочия депутата Национального собрания, профессор Декарт встал в оппозицию к этому режиму, как ранее – ко Второй империи.

В книге «Старый порядок и новое время» профессор Декарт выказал себя противником якобинизма во всех его проявлениях. Его потом упрекали в непрозорливости – мол, как же так, знаменитый историк – и не заметил параллелей между Конвентом и коммуной? Наличие таких параллелей он как раз и отрицал. Коммуна Парижа виделась ему вовсе не попыткой установления якобинской диктатуры, а протестом обманутого народа, инициативой снизу, возрождением старинного движения за децентрализацию и права местной власти. Более того, не правительство в Версале, а именно коммуна ему казалась более последовательной защитницей республики (последующие годы, когда монархия едва не была восстановлена, убеждают меня, что он не заблуждался).

И еще был его опыт, вынесенный из тех лет, когда он был учителем в Морьяке и преподавал историю детям крестьян и лавочников. Он хорошо знал французскую глубинку, потому что в 1860-е годы объехал всю Францию и представлял глубину невежества так называемых простых людей, получивших право голоса еще в 1848-м, а теперь, при республике, становящихся реальной политической силой. Вот где он усматривал опасность радикализации общества – в том, что этот народ так легко обмануть! А вовсе не в том, что министерства возглавили журналисты, бухгалтеры и провинциальные адвокаты. Кое-кого из них профессор Декарт знал еще в 1860-е годы (у него был широкий круг общения) и считал порядочными людьми. Во всяком случае – гораздо порядочнее многих из тех, кто пришел им на смену. Просвещение народа было для него делом настолько важным и неотложным, что он поддержал бы любого, кто заявил о готовности заняться им немедленно.

Сторонником федералистов он не был, дальше проекта начального образования его отношения с ними не заходили, однако, в отличие от своих коллег, он этих людей не боялся и вполне дружески раскланивался на улице со знакомыми из числа тех, кто носил красные шарфы. Когда коммуна взяла в заложники и расстреляла представителей высшего католического духовенства, профессор Декарт осудил насилие, но, конечно, он понимал, что это лишь ответ на версальские убийства. Как выглядит настоящий террор, ему пришлось увидеть уже через несколько дней. Париж был занят правительственными войсками. Началась «кровавая неделя», во время которой на улицах Парижа без суда или по скороспелым приговорам военных судов было убито более 15 тысяч человек. Один из таких судов разместился в Коллеж де Франс, и осужденных выводили на расстрел прямо во двор учебного заведения. Всех «подозрительных», кого не за что было убить без церемоний у ближайшей стены, отправляли в тюрьмы. На профессора Декарта уже донесли бывшие коллеги, и ордер был заготовлен, но арестовали его не в «кровавую неделю», а немного позже. В начале июня он получил сообщение из Ла-Рошели – там умерла Амели Шендельс-Декарт.

С матерью Фредерика связывали сложные отношения. Теплоты в них не было, но он уважал ее за стойкость, за веру, за любовь к порядку и к труду. Он знал, какими качествами в себе обязан ее воспитанию. Подавленный, морально уничтоженный после всего увиденного за эти дни и недели, он простился с матерью и первым же поездом вернулся в Париж. Может быть, останься он в Ла-Рошели, это бы его спасло, но теперь, без матери, задерживаться на лишний день в доме на улице Монкальм у него не было ни повода, ни причины.

Через несколько дней он оказался в тюрьме. Ордер на его арест подписал номинальный глава республики, позже, в августе, избранный президентом, – Адольф Тьер. 77-летний Тьер был академиком, когда-то – известным историком, автором очень смелых для своего времени идей о причинах и смысле Великой революции. Его «Историей Французской революции» Фредерик зачитывался в юности. Но с тех пор прошло много лет, и Тьер давно уже стал консерватором, удобной фигурой, примиряющей умеренно-республиканский и монархический лагерь.

Фредерик ожидал, что ему предъявят обвинение в сотрудничестве с федералистами, и был к этому готов. Поэтому сначала даже пропустил мимо ушей слова о «шпионаже в пользу Пруссии» и насторожился, только когда следователь несколько раз повторил эту формулировку. Оказалось, это и есть обвинение, и выдвинуто оно против него на полном серьезе. На процессе, живописать который я все равно не сумею (здесь нужен гений Кафки!), в кучу свалили всё, что удалось насобирать. Припомнили и предвоенный год, проведенный профессором Декартом в поездках по Германии, и встречи с какими-то людьми из берлинских научных кругов, оказавшимися потом во Франции в самое неподходящее время и под прикрытием научных занятий выполняющими шпионские поручения (это французскому суду было уже доподлинно известно). Не забыли, конечно, немецких предков и родственников профессора, изначальную фамилию его отца – Картен, появления подсудимого на заседаниях коммуны (все федералисты по определению считались «шайкой шпионов») и выдержки из его лекций, где профессор говорил об исконно немецкой принадлежности Эльзаса.

Обвинение оказалось таким абсурдным, особенно последний пункт (как будто объективное освещение истории этой земли автоматически подразумевает согласие на захват их прежним «владельцем»!), что было непонятно, как на него отвечать. Фредерик совершил ошибку – совсем отказался защищаться. Назначенный государством адвокат сразу же вынул главный козырь – добровольное участие подсудимого в прусской войне и полученные там тяжелые раны, грозящие пожизненной инвалидностью. Возможно, это произвело бы впечатление на присяжных, среди которых были ветераны последней кампании. Однако прокурор напомнил, что совместные дела с коммуной у подсудимого были уже после войны. Нехитрый вывод напрашивался сам собой: контактами со шпионами и врагами Франции профессор Декарт полностью дискредитировал свои прежние достойные поступки. Доказательная база обвинения была слишком слаба, Фредерик понимал, что его не расстреляют, не осудят на длительное тюремное заключение и не отправят на каторгу. Но от его репутации в любом случае остались клочья.

В Ла-Рошели о процессе моментально узнали – газеты освещали его достаточно широко. И немцы, и тем более шпионы вызывали во французской глубинке самую пламенную ненависть. Представьте, всего полгода назад профессор Декарт лежал в военном госпитале в Ла-Рошели, и полгорода считали своим долгом выразить ему уважение, но стоило газетам его оклеветать, как тут же поползли слухи: «Ну конечно, стоит ли удивляться, ведь он же из немцев… Нет дыма без огня…» От моих родителей (горожане сразу вспомнили, что мой отец тоже немец) отвернулись почти все знакомые. Были, конечно, исключения – старый граф де Жанетон, у которого Фредерик работал в юности, пастор Госсен, большинство старых прихожан-гугенотов, хозяин верфи господин Прюдом – патрон моего отца. Эти люди гордились своим земляком и верили в его невиновность, но их было мало.

Зато в другом лагере внезапно оказалась Шарлотта. Она собиралась замуж за переселенца из Эльзаса Луи Эрцога, яро ненавидевшего пруссаков, и прилагала огромные усилия, чтобы он не узнал о немецком происхождении ее родителей. Шарлотта тщательно прятала жениха от матери и ни разу не пригласила его домой, на улицу Монкальм, пока старая мадам Декарт была жива. Долго ждать ей все равно бы не пришлось, мать угасала от тяжелой болезни почек, и счет шел на недели. Вот что такое «секрет Полишинеля»: в маленьком городе, где все знали всё обо всех, да еще в разгар войны с Пруссией, ни один человек не рассказал Луи Эрцогу, что родители его невесты приехали сюда всего сорок лет назад именно из Бранденбурга-Пруссии! После смерти матери Шарлотта споро познакомила Эрцога с братом и невесткой, получила благословение Максимилиана, и они назначили дату свадьбы. А теперь представьте, какой несвоевременно взорвавшейся бомбой стало известие о суде над старшим братом Шарлотты, который, оказывается, в силу своего немецкого происхождения не смог отказаться от предложения быть связным между шпионским штабом в Берлине и «пятой колонной» во Франции! И тогда запутавшаяся в собственной лжи и недомолвках Шарлотта сделала последнюю глупость, публично открестилась от брата – да не на словах, а через крупнейшую газету западной Франции, «Курье де л’Уэст».

О том, что случилось дальше, лучше поведать от лица моей матери. Пусть вас не смущает прямая речь, она не выдумана. Рассказ матери произвел на меня такое впечатление, что я его запомнил дословно.

* * *

«В этот день, 31 октября, судья должен был объявить приговор. С утра у меня все валилось из рук. Я проводила твоего отца на службу, одела Бертрана и повела гулять в парк. Погода стояла не по-осеннему теплая и солнечная. Но нервы у меня были не в порядке, и Бертран это чувствовал – все время хныкал. Мы пошли домой. У крыльца меня догнал почтальон с телеграммой. Я так разволновалась, что не могла ее открыть – пальцы у меня тряслись, как у старухи. Почтальон, который, в отличие от соседей, нам сочувствовал, разорвал бумагу и прочитал телеграмму вслух: «Меня высылают из Франции в 24 часа. Прощайте. Пока остановлюсь в Страсбурге. Фредерик».

Высылают из Франции! Мы рассчитывали, что в самом худшем случае это будет год условно… У меня подкосились ноги, но уже в следующую секунду я передала Бертрана подоспевшей няне и помчалась в порт, в контору твоего отца. Он сказал: «24 часа – это очень мало. Но мы должны повидаться с Фредом, проводить его на вокзал. Бог весть когда теперь увидимся». Как раз при этих словах в кабинет вошел хозяин верфи, мсье Прюдом, а за ним – несколько человек с чертежами. «Мое почтение, мадам, – кивнул он мне. – Мсье Декарт, я вынужден просить вас поработать сверхурочно. Наши английские заказчики хотят, чтобы вы сегодня же все закончили с той маленькой проблемой, и завтра они увезут чертежи с собой. Только в этом случае они согласны считать наш контракт выполненным. Вам придется пробыть здесь так долго, сколько будет нужно. Кстати, что там с вашим братом?» – «Жена как раз принесла плохие вести. Объявили приговор – высылают в 24 часа из Франции». – «Сожалею. Я знаю его как честного человека и уверен в его невиновности. Понимаю, вам хочется его проводить, и в любое другое время охотно бы вас отпустил. Но не сегодня. Дело прежде всего».

Хозяин вышел, англичане расположились за столом. Максимилиан подошел ко мне и посмотрел виновато. «Видишь, Клеми, – развел он руками, – ехать придется тебе одной. Прямой поезд уже ушел, но ты сейчас же беги на вокзал и бери билет до Пуатье, там пересядешь на парижский поезд. Не медли ни минуты». – «Но Бертран…» – «Розали с ним побудет. Беги! Скажи моему брату, что мы обязательно добьемся его оправдания. Найдем адвоката, подадим на апелляцию. Скажи… В общем, ты сама поймешь, что ему сказать…»

Я была тогда молодая, худая и быстроногая. Только по этой причине я успела на поезд – вскочила на подножку вагона. В Париж приехала уже глубоким вечером. Надо было еще добраться до Латинского квартала, где жил твой дядя. А утром истекали те самые 24 часа…

Не буду тебе рассказывать, Мишель, как я искала экипаж в огромном незнакомом городе. Казалось, прошла вечность, хотя на самом деле ехали мы каких-нибудь полчаса. Наконец извозчик высадил меня перед нужным подъездом. Я хотела позвонить, но дверь была приоткрыта. Горел свет. Фредерик стоял на площадке возле своей квартиры в пальто и, похоже, собирался уходить. Я поднялась. Он обнял меня. Моя шляпа упала. Кожей головы я чувствовала его дыхание.

Я не выдержала и заплакала. Он, наоборот, сумел справиться с волнением. Вытирая мне щеки, он повторял: «Не надо, Клеми. Ты ведь помнишь, что было написано на кольце у царя Соломона: «“И это пройдет…”» Но я продолжала рыдать и сморкаться в его кашне. Наконец он отнял руки, отворил дверь и повел меня в гостиную. Там уже было пусто. С утра Фредерик успел собрать необходимые вещи, а всем остальным распорядился: посуду и немногочисленную мебель отдал консьержке для распродажи, книги запаковал и перевез к парижским друзьям с просьбой переслать их ему за границу, когда он там обустроится. Посреди гулкой комнаты стояли два стула. Я прямо в плаще (было очень холодно) села на один стул, Фредерик – на другой. Мы смотрели друг на друга и молчали. Он из вежливости спросил, как дела у Макса, как Бертран. Я пыталась ему сказать, как мы все его любим и как нам жаль, что по несправедливому приговору суда он вынужден уехать так далеко. Фредерик меня не слушал, думал о своем. Потом сказал:

– Клеми, ты выполнишь одну мою просьбу?

– Конечно, все, что ты хочешь.

– Когда ты приехала, я собирался в церковь. Это недалеко, всего в паре кварталов отсюда. Храм ордена доминиканцев…

– Но ведь ты не католик! – изумилась я.

– Экая важность, – он чуть-чуть улыбнулся. – Мне это необходимо, чтобы перестать жалеть себя. Здесь у меня плохо получается. Пойдем.

Мы вышли из дома под моросящий дождь. Я подала ему руку. Он не оперся на нее, а сжал мою ладонь в своей. Мы шли медленно, экономили силы. «Пара кварталов» тянулась бесконечно. Наконец перед нами возникла черная громада очень старого храма. Внутри он был ярко освещен, там готовились к ночной службе в честь Всех Святых. Фредерик не пошел к центральному алтарю, а с трудом опустился на одно колено у алтаря в боковом приделе. Я встала рядом с ним. Мне казалось, я превратилась в его тень.

Откуда-то вышел пожилой монах и осенил нас крестным знамением. Мне на шею упала капля горячего воска.

– Вы хотите исповедоваться, сын мой? – спросил монах.

– Я протестант, – ответил Фредерик.

– Ничего, – сказал он. – Вижу, у вас есть причина.

Они ушли. Я знала, что он любил этот храм и иногда приходил сюда по будням, когда реформатская церковь была закрыта. Едва ли он прежде исповедовался – это ведь не принято у протестантов. Я видела, его мучило что-то, о чем мне он все равно бы не рассказал. Не знаю, помогла исповедь или нет, но вернулся он гораздо спокойнее.

Замерзшие и голодные, мы пришли домой. Фредерик сделал чай, я достала купленные на вокзале галеты. Я так и не согрелась, да и нервы были не в порядке – меня колотила дрожь. Он это заметил. «Тебе надо постараться уснуть, Клеми. До утра еще далеко. Иди в спальню, там постель разобрана». – «А ты где будешь спать?» – спросила я. «Завтра отосплюсь в Страсбурге, я ведь теперь безработный», – беспечно ответил он.

Я разделась и нырнула под одеяло. Каким-то краешком сознания отметила, что от подушки не пахнет чужими духами, и мне это приятно… Дрожь не унималась. Минут через пять Фредерик постучал:

– Ты уже легла? Я несу тебе второе одеяло. Если и оно не поможет согреться, в шкафчике есть коньяк.

Не глядя на меня, он положил одеяло мне на ноги.

– Спокойной ночи.

И тогда, видя, что он уходит, я кое-что ляпнула. Какой бес меня подтолкнул – не спрашивай. Но я знала, что не прощу себе, если промолчу.

– Фредерик, – сказала я, обмирая от собственной смелости, – если ты хочешь меня – иди ко мне. Забудь, что мы практически брат и сестра, это сейчас неважно. Завтра ты поедешь в Страсбург, а я в Ла-Рошель, и наедине мы, может быть, никогда не увидимся…

Он остановился, медленно подошел, положил руку мне на голову.

– Смешная моя девочка… Милосердная Клеми…

– Я тебе не нравлюсь?

По его лицу пробежала какая-то страдальческая гримаса. Я вся похолодела от страха и стыда. Но Фредерик наклонился и очень осторожно, как будто еще не смея ни на что надеяться, поцеловал меня в губы.

Мы провели вместе несколько часов, оставшихся до утра. И ничего лучше этого я не испытала в жизни. Никогда еще мужчина не отдавал себя и не брал меня с такой страстью и нежностью, с таким самоотречением. Мы зажгли лампу и смотрели друг на друга во все глаза, не в силах насмотреться. Мы не чувствовали себя ни в чем виноватыми. Каждый из нас очень просто и спокойно вручил себя другому и с благодарной улыбкой принял ответный дар.

Уже под утро я тесно прижалась к нему и уснула в кольце его рук. А когда проснулась – его рядом со мной не было. По комнате скользнула полоска света от уличного фонаря, и я с ужасом увидела, что часы показывают почти половину восьмого. Вдобавок щелкнула входная дверь, и из прихожей донеслись приглушенные голоса. Я быстро натянула чулки и платье, кое-как пригладила волосы и бросилась в гостиную. Фредерик успел принять ванну, побриться, надел белоснежную сорочку и строгий костюм. Мне очень хотелось его обнять, но я сдержалась. Я была готова к его утренней неприступности. Однако в этом своем «профессорском» обличье Фредерик повел себя еще удивительнее. Он притянул меня к себе и растрепал мои волосы невероятным для него ласково-дурашливым жестом человека, который даже через двадцать лет после свадьбы преданно любит свою старую, привычную жену.

– Я уже хотел тебя будить. Исполнитель приедет ровно в восемь. Только что здесь была консьержка. Она приготовила завтрак и предлагает спуститься к ней в привратницкую. Умывайся, и пойдем!

От веселого голоса Фредерика, от сознания, что его спокойствие обманчиво, оттого, что через полчаса он уедет от меня, может быть, навсегда, и появившееся между нами не кончится само собой, а насильственно порвется, но главное, оттого, что мы оба этого не хотим, у меня перехватило дыхание. Я заморгала и отвернулась.

– Клеми, – негромко, но твердо сказал он. – Потерпи немного. Ради меня.

Я кивнула.

…Навстречу судебному исполнителю и полицейскому комиссару он вышел собранный, спокойный, почти не хромая. Подхватил свой чемодан: «Я готов, господа».

– Мадам Декарт? – повернулся в мою сторону кто-то из сопровождающих.

– Да, – сказали мы одновременно. Кажется, я покраснела, хотя меня ведь действительно звали «мадам Декарт», а остальное знать им было незачем… Фредерик не изменился в лице.

– Ваша супруга едет с вами, профессор?

– Нет. Мадам Декарт остается здесь.

– Тогда прощайтесь, и поедем. Мы будем ждать на лестнице.

Полицейский комиссар метнул на меня осуждающий взгляд и вышел за судебным исполнителем. Они должны были сесть с Фредериком в поезд и сопроводить его до немецкой границы. Я хотела поехать на вокзал. Но Фредерик отказался. «Нет, Клеми. Простимся сейчас».

И когда мы обнялись, он несколько раз поцеловал мое мокрое лицо, распухшее, как подушка, – а я давно плакала, никого не стесняясь, – и уже готов был отпустить, я услышала, как он тихо, ободряюще сказал мне что-то по-немецки. В моменты самого сильного волнения он иногда сбивался на немецкий, и просто забыл, что я не знаю этого языка.

…Знаешь, Мишель, когда захлопнулась дверь подъезда и Фредерик сел вместе со своими сопровождающими в полицейский фиакр и уехал, я все стояла под фонарем и смотрела им вслед. В голове у меня стучала безумная мысль – поймать другой фиакр, помчаться на Восточный вокзал, взять билет до Страсбурга, найти Фредерика, быть с ним везде, всегда… Я не думала в тот момент ни о муже, ни о сыне. Я знала, Максимилиан с Бертраном без меня не пропадут. Мне немного жаль, что сейчас, через столько лет, я тебе открылась. Ты, конечно, давно уже взрослый, и у тебя свои дети, а все же матери такое трудно простить… Но я не могу больше держать это в себе. И раз уж ты теперь почти все знаешь, знай и то, что я прожила свою жизнь, как сумела, и была, наверное, не самой плохой женой и матерью. Но ни разу я не пожалела о том, что случилось в ту ночь Всех Святых».

* * *

Мать решилась на свой рассказ, когда уже давно не было в живых ни Фредерика, ни моего отца, и самой ей оставалось жить каких-то пару лет. Я очень ясно представляю эту картину – тусклое ноябрьское утро, фонарь, бросающий отблески на заплаканное лицо моей двадцатитрехлетней матери, на ее рыжие волосы, выбившиеся из-под шляпы. И уезжающий в неизвестность профессор Декарт – еще несколько месяцев назад европейская знаменитость, а теперь государственный преступник, лишенный французского гражданства и осужденный как шпион, – смотрел, наверное, из окна полицейского фиакра на это пятно света, в котором угадывался, менялся, таял силуэт так трогательно любимой им женщины.

Депрессия

– Мишель?..

Моя жена Мари-Луиза смотрит на меня обеспокоено. Я сразу понял, что случилось: пока я дремал после обеда, она заглянула в бумаги на письменном столе. О том разговоре с матерью, состоявшемся в середине двадцатых годов, незадолго до ее смерти, я никогда никому не рассказывал. Теперь она, конечно, решила, что я спятил.

– Мишель, послушай… – она подходит и касается губами моего лба. – Ты не заболел?

Смешно, но я давно не чувствовал себя так хорошо. С тех пор как по утрам я стал работать над этими воспоминаниями для вас, профессор, у меня даже пальцы стали меньше дрожать. Убери вязание, Мари-Луиза, присядь рядом, посмотри на меня. Я повторю тебе в здравом уме и трезвой памяти: все это правда, от первого до последнего слова…

Внезапно я замечаю, что произношу это вслух.

– Я не в этом сомневаюсь! – ее губы трясутся. – Ты просто не смог бы такое выдумать! (Ну, спасибо, дорогая…) Но ты молчал столько времени, а теперь взял да и вывалил наши семейные тайны совершенно незнакомому человеку, чтобы он это опубликовал! Нам с тобой немного осталось, мы потерпим, но наши дети, внуки… Каково им будет жить с этим позором? И все-таки не могу поверить, что ты, который всегда выставлял свою мать чуть ли не святой…

Я молчу. Понимаю, что она права. Когда ваша книга будет опубликована, мне еще не такое придется выслушать от дочерей. Да и сын неизвестно что скажет. Он, правда, не застал в живых своего двоюродного деда и мало общался с бабушкой с отцовской стороны (пока я был на войне, Мари-Луиза с двумя младшими детьми жила у своих родителей). Об истории нашей семьи он имеет самые общие понятия, досуг ему больше нравится проводить на футбольных матчах, а любой литературе он предпочитает детективы и шпионские романы. Но он полный тезка своего знаменитого родственника и считает, что это его кое к чему обязывает. Ну что ж, я ведь обещал вам правду и ничего, кроме правды. Для любого художника или ученого (благодаря вам я сумел почувствовать себя немного тем и немного другим!) однажды наступает момент, когда, чтобы быть хорошим художником или ученым, просто невозможно одновременно оставаться хорошим мужем, сыном, братом – ибо «враги человеку домашние его»14. Не обещаю, что смогу до конца быть бесстрастным и беспристрастным, но хотя бы попробую.

В Страсбурге Фредерик остановился только на пару недель – перевести дух, привыкнуть к своему новому положению, обдумать, что делать дальше. Задерживаться здесь надолго не хотелось. Он в принципе не планировал остаться в Германии, не хотел внимания к себе, вопросов, толков о своей мнимой шпионской деятельности, даже сочувствия не хотел. Поэтому сразу вычеркнул Потсдам, Берлин и своих родственников Картенов из списка возможных пристанищ. И тут пришло приглашение из Фрайбурга – прочитать в курсе всемирной истории период, относящийся к XVI–XVII векам. Это было почетное предложение, в нынешней ситуации он едва ли мог рассчитывать на такое.

Через месяц на рождественском обеде у ректора профессор Декарт оказался за столом рядом с женой одного из попечителей университета, банкира Фантоцци, итальянца по происхождению. Она тоже была итальянка, и звали ее, как ни удивительно, Кьяра: имя, означающее в переводе «светлая», совсем не подходило к ее жгучей южной внешности. Это была роковая встреча. Профессору Декарту было уже под сорок, но до сих пор судьба оберегала его от сильных страстей. Он считал, что, даже если родился с не самой холодной кровью, кальвинистское воспитание и полумонашеская дисциплина первых лет взрослой жизни навсегда вытравили у него способность самозабвенно увлечься женщиной. Соблазнов, правда, тоже было немного… Кьяра Фантоцци сначала не вызвала у него подозрений. Светская женщина, жена банкира, увлечена благотворительностью, – ничего, кроме легкого флирта, он от этого знакомства не ждал. И ошибся. Оно обернулось сокрушительной страстью, которая чуть его не погубила.

Госпожа Фантоцци захотела в тот день испытать свои чары на новом внештатном профессоре, и это ей удалось. Рассказ моей матери позволяет представить, в каком смятенном состоянии находился Фредерик в те последние часы перед высылкой. Я думаю, он держался до последнего мгновения, однако, как только его «конвоиры» вышли из вагона и поезд пересек новую германскую границу, отодвинутую на запад, силы покинули его. Стержень, на котором держалась его личность – вера, дисциплина, любовь к науке, – не сломался, но был основательно расшатан. Только необходимость зарабатывать на жизнь заставляла его вставать с кровати, умываться, одеваться, завтракать, выходить из дома, подниматься на кафедру…

Даже в таком состоянии он бы не стал легкой добычей разрушительных страстей, не тот у него был характер. Но Кьяра Фантоцци налетела, как торнадо, и виновата во всем была, разумеется, не только она. Он сопротивлялся безумию в своей крови несколько долгих недель. За это время успел дочитать курс, на который его пригласили. Наверное, только это его держало, потому что после всех унижений он просто не вынес бы еще одного – быть уволенным с позором за связь с женой попечителя. Едва он стал свободен от университетских обязанностей, сразу пришел к ней с визитом, и по странному выражению его лица она поняла, что победила. На следующий же день они встретились в дешевом отеле за городом.

Так все это началось. Кьяра не была ни доброй, ни умной женщиной, она даже оказалась не в его вкусе – ему не нравился южный тип. Сначала он еще пытался спасти остатки своего авторитета, но потом ему и это стало безразлично. По крайней мере, он делал все, чтобы удержать их отношения в тайне. Зато у Кьяры было семь пятниц на неделе. То она приходила к нему с коробками своих вещей и оставалась ночевать, а потом исчезала, то бесцеремонно шла с ним к его знакомым и вела себя там как его законная жена, то публично осыпала его упреками за то, что он посягнул на честь замужней женщины и разбил ее семью, то пугала бракоразводным процессом, то прощалась с ним «навсегда» и намекала на более молодых и щедрых любовников.

Кошмар длился всего пару месяцев, а ему казалось, что прошел год. Трудно понять, почему Фредерик это терпел. Раньше он и в страшном сне бы не увидел себя героем такой скандальной истории, связь с замужней женщиной претила его принципам, ее истерики выматывали ему нервы. Но он не мог без Кьяры, и ради часов, проведенных с ней, готов был мириться с ужасом, стыдом, отчаянием, в которое его погружали эти отношения. Не буду объяснять, профессор, как это бывает, – бывает, уж поверьте старому человеку.

В итоге господин Фантоцци затеял дело о разводе. Фредерик со дня на день ждал вызова в суд и холодел при мысли, что ему придется навсегда связать себя с этой взбалмошной, истеричной женщиной, которая ему даже не нравилась. Однако в глубине души он испытывал пугающее удовлетворение от осознания, что тогда она уже никуда от него не денется, и приближал эту развязку… К его счастью, родители Кьяры, обнищавшие дворяне, вовсе не хотели, чтобы она оставила мужа-банкира. Они сумели устроить примирение супругов. Госпожа Фантоцци быстро поняла, что ей, как виновной стороне, в случае развода не достанется от мужа ни пфеннига. С бесцеремонностью южанки она заявила Фредерику, что не останется с ним, потому что он не сможет содержать ее так, как она привыкла. Содрогаясь от отвращения к ней и к себе, он сказал: «Будь счастлива. Живи, как тебе нравится. Но ко мне больше не приходи».

Она пришла через пару недель, когда он уже почти справился, напряг все остатки своей воли и ушел в работу над автобиографической книгой, получившей потом название «История моих заблуждений». Кьяра явилась со своими платьями, шляпами и драгоценностями. И все началось бы сначала, если бы Фредерик не ушел от нее сам. Он тайно бежал из города с одним чемоданом вещей и бумаг. Ближайший поезд направлялся в Женеву. Да хотя бы и в Стамбул – профессору Декарту было уже все равно.

До Женевы Фредерик не доехал. В дороге у него началась та же болезнь, от которой он чуть не погиб в ранней молодости, когда лишился отца и сестры. Он был без сознания, когда на маленькой станции его сняли с поезда и перевезли в местную больницу.

Через несколько месяцев он выздоровел, но от пережитого нервного потрясения стал заикаться. Сбережения, и без того скромные, растаяли еще при Кьяре, остатки ушли на лечение, а заработать на жизнь преподаванием он теперь не мог. Да и не только по причине заикания – он был полностью опустошен, любое умственное усилие вызывало у него новый приступ лихорадки. Физическая работа тоже исключалась из-за покалеченной ноги. Он решил, что лучшее для него – попробовать стать журналистом, конечно, не репортером, а аналитиком и популяризатором науки, и переехал в Женеву, где было больше возможностей.

Если не считать трудностей в общении, он быстро справился с непривычным ремеслом: эрудиция профессора Коллеж де Франс позволяла ему браться почти за любые темы. Лишенный возможности говорить публично, он с успехом отточил стиль своего письма. Фредерик задержался в Швейцарии почти на два года. Здесь ему было комфортно. Для новых знакомых вопрос его вины или невиновности не представлял даже академического интереса. Даже когда его заочно поданная апелляция провалилась, он впал в уныние, но не настолько, чтобы капитулировать. Президент Мак-Магон^15 предложил ему помилование. Фредерик, поколебавшись, отказался: согласиться было бы равносильно признанию вины. Он понимал, что, если только в ближайшие годы не случится реставрации монархии, у него еще есть надежда вернуться во Францию честным человеком и гражданином.

Постепенно прошло его заикание, и профессор Декарт воскрес, чтобы снова следовать своей судьбе. Он был готов опять преподавать в университете, заниматься настоящей наукой. Что-то звало его вперед и побуждало рискнуть, оставить насиженное местечко ради нового и неизвестного. Не без сожаления он уволился из газеты и уехал через Германию и Бельгию в Англию. Он все еще был хорошо известен в научных кругах и мог рассчитывать на должность если не штатного профессора, то уж профессора«гастролера» наверняка. Так и получилось.

Прошло еще пять лет. На первый взгляд неплохих, даже отмеченных успехами, пусть и не такими громкими, как раньше. Вот только душевное спокойствие окончательно покинуло Фредерика. Жить без гражданства и с клеймом шпиона становилось все труднее. У него не складывались отношения с коллегами, он чувствовал свою неполноценность на фоне этих благополучных, безупречных и благодушных людей. В те годы профессор Декарт решил, что хватит с него одинокой, неустроенной жизни, и сделал предложение сестре своего сослуживца, сорокалетней мисс Элинор Смит, симпатичной и умной женщине. Мисс Смит относилась к нему очень тепло, но вынуждена была отказать. Она терпеливо объяснила, что, во-первых, ее семья не одобрит, если она выйдет за человека, осужденного за серьезное преступление («Лично я верю, что вы невиновны, но поймите, этого недостаточно»). Во-вторых, раз уж она до сих пор не была замужем, и живется ей в девицах удобно и свободно, то вступить в брак имеет смысл только по любви. Но в этом брачном предприятии ни со своей, ни с его стороны никакой любви она не видит. Разве не правда? («Я знаю, вы уважаете и цените меня, и я отношусь к вам как к хорошему другу, но этого тоже недостаточно».) Фредерик должен был согласиться с доводами этой леди. Он расстался с мисс Смит и сохранил до конца жизни уважение не только к ней, но и вообще ко всем англичанкам. Неудачное сватовство он воспринял как живительный щелчок по носу. Нужно было попытаться самому справиться со своими проблемами, как он и поступал всю жизнь, а не рассчитывать, что кто-то его «исцелит» и «спасет». Сказать это себе, по правде, было легче, чем сделать.

Профессор Декарт мечтал о настоящей научной работе, о большой теме, и здесь пока ничего не получалось. Он остался недоволен своим написанным в Англии «Очерком истории парламентских учреждений Европы», хотя пресса эту книгу хвалила. Фредерик считал, что это не исследование, а бойкая и неглубокая публицистика, и каждая новая рецензия приводила его в состояние все растущего раздражения. Ему казалось, что преувеличенные похвалы этой книжке обесценивают его прошлые серьезные труды. К тому же лондонский климат оказался вреден для его здоровья. Две зимы подряд его мучил затяжной плеврит. Профессор стал очень мнителен и полностью уверился, что не только никогда больше не увидит Францию (хотя вместе с надеждами на избрание на новых президентских выборах радикального республиканца Греви^16 появилась и надежда на пересмотр его дела и полную реабилитацию), но и что он наверняка умрет, как отец, в сорок восемь лет. Чем ближе была эта дата, тем чернее пессимизм, в который он погружался.

Только работа, как обычно, приносила утешение. Вскоре он опять почувствовал знакомое напряжение мысли и понял, что к нему возвращается собственный голос. В конце 1870х годов он попытался осмыслить то, что происходило в Европе на протяжении жизни его поколения, и опубликовал в «Ревю де дё Монд»17 большой цикл статей о девятнадцатом веке. Это была его первая большая победа за годы изгнания.

Пока путь во Францию был закрыт, Фредерик не раз приглашал Максимилиана вместе с Клеми и Бертраном к себе и в Швейцарию, и в Англию. В том, что справится с собой, был уверен. Но Клеми, видимо, так не думала. Всякий раз под каким-нибудь предлогом она оставалась дома. С 1876 года ей уже не нужны были предлоги, потому что в феврале родился я. Ну а отец несколько раз ездил к старшему брату. Сначала ему тоже трудно было решиться. Он боялся увидеть то, что осталось от великодушного, ироничного и независимого Фредерика после всей этой цепи страшных унижений и потерь. Это было как раз в то время, когда Фредерик едва пришел в себя после фрайбургской истории и тяжелой болезни и только что обустроился в Женеве. В первую встречу все оказалось предсказуемо, то есть очень плохо. В следующие приезды отец увидел, что старший брат сумел сделать свою жизнь если не счастливой, то хотя бы сносной. Правда, с возрастом его характер в эмиграции не улучшался, и общаться с ним было тяжело.

Тетя Шарлотта, в замужестве мадам Эрцог, через три или четыре года после его осуждения и высылки наконец осознала, что она сделала, раскаялась, написала ему письмо, умоляя о прощении, и он ее простил. Отец был неприятно удивлен – он-то последовательно и непримиримо бойкотировал сестру и зятя. Он потребовал у брата объяснений. Фредерик ответил, что обидела Шарлотта в свое время его, а не Макса, и потому ему, а не Максу решать, мириться с ней или нет. Братья наговорили друг другу в переписке немало резкостей, поссорились и замолчали чуть ли не до самого возвращения профессора Декарта.

Марцела

В 1879 году, тотчас после избрания президентом Жюля Греви, профессор Декарт опять подал на апелляцию и по совету своей старинной подруги Колетт Менье-Сюлли нанял надежного адвоката, специалиста по политическим процессам. На этот раз дело было принято к пересмотру, суд его полностью оправдал, и в посольстве Франции ему торжественно выдали французский паспорт. Первым побуждением было немедленно уехать на родину. Так бы он и сделал, если бы перед этим не получил заманчивейшее предложение от Королевского колледжа – одного из двух университетов шотландского города Абердина. Его приглашали штатным преподавателем и заранее были заинтересованы во всех курсах, которые он прочитает. Даже если вы когда-то были профессором Коллеж де Франс, такими предложениями не разбрасываются!

В Шотландии для него вернулось счастливое время. Здесь были горы, лес и холодное бурное море – то, что он любил. Когда в первое же воскресенье он пришел в университетскую церковь, новые коллеги, кальвинисты-пресвитерианцы, расцвели улыбками – его вероисповедание оказалось для них приятным сюрпризом. С нового учебного года он чувствовал себя в ударе и читал лекции с давно забытым блеском и вдохновением. Послушать профессора Декарта студенты приезжали даже из Эдинбурга и Глазго. Фредерик уже подумывал остаться в Шотландии навсегда.

Там, в Абердине, он познакомился с баронессой фон Гарденберг.

Она была родом из города Бреслау, с восточной окраины Германской империи, дочь архитектора Клауса Эйнемана и польской дворянки из рода Потоцких, бездетная вдова барона фон Гарденберга, убитого на франко-прусской войне. Ее звали на польский манер Марцела (здесь это имя, конечно, произносили как «Марси»), и ей было тридцать пять лет. В Абердин она приехала не так давно по приглашению золовки, миссис Эмерсон, которая была замужем за профессором математики. На одном из званых вечеров у Эмерсонов профессор Декарт ее и встретил. Если вы ждете повторения истории с госпожой Фантоцци, то нет, это было совсем другое. Но было и общее в двух эпизодах его жизни: он снова запутался.

Марцела Эйнеман фон Гарденберг была настоящей красавицей: высокая, хрупкая, с античным профилем, копной каштановых волос и широко расставленными загадочными темно-зелеными глазами. Когда я познакомился с ней через тринадцать лет после их первой встречи, она и тогда была еще очень хороша собой. Неизвестно, по какой причине она вдовела целых восемь лет. Ей делали предложения такие мужчины, что она давным-давно могла получить и богатство, и новый титул. Но она почему-то всем отказывала. Только незадолго до встречи с профессором Декартом согласилась выйти замуж за обозревателя «Таймс» Джорджа Мюррея. Он сам был шотландцем из Абердина, но работал в Лондоне и с невестой виделся очень редко. Их свадьба была назначена на май 1880-го.

Если и вы, профессор, вслед за некоторыми биографами Фредерика Декарта представляете Марцелу фон Гарденберг красивой и безвольной куклой, то это не так. Она была очень умна. В то время бы сказали: умна не по-женски. Но сейчас я не рискну так выразиться при своей внучке Соланж – она, если вы понимаете, из тех девчонок, что носятся с книгой «Второй пол» Симоны де Бовуар^18 и считают, что среди женщин мало гениев, потому что мужчины веками держали их в детской и на кухне! Внучка так меня распропагандировала, что я с ней уже практически согласен. Ну, ладно. Я только хочу сказать, что Марцела фон Гарденберг очень много знала, была язвительна и точна в своих суждениях, а ее вкус сразу же стал эталоном у абердинских дам. Госпожа фон Гарденберг была талантливой переводчицей. Бьюсь об заклад, вы и не знали, что ей принадлежат до сих пор никем не превзойденные переводы на немецкий язык романов Шарлотты и Эмилии Бронте! Она работала над переводами помногу и всерьез, хотя средства, оставленные мужем и отцом, позволяли ей не думать о хлебе насущном. Проговорив с ней целый час в гостиной Эмерсонов, профессор Декарт был удивлен ее меткими и глубокими суждениями о литературе. Очевидно, она хорошо знала то, о чем говорила, а он таких людей уважал. Теперь на эмерсоновских четвергах они с порога высматривали друг друга в толпе и при первой же возможности уединялись где-нибудь в уголке, чтобы что-нибудь обсудить и поспорить.

Фредерик считал ее просто светской знакомой, хотя она, как выразилась бы нынешняя молодежь, его «зацепила». Она не могла претендовать на место в его сердце, которое было раз и навсегда отдано Клеми. В ней не было ни ее безмятежности, ни ее мягкости. Марцела казалась чуть слишком экзальтированной, нервной, даже немного высокомерной – то, что немцы называют словом arrogant. В ее присутствии Фредерик испытывал волнение, но это было волнение не только и не столько естественного физического свойства, вызванное ее красотой. Он увлекся баронессой фон Гарденберг, потому что его восхитил ее ум, и еще, не в последнюю очередь, из-за ее громкого имени.

Как бы это вам объяснить… Он почти не разбирался в живописи, сам охотно это признавал, однако любил смотреть на нарядные полотна семнадцатого века в тяжелых раззолоченных рамах. К аристократии в целом никакого почтения он не испытывал, в социальных конфликтах всегда брал сторону тех, кто живет своим трудом, а не за счет ренты с собственности, и придерживался довольно левых взглядов, что для его круга было нетипично. Но при этом питал благоговейную слабость к женщинам со светскими манерами, умеющим носить меха и бриллианты, способным поддержать остроумную беседу на любую тему. Маскируя шуткой свою робость, которую он обычно испытывал в обществе таких женщин, Фредерик называл Марцелу «леди Совершенство».

Они встретились на следующем эмерсоновском четверге, потом еще на одном, потом еще на одном. Потом в Абердин приехала венская драматическая труппа, и Фредерик пригласил госпожу фон Гарденберг в театр. Как-никак немецкий язык был родным для них обоих. После спектакля он проводил ее до дома. Прощаясь, она сказала: «Не знаю, как вы, мсье Декарт, а я, наверное, вовсе не усну: у меня перед глазами стоит это страшное, вдохновенное лицо Марии Стюарт». Она негромко повторила начало ее последнего монолога. Фредерик продолжил цитату – и оборвал на полуслове. Недоговоренная немецкая фраза, странный шум в ушах после спектакля, лунный свет, который равнодушно заливал красные крыши Абердина, печаль и одиночество, особенно невыносимые в этот октябрьский вечер… Он вдруг понял, что напрасно воображал, будто стал неуязвим.

Фредерик был внешне спокоен, но внутри бушевала паника. Марцела фон Гарденберг ему очень нравилась, однако совершенно не трогала его сердце. Ему шел сорок восьмой год, он не избавился от своей навязчивой идеи о смерти, которая якобы ждет его по достижении отцовского возраста. О новых отношениях думать не мог без страха. Но если не сделать шага, которого она ждала, если не решиться начать все сначала, как же теперь свести к нулю то, что появилось между ними и развивается по своей собственной логике? Разве что уехать из Абердина во Францию. К этому он пока еще не был готов…

И тут оказалось, что Марцела, зрелая, искушенная женщина, полюбила Фредерика со всей искренностью, силой чувств и бескорыстием, достойным юной девушки. Она была благородна. Не желая ставить своего жениха в унизительное положение «запасного», она попросила его расторгнуть помолвку. Тот приехал в Абердин в ярости. Имени профессора Декарта Марцела не назвала, да ему этого и не требовалось, у него были свои источники. Он знал, что между Марцелой и Фредериком не было ничего предосудительного, но дела это совершенно не меняло. Его невеста увлеклась недостойным человеком, и он готов все доказать. История с высылкой за шпионаж хоть и закончилась оправданием, но там было немало мутных и подозрительных обстоятельств, так что кто знает, кто знает… Зато постыдный роман во Фрайбурге с женой попечителя университета он уж точно не посмеет отрицать. Если недопустимая дружба между ним и Марцелой не прекратится, он, конечно, расторгнет помолвку, но предаст гласности в Абердине все, что узнал об этом так называемом профессоре!

Марцела похолодела при мысли, что профессор Декарт, которого знал и уважал весь Абердин, из-за нее может стать объектом грязных пересудов. Поддаваться на шантаж она, конечно, не собиралась. «Я больше не буду с ним видеться, обещаю, – сказала она. – Но и с вами тоже. Прощайте, мистер Мюррей. Не могу поверить, что такого страшного человека я чуть не взяла в мужья!»

Мюррей уехал в Лондон. Марцела, боясь скандала, отклонила несколько приглашений одно за другим только потому, что там бывал и Фредерик. Встретив его на улице, перед самым его носом резко свернула в переулок. Он сообразил, что она его избегает. Однако вместо облегчения почувствовал досаду и укор совести.

Он написал ей записку – она не ответила. Как бы между делом справился о ней у Эмерсона – рассеянный профессор математики сказал, что с ней, кажется, все в порядке. На четвергах у Эмерсонов она больше не появлялась. В начале марта он услышал, как Ульрика Эмерсон, в девичестве фон Гарденберг, что-то рассказывает о ней двум своим подругам, и волей-неволей остановился. «После того, как она расторгла помолвку с этим Мюрреем, – между нами, не понимаю, зачем она вообще была с ним помолвлена, – с ней творятся непонятные вещи, – донесся до него громкий шепот. – Молчит, худеет и бледнеет, становится все больше похожа на свою мать, которая в двадцать пять лет умерла от чахотки. Вчера я настояла, чтобы она показалась врачу…»

Фредерик вышел из дома незамеченным и отправился прямо к ней. Открыла испуганная горничная. Следом, нетвердо ступая, вышла Марцела фон Гарденберг в теплом халате и наброшенном сверху платке, бледная, с алыми пятнами на щеках. «Уходите! – зашептала она. – Вам нельзя здесь находиться». – «Что сказал доктор?» – он с изумлением услышал в своем голосе умоляющие ноты. «Это не чахотка, – медленно проговорила она. – Я сильно простудилась. Наверное, поправлюсь. Вот только не знаю, для чего мне жить…» И тут она разрыдалась. Она плакала, прислонившись к дверному косяку, ее худые плечи тряслись. Уж на что мало опыта имел Фредерик в любовных делах, но даже он понял, что рыдает она не из-за расторжения помолвки с Джорджем Мюрреем.

Он видел, что самое разумное – позвать горничную, а самому уйти. И не смог. Глядя на нее, чувствовал, что его сердце разрывается от жалости. Фредерик прошел в переднюю, невзирая на ее бессвязный лепет («Не приближайтесь! Вам не поздоровится, если мой бывший жених узнает, что вы были у меня. В соседнем доме у него глаза и уши! Он вас уничтожит!»), обнял ее, усадил на кушетку, погладил по голове. «Но почему я должен его бояться?» – спросил он. «Не разочаровывайте меня, профессор…» – вздохнула Марцела.

Фредерик сам не понял, как это получилось, но того, чего не могла от него добиться победительная и гордая Марцела, легко добилась Марцела больная, бледная, некрасивая, без стеснения плачущая перед ним. Его захлестнули жалость и нежность. «Выходите за меня замуж, баронесса, – сказал он, вкладывая в голос всю свою иронию, чтобы это не прозвучало слишком выспренне. – Хоть я не барон и даже не сын полковника, как мистер Мюррей, но защитить нас с вами от клеветы, думаю, смогу».

На этот брак он решился под влиянием момента, но потом трезво взвесил все его преимущества. Хотя он мог теперь вернуться во Францию, Абердин ему нравился, и перспектива прожить в Шотландии оставшиеся годы не пугала. Во Франции снова ждала неизвестность, а здесь его положение было прочным как никогда. Осложнять отношения с церковью, однако, не следовало: как единоверца, его приняли здесь радушно, но холостяки его возраста доверия обывателям обычно не внушают, и об его дружбе с Марцелой фон Гарденберг толки понемногу шли даже без «разоблачений» Мюррея. Баронесса фон Гарденберг была красива, умна и знатна. Фредерик знал, что она его любит, испытывал искреннюю благодарность, а теперь, когда увидел ее такой уязвимой, чувствовал и другое – почти отеческую нежность, потребность защищать эту хрупкую, отважную девочку-рыцаря. Он легко убедил себя в том, что семья у них получится не хуже, чем у других.

О помолвке они объявили в конце марта. Свадьбу назначили на июнь. Все сплетни сразу утихли. Между Марцелой и Фредериком ничего не изменилось, их отношения после помолвки не потеплели. Виделись они нечасто, и даже разговаривать им теперь словно бы стало не о чем. Непринужденно болтать, как раньше, о книжных новинках и спектаклях теперь мешал их новый статус, необходимость строить и обсуждать хоть какие-то планы на их будущую совместную жизнь. И у обоих это получалось очень плохо. У Фредерика – потому что его эти разговоры утомляли и вызывали внутреннее сопротивление, у Марцелы – потому что она догадывалась, что чувствует Фредерик. Обсудить удалось только minimum minimorum – то, что они обвенчаются в часовне университета, пригласят немногочисленных гостей на скромный обед в ресторане на привокзальной площади, сразу уедут в свадебное путешествие в Париж, а потом вернутся, подыщут себе новую квартиру и заживут семейной жизнью.

К этому все понемногу и шло, но в Париж профессору Декарту пришлось съездить одному, и гораздо раньше, чем он планировал. В начале мая он неожиданно получил письмо от нового ректора Коллеж де Франс. Ректор очень любезно, но настойчиво приглашал его приехать для какого-то конфиденциального и важного разговора. Из намеков следовало, что ему хотят предложить место штатного профессора, собственную кафедру и один из основных курсов с нового учебного года. Все это надо было точно узнать и всесторонне обсудить. Фредерик взял двухнедельный отпуск в университете, простился с невестой и уехал ближайшим поездом.

Профессор новейшей истории

Две парижские недели основательно его встряхнули. Вернувшийся после восьмилетнего изгнания профессор Декарт не узнавал Парижа и сначала держался неловко и подозрительно, как крестьянин на ярмарке, который уверен, что все хотят его обмануть и ограбить. Проталкиваясь сквозь оживленную толпу на вокзале, он заранее решил не принимать никаких предложений от Коллеж де Франс. Зачем ему вся эта суета? Его дом теперь в тихом шотландском городе, а кафедра – в Королевском Колледже. Но приступ слабости длился недолго. Уже на третий день он опять сроднился с городом, где провел юность и то благословенное десятилетие, когда написал свои лучшие книги. Теперь профессор Декарт уже не верил, что мог так долго прожить без французской речи, без старых друзей, без этой густой, наэлектризованной атмосферы интеллектуальной жизни, которая всегда заставляла его напрягать ум и стремиться за пределы своих возможностей.

Условия, предложенные в Коллеж де Франс, совпали с его ожиданиями. «Мы внимательно следили за вашим путем в науке, даже когда он пролегал далеко от наших стен, – высокопарно промолвил ректор. – Мы знаем все ваши новые блестящие работы. И сейчас считаем вас еще более достойным, чем двадцать лет назад, занять профессорскую кафедру».

Неумеренные восхваления заставили профессора Декарта насторожиться. После всего, что случилось, у него было не меньше оснований задаться вопросом, достоин ли его Коллеж де Франс. В этих стенах он никогда не встречал столько доверия и понимания, сколько обнаружил в Абердине. Он слишком хорошо помнил и военный суд в лекционной аудитории, и залпы у северной стены Коллежа, и брызги крови на майской листве. Не забыл он и о том, что тогдашний ректор и коллеги-профессора безоговорочно осудили его в 1871 году за слишком радикальную для них политическую и гражданскую позицию. Кто-то из них написал на него донос. Несколько человек были свидетелями обвинения на его собственном процессе. Кровь бросилась в голову от еще одного воспоминания – на следующий день после того утреннего заседания коммуны, где он обсуждал план реформы начального образования, профессора в Коллеже, осведомленные обо всем из вечерних газет, смотрели на него с ненавистью и презрением и демонстративно обходили его протянутую руку. Почти все они остались на своих местах, он тотчас их узнает, как только увидит. Это его суд, тюрьма и изгнание состарили не на восемь лет, которые прошли, а на все двадцать и превратили в совсем другого человека, а для ученого мужа, ведущего благополучный и размеренный образ жизни, годы катятся плавно, почти не отражаясь на лице… Но почему это Коллеж вообще о нем вспомнил? Мало ли докторских диссертаций защищается во французских университетах каждый год? Мало ли осталось во Франции именитых историков даже после того, как многие из них были изгнаны, уехали сами или замолчали?

– Для чего вам нужен именно я? – спросил профессор Декарт. – Пока я жил за границей, я совсем не занимался своей прежней темой, историей Реформации во Франции. Довольно затруднительно было заниматься французской историей, находясь совсем в другом месте.

– Я понимаю. – Ректор внезапно отбросил свой наигранный тон и заговорил совсем другим голосом. – И поверьте, той роли, которую Коллеж де Франс тогда сыграл в… хм… повороте вашей судьбы, приведшем вас за границу, не одобряю. Сейчас, досточтимый профессор, я хочу заполучить вас как одного из лучших специалистов по современной истории Европы. Заниматься «домашними» делами, делами далекого прошлого – чем древнее, тем лучше! – желающих у нас много. А вот разбираться в событиях нашего стремительного века профессора Коллеж де Франс не могут или не хотят. Мне понравились ваши статьи из цикла «Девятнадцатый век». Я вижу в них не только глубину и блестящий анализ, но и два очень важных для меня достоинства. Вы всматриваетесь в настоящее с научным интересом, с азартом и, я бы даже сказал, с симпатией, а не с академической утомленной брезгливостью. При этом вы далеки от политической конъюнктуры. Кстати, вы принадлежите к какой-либо партии?

– Спасибо, что перестали говорить со мной как со слабоумным. – Профессор Декарт немного успокоился. – Нет, я не принадлежу ни к какой партии, считаю, что научной объективности это только мешает. Но если говорить о политических взглядах, то они у меня, конечно, есть. С 1870 года они не очень изменились. Разве что теперь я не так безоговорочно верю в то, что республиканский строй представляет собой более прямой путь к социальной справедливости, чем монархический…

– Времена меняются, – уклончиво заметил ректор. – Учтите только, что Коллеж де Франс по-прежнему далек от радикальных политических течений. Полагаю, к вам это предостережение не относится, однако лучше все же не рисковать.

– И это говорите вы, готовый предоставить мне штатную должность и кафедру современных европейских исследований лишь на основании цикла моих статей, опубликованных в «Ревю де дё Монд» несколько лет назад? В таком случае вы рискуете значительно больше!

После обмена еще несколькими репликами в таком духе остатки настороженности между ними исчезли. Они договорились, что профессор Декарт возьмет себе сутки на раздумья и завтра в это же время сообщит о своем решении. Фредерик хотел согласиться сразу, но внезапно заподозрил, что такое заманчивое предложение может быть результатом хлопот и интриг Колетт Менье-Сюлли, подруги его студенческой юности, а ныне жены министра. Поэтому решил сначала все прояснить до конца. У Менье-Сюлли был день визитов, Колетт порхала среди гостей и не была настроена на серьезный разговор. Но, похоже, появление Фредерика в ее гостиной стало для нее полнейшей неожиданностью, и у него отлегло от сердца.

К себе в отель Фредерик ехал уже с твердым намерением оставить Абердинский университет и перейти в Коллеж де Франс. Принимая кафедру новейших европейских исследований, он вступал на очень опасное поле. Было очевидно, что здесь уже не избежать большой политики, не спрятаться от «злобы дня» в тишине архивов и библиотек. Предстоящая работа – это Фредерик тоже понимал – потребует от него полной самоотдачи, ни на что другое в ближайшие год-два времени просто не останется. Но он чувствовал в крови знакомый вирус беспокойства и готовность рисковать. Теперь ему не верилось, что еще три дня назад он был согласен из года в год читать лекции об одном и том же. Это означало бы его смерть как ученого.

В мыслях о своем парижском будущем он, как и прежде, был один и опять жил в квартире на Левом берегу, среди книжных шкафов и высоких ясных окон, через которые была видна уличная суета. Спохватившись, попытался представить рядом с собой Марцелу, и у него не получилось…

На оставшиеся два дня он поехал в Ла-Рошель. Никто не помнил обид, даже мой отец и тетя Шарлотта давно помирились. Общими силами двух семей они устроили брату встречу, подобной которой дом на улице Монкальм не помнил, наверное, уже лет восемьдесят. Двенадцатилетний Бертран смотрел на своего незнакомого дядю как на героя. Мне было четыре года, и я смутно помню шум, смех, звон бокалов и веселые голоса, наполнившие наши обычно тихие комнаты.

Шарлотта подступила к нему с неизбежными расспросами, когда же он в конце концов остепенится и заведет семью. Фредерику пришлось сказать, что он помолвлен и в июне свадьба. Новость привела родных в состояние неописуемого возбуждения. Его наперебой поздравляли, желали счастья, расспрашивали о невесте, недоумевали, почему он не привез ее фотографию. Только моя мать улыбалась и молчала. Фредерик чувствовал себя все более неловко и дорого бы дал, чтобы замять этот разговор. Через день он выехал в Лондон уже с полным пониманием, как будто последний кусочек мозаики встал на место, что в его жизни что-то пошло неправильно.

Клеми Фредерик не видел с того самого ноябрьского утра 1871 года. Она очень изменилась. Он увидел сильную, крепкую женщину в расцвете лет, мать двоих детей, хозяйку большого дома, правящую в нем твердо и весело. Он нисколько не был разочарован. На нем самом эти годы тоже оставили отпечаток, да еще какой! Глядя, как она возится со мной и смеется, он вспомнил один из дней конца февраля, когда после госпиталя провел два месяца в своем доме. Фредерик описал его в «Истории моих заблуждений» как день, когда он пережил миг абсолютного счастья. Я приведу эту цитату полностью. «В том году очень рано потеплело. В прибранном на зиму саду пробивалась свежая трава. Юная жена моего брата, распевая, бегала по дому – то вытирала пыль, то гонялась с ложкой за своим первенцем Бертраном, то, переполненная радостью новой весны, от нетерпения пританцовывала прямо на лестничной площадке. Мать, побежденная владычица, уже де-факто уступившая ей бразды правления, не выходила из комнаты – сидела у окна, посасывая леденец и перелистывая Псалтырь. Эти мизансцены были видны мне сквозь распахнутую дверь и открытое окно лестничной площадки. Я стоял в саду посреди самой широкой дорожки и разрабатывал ногу, опершись на костыли. Помню холодный ветер с моря, ощущение торопливого, беспокойного тока крови и внезапную мысль, от которой мне сразу стало жарко: о чем я только думаю, надо остаться здесь! Не возвращаться в Коллеж, снова стать учителем лицея и до самой смерти жить на этой земле, под этим небом, потому что здесь я счастлив… Путь, о котором я никогда всерьез не думал, а если думал, то лишь о том, как бы от него уклониться, лежал передо мной, ясный и прямой».

Тогда он посчитал это минутной слабостью. Но теперь, после всего пережитого за восемь лет, уже не мог просто так отмахнуться от таинственного призыва. Не думаю, что призыв, во всяком случае явный, исходил от Клеми. Она была так напугана и потрясена тем, что произошло между ними в канун дня Всех Святых, что в те годы от всей души желала ему поскорее жениться, а себе – успокоиться и все забыть. Ее взгляд только напомнил о том, где и когда ему было по-настоящему хорошо, стал, уж простите мне трюизм, камертоном счастья. По сравнению с этим чистым звуком происходящее поразило его фальшью, принужденностью.

Я уверен – если бы Фредерик не поехал на те две недели во Францию и не попался на приманку Коллеж де Франс, он, конечно, женился бы на Марцеле фон Гарденберг. И наверное, как он поначалу и думал, семья у них получилась бы не хуже, чем у других. Но теперь он пересекал Ла-Манш в полном сознании, что совершил непростительную ошибку. Слово дано, его нельзя забрать назад. Надежда только на то, что Марцела сама освободит его от взятых обязательств. А если она не захочет? Что за жизнь его ждет рядом с этой женщиной, любящей и прекрасной, но нелюбимой? Фредерик напрасно вызвал в памяти мартовский вечер в Абердине, когда всего один раз увидел ее слабой и трогательной. Он хотел вспомнить ту ее беззащитность, свою к ней нежность… Тщетно! Не успев начаться, вся романтика между ними сразу и закончилась.

Марцелу Фредерик не винил, он упрекал только себя. Единственный раз в жизни он форсировал события, и вот к чему это привело. Где была его хваленая осмотрительность? Он не сможет дать Марцеле настоящей любви – той, на какую он способен, это он знал точно. Но умная и проницательная женщина не захочет долго довольствоваться лишь уважением и дружбой, она будет надеяться на лучшее и стараться растопить лед. Он представил эти старания и содрогнулся – слишком унизительно это было для них обоих. Еще больше его пугал совместный быт. Он слишком долго жил один. На пороге пятидесятилетия он даже не знает, каково это – делить свое пространство с женщиной. Сколько суеты, сколько лишних вещей и людей, сколько ненужных ему проблем, отвлекающих от действительно важного, войдет в его дом вместе с женитьбой!

«Чтобы немолодые люди решились жить вместе, им должно быть слишком плохо поодиночке», – размышлял Фредерик, стоя на корме и вглядываясь туда, где отодвигался все дальше в туман маяк родного берега. Насколько все это, наверное, легче в молодости! Он очень редко жалел о том, что у него самого в молодости были другие дела и свое время он упустил. Разве он чувствует себя несчастным? Разве ему мало всего остального? Личная история сделала оборот колеса, к нему возвращалось все, чем он дорожил, – душевный покой, свобода, родина, честное имя, престижнейшая университетская кафедра, научные задачи, от масштаба и трудности которых кружилась голова. Дело было не только в том, что он не любил Марцелу, – подытожил Фредерик с убийственной честностью. Дело в том, что во Франции она была ему не нужна.

Дальше рассказывать почти нечего. Профессор Декарт недооценил свою невесту. Он приехал и откровенно сказал ей о своих сомнениях, но Марцела, выслушав его, заявила, что ждала его точно для такого же разговора. В разлуке она еще раз все обдумала и решила, что слова, вырвавшиеся у них обоих в минуту слабости, не должны связать их на всю жизнь. Ей не нужен брак с человеком, для которого она будет лишь красивым, ценным, но неудобным предметом обстановки, и поэтому она возвращает ему слово.

Конечно, расторжение их помолвки вызвало новую волну сплетен. Откуда-то появилась легенда, что госпожа фон Гарденберг отказалась выйти за профессора Декарта, потому что до нее дошли слухи, что в Париже он встретился со своей давней любовницей. Это, конечно, маловероятно. С Колетт Менье-Сюлли его уже почти двадцать пять лет не связывало никаких отношений, кроме приятельских. Но, может быть, ревность к его парижской жизни и прошлому окружению стала последним доводом, который повлиял на решение Марцелы. Не знаю, доходили ли эти толки до профессора Декарта, он их никогда не опровергал (скорее всего, из боязни показаться смешным) и ни с кем не обсуждал.

После их разрыва Марцела сразу уехала из Абердина. Фредерик довел до конца университетский семестр и уволился. Он отправился в Париж, устроил там свои дела с Коллежем, снял квартиру в любимом районе и обставил ее, побывал у портного, повидался с четой Менье-Сюлли и другими парижскими знакомыми. Но это было еще не все. Наступил август, он съездил на неделю отдохнуть на побережье Бретани. Вернулся и не поверил своим глазам: в почтовом ящике лежала записка от Марцелы.

Фредерик был смущен и раздосадован: о своей несостоявшейся женитьбе и бывшей невесте давно уже не думал. Но когда в тот же вечер он ее увидел, то снова дрогнул. В ней появилось нечто совсем новое, раскованное, чувственное и зрелое. Он ощутил то, чего, наверное, не испытывал к ней ни разу за все время знакомства, за все недели их целомудренной помолвки. Очень легко, без лишних раздумий они сблизились. До начала осеннего семестра оставалось несколько дней. Эти несколько дней они провели, почти не разговаривая (они, которые раньше только и делали, что разговаривали!), почти не выходя из дома, познавая друг друга в древнем смысле слова и одновременно прощаясь, потому что каждый понимал – «plaisir d’amour dure un moment»19.

В первый его лекционный день мираж развеялся. Он пришел домой, не зная, что ей теперь сказать. И обнаружил, что говорить не придется. Ее вещей не было, на кровати лежала записка. Марцела написала, что благодарна ему и просит ее не искать.

…Вспоминаю тот вечер в Ла-Рошели, когда он неожиданно решился рассказать мне о своих отношениях с Марцелой фон Гарденберг. «Не осуждай меня, пожалуйста, – попросил он. – В тех нескольких днях оказалось больше теплого и настоящего, чем было бы во всей нашей совместной жизни». Тогда я его все-таки судил более сурово – сам был молод и без памяти влюблен в свою жену. Хотя Фредерик с лицейских лет был моим кумиром, я считал, что он прожил свою жизнь в постоянном уклонении от долга и обязательств, возложенных Господом Богом на мужской род. Я полагал, что он обязан был снова предложить ей руку, и то, что он позволил ей просто так уйти, казалось мне доказательством его эгоизма и безответственности. Теперь я сам стал почти эпикурейцем, считаю, что стремление к счастью естественно для любого человека, и не мне кого-то за это осуждать. Оба получили то, что хотели: он – свободу, она – скоротечные, но пылкие и искренние чувства. Из всех возможных исходов это, наверное, было лучшее завершение их истории.

Но и это был еще не финал. Марцела через какое-то время поняла, что вернулась из Парижа не одна. По неизвестной причине она уже считала себя бесплодной, так что ее ждало удивительное открытие. В июне 1881 года у нее родился сын и при крещении получил имя, которое было по-прежнему ей дорого. Профессору Декарту она об этом не сообщила, потому что через три месяца после возвращения из Парижа вышла замуж за Джорджа Мюррея. Вот при каких обстоятельствах Фредерик Декарт в сорок восемь лет стал отцом своего единственного сына. Долгое время считалось, что эта история не делает ему чести, поэтому официальные биографы из осторожности решили ее совсем не упоминать.

Мюрреи вырастили Фредди. Общих детей у них не было. Они жили в Лондоне, и в течение долгих лет профессор Декарт ничего о Марцеле не слышал.

* * *

И потекли годы. Следующие одиннадцать лет его жизни опять прошли в Коллеж де Франс. Может быть, в это время он творил не с такой впечатляющей продуктивностью, как в шестидесятые (как он и опасался, его захлестнула политика), но восьмидесятые, безусловно, стали зенитом его научной славы.

О том времени вы, профессор, знаете лучше меня, так что я буду краток. В 1882 году была переиздана его книга «Старый порядок и новое время», написанная еще в 1860е годы и теперь дополненная новыми данными. Когда-то либеральная общественность едва не подвергла его бойкоту за то, что он посмел отрицать значение великого и кровавого переворота, сделавшего Францию совсем другой страной. Профессор Декарт доказывал, что «новый порядок» уже сложился в недрах старого, и революция в чем-то действительно ускорила, но в чем-то и затормозила на десятилетия переход к новым общественным институтам. Теперь вокруг этой книги снова поднялся шум. Идея непрерывности исторического процесса вошла в моду, была объявлена новым словом в науке. Когда открылось вакантное место во Французской Академии, профессор Декарт баллотировался туда и не прошел по причине нехватки всего одного голоса. Больше таких попыток он не предпринимал. В том же году он был награжден орденом Почетного легиона.

К концу 1880-х годов над его головой снова сгустились тучи. За книгу, анализирующую еще непродолжительную историю Третьей Республики, с провокационным названием «Республика реванша», он в одночасье лишился своей популярности. Реваншизм был почти официальным знаменем этого режима, и желание поквитаться с Германией за унизительное поражение во франко-прусской войне и потерю Эльзаса и Лотарингии объединяло, кажется, всю тогдашнюю Францию. Профессор Декарт не зря уделил столько времени попыткам разобраться, что представляет собой современная Европа, как она пришла к нынешнему состоянию, какие открытые и тайные силы направляют главных игроков на ее сцене, что может произойти завтра и послезавтра. Он снова поехал в Германию, но на этот раз не ограничился Гейдельбергом, а спланировал путешествие так, чтобы увидеть все крупные города и пообщаться с очень разными людьми. Он пришел к выводу, что реваншизм не обуздать и войны, видимо, не избежать, но если допустить войну в ближайшие годы, она закончится катастрофой для Франции. А поскольку слова у профессора Декарта никогда не расходились с делом, он ринулся в политику (даже самым беспристрастным в то время не удавалось устоять), примкнул к левому крылу Республиканского союза и начал бороться против реваншизма, милитаризма и шовинизма. И для немалой части общества, представленной, к сожалению, и в научных кругах, стал выглядеть предателем национальных интересов! В то время, когда Франция носила на руках генерала Буланже, обещавшего «маленькую победоносную войну» с Германией, а ультрашовинистическая «Лига патриотов» каждый день принимала по сотне новых членов, профессор Декарт повторял слова Спинозы о том, что «мир есть добродетель, порожденная душевной мощью», и открыто говорил, что французская нация поражена опасной болезнью – утратой чувства реальности. Пока Франция так явно отстает от Германии, война не то, к чему надо стремиться даже ради возвращения Эльзаса и Лотарингии, а то, чего любой ценой необходимо избежать.

Этого ему не простили. В «Фигаро» появилась карикатура на него под названием «Миротворец по сходной цене», намекающая на то, что гонорар за свои выступления он получает из Берлина (Фредерик подал на газету в суд и выиграл, но ему это не помогло). Студенты писали доносы (некоторые – искренне) о том, что в его лекциях отсутствует патриотическое чувство, и просили освободить себя от их обязательного посещения. А хуже всего было то, что в печати опять замелькали слова «прусский шпион». Вождь «Лиги патриотов» Поль Дерулед объявил сбор подписей под петицией президенту с требованием «выгнать проклятых бошей из опруссаченного Коллеж де Франс». Разумеется, в списке «явных и тайных пруссаков» первым стояло имя профессора Декарта.

Он долго игнорировал насмешки, клевету и даже угрозы. Пережил крушение заговора Буланже и роспуск «Лиги патриотов», устоял перед газетной травлей, удержался в Коллеже, потому что другая часть студентов, не та, что писала на него доносы, отправила в газеты открытое письмо к ректору в защиту профессора Декарта и еще нескольких гонимых преподавателей. В этом письме они были названы гордостью французской нации. В старости, когда дядя рассказывал об этом, его голос начинал дрожать. Ему случалось защищать многих людей в своей жизни, но он не привык, чтобы вступались за него самого. Чувство, что он не один, и особенно поддержка молодежи стоили дорогого. Однако прошел год, два, и наступил миг, когда он понял – его борьба закончена. Не только молодость, средний возраст тоже был позади. На новые исследования не хватало времени, политика поглощала почти все его силы, а результаты были ничтожны. Когда Фредерик решил, что сделал все зависящее от него, он ушел из Коллеж де Франс и опять, как в далеком 1858 году, предоставил себя в распоряжение министерства просвещения.

Желание почтенного профессора стать школьным учителем было сочтено немного странным, но удовлетворено. Ему дали назначение в Ла-Рошель, и он опять стал преподавать французскую историю в лицее имени адмирала Колиньи.

…Пора мне вывести на сцену и рассказчика – себя самого. С этого момента я буду обращаться уже не к проекциям своей памяти, не к своим воспоминаниям об его воспоминаниях, а главным образом к тому, что я сам видел и слышал.

Возвращение и его плоды

Летом 1891-го пятидесятивосьмилетний профессор Декарт возвратился в свой родной город.

Когда он окончательно поселился в Ла-Рошели, мне было четырнадцать. Первое впечатление он оставил не самое приятное. Казался человеком желчным, брюзгливым, смотрел на все вокруг с отвращением и твердил, что жизнь, конечно, огромная клоака, но ему осталось недолго мучиться, сюда он приехал умирать. Мои родители относились к нему с ангельским терпением – хорошо понимали, что он устал и тяжело переживает новый крах своей карьеры.

По семейной традиции я учился в лицее Колиньи. Профессор Декарт преподавал только у старшеклассников, мне оставался еще год, но я заранее его недолюбливал и боялся. Дома я кричал в запальчивости: «Если он будет преподавать у нас историю, я убегу на первый попавшийся корабль, устроюсь юнгой, уплыву на Антильские острова!» – «Дай ему время, – говорил отец. – Через каких-нибудь полгода и ты, и твои друзья-бездельники будете ходить за ним хвостом и выпрашивать дополнительное задание на дом!» Если бы отец сообщил, что дядя Фред выставит свою кандидатуру на ближайших президентских выборах, я и то поверил бы охотнее, но… через полгода все было именно так, как он предсказал! Мы подружились после первого же сблизившего нас случая и были верны этой дружбе долгих пятнадцать лет, до самой его смерти.

Прошла влажная и ветреная ла-рошельская осень, наступила зима, а вместо того, чтобы готовиться к худшему, Фредерик подтянулся, помолодел, во всем его облике и поведении появилась новая для него раскованность и легкость. Это хорошо видно по его поздним книгам. Так смело, свободно они написаны, не верится, что у них тот же самый автор, что и у неподъемной «Истории Реформации» (при всем уважении к своему ученому дядюшке, дочитать ее до конца я так и не сумел!).

В Ла-Рошели он закончил (по его словам, даже не закончил, а заново переписал) начатую еще во Фрайбурге «Историю моих заблуждений». Она вышла небольшим тиражом, и ее мало кто заметил, потому что она была совершенно не похожа на все, что профессор Декарт писал до сих пор. Он и не хотел широкой огласки и внимания.

К этой книге лучше всего подходит эпитет «странная». Она – нечто вроде дневника, охватывающего начало 1860х – первую половину 1870-х. Такая форма – стилизация, дневников он никогда в жизни не вел и избрал этот жанр только потому, что он лучше всего помогал донести его размышления о пережитых исторических событиях, о современниках, о написанных в то время книгах, о научных идеях. Самое удивительное там – отступления, касающиеся личных переживаний, написанные в форме вставных новелл. Их довольно много, и они очень откровенны, конечно, до известного предела. Но все-таки дело даже не в самих признаниях, а в контрасте между сдержанностью и простотой языка и содержанием, оставляющим впечатление присутствия на патологоанатомическом сеансе. Так, он безжалостно анатомирует, к примеру, мысли, терзавшие его с начала войны между Францией и Германией, и рассказывает несколько историй о том, как он чувствовал себя чужим среди своих и там, и там (причем маленькая новелла «Близ Дижона» – единственный текст из его обширного наследия, где хотя бы немного говорится об его участии в войне). О чем бы он ни писал, нигде нет даже малейшей попытки приукрасить свои намерения, найти в поступках исключительно лестную для себя подоплеку. Если он видит в своих мотивах трусость, слабость, конформизм – так и говорит, не приписывая себе задним числом никакой мудрости и благородства. И позы в этом тоже нет. О своих научных и человеческих ошибках, о выводах из пережитого он пишет сухо и беспристрастно, как ученый. Современники закрывали эту книгу с недоумением – настолько она была не в духе своего века. Это безжалостное, горькое и очень честное исследование собственной души только в наше время было оценено по достоинству.

После этого произведения, словно подведя черту под прошлым, Фредерик Декарт взялся за книгу о родном городе, которую обдумывал уже тоже очень давно.

«Неофициальная история Ла-Рошели» стала его шедевром. В ней в полной мере проявился его талант реконструировать прошлую жизнь людей, вскрывать их образ мыслей, мотивы их поступков. Книга читается взахлеб, но ее простота обманчива: лежащие на поверхности увлекательные, почти детективные сюжеты тянут за собой для умного читателя другие, скрытые слои смысла. И вы погружаетесь вслед за автором все глубже и глубже, но так и не достигаете дна – оно лишь заманчиво мерцает для вас сквозь толщу прозрачной воды. Из многих маленьких деталей складывается цельная картина жизни Ла-Рошели на протяжении нескольких веков. Хотите, посмотрите на нее с высоты птичьего полета, хотите, наведите лупу на какое-нибудь отдельное событие, оба плана в книге существуют абсолютно равноправно. А ее язык! Профессора Декарта всегда считали хорошим стилистом, и все же никогда и ничего он еще не писал так, как «Неофициальную историю». Излишние сдержанность и сухость, свойственные его ранним книгам, здесь сменились ясным, живым, сочным языком. Впервые появился на этих страницах и его немного макабрический юмор, который всегда был присущ ему в жизни, но раньше не находил места в творчестве.

«Неофициальная история» написана с любовью. Читаешь ее – и отпадают все сомнения в том, что профессор Декарт на самом деле был потомком всех этих гугенотов, монархомахов^20, знаменитых и безымянных поэтов, солдат и служителей Бога, которые превратили в крепость узкую полоску земли на побережье Бискайского залива, чтобы сражаться здесь за свою веру и свободу. О собственной гордости за «малую родину» ученый сказал в полный голос и не побоялся показаться смешным. Самое же главное – он не побоялся написать провинциальную историю. Ла-Рошель и ее прошлое для него – сам по себе достойный изучения предмет, хоть и является частью истории Франции и Европы. С первой до последней страницы незримо ведут свой то лирически-задушевный, то колкий и ироничный диалог два человека, каждый из которых и есть Фредерик Декарт: уроженец Ла-Рошели и гражданин Европы, дотошный, пытливый и немного восторженный знаток местных древностей и энциклопедически образованный профессор Коллеж де Франс. Читать «Неофициальную историю Ла-Рошели», «Историю моих заблуждений» да еще его более позднюю книгу о падении гугенотов – удовольствие от первого до последнего слова. Я думаю, что и другие его книги надолго сохранят свою фактологическую и библиографическую ценность, но вот эти, ручаюсь, любители истории будут читать даже после того, как закончится наш век.

О Ла-Рошели он знал абсолютно все. Новый мэр Гастон Монтань, между прочим, старый школьный приятель профессора Декарта, то и дело просил его поработать гидом для важных гостей города. Фредерик сначала сомневался в этой затее и говорил своему высоко взлетевшему однокашнику, что хромой гид – это такой же нонсенс, как безголосый адвокат или мечтательный биржевой маклер. Дело было не в том, что ему мешало увечье – оно, конечно, мешало, но себя он щадить не привык. Фредерика больше беспокоило, как его будут воспринимать в этом качестве «важные гости», и он заранее раздражался при мысли, что на него станут смотреть с жалостью. Но однажды все-таки согласился попробовать, и результатом остался доволен. В сущности, эта профессия подходила ему как нельзя лучше. Он понимал, что слишком академичная манера здесь не нужна, и рассказывал историю города, не очень сдерживая эмоции и не пряча свой суховатый юмор. Вместе с окружающим его ореолом научной славы, огромной эрудицией и талантом занимательно рассказывать о чем угодно все это придавало его облику весьма обаятельную эксцентричность, которая действовала на гостей города так же гипнотически, как и на лицеистов. За первые же пять минут слушатели совершенно забывали об его ноге. К концу экскурсии они, испытав всю гамму переживаний, возвращались на площадь перед Ратушей с затуманенными от восторга глазами, наповал сраженные ла-рошельской морской, гугенотской, мушкетерской, революционной и бог знает какой еще романтикой.

Помимо этого профессор Декарт был бессменным председателем городского исторического общества. При обществе он создал благотворительный фонд охраны памятников местной старины и для начала перевел в него весь гонорар за первое издание своей «Неофициальной истории». Очарованные его экскурсиями по Ла-Рошели чиновники, промышленники, депутаты, иностранцы тоже несли щедрые пожертвования в этот фонд, и в результате удавалось реставрировать кое-что из достопримечательностей «не первой величины», тех, на которые государство ничего не выделяло. Фредерик считал, что практически вся Ла-Рошель – город-памятник. Он платил из фонда жалованье двум молодым людям, вчерашним студентам университета Пуатье, архитектору Бартелеми и историку искусства Адану и уж их эксплуатировал нещадно, как себя самого (впрочем, они были так же, как и он, фанатично преданы городу). Порой до позднего вечера с фонарями, рулетками и блокнотами они втроем бродили по старым кварталам, осматривали портовые и припортовые руины, делали неофициальную экспертизу, заносили данные о здании на карточку и решали, что подлежит немедленному восстановлению, что может подождать, а что и вовсе не спасти. Почти весь город, «до последней собачьей будки», как говорил профессор Декарт, был в его знаменитой картотеке!

Жизнь он вел невероятно деятельную – удивляюсь, как он везде успевал. Правда, фондом сам не управлял, поставил директора-распорядителя, но и остального хватило бы на троих. В первой половине дня он вел уроки в лицее, во второй – переписывал памятники Ла-Рошели, а по воскресеньям был занят церковными обязанностями – из-за недостатка энергичных людей в нашей маленькой реформатской общине согласился стать членом совета церковных старшин при часовне Реколетт. Его статьи по-прежнему выходили в парижских научных журналах. Раз в месяц он делал обстоятельный доклад на заседаниях исторического общества. Два раза в неделю по вечерам у него работал секретарь – в основном разбирал почту и отвечал на многочисленные письма. Диктовать свои научные работы секретарю дядя не любил, предпочитал сам обдумывать и шлифовать каждую фразу, но вот избавлению от эпистолярной повинности очень радовался.

Я не помню, чтобы он когда-либо суетился или жаловался на нехватку времени. Посреди любого хаоса он был островом безмятежного спокойствия. У него всегда находилось несколько минут поговорить на ходу или даже зайти выпить по стаканчику. Из всех питейных заведений города он предпочитал кабачок «Шу флёри», тесный, грязноватый, торгующий только местным вином невысокого качества. Может, потому, что знакомым из городских верхов, впустую отнимающим у него больше всего времени, в голову бы не пришло искать там профессора Декарта. Он брал бутылку вина, потом другую и сидел там до глубокой ночи один или со старыми друзьями, не обращая внимания на адский шум. Наверное, отсюда пошли слухи, что в последние годы он пристрастился к спиртному. Я свидетельствую, пил он не больше, чем любой другой житель нашего туманного и ветреного края, славного не столько вином, сколько крепкими напитками. Хотя, пожалуй, и не меньше…

Все в Ла-Рошели его знали, многие любили. Однако и врагов у него хватало, особенно в первый год. В своей борьбе за гибнущие городские памятники он мало считался с расстановкой сил в муниципалитете и префектуре и спокойно перешагивал через чиновничью иерархию. Что ему были муниципальные склоки после парижских политических баталий восьмидесятых годов! Он смотрел на все это, примерно как Атлант на муравьиную возню. Но если «муравьи» посягали на то, что было ему дорого и важно, – ни перед кем не оставался в долгу. Напрасно было ждать от кавалера ордена Почетного легиона и бывшего профессора Коллеж де Франс утонченной язвительности. Он действовал не шпагой, а дубинкой.

Однажды помощник префекта департамента за взятку выдал землеотвод в центре города под строительство доходного дома. Площадка не пустовала, там стояла старая, не действующая водонапорная башня начала восемнадцатого века. Чиновник объявил, что она ветхая, и дал разрешение на снос. Общество, возглавляемое профессором Декартом, потребовало независимой экспертизы. Чиновник согласился, однако в ту же ночь башня рухнула. Можно было сколько угодно подозревать нечистое, доказательства найти не удалось: обломки убрали за два дня и сразу начали рыть котлован. Когда после этого помощник префекта, как ни в чем не бывало, предложил профессору Декарту совместно проинспектировать состояние портовой церкви шестнадцатого века, он публично ответил: «Вести с вами общие дела – все равно что чистить зубы щеткой сифилитика».

В лицее Колиньи его метко прозвали Старый Фриц^21, а потом вслед за лицеистами так его стал называть весь город.

Как я уже говорил, сначала весь его облик, речь, манеры вызывали у меня обморочный ужас. В лицее моментально стало известно, что я его племянник, и на меня упал отсвет его грозной славы: когда я попадался на глаза старшеклассникам, они мерили меня взглядами и задумчиво, как будто даже сострадательно, роняли: «М-да…» Потом я заподозрил, что они просто удивлялись моей заурядности по сравнению с дядей. Я был весьма посредственным учеником. Математика мне еще давалась, но в латинской грамматике я тонул, как теленок в Пуатевенских болотах, а по сочинениям был третьим с конца.

Однажды я испортил латинский диктант, потому что, стоило мне отвернуться, сосед по парте незаметно вытер мое перо смазанной маслом промокашкой. Учитель увидел огромную кляксу и сказал, что снизит мне оценку на несколько баллов, я начал спорить, потому что именно к этому диктанту готовился очень серьезно и чувствовал, что написал хорошо. Прозвенел звонок. Мы покинули класс, но и в коридоре я продолжал бурлить от негодования. Наш латинист был человеком незлым и покладистым, однако и ему это надоело. Он повысил голос: «Мишель Декарт, вы забываетесь. За препирательство с педагогом и непростительную дерзость я оставляю вас на два часа после уроков». По закону досадных совпадений именно в это мгновение мимо нас по коридору шел профессор Декарт. Я зажмурился от стыда за то, что нашу фамилию только что упомянули здесь в таком неприятном контексте. Удаляющегося постукивания его трости я не услышал, в панике открыл глаза – и увидел, что он стоит рядом со мной. Без улыбки, но и без суровости глядя на меня, он сказал: «Ничего. Бывает».

Он повернулся и пошел, не говоря больше ни слова. Мне стало немного легче. После уроков я томился в пустом классе (совершенно пустом, без книги, без тетрадки, без клочка газеты или карандаша – смысл наказания заключался в том, чтобы оставить «преступника» в полном бездействии), а когда школьный надзиратель меня выпустил, оказалось, что в коридоре, уже в пальто и со шляпой в руке, меня ждет профессор Декарт. Мы вместе пошли домой, точнее, он проводил меня на улицу Монкальм. Сам он жил в апартаментах недалеко от лицея.

Сначала я не представлял, о чем с ним разговаривать. Было непонятно даже, как к нему обращаться: «профессор Декарт» за пределами лицея звучало нелепо и подобострастно, а для домашнего «дядя Фред» мы еще слишком недалеко ушли от класса и уроков, на нем была учительская форма, на мне – ученическая. Какое-то время мы шли рядом и молчали. Вдруг он спросил, читал ли я «Простые рассказы с гор» британско-индийского писателя Киплинга^22. Я покраснел и ответил, что не читаю по-английски. Тогда он пересказал мне отдельные новеллы и в нескольких строках сумел передать очарование оригинала. «У него не очень сложный язык, попробуй, вдруг понравится, – сказал он. – Молодым людям всегда хочется чего-то экзотического и героического, но в наше время французская литература этим небогата. В шестидесятые годы был Жюль Верн, а сейчас? Один Буссенар?» Почему-то его спокойный голос и внимательный взгляд меня обезоружили, я торопливо заговорил о том, что прочитал недавно, – мне не хотелось, чтобы он считал меня невеждой. Он одобрительно кивал, задавал умные и заинтересованные вопросы.

Потом нас догнал какой-то его знакомый, чиновник из мэрии, и до ближайшего перекрестка ему оказалось с нами по пути. Они вели мало понятный мне, но оживленный разговор, обмениваясь колкими репликами. «Это был Мортье, председатель комитета по городскому благоустройству, мой главный оппонент, – объяснил мне потом дядя Фред. – Ругаю его в глаза, но человек он неглупый. В общем и целом понимает, что действительно важно. Чиновники уйдут, мы все уйдем, а это, – он обвел взглядом улицу, – останется». Он подошел к старому зданию, мимо которого мы как раз проходили, и легонько постучал тростью по стене. Посыпалась гнилая штукатурка. «Видел? – нахмурился он. – Конец шестнадцатого века. Здесь недолго был штаб герцога де Рогана, предводителя гугенотского восстания. Сейчас в этом особняке двухэтажный магазин: наверху ковры, внизу колониальные товары. На следующей неделе заручусь поддержкой мэрии и пойду с разговором к владельцу, у него достаточно денег, чтобы самому привести в порядок не только фасад». – «А если он не послушает?» – спросил я. «Ну что ж, буду разъяснять и убеждать, а не поможет – начну стыдить. Учителя это хорошо умеют!» Я прыснул. Он коротко усмехнулся и хлопнул меня ладонью по спине. «Все, дальше беги один! Клеми, наверное, волнуется. Если хочешь, приходи ко мне в субботу, поедем в порт, у нас там инспекция провиантских складов семнадцатого века. Поможешь Бартелеми обмерить стены. Только оденься полегче, придется лазить по развалинам». Внезапно мне стало весело. Я хотел вспомнить, кому и что наобещал на ближайшую субботу, но сам не заметил, как сказал «да».

…Конечно же, я его полюбил. Он был первым взрослым, кто заговорил со мной как с другом, кто вообще принял меня всерьез. Мои родители все надежды возлагали на Бертрана (который в описываемые годы учился на медицинском факультете в Монпелье), я же считался недостаточно дисциплинированным и не очень способным мальчиком. Они были правы, но отец постоянно ставил мне это в вину, а дядя Фред – никогда.

Уже на следующий год он стал преподавать историю и в моем классе. Разумеется, он никак меня не выделял, и хорошие, и плохие оценки я получал наравне со всеми. Ни разу мне не пришлось усомниться в его справедливости. Я все еще его побаивался, уж очень значительным и непростым человеком он был, однако за лето мы с ним по-настоящему сдружились.

Мне нравилась его всегдашняя ирония и самоирония, меня не шокировало, когда он, распалившись при виде глупости или подлости, переставал выбирать выражения, и не пугали его повторяющиеся временами приступы хандры. С ним можно было говорить о чем угодно, ни одна тема его не смущала и не казалась ниже его достоинства. С ним хорошо было и просто молчать. Его молчание было не гнетущим, а компанейским, дружеским. Самой симпатичной чертой характера Фредерика я бы назвал терпимость. Это очень редкое качество, если быть в нем последовательным. Выражение «я знаю кому-либо цену» он ненавидел и считал пределом лицемерия. Он считал, что к каждому человеку нужно прикладывать его собственную мерку – если уж нельзя обойтись совсем без нее.

Помню, как однажды мы с отцом откуда-то вместе возвратились домой и услышали дружный хохот на террасе. Оказывается, и дядя Фред, и тетя Шарлотта независимо друг от друга решили заглянуть на улицу Монкальм на бокал вина. Фредерик пересказывал, что было на заседании комитета по благоустройству, а обе его дамы, Шарлотта и моя мать, умирали со смеху. «Макс! – закричал отцу старший брат. – Послушай, я тут рассказываю, какая сумасшедшая идея для привлечения туристов пришла в голову нашему другу Мортье. Лавры Мон-Сен-Мишельского аббатства не дают ему покоя, и он предложил устроить что-то подобное и у нас, быстро, дешево… где бы ты думал?» Отец не хотел ничего думать. С тетей Лоттой он опять был из-за чего-то в ссоре и снова вспомнил свою давнюю обиду на Фредерика за то, что он спокойно общается с «предательницей». Он очень сухо поздоровался с сестрой-близнецом. Тетя сразу как-то сникла и заторопилась домой.

– Фред, я все же не могу тебя понять! – возвысил голос мой отец, едва за тетей захлопнулись ворота. – Она тогда тебя предала. Публично от тебя отреклась. Ты вообще видел ту заметку в газете? Если бы видел, то, боюсь, не смог бы вести себя с Лоттой так, как будто ничего не было.

– Она попросила прощения, я ее простил. О чем тут еще говорить?

– Ну, знаешь ли, можно совершить любое преступление, любую подлость, а потом сказать «прости меня» – и ты снова чист? Это ведь не отдавленная мозоль. Ее строчки в газете, может быть, стали последним доводом для присяжных, и ты восемь лет своей жизни потратил на то, чтобы…

– Макс, – поморщился Фредерик, – не надо, хватит. Я тебе очень благодарен за то, что ты всегда верил в мою невиновность. Но допускаю, что и у Лотты была причина так поступить.

– Ну да, как бы ее жених-эльзасец не отказался породниться с семьей прусского шпиона. Благороднейшая причина!

– Но разве она была лишена смысла?

Отец вытаращил глаза.

– Ты шутишь? Неужели я должен тебе говорить, что порядочные люди такими причинами не руководствуются? Вот я… ну ладно… вот ты на ее месте сделал бы то же, что она?

– Не знаю… Честное слово, мне трудно представить себя на чьем-то месте, кроме своего собственного. Вероятно, нет. Но почему я должен осуждать Лотту за то, что она поступила по-своему, а не по-моему? Я и мои поступки – это что, абсолют? Нравственный императив Иммануила Канта? Ты вспомни о Петре, который трижды – трижды! – отрекся от Господа. А разве Господь после всего этого не вручил Петру ключи от рая? Знаешь, если я в состоянии простить, то мне легче простить и больше об этом не думать. Это для меня вопрос самоощущения, а не фактов. Я не юрист, у меня другая профессия.

– Демагог твоя профессия! – беззлобно сказал отец. Фредерик расхохотался. Ему снова удалось обставить в споре о морали своего высоконравственного младшего брата.

Загадка Клеми

…Когда я согласился написать эти воспоминания, профессор, я пообещал вам, что буду откровенен и правдив. До сих пор я ничего от вас не утаил. Но теперь я собираюсь ступить на скользкое поле домыслов и не знаю, стоит ли это делать. Любящие сын, муж, отец и дедушка в моем лице растерянно молчат. Однако логика исследования, в которое я втянулся, заставляет меня поделиться некоторыми умозаключениями. Это касается отношений Фредерика и моей матери. Я пытаюсь сложить два и два, и у меня получается, что после его возвращения во Францию они нечасто, но встречались.

Тут, конечно, не может быть прямых доказательств. И все же после того, как Фредерик расстался с Марцелой фон Гарденберг, и до конца его жизни ни одной женщины рядом с ним не было. Во всяком случае, самые дотошные биографы об этом ничего не знают. Даже его второе десятилетие в Коллеж де Франс, изученное вдоль и поперек, не проливает света на его личную жизнь. Замалчивать историкам там нечего. Как прежние, морально не вполне одобряемые факты его биографии легко просачивались наружу, так и здесь, я думаю, исследователи без труда отыскали бы и вытащили на свет любую тайну, если бы он относился к ней так же, как и к другим своим тайнам. В старости профессор Декарт был вполне откровенен с немногими избранными людьми, в том числе со мной. Но на эту тему он не произнес ни слова. Напрашивается вывод: либо в те годы он действительно был по каким-то причинам совершенно одинок, либо другие причины заставляли его тщательно скрывать свою возлюбленную.

Вопрос – почему именно эту любовь (если она у него была) он так искусно прятал и ни словом, ни поступком (может быть, только – отчасти – самым последним!) не выдал себя в течение двадцати пяти лет? Моя мать идеально подходит на роль его поздней любви и тайной музы, честь которой он оберегал во много раз ревностнее, чем свою собственную.

Ее рассказ о ночи, которую они провели накануне его высылки из Франции, содержит странный намек. Мать сказала: «Теперь ты почти все знаешь». Я думаю, если бы их отношения тогда оборвались и больше между ними никогда ничего не было, она бы не добавила этой фразы и рассказала о произошедшем совсем другими словами – с многомудрой усмешкой и ноткой самодовольства, так, как восьмидесятилетняя женщина могла бы вспомнить мальчика, с которым впервые поцеловалась в ту пору, когда они были детьми. Но пока моя мать говорила, у нее розовели щеки и перехватывало дыхание. Даже через двадцать лет после его смерти все это для Клеманс Декарт еще горело, трепетало, мучило, будоражило память, заставляло снова и испытывать огромную радость, и переживать горе утраты. Так говорят о чувстве, которое прошло через всю жизнь.

Возможности встретиться наедине им при желании найти было нетрудно. Моя мать была из Нанта, там жили ее родители. Нант находится не так далеко от Ла-Рошели. Порой она оставляла нас на попечение няни и уезжала на день-два навестить стариков Андрие. Отец никогда с ней туда не ездил. Изредка, примерно раз в полгода, она брала меня и Бертрана, но для нас и это было слишком часто. Мы не любили бабушку и дедушку Андрие. Они жили в рабочем предместье, в половине дома, выстроенного на двух хозяев, там было тесно даже для них двоих, и когда мы приезжали, дед шел спать на чердак, мать ложилась вместе с бабушкой, а нам с братом стелили на полу в крошечной гостиной. Вся их жизнь была полна глупой суеты. От бабушки Андрие я ни разу не слышал ничего, кроме пересказа местных сплетен, а дедушка держал в сарае козу, вонючее и злое животное, и во всякий наш приезд пытался напоить нас этим молоком (мы с Бертраном, два маленьких паршивца, изощрялись в остроумии за столом, перечисляя разные гадости, которые мы бы выпили охотнее). Мама еле выдерживала эти визиты и, когда наставало время уезжать, не скрывала облегчения. «Я тоже стала бы такой, если бы не Фредерик», – однажды сказала она. Помню, Бертран, которому было уже пятнадцать, ревниво удивился: «А почему не отец?», имея в виду, что с замужеством она перепрыгнула сразу несколько ступенек на социальной лестнице. И мать единственный раз в жизни при нас проявила нелояльность. «Потому, – отчеканила она, – что он женился на моей хорошенькой мордашке, больше его ничего не интересовало. И пока его не ткнули носом, человека он во мне не замечал».

Мой отец, легко догадаться, не выносил Андрие-старших, а они сторонились его. В свое время им польстило, что Клеми, дочка каменщика, вышла за дипломированного инженера, но сразу после свадьбы все общие темы для разговора между ними закончились. Контакты отца с его тестем и тещей ограничивались приветами через жену и денежными посылками. Клеми легко могла ненадолго исчезнуть из города под любым предлогом, связанным с родителями, никто не стал бы ее там искать. И разве не странно, что они были ей совсем чужими, но она ездила (или якобы ездила) к ним по два раза в месяц? Отец ни разу не задал ей ни одного вопроса. Не знаю, насколько пылкие чувства свели их вместе, когда ей было восемнадцать, а ему двадцать три, но на моей памяти он относился к жене с обычной для людей с большим супружеским стажем смесью доверия и безразличия.

Потом Фредерик Декарт окончательно вернулся в Ла-Рошель и стал вести никому не понятный полустуденческий, полумонашеский образ жизни. Он отказался поселиться в доме на улице Монкальм, на своей законной половине, а вместо этого снял комнаты рядом с лицеем, в апартаментах вдовы Дюкло. Мой отец неоднократно предлагал продать дом, а вырученные деньги разделить: он думал, что только отсутствие средств удерживает Фредерика от покупки или съема другого жилья, больше приличествующего его статусу. Все удивились, когда после его смерти узнали, что он был обеспеченным человеком. О продаже дома он не хотел и слышать. Говорил, что, может быть, и въедет на свою половину, когда надоест жить в апартаментах. На самом деле он хотел, чтобы этот дом остался в семье неразделенным и в будущем достался мне.

Дружба его с моей матерью выглядела невинно, но если посмотреть на нее со стороны, то понимаешь: за ней крылось что-то большее. Фредерик и Клеми не гуляли по набережной под руку, не встречались в кафе-кондитерских, вообще почти никогда не появлялись вместе в общественных местах. Но иногда он приходил на улицу Монкальм из лицея, и они с матерью долгие часы сидели в саду за большим столом: стулья рядом, руки и головы сближены, вместе лущат фасоль на рагу или перебирают ягоды на варенье. Или Фредерик что-нибудь рассказывал Клеми, а она занималась шитьем и слушала его, вся подавшись вперед, с улыбчивой внимательной готовностью. Вспоминаю, как они держали себя во время семейных сборищ: могли спорить, пикироваться между собой – оба никогда не лезли за словом в карман, – но взаимопонимание у них всегда было даже не с полуслова, а с полувзгляда. Наедине Фредерик и Клеми удивительно напоминали супружескую чету, тридцать лет прожившую душа в душу. Странно, как этого никто не замечал.

Я почти уверен, что Фредерик и моя мать на протяжении лет, сначала парижских, потом ла-рошельских, иногда тихо порознь уезжали куда-нибудь в условленное место. Лишь в середине девяностых отлучки матери прекратились: дедушка Андрие умер, а бабушку она перевезла в Ла-Рошель, наняла для нее сиделку, и теперь уже почти ежедневные визиты к ней предлогом ни для чего другого не были… Возможно, я сам предпочел бы ошибаться. Но думаю, что я прав, и мое допущение мне не кажется кощунством. Я знаю, что Фредерик ее любил. Насколько эгоистично в свое время он вел себя с госпожой фон Гарденберг, настолько же его отношение к моей матери было полно самоотверженной преданности.

Вы, профессор, еще очень молоды. Наверное, вы думаете, что любовь – это клятвы у алтаря или шепот в летнюю ночь? Нет, мой друг, не только. Это – когда пожилой человек, инвалид, если называть вещи своими именами, зачем-то отказывает себе в естественном, давно заработанном праве состариться в уюте и комфорте собственного дома и вместо этого упрямо держит дистанцию между семьей брата и собой, чтобы на репутации любимой не появилось даже крошечного пятнышка. Это – когда он яростно отметает советы (представьте, были смельчаки, которые решались давать ему советы!) найти, пока не поздно, хорошую скромную женщину, чтобы в старости не остаться без ухода (он или вежливо рекомендовал не лезть не в свое дело, или отвечал, что надеется умереть движимым и в здравом уме). Это – перенос любви к женщине на ее ребенка, о котором он заботился куда больше, чем о своем собственном. Я говорю о себе и о кузене Фредди Мюррее, который скоро появится на этих страницах. Это – мужество годами скрывать от родных и особенно от моей матери подступающую немощь и болезни. Больше всего на свете он боялся стать для нее обузой, именно для нее, прекрасно понимая, что она бы никогда его не бросила. В феврале 1907 года у него больше не осталось сил притворяться, и тогда он уехал в Германию, чтобы прожить вдалеке от Клеми, не потревожив ее покоя, месяц, два, полгода, насколько его хватит. Фредерик еще сумел отыграть этот последний «спектакль» с отъездом так, что мать и вправду ничего не поняла.

Теперь вы, наверное, спросите: а она его любила? И если любила, почему не развелась со своим мужем и не вышла за Фредерика, ведь на дворе были уже либеральные 1890-е? Отвечу на первое: да, я уверен, что она его любила так же преданно и нежно, как он ее. А на второе: несмотря на то, что уже действовал «закон Наке» о разводах, между ними – двумя братьями и женой одного из них – это было исключено. Куда бы они ни поехали, они везде стали бы изгоями. Отвечу сразу и на третий незаданный вопрос: знал ли мой отец? Хочется верить, что не знал. Я предполагаю, что они сразу договорились держать свои отношения в глубочайшей тайне и расстаться при первом подозрении на огласку. Я никогда не слышал ни одного намека на близкие отношения Фредерика с женой его брата, и никому не пришло в голову сопоставить ее отлучки с его отсутствием в городе, а ведь недоброжелателей у него всегда хватало. Похоже, даже враги считали, что в ла-рошельский период своей жизни он принял что-то вроде монашества в миру.

Я пишу это, профессор, лишь для того, чтобы вы смогли лучше его понять. Такое допущение лично для меня многое объясняет. Например – то, что помогло ему выдержать нечеловеческое напряжение его второго парижского десятилетия. А потом и в Ла-Рошели эта любовь, тайная, запретная, но взаимная и, без сомнения, счастливая, давала ему силы жить, была источником радости и вдохновения, и вместе с огромной любовью к родному городу (что ни для кого не является секретом!) привела его в 1890-е годы к творческому взлету, прорывным идеям, нескольким книгам-шедеврам, к многолетнему самоотверженному служению главному делу его жизни… Публиковать мои догадки или нет – ваше право. Фредерик не доверял мне своей тайны и не брал с меня слова ее хранить. Бог знает, что предпочел бы он сам – скрыть эту тайну навсегда или оказаться разгаданным, понятым и оправданным следующими поколениями…

Испытание мудрости

В январе 1893 года Фредерику исполнилось шестьдесят. В мае того же года в Ла-Рошель пришло письмо от Марцелы, в замужестве Мюррей. Она написала ему впервые за эти годы и во всем призналась. Вот что ее вынудило.

Ее скоропалительный брак оказался удачным. Джордж Мюррей женился на Марцеле, прекрасно зная об ее положении, более того, с большим трудом сломил ее упрямство и убедил принять помощь. Фредди родился через шесть месяцев после свадьбы, но был за небольшую взятку объявлен недоношенным и записан как законный сын. Муж Марцелы оказался достаточно великодушным человеком, чтобы не держать зла на маленького ребенка. Но ревность опять зашевелилась, когда Фредди начал взрослеть. Мюррей все эти годы старательно отгонял воспоминания о давнем сопернике, который обманул и бросил Марцелу (так он думал вопреки фактам, вопреки ее собственным словам). А тут в чертах сына проявилось несомненное сходство с «ним», да и в характере Фредди ему стало мерещиться все больше чужого, неприятного, не свойственного маленькому британцу. С другой стороны, даже такой наследник был все-таки лучше, чем никакого. Со временем Мюррей почти убедил себя, что должен быть признателен профессору Декарту – ведь если бы тот оказался порядочным человеком, обожаемая, боготворимая Марцела никогда бы ему не досталась. Но как-то раз Мюррей не сдержался и после глупой детской выходки сына (тот верхом на стуле с гиканьем ворвался в комнату матери, которую уложил в постель приступ мигрени) бросил ему в ярости: «Ты весь в своего отца и точно так же, как он, думаешь только о себе!»

Потом он многое бы отдал, чтобы вернуть эти слова назад. Поздно! Когда у Фредди прошел первый шок, он потребовал объяснений. Задачка не из легких – в викторианскую эпоху рассказать двенадцатилетнему мальчику о том, что леди, его мать, до того как выйти замуж за джентльмена, имя которого она теперь носит, была каким-то странным и скандальным образом связана с другим мужчиной, в результате чего у нее родился ребенок. В романах, которые Фредди тайком брал из «взрослых» шкафов в библиотеке, это называлось «она пала». Его мать, стало быть, пала, она падшая женщина. А «он» – тот, от кого у Фредди половина крови, – откуда он вообще взялся? Кто он такой? Почему это все должно было случиться именно с ним?!

* * *

Три года назад мой кузен Фредерик Мюррей гостил у нас в Ла-Рошели со своим младшим внуком – захотел показать ему, где происходили события, описанные в конце романа «Три мушкетера». Я ни за что бы не подумал, что шотландские школьники тоже читают Дюма-отца! Десятилетний Энди Мюррей тут же подружился с моим внуком Жаном, всего на год старше, и, разумеется, эти дети не оставили в покое двух стариков – вместо того, чтобы спокойно пить вино в беседке, мы с Фредди бегали за ними по ступенькам старого форта и следили, как бы они не свалились вниз и не разбили свои отчаянные головы. Только в последний вечер, когда два мушкетера слишком устали и согласились, чтобы бабушка Мари-Луиза сводила их в кино, мы с кузеном устроились в тихом уголке под глициниями и распечатали бутылку поммара^23. Мы мирно делились впечатлениями от Соединенных Штатов – не так давно оба побывали там впервые, он летал в Новый Орлеан на конгресс архитекторов, а я прожил неделю у друзей рядом с Чикаго перед тем, как ехать в Канаду к моей старшей дочери. И тут Фредди неожиданно спросил: «Ты ведь собираешь все, что связано с моим отцом?»

«Нет, откуда ты взял, – удивился я. – Время от времени хочу записать то, что помню, – ведь годы уходят, и скоро никого, кто знал его при жизни, не останется. Но работа, дом, внуки…» – «Кошка, собака, утренняя газета, мигрень и ломота в костях, – подхватил Фредди. – Знаешь, я тоже долго этим отговаривался, а потом сел за стол и на одном дыхании написал, как мы с ним познакомились. Только это. Дальше не идет ни в какую. Я не писатель, да и у меня вправду дел полным-полно. Может, я пришлю тебе эти записи? Вдруг какой-нибудь ученый приедет к тебе в поисках материалов для биографии знаменитого Фредерика Декарта? Ко мне не приедут, обо мне почти никто не знает. Логично начать с того, кто носит фамилию Декарт. А это прежде всего ты. Твой сын и внуки пока в расчет не принимаются».

Я удивился, что разговор у нас вообще зашел об этом и Фредди произнес «мой отец» без заминки. Мы дружили семьями, он с женой не раз бывал в Ла-Рошели, мы с Мари-Луизой, а потом мои взрослые дети ездили к ним в Эдинбург. Фредди всем представлял меня как своего двоюродного брата, но когда его понимали по-своему и спрашивали: «Так ваша мать была француженкой?», он ни соглашался, ни опровергал. Он сдержал слово, и уже через неделю после его возвращения в Эдинбург я получил пакет с печатью почетного члена Королевского общества архитекторов. Там была беглая карандашная зарисовка на листочке, вырванном из блокнота, – Энди и Жанно вдвоем сидят на каменной стене ла-рошельского форта, – и несколько исписанных листов бумаги. Фредди был прав, его записи пригодились, и теперь я предоставлю слово ему. Он пишет по-английски, но для вас ведь это не препятствие?

* * *

«Тот день, когда отец накричал на меня и случайно выдал то, что я ни при каких обстоятельствах не должен был узнать, стал одним из самых страшных дней в моей жизни. Как будто что-то взорвалось, и внутри меня возникла огромная яма с оползающими краями. Но скажу честно – в глубине души я знал. Это смутное и тайное я почувствовал давно, младшим школьником, когда по заданию учителя рисования зарисовывал в альбом спящую собаку. Я сломал карандаш и вскрикнул от досады – наш спаниель Моррис начал просыпаться. Я лихорадочно зашарил по своему столу, но не нашел другого карандаша и бросился в мамин кабинет. Она свое бюро не запирала. Но и там карандаша не было. Правда, в одном из ящиков под бумагами я нащупал что-то твердое и сунул туда руку. Это оказалась фотография, наклеенная на толстый картон. В окружении гирлянды цветов и листьев, выписанных тонким золотым перышком, мама в кружевной блузке, с высокой прической, молодая и красивая, и неизвестный темноволосый мужчина сидели, обнявшись, на садовой скамье. Мама счастливо улыбалась, а тот человек смотрел на нее серьезно и ласково. Черты его лица почему-то показались мне знакомыми, хотя среди наших друзей я его совершенно точно не встречал. Я тогда уже любил рисовать, зрительная память у меня была прекрасная. Но я не мог вспомнить, где видел это лицо! На обороте ничего не было написано, только внизу вытиснено золотом: «Фотографическое ателье Макалистера и Флокса. Мун-стрит, 11, Абердин. 1880 год». С кем это могла обниматься моя мама в Абердине всего за год до моего рождения?!

Тогда я постарался про все забыть. Но когда бомба взорвалась, я даже не удивился, что мама сказала: «Я тебе все объясню», и достала из ящика бюро ту самую фотографию! Мой отец, Джордж Мюррей, хотел уйти и оставить нас вдвоем, но мама ответила, что у нее нет от него секретов, и он с тяжким вздохом подсел к письменному столу. Мы устроились на диване. Мама была очень бледная и казалась еще более хрупкой, чем обычно. Правый глаз у нее немного подергивался.

«В 1879 году я была вдовой, жила в Абердине и была помолвлена с твоим отцом – с мистером Мюрреем, – сказала она. – Осенью в городе появился новый профессор университета по имени Фредерик Декарт. («Силы небесные!..» – подумал я.) Он был в свое время ложно обвинен в преступлении («В шпионаже», – вставил отец) и выслан из Франции, но к этому времени уже реабилитирован. Мы познакомились, стали часто видеться в домах общих знакомых, и через какое-то время я им сильно увлеклась. Он был уже немолод, на двенадцать лет старше меня, не красавец, ранен на войне («Он сильно хромал, ходил с тростью, у него не сгибалась нога», – безжалостно уточнил отец). Да, так. Выглядел как человек, изрядно побитый жизнью. Но что-то в нем было невероятно притягательное. Ум, достоинство, с которым он все вынес, огромная любовь к своей науке, интерес и уважение, которое он испытывал ко мне… («Ненадолго же его хватило», – с горечью добавил отец.) Когда я поняла, что влюблена, я попросила своего жениха вернуть мне слово. Джордж попытался меня предостеречь и сначала угрожал скандалом («Я просто рассказал твоей матери и пообещал, что расскажу остальным правду о том, что представляет собой этот субъект»), но потом решил отступиться («Запомни, Фредди, бесполезно спорить с влюбленными женщинами. Я решил просто сидеть и ждать и дождался своего»). Фредерик сделал мне предложение, и я согласилась. Эта фотография сделана после помолвки. Он не был в меня влюблен, я даже думаю, что у него осталась во Франции женщина, которую он любил, но мы боялись скандала, и деваться было некуда».

Ее лицо покрылось пятнами, она дрожала крупной дрожью. Раньше я обязательно бросился бы к ней со словами: «Мамочка, я тебя люблю!» – я был очень ласковым ребенком. Но теперь я тупо вертел в руках фотографию, всматриваясь в лицо мужчины. Еще немного – и взглядом я бы прожег в нем дырку. Это мой отец. Это в его честь меня назвали Фредериком. Я любил свое имя, оно мне казалось таким звучным и благородным, но теперь мне хотелось соскрести его с себя, как неприятную одежду, и растоптать. Он осквернил не только мое имя, но и все, что было мне дорого. Мой мир обваливался на глазах. Как он посмел, мерзавец? Как она посмела? Я наконец догадался, где мог видеть эти черты. В зеркале! Дурак, какой же я дурак!.. Я чувствовал себя так, как будто меня переехал экипаж, и я лежу на дороге, вывалив на обозрение зевакам свое белье и свои растерзанные внутренности.

Мама нервно сглотнула и попыталась еще что-то сказать, но не смогла.

«Дорогая, не вспоминай больше ничего и не мучайся, – мягко сказал отец. – Я виноват, что пришлось начать этот разговор, я и объясню, что было дальше. Потом этому человеку… твоему кровному родителю… пришло выгодное предложение из одного парижского университета. Он уехал подписывать контракт, и что-то случилось. Во Франции он понял, что не хочет жениться. Дальше произошло нечто для меня невообразимое. Твоя мать оправдывает его по доброте душевной, но… он вернулся и попросил ее расторгнуть помолвку! Она благородно вернула ему слово, взяла на себя всю тяжесть позора и уехала из города. А он остался дочитывать свой курс в университете, как будто ничего особенного не произошло!»

«Не говори глупостей, Джордж, – вмешалась мама. – В расторжении помолвки нет никакого позора. Невеста имеет право не возвращать слово и настоять на выполнении женихом брачных обязательств, но мне не нужна была свадьба, к которой бы его принудили. Он сказал, что все обдумал и понял, что не создан для семейной жизни. Об истинных причинах я не решилась его расспрашивать. Слишком боялась услышать: «Я тебя не люблю».

Повисла пауза. Я был уже не младенцем и соображал, что от всего рассказанного дети не появляются. И мама решилась:

«Недосказанность меня все-таки мучила, мне нужно было увидеть его… поставить точку… Фредди, прости… Я приехала к нему в Париж, повела себя чересчур смело. Мы сблизились. Я получила ответ на свой вопрос и почувствовала себя свободной. И однажды утром, когда он был в университете, я собрала свои вещи и уехала. Оставила записку, попросила меня не искать. Он и не искал. Но через месяц после возвращения я заподозрила, что беременна. Мне стало страшно. Быть нелюбимой женщиной – мало радости, но быть женой, связанной, зависимой и при этом нелюбимой, – вот где настоящий ад на земле. Я располагала собственными средствами, хватило бы вырастить тебя и дать тебе образование, и совсем не обязательно было выходить замуж, однако я не хотела, чтобы ты считался незаконнорожденным: и в Англии, и во Франции слишком трудно пробиваться в жизни с таким клеймом. Поэтому я уже взялась за перо и бумагу – хотела предложить Фредерику, раз так получилось, заключить гражданский брак в мэрии, но жить раздельно и при удобном случае сразу развестись. Если бы Джордж меня не нашел, так бы я и сделала».

«Замолчите! – закричал я и замолотил кулаками по дивану. Меня захлестнула злоба. – Замолчите! Как все это отвратительно! Грязно! Мерзко! Я не хочу ничего этого знать!»

«Погоди, дослушай, раз уж мы начали. Второй раз возвращаться к этой теме мы не будем. Так вот, я не мог допустить, чтобы она снова унижалась перед ним, – снова заговорил Джордж Мюррей. – Прекрасная и чистая женщина не должна была умолять этого негодяя дать ребенку свое имя. Фредди, после всего, что случилось, я любил ее не меньше, и я уговорил ее выйти за меня. Ты родился моим сыном по закону. Я об этом не жалею. Даже рад, что все так вышло, ведь собственных детей у нас с твоей матерью не было. Ты – Фредерик Эштон Мюррей, я дал тебе второе имя Эштон в честь полковника Мюррея, моего отца. Ты шотландец, ты наследник моего имени, нравится это тебе или не нравится. В нынешнем объяснении тоже есть своя польза. Теперь ты знаешь, какая у тебя наследственность, и будешь очень осторожен, чтобы не вырасти похожим на своего кровного отца».

Он и раньше иногда напоминал мне о том, что я принадлежу к хорошей шотландской семье и ношу имя своего деда, храброго полковника Мюррея. Всякий раз я чувствовал, как меня переполняет счастье и гордость, и ощущал, что опираюсь на незыблемые ценности Мюрреев, как на скалу посреди бушующего моря. Но сегодня это не подействовало. Я посмотрел на него диким взглядом и прошипел: «Не смейте мне больше лгать!»

После такого объяснения я не должен был захотеть узнать побольше о человеке, обесчестившем мою маму и опозорившем меня. Джордж Мюррей ясно дал понять, что мой родной отец – не джентльмен. Мне, ученику престижной частной школы Хантера и сыну ведущего экономического обозревателя «Таймс», вхожего в самые высокие лондонские деловые круги, ни к чему было такое знакомство. Я должен был все забыть, как кошмарный сон. Разве мало людей живет, скрывая постыдные семейные тайны? Но почему-то я не мог просто так отсечь знание об этой половине своей крови. Я опять вглядывался в фотографию и думал со сладострастным ужасом: «Кто бы он ни был, это – я!» Возможно, мне не удавалось отделаться от мыслей об этом человеке, потому что его любила мама, а у мамы был безукоризненный вкус. Возможно, я неотступно думал о нем потому, что отношения мои с тем, которого я называл отцом, были совсем не простыми. Я день и ночь мысленно прокручивал в голове то, что мне рассказали, препарировал факты и пытался вершить суд.

Проще всего было оправдать отца участием в войне. Как я узнал, ему было тогда тридцать семь, значит, пошел не по призыву, а добровольцем. Во всяком случае, трусом он не был. За это его можно было слегка начать уважать.

Темные шпионские дела, за которые он попал в тюрьму и был выслан за границу, меня не интересовали. Он же был оправдан, значит, невиновен, а я был британским мальчиком и уважал правосудие.

Профессор университета, ученый, писатель… Я рос в семье журналиста и принимал как должное, что мой отец пишет в «Таймс». Но уже назавтра эти газеты комкали, рвали, заворачивали в них посуду в универмаге. Никто из нашего окружения не был автором книг, ни разу я не встречал знакомых имен на корешках томов в книжной лавке. Я даже специально сходил в огромный книжный магазин на Флит-стрит и попросил приказчика показать мне новые книги по истории Франции. Там я увидел совсем недавно вышедшую и, как узнал, прогремевшую на континенте «Неофициальную историю Ла-Рошели». У меня задрожали руки и колени. Я долго вертел в руках том с малиновым обрезом, вчитывался в буквы почти моего имени, разглядывал уже знакомое, немного постаревшее лицо на фронтисписе. Денег, чтобы купить книгу, у меня не было, да и как я объяснил бы это дома? Возвращая книгу приказчику, я зачем-то сказал: «Меня тоже зовут Фредерик Декарт».

«Где он сейчас?» – такой вопрос я задал родителям через два или три дня после скандала. «Не знаю», – ответила мама. «Хочу его найти», – заявил я. «Зачем?! – простонал мой названый отец. – Ты отдаешь себе отчет, что, может быть, за эти годы у него появилась семья, другие дети, и ему нет до тебя никакого дела?» Я задумался: резон в его словах был, мне совершенно не хотелось встречаться с его гипотетической женой и детьми. «Послушай, выкинь его из головы, – посоветовал господин Мюррей. – Представь самый худший сценарий вашей встречи, он же самый вероятный. А теперь представь, что встреча уже состоялась. И живи дальше». Это был очень разумный совет, но я почему-то не мог ему последовать.

Тайком от меня мой названый отец все-таки навел справки в Коллеж де Франс – месте, где терялись следы Фредерика Декарта. Ему сообщили, что профессор Декарт вышел в отставку, уехал в Ла-Рошель и там служит в лицее. Запрос в министерство образования тоже принес результаты: преподаватель с таким именем (с прибавлением «docteur ès lettres» – доктор филологии, так что все сомнения отпали) обнаружился в лицее Колиньи. Любезный чиновник (почему все ругают французскую бюрократию?) прислал и адрес: апартаменты Дюкло, улица Мопертюи, дом 32, Ла-Рошель. Похоже, мой отец или овдовел, или так и остался одиноким, если в свои годы жил в апартаментах. Джорджа Мюррея эта информация не обрадовала, но он не считал себя вправе ее утаить. С его обреченного согласия мама отправила в Ла-Рошель сдержанное и осторожное письмо. Ответ пришел очень быстро, но мне эти несколько дней показались вечностью».

* * *

Кузен напрасно скромничает – по-моему, его энергичный стиль и экспрессия куда интереснее моего неспешного рассказа. Я еще дам ему слово, но пока должен восстановить хронику событий. Когда Фредерик получил письмо, он ничем не выдал своих чувств. Поэтому для нас стало неожиданностью, когда внезапно он пришел на улицу Монкальм и сказал, что хочет поговорить. На разговор были приглашены и Эрцоги – тетя Шарлотта, ее муж и дочь Флоранс, немного старше меня. Вся семья расселась на террасе и выжидающе на него смотрела. «Только не говори, что ты собрался жениться, все равно не поверю!» – подначил его мой отец. Мама подала вино и сыр, и мы приготовились внимать.

– Понимаю, как нелепо все это звучит, – сказал Фредерик немного извиняющимся голосом. – Я читал о таком в романах и был уверен, что в жизни ничего подобного не бывает. Но есть один мальчик. Ему двенадцать лет, его зовут Фредерик Мюррей, он живет в Лондоне. По словам его матери, госпожи Мюррей, прежде фон Гарденберг, недавно он случайно узнал, что его отец – я. Она собиралась оберегать эту тайну и от него, и от меня до своего последнего вздоха, но что произошло, то произошло. И теперь мне нужно что-то с этим делать. Решение я уже принял и пригласил его в Ла-Рошель познакомиться, но, мне кажется, вам нужно об этом знать. У меня просьба ко всем вам. Не игнорируйте его, пожалуйста, когда он приедет. Ни в коем случае не проявляйте назойливости, держитесь на заднем плане, просто будьте доброжелательны. Он напуган тем, что узнал, его влечет сюда любопытство, и при этом он меня ненавидит, это нормально. Может, ему будет легче, если он увидит, что моя семья относится к нему без предвзятости.

Все сидели с вытянувшимися лицами, только для моей матери, похоже, эта новость новостью уже не была. Я-то, конечно, изумился – мало сказать. У нашего дяди Фреда, у профессора Декарта, жизнь которого с утра до вечера протекала на глазах всей Ла-Рошели и в ней не было места никаким нежным глупостям (более того, по его поведению казалось маловероятным, что они у него вообще когда-нибудь были) – и вдруг ребенок, вдруг какая-то женщина в прошлом?! Легче было представить сухую палку в садовой изгороди, которая бы вдруг зацвела и принесла плоды.

«Вот так-так!» – присвистнул отец, потому что затянувшаяся неловкая пауза требовала хоть какой-то разрядки. Но Фредерик повел бровью, и тот замолчал.

– Что ж, я нисколько не удивлен, – раздался голос Луи Эрцога. – При такой беспорядочной жизни тебе еще повезло, что подобное не произошло с тобой гораздо раньше. И ты не имеешь никакого права просить нас о помощи. Сам расхлебывай свой позор, как тебе будет угодно. Возмутительно, что ты не предупредил нас заранее, когда звал сюда для этого разговора. Мы бы просто не пришли, и моей дочери не пришлось бы выслушивать непристойности про твоих внебрачных детей.

– Я не ребенок, папа! – возмутилась Флоранс, которой было девятнадцать, она уже два года работала продавщицей в сувенирном магазинчике в старом городе и пользовалась бешеным успехом у молодых людей. – Не смей так разговаривать с дядей, тем более – прикрываясь заботой обо мне! – Она выскочила из-за стола, подбежала к Фредерику, встала у него за спиной, обняла и прижалась щекой к его щеке. – Дядя Фред, поздравляю, это же замечательно! Так ты, значит, не всегда думал только о науке, ты и все остальное успел, старый плут? – Он натянуто улыбнулся. – Но почему ты выглядишь не счастливым, а виноватым?

– Конечно, я виноват, а кто же еще? – помрачнел он. – Оказывается, уже двенадцать лет у меня есть сын, а я ничего об этом не знаю. Я понятия не имею, какие унижения пришлось вынести и ему, и его матери. Могу только догадываться, почему она не сказала мне ни слова, а предпочла, чтобы его воспитывал чужой человек. Хорошенькую же память я о себе оставил! И самое главное, я ничего, абсолютно ничего не могу теперь с этим поделать, никак не могу это исправить… Зря я вас сюда пригласил. Эрцог прав, это моя ошибка, мне ее и расхлебывать.

– Нет, нет! – закричала Флоранс. – Во мне-то ты, надеюсь, не сомневаешься? Я тебе помогу, чем смогу. Наверное, этот мальчик сам не пожелает с нами знаться, но лично я ничего не имею против еще одного двоюродного брата. Жаль только, что у меня сплошные братья и ни одной сестры! Мама, ну а ты? Снова сделаешь подлость и скажешь, что хотела как лучше?

Наша Флоранс была, по общему мнению, любимой племянницей профессора Декарта. Он считал ее большой умницей и первой красавицей города и шутливо называл Блошкой, потому что ее уменьшительное имя Фло созвучно немецкому слову «блоха». Кузина платила ему самой горячей симпатией. Во время ее страстной речи мой отец не мог сдержать улыбки – всем было известно, что Фло вертит родителями как хочет, и никакие тирады Эрцога не введут в заблуждение насчет того, кто у них истинный глава семьи.

– Спасибо, Блошка. Шарлотта, – сказал Фредерик убийственно спокойным голосом, – ты думаешь так же, как твой муж?

– Я тебя не осуждаю, не подумай… – залепетала испуганная тетя, переводя взгляд с мужа на дочь, как будто взвешивая, кого она боится больше и кому надо угодить в первую очередь. На помощь ей пришел мой отец.

– Фред, я сделаю, что ты хочешь, но мое мнение – ты поторопился. Вы совсем не знаете друг друга. Вы, скорее всего, не понравитесь друг другу. Ты ему уже не нравишься. Так почему бы вам не встретиться сначала в нейтральном месте, один на один? Если ты сразу покажешься с ним публично, то можешь ничего не добиться и только зря испортить себе жизнь. Здесь тебе не университет, здесь ты учишь детей. Думаешь, если ты доктор филологии и профессор, тебя не вызовут на комиссию по нравственности?

– Он должен знать, что я не собираюсь его стыдиться. Вполне возможно, он – не самый приятный в общении юноша, битком набитый типичными британскими предрассудками. Его приемный отец, наверное, рассказал обо мне в таких выражениях, что теперь он меня презирает. Не удивлюсь, если он хочет посмотреть на меня из любопытства и навсегда вычеркнуть из памяти. Но я все-таки попытаюсь. Никаких репетиций, пусть все будет по-честному, набело, как в жизни.

– Господи, какой же ты романтик, Фред, – вздохнул отец. – Иногда мне кажется, что это я тебя, а не ты меня на десять лет старше. Ну, раз уж ты так решительно настроен, я тебя ободрю: по-моему, ты владеешь каким-то секретом управления реальностью. Иначе я не понимаю, почему всю жизнь тебе сходят с рук все твои выкрутасы.

– Что только не болтали и до сих пор не болтают обо мне в городе, – сказал Фредерик, – и все-таки ищут знакомства, зовут в кучу комитетов и больше всего боятся, что меня переманит университет Пуатье и я уйду из лицея.

– Но все же с этой стороны ты повода для злословия, кажется, еще не давал, – возразил Максимилиан Декарт.

– Вот и пора это исправить, – фыркнул дядя. – «С этой стороны» обо мне думают черт знает что. На днях заходил Брюно, репортер из «Курье де л’Уэст», как всегда за новостями, и проболтался, что меня за глаза с некоторых пор называют Великим инквизитором комитета по городскому благоустройству. Я – Великий инквизитор! Подумать только! Значит, глядя на меня, люди видят фанатика, одержимого одной-единственной страстью, и считают, что во мне нет вообще ничего человеческого.

– Ладно, – подытожила мать, – с другими своими знакомыми разбирайся сам, а нашу семью я беру на себя. Я тоже, как Флоранс, думаю, что мальчику едва ли когда-нибудь захочется назвать меня тетей. Но я отнесусь к нему сердечно, и пусть те, кто никогда не ошибался, думают что хотят.

Сам я к этому времени был настолько очарован профессором Декартом, что, образно говоря, помог бы ему спрятать труп. Однако даже я немного испугался. Я представил, что сюда приедет этот надменный лощеный маленький лорд (в мыслях я почему-то произвел его в лорды и представлял в итонской визитке и цилиндре, хотя догадывался, что Мюрреи не принадлежат к аристократии) и увидит нашего Фредерика, небрежно одетого, рассеянного, постоянно погруженного в свои мысли. Если бы юный Мюррей впервые увидел его хотя бы в лицее, а еще лучше – во время экскурсии по городу! К сожалению (так мне казалось), в обычной жизни, когда дядя не вел уроки, не показывал городские достопримечательности парижских депутатам и толстосумам, не воевал с комитетом по городскому благоустройству и не вел заседания исторического общества, он словно бы нажимал на кнопочку, выключал всю свою харизму и «в простоте» выглядел просто карикатурным пожилым чудаком. Они даже не успеют поговорить, этот напыщенный британец сразу обольет его презрением. Я представлял, как больно будет дяде Фреду, хоть он вида не покажет, и во мне вскипала неприязнь. «Ничтожество! – спорил я с воображаемым кузеном. – Ты недостоин чистить его обувь! Каждый был бы счастлив иметь такого отца!»

Действительность оказалась совсем не похожа на то, что я себе напридумывал. Фредди Мюррей был вертлявым, щупленьким мальчиком в темно-серой куртке. Цилиндра он не носил, слова сквозь зубы не цедил и выглядел откровенно напуганным, а не надменным. У него были быстрые серые глаза и красивые темные, чуть волнистые волосы. Он стоял рядом с матерью, высокой, тонкой, очень элегантной женщиной, и беспокойно озирался по сторонам. Когда мы подошли, он вздрогнул. «Здравствуй, тезка, – подал ему руку дядя Фред. – Меня зовут Фредерик Декарт, и я рад, что ты приехал к нам в Ла-Рошель».

Двое в городе

«Я вскинул голову, – рассказывает кузен, – и увидел немолодого человека, чуть выше среднего роста, худого, немного сутулящегося, абсолютно ничем на первый взгляд не примечательного, в черном в тонкую полоску пиджаке и черных брюках, с темной косынкой на шее вместо галстука, с непокрытой головой. Он выглядел так, как будто еще полчаса назад работал у себя в саду, а потом снял фартук, отряхнул руки и пошел встречать поезд. Густые седеющие волосы трепал ветер. Лицо и руки были загорелые, и от этого он казался моложе – если бы я не знал, сколько ему лет, не дал бы намного больше пятидесяти. Левой рукой он крепко опирался на трость. Очков, как ни странно, не носил, хотя я представлял себе его в очках, – возможно, уже страдал дальнозоркостью, и на улице они были ему не нужны. Темно-серые глаза точно такого цвета, как у меня, смотрели внимательно и спокойно. На лице не видно было никаких следов волнения. Он приветливо улыбался. Рядом с ним стоял высокий, светловолосый, чуть нескладный подросток, и вот он мерил нас с мамой взглядом, далеким от дружелюбия. Я пожал им обоим руки.

– Ты устал с дороги? – продолжал на непринужденном английском человек, который был моим отцом. Я неопределенно мотнул головой. – Давай сделаем так. Сейчас мы с Мишелем – познакомься, это мой племянник – проводим вас в отель «Шаранта», а через пару часов я снова зайду, и мы поговорим так, как ты хочешь. Можем – вместе с твоей мамой. Можем – один на один.

– Одни, – быстро сказал я. – И прямо сейчас.

– Боюсь, на вокзале неудобно, – ответил он все так же спокойно, но в глазах мелькнуло что-то озорное. – Возле отеля есть тихий сквер, можем сразу туда отправиться.

– Проводи его потом в отель, хорошо? – сказала мама. – Я все равно не буду распаковывать вещи, пока он не вернется.

С вокзала мы ехали молча. Когда оказались на месте (сам отель я даже не запомнил), Мишель остался помочь маме устроиться, а я сразу завертел головой в поисках сквера. «Вон там», – сказал господин Декарт. Мы зашагали к маленькой уединенной площади, на которой было много деревьев и цветущего кустарника. Мне показалось, что под моим взглядом господин Декарт старается хромать как можно незаметнее. У меня самого дрожали колени, мне было страшно, но я понимал, что за два часа ожидания просто умру.

Всю дорогу я разжигал в себе злость, которой, если честно, почти уже не чувствовал. За эти три недели гнев у меня сменился тоскливой апатией. Но раз уж я приехал, я должен был высказать ему все! И я набросился на него, как маленькая злобная собачонка, чувствуя радостное возбуждение оттого, что нападаю на взрослого, более того – оскорбляю родного отца. Я говорил ему ужасные вещи и наслаждался безнаказанностью: ведь он не имеет надо мной родительской власти!

У него был странный взгляд – одновременно сосредоточенный и отрешенный. Слушая меня, он слышал все, что я говорил, но реагировал не на сами слова, а пытался понять их внутреннюю подоплеку и чувства, которые заставляли меня все это произносить. И поэтому мои оскорбления его совершенно не задевали. Было видно, что он не старался держать лицо, а действительно смотрел на меня как ученый на подопытного кролика. Это меня отрезвило, и я впервые почувствовал настоящее уважение к нему. Вот где была огромная разница между ним и Джорджем Мюрреем. Мой названый отец был очень умен, но ему не хватало мудрости. Меня раздражало, что он всегда так серьезно относится к моим словам, к их поверхностному смыслу, и не понимает, что это только слова. Стоило мне сказать хоть что-то, что ему не нравилось, он начинал цепляться к этим словам, а в речи у него появлялись вульгарные, визгливые интонации. Как ни удивительно, мой французский отец вел себя гораздо более «по-британски».

Он слушал меня и не защищался, давал мне выговориться. Потом сказал:

–Ты упускаешь кое-что. Я не отказался от тебя, не бросил. Я просто не знал. Твоя мама написала, что тринадцать лет назад собиралась все мне рассказать и сделала бы это, если бы господин Мюррей не предложил ей замужество. Она согласилась, и ее, твоя, моя история пошла совсем по другому пути. Надеюсь, ты не сомневаешься, что, если бы тогда я все узнал, тебя сейчас звали бы Фредерик Декарт-младший?

Я молчал – истратил свои силы на припадок ярости и чувствовал себя выдохшимся.

– Что касается отношений взрослых людей, в результате которых появляются дети, – продолжал он, – боюсь, я не готов это обсуждать, пока тебе не исполнится хотя бы шестнадцать. Если к этому времени у тебя останутся вопросы, обещаю, что отвечу на них искренне. Обо всем остальном можешь меня спрашивать, но сначала я тоже хочу кое-что узнать. Думаю, до сих пор ты не жалел о том, что ты британец, родился в Лондоне, учишься в хорошей частной школе, играешь с другими британскими мальчиками. Так? – Я кивнул. – Теперь ты знаешь, что все могло быть иначе, и ты родился бы в Париже, твоим родным языком был бы французский, ты учился бы в государственном лицее, потому что у нас во Франции государственные школы ценятся выше частных, и вряд ли умел бы хорошо играть в крикет. Тебя соблазнила бы такая судьба, если б ты мог выбирать?

Я энергично ответил: «Нет!» – и даже добавил: «Вот еще – быть французом!», хотя мысль показалась мне занятной, и я решил обдумать ее на досуге.

– В чем тогда ты меня упрекаешь? Ты узнал о моем существовании, тебе досадно, и свою вину я не отрицаю, но сейчас мы имеем то, что имеем, изменить это нельзя. Я думаю, лучше нам с тобой просто поговорить обо всем, что приходит в голову, понять, где болит, и с этим разобраться. Когда между нами не останется неясного, мы пойдем дальше по жизни разными дорогами, как шли до сих пор, – если, конечно, именно этого ты хочешь. Задавай свои вопросы. А потом я буду задавать свои.

– А вам зачем? – изумился я.

– Мне интересно, кому я умудрился дать жизнь, представь себе. Я не смогу просто так тебя забыть, если ты сейчас все разузнаешь и исчезнешь. Искать тебя и навязываться не стану, обещаю. Но мне будет грустно. Мы, ученые, не любим неразгаданных загадок.

– Никогда я вас не прощу, и завтра мы уедем домой! – вскочил я, догадываясь, что меня почти обвели вокруг пальца. – Пойдем, вы обещали маме, что доведете меня до отеля.

– Как скажешь, – улыбнулся уже полностью овладевший собой профессор Декарт.

Разумеется, мы не уехали. Рано утром мама позвонила ему в апартаменты Дюкло и сказала, что я хочу еще раз встретиться. Профессор Декарт был в этот день занят на выпускных экзаменах в лицее. Он назначил встречу в два часа дня в кондитерской, но я пришел раньше и перехватил его прямо у ворот. Старинное здание лицея Колиньи выглядело куда представительнее, чем моя собственная школа. Профессор Декарт не успел переодеться и был в красивой темно-синей форме с серебряными пуговицами и нашивками. Казалось, передо мной стоит совершенно другой человек, не тот, с которым я познакомился вчера. Ничего от сельского джентльмена, весь облик четкий, собранный, спина прямая, лицо строгое. Даже голос звучал по-другому. Я уже понял, что он не так-то прост, и не был сильно удивлен.

– Позволь, я сменю одежду, – сказал он. – Два года преподаю в лицее, и до сих пор неловко расхаживать в этом мундире по городу. Моя квартира совсем рядом. Потом мы можем прогуляться. Я покажу тебе, если хочешь, наши башни, маяк, старый порт.

– А вам не тяжело ходить? – я покосился на его ногу.

– Привык за двадцать лет. Но до порта, конечно, возьмем экипаж. Согласен?

Я был согласен. Прогулка по Ла-Рошели меня привлекала, я успел заметить, что это очень красивый город, но еще не имел возможности его хорошенько рассмотреть. Однако еще интереснее мне было увидеть жилище господина Декарта. Наверное, я воображал, что смогу тогда понять, кто же он такой – умный, спокойный, доброжелательный человек, каким показался мне, или безответственный тип, слишком легко идущий по жизни, как думал о нем мой названый отец Джордж Мюррей.

Мне пришлось разочароваться. Его небольшие комнаты выглядели аскетично и безлико. Ни картин, ни фарфора, ни памятных вещиц на каминной доске, а впрочем, камина там тоже не было. Пока он переодевался в спальне, я заглянул в кабинет – единственное сколько-нибудь просторное помещение. Большую часть его занимал огромный шкаф с каталожными ящиками, как в библиотеке, и письменный стол, где в строгом порядке лежали бумаги. У окна стоял еще один стол с пишущей машинкой. Одну из стен занимали книжные полки. Маленькая гостиная, наоборот, была совсем пустая и напоминала номер в недорогом отеле – правда, в отеле, которым правит заботливая хозяйка, а помогает ей добросовестная горничная. Окна сияли чистотой, белые занавески были безупречны. На диване, аккуратно застеленном голубым покрывалом, лежала английская книга неизвестного мне автора. Но только я собрался взглянуть на переплет, как он вышел из третьей комнаты, одетый так же, как вчера, правда, на этот раз захватил шляпу.

В тот день мы обошли всю историческую часть Ла-Рошели. Она действительно была прекрасна, и я чуть не стонал от досады, что не взял с собой этюдник – собираясь во Францию, о живописи думал в последнюю очередь. Мой отец рассказывал историю мест, мимо которых мы проходили, как заправский экскурсовод. И я восхищался стойкостью гугенотов, четырнадцать месяцев державшихся в осажденном городе, я сжимал кулаки от гнева, когда слушал о казни четырех сержантов из Ла-Рошели^24, я смеялся над анекдотами, связанными с производителями крепкого спиртного напитка из города Коньяк. Как истинный уроженец региона Пуату–Шаранта, мой отец гордился и этой местной достопримечательностью. Я был ему благодарен за то, что он нашел безопасные темы, которые нас объединили.

Мы пропустили обед, но тут как раз рестораны начали открываться для раннего ужина. Сначала мы зашли на телеграф. Господин Декарт предложил вернуться к маме и поужинать вместе с ней, однако я нашел какую-то отговорку, чтобы этого не делать. И потому, что при маме не смог бы говорить свободно, и потому, что мне было бы неприятно сидеть с ними вот так, втроем, как будто семьей. Тогда он просто позвонил в отель и оставил сообщение для миссис Мюррей, чтобы она не беспокоилась. А потом привел меня в ресторан на пристани, скромный на вид, но очень оживленный – сразу было видно, что там отличная кухня. Мы ели свежевыловленную жареную камбалу, по-французски «соль», с молодым картофелем и спаржей под голландским соусом. «Мы забрались далековато, – сказал господин Декарт, – я давно уже здесь не был». И по тому облегчению, которое появилось у него на лице, когда он опустился на стул и прислонил к стене свою палку, я понял, что он очень устал.

Сначала мы молча уничтожали еду, потому что безумно проголодались. Я улыбался, думая о нашей прогулке. Но потом вспомнил, о чем хотел поговорить, и у меня сразу испортилось настроение.

– Ну, выкладывай, – сказал он, испытующе глядя на меня.

– Вчера вы спросили, соблазнила бы меня другая судьба – родиться в Париже, быть французом, носить фамилию Декарт и все такое прочее. – Я набрал побольше воздуха. – Я сказал «нет», но на самом деле я так не думал, я вообще тогда ничего не думал. Ну а вечером я размышлял о ваших словах, пока не заснул, вертел их в голове так и этак и понял, что мне здесь не нравится. Ведь вы не любили мою маму. Вы не хотели на ней жениться. Она сама сказала в тот вечер, когда… ну, когда я все узнал. Если бы вам пришлось это сделать против желания, разве вы относились бы ко мне лучше, чем сейчас относится мой отец, господин Мюррей?

Он смотрел на меня очень серьезно.

– Ты рассуждаешь по-взрослому, – сказал он и кивнул – похоже, что в знак одобрения. – Знаешь, дорогой тезка, счастливых браков на свете мало. Мои родители поженились потому, что так решили их родители. Отец не любил мою мать, хотя прижил с ней четверых детей. Сначала про нас с сестрой отец, наверное, думал: «Если бы мне не пришлось жениться, если бы они не родились так некстати, я бы поступил в Парижский университет». Но потом он образумился, и дальнейшие детские годы у меня были вполне счастливыми. – Его губы чуть-чуть тронула улыбка, как будто он захотел поделиться приятным воспоминанием, но передумал. – Буду честен с тобой, Фредерик. Не знаю, какой была бы моя первая мысль. Может, подосадовал бы совсем немного. Ведь я не лукавил, когда говорил твоей маме, что не создан для семьи. Не было у меня никакой другой причины с ней расстаться. Ты же видишь, мне шестьдесят, а я до сих пор один, живу в апартаментах, с утра до вечера занят только лицеем, городскими памятниками старины да своими книжками. И главное – вполне доволен судьбой. Этот путь меня поманил еще в юности и скоро завел так далеко, что я махнул рукой, не стал искать обратную дорогу… Наверное, по меркам нормальных людей я не гожусь в отцы. С другой стороны, даже не совсем нормальные люди, к счастью, меняются. Уверен, за несколько месяцев между счастливым известием и твоим рождением я осознал бы, что стану родителем, и нашел бы в себе и радость, и гордость, и новый смысл жизни. Правда, мы не можем это проверить и убедиться, что я себя переоценил.

Последние слова он произнес с мягкой иронией, как будто говоря: «Не вздумай нас с тобой жалеть!» Я чувствовал, что мое предубеждение против него тает, но говорить мне не хотелось. Я ждал, что он еще скажет, и методично опустошал хлебницу, подбирая кусками багета голландский соус со своей тарелки. Если бы это увидела мама, она, наверное, за такие ужасные манеры лишила бы меня сладкого.

После недолгой паузы он добавил:

– Послушай, я понимаю, из-за чего еще ты злишься. Против своего желания ты теперь привязан к еще одному роду, которого совсем не знаешь и пока не хочешь знать. Ты умен и догадываешься, что Декарты, наверное, не хуже Мюрреев, но тебе-то они чужие. Я вторгся в твою жизнь и устроил подкоп под твое генеалогическое древо, а ты пытаешься защитить от меня своих славных шотландских предков и не хочешь верить, что битва проиграна. Это так? – Я впился в него взглядом и кивнул. – Нет, она не проиграна. Никто не отнимет у тебя достойного человека, который тебя воспитал и вырастил. Я не претендую на его место, Фредерик Эштон Мюррей. Мой род – твой род, тут уж ничего не попишешь. Но ты можешь примириться с моей кровью в своих венах и считать меня просто родственником. Да хоть каким-нибудь двоюродным дядей со стороны матери, если тебе угодно. Ты не потеряешь Мюрреев, зато приобретешь нас.

Вопрос, который меня действительно давно терзал, имел такое простое решение? Я по-прежнему не мог произнести ни слова.

– Вчера ты был куда красноречивее, – усмехнулся господин Декарт. – Так вот, помни, что я от тебя не отказываюсь. Захочешь когда-нибудь назвать меня отцом – буду рад. Захочешь назвать только дальним родственником – пожалуйста. Не захочешь назвать никем – твое право. В любом случае решать тебе, а я останусь твоим другом, потому что ты мне нравишься и как сын, и как человек.

– Чем это я вам нравлюсь, интересно? – ко мне внезапно вернулась вся моя недоверчивость.

– О, много чем. Твоим очаровательным британским скепсисом. Правдивостью. Вспыльчивостью. Чувствительностью. Привычкой думать. Пока не знаю, что из тебя вырастет, но в ближайшие пять лет скуки с тобой не жди.

– Мы с вами похожи, – сказал я и осекся: получалось, что я говорю о характере, хотя на самом деле имел в виду внешность. Но он понял меня.

– Да, я сразу заметил. Джордж Мюррей – святой человек, не уверен, что у меня на его месте хватило бы силы духа… Ладно, давай-ка попросим счет, и пора вернуть тебя матери…»

* * *

На следующий день профессор Декарт поручил Фредди заботам «молодежи», то есть Флоранс и меня. Погода стояла такая чудесная, что он решительно сказал: «Хватит разговоров!» – и отправил нас купаться. Мы собрались показать ему остров Рэ и, если получится, – прокатить под парусом. Лоран Клодель, приятель и будущий жених кузины Фло, был хозяином замечательной парусной лодки, крепкой, вместительной и послушной воле рулевого. Он, к счастью, оказался с утра свободен. Мы устроили кузену такую морскую прогулочку, что он не мог ее забыть до старости и вспоминал даже в тот свой приезд вместе с внуком Энди, с которого я начал рассказ. Как и положено представителю великой морской державы, Фредди сначала поглядывал на нас свысока, но скоро был вынужден признать, что ла-рошельцы – настоящие морские волки. А уж как он был потрясен, узнав, что его отец (вот уж о ком бы он никогда не подумал!) в юности тоже ходил под парусом.

Сам профессор Декарт посвятил этот день госпоже Мюррей. Вчера она была вынуждена целый день просидеть одна в отеле, и он хотел исправить свое негостеприимное поведение. Он пригласил ее на дневной концерт в городском саду, потом привел на обед в дорогой ресторан, славящийся дарами моря и белым вином из Лангедока. А потом в нашем сопровождении с пляжа вернулся мокрый и изжелта-зеленый Фредди, которого качка изрядно потрепала, но он не хотел отлеживаться в отеле, а рвался к новым приключениям. Он молниеносно переоделся в сухое и пошел с нами на улицу Монкальм – смотреть маленькую обсерваторию, которую Бертран устроил когда-то в башенке над чердаком. Профессор Декарт начал собираться на заседание исторического общества. Но госпожа Мюррей снова оставалась одна, так что он не без колебаний предложил ей пойти вместе с ним. Она – без колебаний – согласилась.

Надо ли говорить, что внезапное появление профессора Декарта под руку с очень красивой дамой произвело сенсацию, и в честь английской гостьи тему заседания поменяли с малоизвестных страниц биографии принца Конде на историю отношений Ла-Рошели с великим островным соседом. Председательствующий на том заседании господин Мелизье, учитель истории из технического лицея, экспромтом прочитал доклад, потом начались прения.

Профессор Декарт был в ударе. Он умело направлял дискуссию, не позволяя ей стать ни слишком ученой, ни бессодержательной, изящно шутил, молниеносно отбивал нелепые реплики с мест вроде: «Спросите меня об отношениях с Англией! Я знаю об этом все, у меня жена англичанка!» Марцела Мюррей на правах почетной гостьи тоже произнесла небольшую речь, в которой поблагодарила ла-рошельцев за гостеприимство и восславила «великий, общий для нас Атлантический океан, в былые времена разделявший, а теперь связывающий наши берега». В конце заседания по доброй традиции исторического общества в зал внесли бокалы и несколько бутылок вина, и все дружно выпили за «прекрасную английскую леди, сделавшую честь нашему скромному собранию». Миссис Мюррей была растрогана. Из природной честности она все порывалась признаться, что вовсе не англичанка по рождению, но в гуле голосов ее уже никто не слышал.

Поздно вечером она и профессор Декарт, оба веселые и захмелевшие, пришли за Фредди на улицу Монкальм. Он выбежал им навстречу, поцеловал мать, обернулся к отцу, неловко коснулся его рукава – и тот обнял мальчика со словами: «Ну что, мир?» – «Поживем – увидим!» – не смутился Фредди, но тоже обнял его. Так удивительно было видеть их троих в темном дверном проеме, как будто на картине в раме закопченого дерева, в золотистых, почти рембрандтовских бликах от лампы. Похоже, всем нам, включая самого профессора Декарта, пришла в голову одна и та же мысль: да так ли обязательно было ему оставаться одиноким? Разве справедливо, что когда-то он себя недооценил, не понял и в страхе перед той судьбой, которую ему обещала обычная жизнь человека его круга, перекрыл этот путь и оставил себе только холодный свет научной истины? А может быть, и теперь еще не поздно?.. Госпожа Мюррей смотрела на него такими глазами, что и мне, шестнадцатилетнему подростку, было ясно: всего один его встречный шаг, даже не шаг, а намек на взаимность, и она будет с ним, чего бы это ей ни стоило.

– Нам пора, дорогие друзья, – сказала Марцела, – благодарю вас сердечно. Завтра мы уезжаем утренним поездом.

– Мишель! – повернулся ко мне отец, и я понял. В двух кварталах от нашего дома была небольшая площадь, где торговали фуражом. Там отдыхали лошади, не выпряженные из повозок, и под навесом за столами перекидывались в карты их хозяева в ожидании седоков. Я сбегал туда и привел экипаж. Дома я увидел, что на столе уже стоит открытая бутылка шампанского, и все пьют за наших гостей и их счастливую завтрашнюю дорогу. Госпожа Мюррей должна была за этот день составить хорошенькое мнение о французах! Но она выпила, похвалила вино и с улыбкой развела руками – теперь было действительно пора.

– Ты проводишь нас, Фредерик? – спросила она.

– Нет, Марцела, прости, – его взгляд внезапно стал застывшим. – Я скажу вознице, куда ехать, он вас доставит в лучшем виде. А у меня еще кое-какие дела с Максимилианом. Завтра я приду к отелю и провожу вас до поезда.

Марцела идеально владела собой. Она расцеловалась с матерью и Флоранс, пожала руки отцу и мне, еще раз очень тепло всех поблагодарила, взяла под руку Фредди и вышла. Дядя Фред поторопился за ней. Очень скоро мы услышали звук отъезжающего экипажа, а потом послышались и его шаги. Он вошел и сразу оказался под обстрелом наших глаз, будто актер на сцене.

– Трус! – воскликнул мой отец.

Профессор Декарт посмотрел на него холодно:

– О чем это ты? Ах, да, о делах. Я хотел посмотреть смету на ремонт крыльца и внести свою долю, но вспомнил, что у меня все равно нет с собой чековой книжки. Разберемся с этим завтра. Пойдем, Фло, отвезу тебя домой. А вам всем спокойной ночи.

Всего один раз между профессором Декартом и Марцелой пробежала искра, и он дал ей погаснуть, очевидно, не желая лишних сложностей ни себе, ни ей, ни господину Мюррею. С Фредди они расстались друзьями. Он настолько поменял свой первоначальный настрой, что начал переписываться с отцом. Проведя некоторое время в Шотландии, он через месяц опять захотел приехать в Ла-Рошель, и Мюрреи теперь сопровождали его уже вдвоем. Мы немного опасались, как пройдет встреча профессора Декарта с мужем Марцелы и официальным отцом Фредди, но оба держались неплохо и вели неподражаемый светский small talk. «Никогда бы не подумал, что буду пожимать вам руку», – улыбаясь, говорил Мюррей. «Никогда бы не поверил, что буду принимать вас в своем доме», – не оставался в долгу, лучась в ответ такой же улыбкой, дядя Фред. Все обошлось благополучно. Предполагалось, что Мюрреи остановятся в Ла-Рошели всего на неделю. Однако уже через два дня госпожа Мюррей поручила Фредди заботам нашей семьи и уехала с мужем обратно в Лондон, а кузен остался до конца каникул!

Отныне Фредди стал проводить в Ла-Рошели каждое лето. Он жил на улице Монкальм, куда на это время переселялся и профессор Декарт. Господин Мюррей дал на это согласие при одном, но железном условии: никогда, ни при каких обстоятельствах профессор Декарт не должен был для встречи с сыном приезжать в Лондон. В Ла-Рошели – ради бога. В Париже – ну, так и быть. Но не в Англии и тем более не в Лондоне, где бы они рисковали на каждом шагу встретить знакомых. Марцеле требование мужа тоже показалось разумным. Дядя Фред не возражал – каникул в обществе сына ему хватало с лихвой.

Отец и сын

Профессор, признайтесь, вы ведь не ждали мелодрамы? Ее не будет. Редкие и недолгие встречи отца и сына, свойство человеческой, а тем более детской памяти забывать тех, кто не мелькает все время перед глазами, неизжитая ревность Джорджа Мюррея, с которой он так и не смог справиться, были причинами сложных отношений двух Фредериков. Профессор Декарт был превосходным учителем и умел справляться с толпой сорванцов, но с Фредди он имел мало успеха. До конца он так и не осознал, что у него есть сын, и относился к нему как к еще одному племяннику – искренне любил, по мере сил заботился, был добрым и понимающим другом, однако настоящей ответственности избегал. Он слишком хорошо понимал, что не имеет никаких прав на сына, и вел себя так, чтобы не вызвать у него напрасных надежд. Но когда Фредди понял, что отца вполне устраивает все как есть и он не собирается за него бороться, то почувствовал себя обманутым и брошенным. Так что периоды взаимной приязни у них то и дело сменялись отчуждением. Довольно долго они даже не знали, как друг друга называть, и перескакивали с «ты» на «вы» и обратно. И если кузен уже следующим летом позволил называть себя «Фредди», то первое «отец» сорвалось у него с языка только лет в четырнадцать. С моими родителями он освоился не в пример быстрее и чуть ли не в первый вечер стал звать их «дядя Макс» и «тетя Клеми».

Больше всего их отношения напоминали плавание Одиссея между Сциллой и Харибдой. Нельзя было открыто назвать Фредди сыном, потому что это могло повредить мальчику, навлечь на него презрение окружающих. Однако нельзя было и прятать его от всей Ла-Рошели, Фредди первый бы этого не простил. Конечно, «тайна» профессора Декарта стала известна в городе очень скоро. Он всегда был фигурой заметной и уязвимой для людской молвы, и о нем вволю посудачили. Но как ни удивительно, приоткрывшаяся завеса над его личной жизнью даже добавила ему баллов в глазах горожан. Роман с красивой и знатной женщиной, родившийся ребенок, мелодраматическое знакомство сына с отцом через двенадцать лет – все это вызывало любопытство и сочувствие. Он стал выглядеть не настолько не от мира сего, как раньше, прозвище «Великий инквизитор» было забыто, теперь его уже не так боялись, но уважать ничуть не перестали, и, пожалуй, в отношении к нему появилось больше теплоты.

Только Фредди всегда судил его очень строго и не прощал ни одного промаха. Кузену, конечно, было нелегко. Две силы тянули его в разные стороны: он очень хотел быть британцем, хотел быть Мюрреем, но понимал, что никогда уже не сможет чувствовать себя в этой семье так же свободно, как до рокового майского дня 1893 года. Он примерял к себе другую судьбу и порой думал о переезде к настоящему отцу. Тогда хотя бы не придется больше лгать! Профессор Декарт на эмоциональные, нетерпеливые и порой истеричные письма сына неизменно отвечал, что будет рад, если они станут жить одной семьей, но призывал пока не спешить. Говорить о чем-то будет возможно, только если эта идея найдет понимание у матери Фредди и у Джорджа Мюррея. Фредди жаждал действия, он был бы, наверное, удовлетворен, только если бы профессор Декарт явился к Мюрреям в опереточном черном плаще и потребовал немедленно отдать ему сына. А вместо этого отец предлагал ему какой-то жиденький кисель учительских наставлений!

В тот год, когда Фредди исполнилось пятнадцать, мучения его достигли апогея. Отношения с Джорджем Мюрреем становились все хуже, а мать баловала его все сильнее, стараясь возместить сыну своей любовью и заботой недостаток отцовской любви. И мальчик в какой-то момент, как говорится, «потерял берега». После одной особенно ужасной ссоры доведенные до отчаяния Мюрреи согласились списаться с профессором Декартом и обсудить усыновление.

Они условились встретиться вчетвером на нейтральной территории. Не в Англии и не в Ла-Рошели. Выбрали не помню уж какой городок в Бельгии. Профессор Декарт был готов хоть завтра официально признать себя отцом Фредди и, если надо, увезти его с собой. Хотя подписывать документы они на этой встрече не собирались, он даже захватил выписку со своего банковского счета на случай, если Мюрреи воображают, что он беден как церковная мышь и не сможет дать сыну образование. Он заранее поставил в известность брата и его жену, что откажется от апартаментов и поселится с Фредди на улице Монкальм. Оставшиеся школьные годы Фредди провел бы в лицее Колиньи, а потом его ждали бы либо Политехническая школа в Париже, либо Академия изящных искусств, смотря что в нем бы перетянуло – способности к точным наукам или страсть к живописи.

Намерения у него были серьезнее некуда. Но Мюррей противопоставил ему один-единственный довод. Процедура перехода ребенка от одного отца к другому поставила бы в ужасное положение его мать. От нее потребовалась бы подпись под унизительным признанием. И, выслушав профессора Декарта, Мюррей тихо произнес: «Суд Соломона». – «Как вы сказали?» – не расслышал дядя Фред. Мюррей презрительно усмехнулся и пояснил: «Вам, Декарт, всегда было на нее наплевать. Да только я не позволю провести ее через этот позор, а потом разлучить с сыном. Лучше я еще немного потерплю в своем доме этого бешеного зверька, хотя, Бог свидетель, удовольствия мне это не доставляет. Пока он учится в школе, все останется как есть. А потом делайте с ним что хотите, он тянется к вам, потому что вы одного поля ягоды».

И профессор Декарт согласился с его доводами и отступил. Что ему еще оставалось делать? Но Фредди пришел в ярость, он топал ногами и кричал, что вот теперь отец от него отказался, струсил, нашел удобный повод ничего не менять в своей жизни и все его слова были ложью и лицемерием… Дядя вернулся из Бельгии в таком состоянии, что мать испугалась за его жизнь и силой перевезла его на улицу Монкальм. Он слег с сердечным приступом, но, как только немного полегчало, тут же переселился обратно в апартаменты и опять вернулся в лицей.

Фредди долго ему не писал и вдруг приехал на пасхальные каникулы, когда его совсем не ждали, – пристыженный, непривычно тихий. Профессор Декарт его, конечно, простил. Они договорились ничего не предпринимать до окончания школы, но снова обсудить это, если Фредди захочет учиться в каком-нибудь французском университете. Ну а когда он станет совершеннолетним, то сможет сам выбрать, под какой фамилией, в какой семье и в какой стране вступить в самостоятельную жизнь.

Вы уже догадываетесь, что он выбрал. Он остался в Англии, поступил в Королевскую академию искусств, у него быстро появились связи в высшем обществе и первые заказчики, так что менять имя было уже поздно. Фредди Мюррей уверенно ступил на свою дорогу, и эта дорога повела его в другую сторону – от каникул в Ла-Рошели, от зова крови, который он, несмотря ни на что, испытывал, от нас и от отца, который все понимал и ни за что его не осуждал.

Эти двое, как неоднократно отмечалось, были очень похожи внешне – такими стойкими оказались гены Картенов. (Замечу, что мой собственный внук Жан, названный в честь Иоганна Картена, поражает меня сходством со своим прапрадедом, от которого его отделяет больше века.) Было у них и внутреннее сходство, и оно при близком знакомстве с обоими очень чувствовалось. А вот во внешних проявлениях они были абсолютно разными людьми.

Фредерик-старший вел аскетическую жизнь и не тяготился ею. Он не любил лишних вещей, уют для него равнялся чистоте и порядку, и апартаменты его в этом смысле вполне устраивали. Даже собственных книг у него было относительно немного – общественную библиотеку он находил удобнее для работы, чем домашний кабинет. Одежды было еще меньше. В Ла-Рошели он не покупал и не заказывал себе ничего нового и донашивал костюмы, оставшиеся с парижских времен. Впрочем, с годами его фигура мало менялась, а одежду он носил аккуратно, отдавал в починку и чистку регулярно и поэтому оборванцем не выглядел.

Он был лишен снобизма. После заседания в мэрии (о ремонте той или иной городской достопримечательности) или в департаментском совете религий (по вопросу, скажем, жалованья учителю воскресной школы) мог пойти обедать с двумя унылыми репортерами городской газеты, которых все сторонились, а он их жалел, подбрасывал им новости и даже учил их ремеслу! Его неукротимый научный и общественный темперамент был притчей во языцех для всего города, а его политические и религиозные взгляды ставили в тупик и реформатов, и католиков, и либералов, и консерваторов. Я уже упомянул, что в Париже в 1880е годы он примыкал к левым республиканцам и разделял взгляды основателя и первого вождя этой партии Леона Гамбетты. Партия потом неуклонно откатывалась вправо, а он оставался на месте. Для нашей провинции эти взгляды считались слишком радикальными, несмотря на то, что выходцем из той же партии в те годы был президент Карно^25. Во времена дела Дрейфуса профессор Декарт был страстным дрейфусаром. В прошлом и сам жертва судебной предвзятости, он твердо верил в невиновность Дрейфуса и сумел перетянуть на эту сторону немало людей, хотя поначалу нажил множество врагов и едва не был уволен из лицея.

Как общественный деятель он отличался редкой последовательностью и смелостью. Злые языки утверждали: легко не бояться, если вам нечего терять. Научные заслуги при любом повороте судьбы уже неоспоримы, главные книги написаны, лишиться службы в шестьдесят пять лет уже не страшно, семьи, за которую можно волноваться, не было и нет. А я бы заметил, что объяснение «нечего терять» к нему применимо, но совсем не в том смысле, который вкладывали злые языки.

Настало время наконец это сказать. У профессора Декарта была странная судьба, прожитая не совсем так, как он вначале собирался. Он говорил (и писал в «Истории моих заблуждений»), что никогда не хотел для себя обычной жизни, боялся ее, потому что лет с пятнадцати, а то и раньше, чувствовал в себе что-то такое, что необходимо было сберечь, выносить в тишине и одиночестве, вырастить, посвящая этому всего себя без остатка, и только потом отдать миру. Его отец в минуту откровенности рассказал сыну о своих юношеских мечтах, от которых пришлось отказаться ради семьи, и впечатлительный подросток сделал для себя выводы. Его страх перед жизнью был страхом живого зерна перед жерновами.

Фредерик остро чувствовал ограниченность своих сил и времени, особенно после череды ранних смертей в его семье, и понимал, что его хватит только на что-то одно. Поэтому выбрал для себя «Касталию» (да, не удивляйтесь, я читал Гессе^26) и разреженный воздух университетской науки. Но желание необыкновенной судьбы неожиданно отбросило его от социальной «нормы» на противоположный полюс, и ему выпала настоящая мужская биография – многие ли из его современников-историков могут похвастаться подобной? Воевал, был тяжело ранен, искалечен, видел Париж, потопленный в крови в майские дни 1871 года, испытал клевету, тюрьму, суд и многолетнее изгнание. Пережил по-настоящему страшный роман, который едва не стоил ему рассудка. Падал с верхней ступени карьерной лестницы и все начинал сначала, и снова падал, и снова начинал.

Если б только об этом заранее догадывался тихий книжный мальчик из Ла-Рошели! Как знать, не предпочел бы он вовремя жениться, завести детей и прослужить полвека в лицее преподавателем истории или французской литературы, пописывая на досуге заметки о местных древностях? В «Истории…» он ведь говорит и об этом, в том самом куске, который я цитировал, когда писал об его мыслях накануне расторжения помолвки с госпожой фон Гарденберг. Но в какой-то момент он окончательно отбросил сожаления, принял свою судьбу и ко времени дела Дрейфуса закалился настолько, что ему действительно было уже безразлично, кто и что о нем думает.

По-настоящему сильно ранило его только настороженное отношение реформатской общины. Из членов церковного совета его, в конце концов, попросили уйти. Консистории не нравился его явный антиклерикализм. Профессор Декарт выступал если не за отделение церкви от государства, то, во всяком случае, за невмешательство любой из церквей в политику и в образование, и прямо говорил, что религия – личное дело каждого, а вопрос «что вы исповедуете?» должен считаться интимным и в обществе не задаваться. Замечу, говорил это человек, который не пропускал ни одного воскресного богослужения в часовне Реколетт и каждый день читал дома Библию!

Я уже рассказывал, что он перевел в фонд охраны городских памятников старины весь гонорар за первое, очень успешное издание «Неофициальной истории Ла-Рошели». Вообще, в отношении денег он был не скуп, но по-кальвинистски бережлив, и после этого поступка кто-то при мне довольно бестактно стал расспрашивать его о побудительных причинах такой щедрости. К моему огромному изумлению, он ответил почти без иронии: «Господь устроил так, что я родился в этом городе. Всю жизнь я искал случая как-то выразить, что все понимаю и благодарен, и вот дождался». Чуть ли не первый раз на моей памяти он в обычном разговоре упомянул имя Бога. И был еще второй раз, когда в Ла-Рошель приехал известный протестантский философ и теолог из Германии. Дядя уговорил меня пойти вместе с ним на лекцию, хотя мне совершенно не улыбалось полтора часа сидеть в душном зале и слушать рассуждения о мало интересных мне предметах на плохом французском языке. Профессор Декарт внимательно слушал, задавал много вопросов, помогал лектору с переводом в особо трудных местах. А потом мы шли домой, и он долго молчал, только, подходя к воротам, вдруг сказал: «Никогда бы я не смог стать теологом, философом религии. Это для меня слишком сложно. Я просто знаю, что Христос меня спас, и это навсегда». Видимо, религиозность нужна была ему для баланса – она заполняла нишу смирения, так мало свойственного его личности.

А теперь представьте Фредерика-младшего – блестящего лондонского денди, лучшего студента Королевской академии живописи, скульптуры и архитектуры. Его детские и подростковые эмоциональные «качели» в какой-то степени остались с ним навсегда. Он был быстрым, нервным, порывистым человеком, пил очень много кофе и всю жизнь страдал бессонницей, вспыхивал как порох по любому поводу – только боязнь выпасть из своего общественного круга и не пройти в более высокий заставляла его обуздывать себя. Рядом со своим отцом он напоминал ртутный шарик, бегущий параллельно течению глубокой, могучей, неторопливой реки по собственному извилистому руслу.

Фредди Мюррей начинал как живописец, однако быстро сделал выбор между этим неизвестно что сулящим путем и накатанной дорогой способного архитектора. Он действительно был талантлив – наверное, это даже не случайность, если вспомнить, что его дед с материнской стороны тоже был архитектором. Кузен рано добился известности и умело распорядился внезапно свалившимися связями и деньгами. Но мой портрет Фредди получается однобоким – к этому я добавлю, что он был необыкновенно обаятелен, легок на подъем и заразительно остроумен. Всюду, где он появлялся, немедленно возникало поле высокого эмоционального и интеллектуального напряжения. Всем знаком утомительный тип любимцев общества, которые не терпят конкуренции, и, пока они блистают остроумием и эрудицией, другим приходится служить тусклым фоном, на котором звезды лучше видны. Фредди был редчайшим представителем совсем другой породы. В его присутствии, казалось, даже лампочки вспыхивают ярче. Люди рядом с ним немедленно встряхивались, подтягивались, начинали двигаться легче и изящнее, говорить умно и интересно. Даже в обычные бытовые разговоры он вносил игру ума. В гостиной и за столом возникал обмен мыслями и впечатлениями – неглубокий, но живой, изобилующий тонкими замечаниями и парадоксами. Моя мать, вечно погруженная в повседневные заботы, и то принималась философствовать, а всегда серьезный отец – шутить, и Фредди громче всех смеялся его шуткам.

В ранней молодости у Фредди был роман с художницей-француженкой Камиллой Дюкре. Кузен тогда часто пересекал Ла-Манш, подолгу жил в Париже и даже познакомил с отцом свою невесту, рассказав ей перед этим правду о своем происхождении. Камилла была умна и прелестна, профессор Декарт очень одобрял этот выбор. Однако потом Фредди внезапно расстался с мадемуазель Дюкре и женился на англичанке, девушке из знатной семьи. Фредерик-старший принимал сына таким, как есть, хоть порой делал над собой усилия. Фредерик-младший глубоко уважал своего отца. В том, что им трудно было стать по-настоящему родными, виноват был не недостаток доброй воли. Просто в их отношениях тон задавало свойственное обоим упрямство, а оно здесь было плохим помощником.

И все же, несмотря на обиды и недоразумения, этим двоим было друг с другом интересно. Чего стоит даже их переписка – кузен показывал мне письма отца, которые всю жизнь бережно хранил. С некоторых я снял копии.

«Дорогой мой мальчик, – писал профессор Декарт своему уже взрослому сыну-архитектору, – когда-то ты говорил, что читаешь мои письма со словарем. А теперь пришла моя очередь листать учебник архитектуры, который ты забыл здесь в прошлый приезд. Я пожалел о каждом уроке математики, который в свое время прогулял или пробездельничал в лицее, но с помощью Максимилиана кое-как разобрался. И, насколько я понимаю, твоя идея спроектировать этот мост на опорах, поставленных именно под таким углом, по-настоящему новая и очень перспективная…»

«Не спрашивай меня, что я думаю о Камилле. Мне показалось, ты ей искренне интересен. А почему ты сомневаешься? Потому что она не трещала об этом? Мне нравятся женщины, которые говорят мало. Болтливость бывает невыносима, а молчание может прикрывать скудость ума. Немногословие – золотая середина. Цени ум и сдержанность, они встречаются одновременно не так часто, как бы того хотелось».

«Ты говоришь, что запутался в попытках определить, кто ты такой. Помню, когда мы с тобой были едва знакомы, ты спросил: «Раз мама немка и ты по происхождению немец, получается, я тоже немец. Но я не хочу быть немцем, я британец и желаю быть только британцем!» Тогда я развел руками, не зная, что тебе на это сказать, потому что еще непонятно было, что из тебя вырастет. А теперь скажу очевиднейшую вещь. Неважно, какая кровь в тебе течет, ты останешься британцем, если применишь свой талант на благо своей страны. Примирись с тем, что «цельная натура» – это не про нас с тобой сказано. У меня тоже никогда не получалось забыть, что я немец, а если б я забыл, тут же нашлись бы люди, готовые мне об этом напомнить. Но даже для своих врагов я всегда оставался только французским историком».

Предзакатные годы

Время шло. Младшее поколение подрастало, старшее – старилось. Жизнь в апартаментах для профессора Декарта была уже в его возрасте довольно тяжела. Когда сердце его подвело после того «бельгийского свидания», мои родители в ультимативном порядке потребовали, чтобы он переехал на улицу Монкальм. Он снова отказался, но все-таки оставил за собой комнату на первом этаже, перевез туда часть своих книг и картотеку, немного одежды и теперь время от времени задерживался на несколько дней. Он говорил, что ему здесь отлично пишется. Чаще всего работал на террасе – не на той, где мы обычно сидели летом до позднего вечера и пили легкое вино, а на своей собственной террасе, которую окружал самый дикий и запущенный уголок сада. Моя мать твердила, что это какой-то ужас, и то и дело пыталась прорваться туда с мотыгой и секатором, но дядя Фред ей запрещал. Он говорил, что косматые плети ежевики и дикого винограда выглядят очень уютно, а старый кипарис, посаженный еще при бабушке Амели, приятно пахнет. Когда он работал, мать посылала горничную отнести ему кофе. Сама на его половину практически никогда не заходила – не хотела отвлекать и смущать. И это было мудро, он и в шестьдесят пять мог вообразить, что из-за него честь Клеми в опасности, отступить на прежние позиции, и никакие силы не заставили бы его вернуться обратно.

В эти годы профессор Декарт написал еще одну любопытную книгу, которая, по сути, и сделала его предшественником метода «тотальной истории». Он соединил в ней свои филологические и исторические изыскания и описал метод, открытый им еще в ранней юности, – метод реконструкции облика исторической эпохи по реалиям, зафиксированным в современных этой эпохе произведениях художественной литературы. В этой книге он подвергает источниковедческой критике мемуары и эпистолярные документы и доказывает, что именно там, где изображение эпохи не было самоцелью автора, он правдивее всего, и чем мельче и незначительнее деталь, которую описывает литератор, тем больше можно на нее полагаться. Автор может не соблюдать правду характеров, правду сюжета, делать натяжки в чем угодно, но если он видит вокруг себя только дома с черепичными крышами, вряд ли он станет селить своих героев в дома, крыши которых крыты кровельным железом. Это несерьезный пример, а вообще в книге много интереснейших образцов историко-литературных реконструкций, но вы ее читали, конечно, пересказывать нет нужды. Эта книга написана академичным языком, она не для широкого читателя, а для его коллег-историков, но в среде ученых она была принята хорошо.

В том же году умер старый владелец судоверфи, где работал мой отец. Его наследник, человек, не сведущий в кораблестроении, решил назначить директора. Выбор пал, конечно же, на Максимилиана Декарта – выпускника престижной Нантской Политехнической школы, талантливого инженера и опытного «корабельщика». Тот не заставил долго себя уговаривать. Думаю, отец оскорбился бы, если б этот пост предложили кому-то другому. Назначение выдвинуло его в ряды городского бомонда. Он с достоинством носил свою ленточку Почетного легиона, посещал по средам Деловой клуб, по субботам они с матерью давали званые обеды. Работы у матери прибавилось, но она осталась внешне все такой же безмятежной и полировала столовое серебро, напевая старинный романс о счастье любви, которое длится лишь миг.

Мой брат Бертран, окончив медицинский факультет, не захотел возвращаться домой – женился и купил практику на юге. Кузина Флоранс, дочь тети Шарлотты, стала мадам Лоран Клодель. Я окончил лицей, успешно сдал экзамен на бакалавра и больше учиться не захотел. Родители огорчились, дядя Фред – тем более. Он захотел сделать мне подарок и оплатить поездку в Германию на полгода, чтобы я повидался с родными, попутешествовал, как он сам когда-то в юности, «проветрил голову» и понял, чем хочу заниматься в дальнейшем. Но я отказался от этого щедрого предложения. Видимо, я уже слишком далеко ушел и от Картенов, и от Германии – для меня, наполовину француза, почти не знающего немецкого языка, эта страна была совсем чужая. Едва ли был смысл тратить время и деньги на поиски, которые заведомо не окончились бы ничем. Я искал занятие практическое и желательно не очень сложное. Тогда дядя через своих многочисленных знакомых нашел мне место в типографии: я должен был вести учет заказов и заниматься претензиями клиентов. Через год я стал старшим клерком, потом – помощником управляющего. Работа мне нравилась. Упорядоченные часы и дни, понятные обязанности и наконец – блаженный миг окончания службы, каждый день в один и тот же строго определенный час, и вечера, принадлежащие только мне, и никому другому… Я не был лентяем (с нашим воспитанием лентяем вырасти трудно!), работал добросовестно, и патрон был доволен мной. Но я просто не мог вообразить, что заставляет людей пропадать на судоверфи даже в воскресенье, как отец, или после ежедневных уроков в лицее потом еще править статьи и председательствовать на собрании исторического общества, как дядя Фред. Мой отец и его старший брат мало походили друг на друга, но оба любили свое дело, и не просто любили, а относились к нему со страстной одержимостью. Я же оказался начисто лишен этих качеств.

Я познакомился с Мари-Луизой Леблан, семнадцатилетней девушкой, только что вышедшей из монастырского пансиона, племянницей одного из моих сослуживцев. Она для чего-то заглянула к нему вместе со своей замужней сестрой. Я не был, конечно, таким ловеласом, как мой кузен Фредди Мюррей (дядя Фред иногда жаловался: «И в кого он такой? Это у него не от меня и не от матери»), но и я еще не увлекался ни одной девушкой дольше пары месяцев подряд. После этой встречи Мари-Луиза уже не шла у меня из головы. В простом белом платье и белой шляпке, с закинутыми за уши черными волосами, смеющимися темными глазами и матово-смуглым лицом, она была больше похожа на итальянку, чем на француженку. Я нашел в ней сходство со статуей Мадонны в католической церкви Спасителя недалеко от моей типографии и стал заходить туда под любым удобным предлогом. Однажды ко мне подошел кюре. «Сын мой, похвально, что вы здесь, – сказал он, добродушно улыбаясь, – но могу я узнать, что об этом думают ваши родители?»

Не стану загружать свой рассказ не нужными вам подробностями о том, как нам с Мари-Луизой впервые удалось обменяться парой слов наедине, как я проводил ее до дома, как мы проговорили целый час и я понял, что нашел девушку, предназначенную мне судьбой, и больше никого искать не буду. Мне приятно это вспомнить, но ведь я пишу не о себе. Через две недели я пришел к Лебланам просить руки Мари-Луизы. Господин Леблан был инспектором католического и очень консервативного коллежа Сент-Круа. Молодой человек из реформатской семьи, да еще и племянник профессора Декарта, не имел там никаких шансов.

Мне отказали твердо, хотя и вежливо. Мари-Луиза через силу улыбалась, чтобы меня ободрить, но в душе была готова к тому, что больше мы с ней не увидимся. Я спросил, можно ли надеяться, что мсье Леблан когда-нибудь переменит свое решение. Он ответил: «Подавать напрасные надежды – не в моих правилах. Лично к вам я не питаю антипатии: вы, несмотря на молодость, твердо стоите на ногах, неглупы, серьезны. Однако есть недостаток, в котором вы не виноваты, но для меня он сводит на нет все ваши достоинства. Я категорически не желаю породниться с вашей семьей. Попробуйте сами догадаться почему».

Дома у нас поднялась буря. Вокруг меня столпилась вся семья – и мать, и отец, и профессор Декарт, и даже восемнадцатилетний кузен Фредди, который уже был студентом Академии художеств и заехал к нам на несколько дней по пути в Грецию, где собирался изучать античную архитектуру. Мать гладила меня по голове: «Успокойся, мой мальчик, выжди и попытайся еще раз. Я думаю, они уже сами жалеют, что так опрометчиво тебе отказали!» Отец, багровый от возмущения, потребовал, чтобы я слово в слово повторил все сказанное Лебланом о нежелании породниться с нашей семьей. Когда я повторил, он фыркнул: «Всего лишь инспектор коллежа, а важности-то, важности! Это я еще мог бы задуматься о том, достойна ли его дочь моего сына! Гляди веселее, сынок, в городе много красивых девушек. Но если тебе непременно нужна мадемуазель Леблан и никакая другая, что ж, найду в Деловом клубе кого-нибудь, кто знает этого надутого индюка, и попрошу за тебя похлопотать». Фредди вызвался помочь организовать похищение Мари-Луизы. «Эти ханжи больше всего боятся скандала, вот увидишь, они тут же станут шелковыми!» Дядя Фред поморщился, для его пуританской души такое было чересчур. Он сказал: «Мишель, не нужно пока ходить к ним. Твоя Мари-Луиза тебя не забудет. Дай мне всего несколько дней. Я как раз готовлю один сюрприз, и, думаю, он поможет мне убедить мсье Леблана в том, что мы не такие уж страшные».

Он, конечно, понял, что Леблан отказал вовсе не потому, что в его глазах мы «еретики». Это обстоятельство было не в мою пользу, но гугенотские войны давно отшумели, никаких противоречий между католиками и протестантами в обычной жизни больше не было, и к нашей маленькой общине католическое большинство относилось вежливо-безразлично. Смешанные браки были не редкостью. Не будь в нашей семье такого человека, как профессор Декарт, господин Леблан просто ограничился бы условием не принуждать Мари-Луизу принимать кальвинистскую веру (мне такое не пришло бы и в голову!). Однако он не мог смириться, что у его предполагаемого зятя есть известный всей Ла-Рошели дядюшка – левый республиканец, антиклерикал, дрейфусар, имеет сына (хотя никто не слышал, чтобы он когда-либо был женат) и открыто появляется с этим сыном в любом обществе, работает учителем и уже восемь лет развращает своими идеями молодежь в и без того подозрительном учебном заведении, куда идет всякий сброд – либералы, атеисты, евреи, протестанты… Фредерик понимал, что Леблана ему не переубедить. Ему оставалась только искренность – и сюрприз, который он приберег напоследок.

Профессор Декарт пришел к Леблану прямо с уроков, в форме преподавателя лицея Колиньи. Этот великолепный темно-синий мундир с серебряным шитьем, как уже отметил в своих записках мой кузен, полностью его преображал. Я вообще никогда больше не встречал людей, которых бы так меняла одежда. Величественный, будто пожилой герцог, удалившийся от двора в свое родовое поместье, дядя вошел в гостиную Лебланов и от души насладился произведенным впечатлением. Но разговор повел очень дружелюбно. Потом он с удовольствием пересказал его нам в подробностях.

– Господин Леблан, – начал он, – я понимаю, что вам трудно испытывать ко мне симпатию, ведь все, что мне дорого, идет вразрез с вашими взглядами, а убеждения, которых придерживаетесь вы, по большей части неприемлемы для меня. Вот только мой племянник Мишель здесь совершенно ни при чем. Я ему не отец, а дядя и никак на него не влияю. Мой брат Максимилиан Декарт, отец Мишеля, директор верфи, – человек исключительно честный, трудолюбивый и набожный. Что касается Мишеля, он во всех отношениях прекрасный юноша, но главное в нем то, что от природы он наделен тонким нравственным чутьем. Его чувства очень постоянны – такой человек если полюбит, то один раз на всю жизнь. Прошу вас, не отнимайте у него надежду стать женихом и мужем вашей дочери. Назначьте срок, который должен пройти до свадьбы, и Мишель докажет вам, как искренне он любит Мари-Луизу и как умеет ждать. А если за это время он чем-то запятнает себя в ваших глазах, – но только лично он, а не я! – вы сможете забрать свое слово обратно.

– Он учился в вашем лицее, – заявил на это Леблан, – а значит, подвергся тлетворному влиянию таких людей, как вы и другие ваши учителя.

Инспектор коллежа Сент-Круа явно пытался найти не столь нелепый аргумент против меня, но не смог придумать его экспромтом.

– Вы ошибаетесь, – очень мягко возразил дядя Фред. – У нас светское учебное заведение, но это не значит, что из него выходят люди без моральных устоев.

– Мне рассказывали, что вы – именно вы! – учите детей не по учебникам. Если вы не уважаете утвержденную министерством учебную программу, то как вы сможете воспитать детей в уважении к государству, законам, правилам, морали?

– Я не запрещаю им читать учебники, но считаю это в старших классах довольно бессмысленным занятием. Гораздо важнее на уроках истории научиться читать источники и видеть в них то, что там есть, а не то, что нам хочется видеть. Я приношу им копии исторических документов – заметки из старых газет, указы, министерские отчеты, письма и так далее, и прошу извлечь из них то, что кажется им объективными фактами. А потом учу проверять и оценивать эти факты. И, смею надеяться, получается неплохо. Многие потом приходят к нам в историческое общество и становятся бесценными помощниками в деле изучения и охраны памятников старины. Кардинал де Курсель на прошлом заседании общества публично поблагодарил меня за то, что я подготовил и привлек к нашему делу таких неравнодушных, пытливых, а главное, критически мыслящих молодых людей, которые видят в труде историка то, о чем сказал Леопольд фон Ранке^27, – «устанавливать, как все было на самом деле».

– Кардинал де Курсель? – Леблан заморгал от неожиданности. Дядя Фред потом рассказывал, что в первый момент он даже забеспокоился – вдруг его оппонент настолько перепугается, что не сможет проглотить наживку и не попадется на крючок. – Уж не хотите ли вы сказать, что на заседаниях вашего общества бывает его высокопреосвященство?!

– Кардинал де Курсель – один из влиятельнейших и очень активных членов общества, – спокойно ответил профессор Декарт. – Он бывает не на каждом заседании, поскольку очень занят, но раз в два месяца обязательно приходит и делает доклад. Я давно знаю и глубоко уважаю его высокопреосвященство за интерес к истории нашего города и обширные познания в этой теме. У меня с собой его новая книга об истории собора Сен-Луи, только что вышла, не хотите взглянуть? – Он открыл портфель и с готовностью вынул изящный, хорошо иллюстрированный том, на титульном листе которого красовалась дарственная надпись на латыни с библейской цитатой и такими словами: «Моему учителю и другу, профессору Декарту – кардинал Жозеф-Жером де Курсель, 20 мая 1899 года».

Расчет был верным. Леблан мог сколько угодно презирать и ненавидеть профессора Декарта, но его кардинал называл другом, а сам Леблан удостаивался только редких официальных аудиенций у всесильного главы епархии. Инспектор Сент-Круа не знал, что много лет назад, когда мой дядя был молодым учителем истории в Ла-Рошели, он был вхож в дом де Курселей и по рекомендации своего давнего покровителя графа де Жанетона целый год давал уроки немецкого языка и латыни младшему отпрыску этой аристократической семьи.

– Могу открыть вам одну тайну, а впрочем, скоро это будет уже не тайна, – с улыбкой выложил последний козырь профессор Декарт. – Кардинал де Курсель – настоящий кладезь знаний по истории католических храмов Ла-Рошели. Но хотя его краеведческие труды очень добросовестны и этим ценны, я убедил его придать работе более общий характер. «Монсеньор, – сказал я, – почему бы нам с вами вместе не написать историю разгрома гугенотов в Ла-Рошели? Вы могли бы взять на себя освещение позиции католической стороны, я – гугенотской, и это будет не просто интересная работа, а символический акт примирения давних противников, акт торжества научной истины». Кардинал согласился, несмотря на то, что очень загружен делами епархии. Работа идет с лета прошлого года, и совсем скоро вы увидите книгу, на обложке которой будут стоять рядом два имени – князя католической церкви и сына гугенотского пастора, вашего покорного слуги.

Вот сейчас Леблан был нокаутирован! Он понимал, что лгать профессору Декарту незачем, но то, что он сказал, не укладывалось у него в голове. Инспектор так хотел сделать вверенный ему коллеж оплотом средневекового традиционализма, что не заметил, как церковь начала меняться вместе со стремительно меняющимся миром. И мой будущий тесть тяжело вздохнул и сказал: «Ладно. Предложение вашего племянника принимается. Пусть он и моя дочь считают себя помолвленными. Но свадьба состоится не сейчас, а через год».

На этот год Лебланы отправили дочь в Тулузу к родственникам, рассчитывая, что в разлуке ее увлечение пройдет само собой. Но год миновал, и ни Мари-Луиза, ни я не захотели отказаться от своего слова. Отцу моей невесты пришлось повести ее к алтарю. Мари-Луиза осталась католичкой, а я реформатом, и мы обвенчались дважды – сначала в роскошном соборе Сен-Луи, потом в нашей маленькой часовне Реколетт.

Книга, которую профессор Декарт написал в соавторстве с кардиналом де Курселем, вышла через месяц и, конечно, стала сенсацией. Я жалею, что не расспросил дядю Фреда о том, как они работали вместе, – мне, как вы понимаете, было не до того. Знаю только, что кардинал доверил профессору Декарту общую научную редакцию книги и на этом этапе в работу не вмешивался, но результатом остался доволен.

На мой взгляд, книга «Гугенотская Ла-Рошель и ее падение» – лучшее, что я когда-либо читал о трагедии французских протестантов, хотя, конечно, мою оценку трудно назвать абсолютно беспристрастной. Общество же приняло эту книгу неоднозначно. В «Ревю де дё Монд» ее назвали научным и человеческим подвигом двух историков. Католическая пресса тоже отнеслась к ней достаточно тепло. А вот совет протестантских церквей юга и запада Франции опубликовал разгромную рецензию. Больше всего членов совета возмутило, что потомок изгнанных и убитых взялся разрабатывать эту тему вместе с потомком гонителей и убийц. Даже горькие слова кардинала де Курселя, раскаивающегося в том, что произошло, не от имени церкви, конечно, а от своего собственного имени, их ни в чем не убедили.

«Гугенотская Ла-Рошель» – историческое исследование, основанное на огромном корпусе источников, а не публицистическое произведение, однако голоса обоих авторов, ученого и священника, в ней отчетливо слышны. Каждый говорит со своей стороны и, разумеется, не может остаться совершенно беспристрастным. Но и кардинал, и профессор хотят разобраться и понять, на что опиралась противоположная сторона. Нетерпимые к насилию и несправедливости, они полны терпимости по отношению друг к другу, искренне хотят подвести черту под одной из самых страшных драм Нового времени и дальше жить во взаимном уважении и мире.

Кардинал де Курсель надеется, что религиозные войны, этот позор человечества, навсегда канули в прошлое. Профессор Декарт, более скептический и оттого гораздо более проницательный, уверен, что если в секулярном мире исчезнут религиозные противоречия, дававшие повод драться не на жизнь, а на смерть, то за новыми поводами уничтожать друг друга у людей дело не станет. Он напоминает, что при Великой революции тем же самым занимались политические партии, а законы, гарантирующие права меньшинств, и в наше время могут быть отменены так же легко и с такими же трагическими последствиями, как Нантский эдикт. Единственное спасение – в решительном осуждении любого насилия и отказе от него даже ради самых благородных целей, но профессор Декарт не верит в способность людей договариваться; в этом смысле «Гугенотская Ла-Рошель» – самая пессимистичная из его книг. Все, что он считает реальным, – если хотя бы он сам и кардинал де Курсель будут публично исповедовать такие взгляды, то вместе с людьми, которые им поверят, это составит цифру, отличную от нуля. Пацифизм профессора Декарта многих раздражал, за эту позицию ему досталось и от левых, и от правых. Он и не ждал ничего другого. Считал, что эта книга, как бы ее ни ругали, – одно из самых значительных дел его жизни. Думаю, он был бы рад узнать, что до сих пор она читается так, как будто была написана только вчера.

Последняя сенсация

У нас с Мари-Луизой в декабре 1901 года родилась дочь Мадлен, Мадо. Я попросил дядю стать ее крестным. «Мишель, мой мальчик, – растроганно сказал он, – как же я могу тебе отказать? Только я не уверен, что это мне будет суждено наставлять малышку Мадо в христианской вере…» Обряд прошел торжественно и радостно, но я уже не мог забыть слова дяди Фреда. Впервые за все годы нашей дружбы я понял, что когда-нибудь, и, возможно, уже скоро, нам придется жить без него.

Я не то чтобы боялся старости, но, как любая деградация, она вызывала у меня острую обиду за человеческое несовершенство. На моих глазах старели друзья моих родителей, и я с тоской наблюдал, как дичают их сады и ветшают дома, какая давящая тишина поселяется в них, как некогда веселые и деятельные люди замыкаются лишь на себе и своем здоровье и постепенно перестают радоваться, удивляться, размышлять. Я замечал, что их мысли изо дня в день проходят один и тот же все сужающийся круг, а мир сжимается до размеров комнаты. И все же я готов был смириться, что это произойдет с отцом, матерью, а когда-нибудь и со мной, – но только не с Фредериком.

Он изо всех сил сопротивлялся возрасту. Его одолевал ревматизм, мучили частые головные боли, последствие военной контузии, и временами он хватался за сердце, и все-таки это еще был прежний профессор Декарт. В шестьдесят восемь лет он ушел на пенсию. У него осталось историческое общество, фонд охраны памятников, к управлению которым пришлось активно подключаться, замыслы новых исследований. Без лицея работы, конечно, стало меньше, однако давалась ему эта оставшаяся работа заметно труднее.

Болезнь не пощадила его пальцы, почерк у него стал совершенно неразборчивый. Теперь уже без секретаря он обходиться не мог, и, хотя надиктовывать тексты ему никогда не нравилось, пришлось научиться. Он попытался и сам освоить свой «Ремингтон», через некоторое время уже довольно бойко печатал двумя пальцами, но это, конечно, было несерьезно. Когда его секретарь Куломье ушел, накопив денег на учебу в университете, Мари-Луиза предложила дяде в помощницы свою кузину Анриетту Леблан. Девушка окончила курсы стенографисток и машинисток, была расторопна и неглупа, и несколько лет они работали вместе в полном взаимопонимании.

Больше тридцати лет Фредерик жил с покалеченной ногой, и никто, кроме него, не знал, какие неприятности ему причиняет левое колено, в свое время собранное из осколков в военном госпитале. С коленом он сумел как-то «договориться»: каждый день разрабатывал ноги хитрой гимнастикой собственного изобретения, много ходил пешком, плавал и к семидесятилетию подошел в неплохой форме – только на восьмом десятке начал заметно сдавать. К своему здоровью он относился серьезно. Когда ему показалось, что ревматизм затронул второе колено, он тут же съездил в Париж к известному врачу-ревматологу. Дядя всегда был склонен к ипохондрии и больше всего боялся, что когда-нибудь сляжет и уже не встанет. Так что пугать его последствиями запущенного ревматизма не пришлось, все рекомендации врача он выполнял очень пунктуально.

Перед самым своим юбилеем, сразу после Рождества 1902 года, он по совету все того же врача внезапно уехал в Ментону погреться на солнце, чем поставил нас в довольно глупое положение. Мэр Ла-Рошели и комитет по городскому благоустройству готовились его чествовать, и, когда заготовленные адреса и поздравительные речи пропали зря, они почему-то решили, будто это мы сорвали юбилей. Ну а дядя вернулся и рассказал, что утром восьмого января он гулял по эспланаде, днем играл в карты с отставными английскими полковниками, проводящими зиму на Ривьере, а вечером долго сидел на балконе, закутавшись в плед, медленно смаковал ликер бенедиктин, глядел на звезды, неподвижно висящие над зимним морем, и слушал, как снизу, из ресторана, доносится голос певицы, которая развлекала поздних гостей неаполитанскими песенками. «Это был мой самый восхитительный день рождения», – заключил профессор Декарт. Обижаться на него было бесполезно.

В 1905 году Фредди и его тогдашняя невеста Камилла Дюкре написали, что по одной их картине взяли в парижский Салон, и дядя поехал посмотреть на выставку. Он предложил своей давней знакомой Колетт Менье-Сюлли вместе пойти на вернисаж, но Колетт насмешливо сообщила ему, что получила личное приглашение и даже побывала на открытии. Профессор Декарт познакомил ее с Фредди, еще когда тому было лет пятнадцать, и у них завязались довольно теплые, почти приятельские отношения – они вообще были до странного похожи, великосветская старуха и молодой архитектор, первая возлюбленная Фредерика Декарта и его сын. Обоим были свойственны ироническое отношение ко всему на свете, тонкий вкус, неглубокий, но живой ум, способность разбираться в новом и модном. В равных позициях они, возможно, воспринимали бы друг друга как конкурентов, но Колетт была почти на пятьдесят лет старше и любовалась заносчивым мальчишкой, даже когда сама становилась жертвой его языка. Приглашая в Салон «дражайшую тетушку Колетт», Фредди просил ее «собрать самых представительных старух четвертого округа^28» и «поцокать языками, потрясти страусовыми перьями и слегка отвлечь от смуты, которую мы собираемся внести в академический курятник».

Чтобы поддержать дебютантов, Колетт купила картину Фредди, а профессор Декарт захотел приобрести пейзаж Камиллы под названием «Рассвет в Понтуазе № 22», но тут оказалось, что за картину уже внес задаток директор модного театра Гэте Монпарнас. Молодая художница не только продала пейзаж, но и получила заказ на оформление декораций к новому спектаклю. Профессору Декарту она подарила (слышать не желая ни о каких деньгах) другую картину из своей серии «рассветов» – «Рассвет в Понтуазе № 9». После первых театральных опытов о ней заговорили, и в следующие несколько лет она стала восходящей звездой французского авангарда. Кто знает, до каких высот она могла бы добраться, если б не ее нелепая смерть от родов в 1912 году… Она вышла замуж не за Фредди, вскоре после того Салона мой кузен расстался с ней, не из зависти к ее успеху (себя он никогда и не считал серьезным живописцем), а из-за нового увлечения. Но это уже совсем другая история.

Летом 1906 года, проводя отпуск на этюдах в Италии, Фредди познакомился с семьей путешествующего по Тоскане лорда Оттербери. Он встретил их на обеде в доме одной богатой вдовы-англичанки, много лет назад поселившейся в пригороде Флоренции. Общество там собралось чопорное и до такой степени карикатурно английское, что даже Фредди, упорно считавшему себя больше британцем, чем сами британцы, стало смешно. Он вынул карандаш и, пока джентльмены потягивали бренди, рисовал на салфетке, заслонившись сифоном с содовой водой, шаржи на этих «столпов империи». Он увлекся и не заметил, как за его спиной хихикнули.

– Ну и рожи, хоть сейчас к мадам Тюссо! – одобрительно прошептал сын лорда Алекс Оттербери. – Послушайте, Мюррей, вам здесь не надоело? Мы за этим уехали из Англии? Там, – он показал за окно, – прелестные траттории, девушки, кьянти рекой и никаких скучных стариков. Исчезнем?

– Идет, – отозвался Фредди.

Расшаркавшись перед хозяйкой, молодые люди вышли на залитую солнцем улицу. Вместе с ними сбежала со скучного обеда и двадцатидвухлетняя сестра Алекса – Элизабет. «Кьянти рекой» пришлось отменить: хотя Элизабет была барышня взрослая, в эдвардианские времена незамужние молодые женщины так свободно, как сейчас, питейные заведения еще не посещали. Компания отправилась гулять по городу, осмотрели Санта-Мария-Дель-Фьоре (Фредди уже несколько раз побывал в галерее Уффици, но главный собор все откладывал на потом), прошлись по Понте Веккьо, ели мороженое, отдыхали на траве в городском парке, а под вечер даже заглянули в балаган на маленькой площади, где шло представление с участием непременных Коломбины и Арлекина. Поздним вечером Фредди проводил своих новых друзей до отеля, и Алекс настоял, чтобы тот зашел к ним. Лорд и леди Оттербери совершенно не сердились за бегство с обеда, отношения со взрослыми детьми у них были самые дружеские.

Из Флоренции Оттербери хотели ехать в Сиену, а потом в Пизу. Элизабет, посемейному Бетси, проговорила: «Как жаль, мистер Мюррей, что вы еще заняты во Флоренции. С вами очень весело. Поезжайте с нами!» Алекс тоже сказал, что это отличная идея. Лорд Оттербери пожевал губами и заверил Фредди, что в Сиене они пробудут как минимум неделю, потому что он собирается проведать свой виноградник и реализовать партию прошлогоднего вина. Так что мистер Мюррей может спокойно закончить работу и присоединиться к ним – продолжению знакомства они будут только рады.

Фредди действительно собирался заканчивать свои флорентийские этюды и ехать в Ла-Рошель, где его ждал отец. Но Бетси была такая хорошенькая, а ее родители, настоящие владетельные английские лорды, отнеслись к нему так благосклонно, что Фредди в тот же вечер отбил телеграмму на улицу Монкальм: «Италия прекрасна, работаю не отрываясь, задержусь неизвестно на сколько». Что такое «работать не отрываясь», профессор Декарт очень хорошо понимал. Он в ответ попросил сына не беспокоиться и отправил ему солидный чек: краски, как он слышал, стоят очень дорого.

Кузен догнал семейство Оттербери в Сиене и поехал с ними в Пизу. Он был просто опьянен сознанием, что эти люди говорят с ним как с равным. «Любопытно, из каких вы Мюрреев? – осведомилась как-то леди Оттербери. – Не из абердинских? Я немного знаю полковника Эштона Мюррея, потому что сама родом из Шотландии, и мой сводный брат, он намного старше меня, учился с ним в одном классе». – «Полковник Мюррей – мой дедушка! – с гордостью воскликнул Фредди. – А Эштон – мое второе имя». – «Теперь я вспомнила! Ну конечно, вы ведь сын Джорджа Мюррея, экономического обозревателя «Таймс». Фредди чуть нахмурился. Законность его происхождения в их глазах, к счастью, не вызывала сомнений, но все-таки ремесло журналиста в то время еще не считалось вполне «благородным». «Ну, ну, мистер Мюррей, – подбодрила его леди Оттербери, – вы должны гордиться отцом, он истинный аристократ в своей профессии. Его аналитические обзоры своей ясностью, трезвостью и пользой для общества превосходят речи всех членов палаты лордов, вместе взятых. («Хелен! – добродушно укорил ее лорд Оттербери. – Не спеши вываливать на этого молодого человека свои революционные взгляды! Моя жена сочувствует тред-юнионистам, представьте себе, мистер Мюррей. Я не возражаю, прошу ее только раньше времени не пугать наших друзей!») А с вашей матушкой мы тоже встречались пару лет назад – вместе были в комитете рождественского благотворительного базара в Вест-Энде. Очаровательная женщина. Я напишу вам для нее записку, может быть, она захочет как-нибудь зайти ко мне на дамский коктейль».

Фредди чувствовал себя самозванцем, но ничего не мог поделать – слишком сладким был этот яд лжепризнания. После всех пережитых бурь, когда он узнал, что он вовсе не Мюррей, лет в семнадцать он наконец успокоился, помирился и с родным, и с названым отцом и нашел удобный способ соединить желаемое с действительным. В Ла-Рошели и в Париже со знакомыми отца Фредди не скрывал своего происхождения. Но в Англии и Шотландии он просто не мог чувствовать себя кем-то другим, кроме Фредерика Эштона, сына Джорджа Мюррея и внука полковника Мюррея. Он без запинки, не краснея, рассказывал родословную Мюрреев. Матери-иностранки тоже не стыдился: ее аристократическая польская и немецкая кровь придавала ему самому особое обаяние в глазах Бетси Оттербери. А по вечерам он брался за письмо в Ла-Рошель, но после первых строк откладывал перо и принимался считать, сколько людей на свете знают, что на самом деле он незаконнорожденный сын старого чудака-ученого. Ясно было одно: во Франции ему с новыми друзьями лучше было не появляться.

Восемнадцатого июля был день святого Фредерика, общие именины дяди и кузена. Двадцать первого июля день рождения праздновала моя мать, которую кузен очень любил и отовсюду привозил ей милые подарки. Он всегда отмечал эти праздники с нами – так повелось с первого лета, когда Фредди приехал в Ла-Рошель. Но в этом году традиция впервые была нарушена. Фредди даже забыл поздравить отца с именинами и опомнился, только когда сам получил от нас телеграммы. Наиболее здравомыслящий человек в нашей семье, Максимилиан Декарт, покачал головой: «Не пишет он никаких этюдов, бьюсь об заклад, просто гоняется за девчонками. Бездельник и шалопай». – «Так это же отлично, – ответил Фредерик. – Не надо брать пример с меня. Это я мог бы в его годы проторчать целый месяц в архивах и не заметить ни девушек, ни Италии».

Кузен все-таки заглянул к отцу на неделю в сентябре, когда его новые друзья уже вернулись в Англию и взяли с него обещание тотчас же нанести им визит.

Помню, что сначала моей жене, человеку очень чуткому, а потом и всему нашему семейству бросилась в глаза его непривычная рассеянность и скрытность. Раньше с его приездами в дом, можно сказать, врывался свежий ветер: кузен засыпал нас только что прогремевшими именами и названиями, рекламировал книжные новинки, насвистывал модные мотивчики, пересказывал светские сплетни, демонстрировал, какой фасон шляп носят в Лондоне и какие танцы танцуют в Париже. Он кружил в вальсе по гостиной мою хохочущую мать, говорил витиеватые комплименты Мари-Луизе, подбрасывал вверх малышку Мадо, хватал зазевавшегося черного кота Гинце (так его назвал дядя Фред в честь кота из «Рейнеке-Лиса») или кудлатого, тоже черного, беспородного и безымянного пса, и тот оглашал дом возмущенным лаем вдобавок к восторженному визгу Мадо и смеху Мари-Луизы и матери. Отец вынимал свои любимые, безумно дорогие «директорские» сигары – он неохотно делился ими даже со мной.

Фредерик и Максимилиан со временем словно бы обменялись сыновьями: я был гораздо ближе к профессору Декарту, а Фредди – к «дяде Максу». При своем кажущемся легкомыслии кузен был очень способен к точным наукам и технике и интересовался этим всерьез – настолько, насколько у него оставалось времени от множества других увлечений. Во время своих приездов он подолгу пропадал на верфи, привозил моему отцу из Лондона модели кораблей (отец их коллекционировал много лет), часами они вместе их рассматривали, разбирали, собирали, обсуждали разные технические подробности – больше никто в семье не мог поддержать разговоров на эту тему. Однажды они долго колдовали над каким-то рабочим чертежом отца, и кузен нашел способ упростить и удешевить всю конструкцию. Отец выписал ему щедрую премию и предложил упомянуть его имя среди разработчиков машины. Фредди отказался от славы, но деньги взял.

В последние годы профессор Декарт от него немного уставал. Приездам сына он радовался, но уже через полчаса пустых, по его мнению, разговоров начинал нетерпеливо поглядывать на дверь. Ему было скучно думать о том, чем бы занять молодого человека, которого больше всего интересовали танцы, спорт и девушки, и он предоставлял Фредди самому искать себе развлечения (с чем он успешно справлялся). Профессора Декарта в том году захватила новая книга, на этот раз об истории нашего рода. Он начал исследование с рассказа о найденном в часовне Реколетт письме ла-рошельского гугенота Антуана Декарта, бежавшего после отмены Нантского эдикта в Германию, и выдвинул гипотезу, не являлся ли этот человек предком бранденбургских Картенов. Фредерик изучал все связанное с Антуаном Декартом, в поисках следов этой семьи пропадал в библиотеке и в городском архиве, ездил по окрестным деревням, читал записи в церковных книгах. Когда я не был занят на службе и Мари-Луиза, беременная вторым ребенком, говорила, что дома справится без моей помощи, я проводил время с дядей Фредом. Мы отпускали Анриетту, и я сам помогал ему делать выписки. Дело шло веселее, и потом так приятно было сидеть где-нибудь в деревенском кабачке, попивая холодное вино. Именно тогда он больше всего вспоминал о своей жизни и во время этих часов отдыха рассказал мне почти все, что я сейчас пересказываю вам. Наверное, он был бы счастлив, если бы Фредди тоже составил нам компанию. Но Фредди все это было неинтересно. В ту осень он меньше всего хотел иметь что-то общее с Декартами.

Они расстались с очевидным облегчением. Фредди вернулся в Англию к своему проекту нового вокзала где-то в графстве Норфолк и к семейству лорда Оттербери. Спустя месяц он уже праздновал помолвку с Бетси.

А его отец в октябре 1906 года был награжден за свою «Неофициальную историю Ла-Рошели», выдержавшую к тому времени уже шесть или семь изданий, орденом «Академические Пальмы» – наградой, которая, как вы знаете, дается за особые заслуги перед французской культурой и языком.

После того как указ о награждении появился в правительственной газете и был перепечатан нашим местным «Курье де л’Уэст» с комментарием, составленным в самых цветистых выражениях, наш дом стал местом паломничества. Этого не ожидали ни мои родители, ни – меньше всех! – сам лауреат. Мать спешно переоборудовала гостиную в зал приема, для чего ей пришлось переменить занавески и убрать свое рукоделие, отцовские газеты и раскиданные по всей комнате игрушки Мадо. Она выставила на стол все шампанское, какое у нас было, и отправила служанку, мадам Клоди, в винную лавку за пополнением, сама же заняла пост на кухне. Время от времени, раскрасневшаяся и встрепанная, она появлялась в гостиной с новыми тарелками канапе. Виновник торжества весь день стоял у стола и принимал гостей, сияя улыбкой.

С поздравлениями явились не только его бывшие коллеги по лицею и нынешние сотрудники по историческому обществу, не только наш пастор, не только бывшие ученики, не только его друг детства Алонсо Диас с многочисленным семейством, не только его однокашник и многолетний мэр Ла-Рошели Гастон Монтань и весь комитет по городскому благоустройству в полном составе. Кардинал де Курсель не смог прийти лично, но в качестве его представителя поздравить профессора Декарта явился монсеньор Фуайо, настоятель главного городского собора Сен-Луи, тоже очень важный человек. Студенты-архитекторы из Пуатье, те самые, кого еще лицеистами профессор Декарт привлек к делам исторического общества и к реставрации ветшающих домов, приехали под вечер, ввалились в гостиную, слаженно спели латинский хорал «На камне том я здание воздвигну», а потом развернули свиток, разукрашенный как старинный пергамент, прочитали поздравление, которое начиналось обращением: «Великому Магистру славного ордена Хранителей города», и надели ему на шею импровизированную цепь этого ордена с металлическими бляхами, на которых были вычеканены силуэты главных городских достопримечательностей – Ратуши, Цепной башни, Фонарной башни, маяка. Да, за пятнадцать лет Фредерик Декарт проделал немалый путь от «инквизитора» до «Великого Магистра»!.. Одними из последних пришли родители моей жены, мсье инспектор и мадам Леблан, и принесли моему дяде охапку последних октябрьских хризантем из своего сада, и это поздравление тронуло его, кажется, сильнее других.

Закрывая дверь за, наверное, сотым посетителем, Фредерик сказал, что уже абсолютно пьян своей славой (попробуйте-ка даже просто пригубить шампанское с таким количеством народа!). Он наконец-то сел, с наслаждением вытянул онемевшие ноги и объявил, что завтра вместо приема в мэрии целый день проспит у себя в апартаментах, а хозяйке, мадам Дюкло, строго накажет никого к нему не пускать. Но на скептическое наше «Уж будто!» широко и довольно улыбнулся: «А что, хорошую написал я книжицу!»

Моя мать убедила его заглянуть в магазин готового платья и помогла выбрать отличный фрак. Вечером накануне поездки в Париж он предстал перед нами во всем своем великолепии. Мы не узнали нашего Старого Фрица в этом стройном седом господине с розеткой Почетного легиона в петлице, с элегантной тростью, на которую он опирался легко, будто бы и без всякой надобности. Глаза его радостно блестели – он только что получил запоздавшую поздравительную телеграмму от Фредди.

– Боже мой, дядя, – воскликнула моя жена, – да вас нельзя отпускать одного в Париж! Какая-нибудь бойкая вдова, увешанная жемчугами, как бы невзначай окажется рядом с вами на парадном обеде, а потом выпустит когти и унесет вас к себе в гнездышко!

Он смутился и прижал руку к груди в преувеличенно театральном жесте:

– Но, моя дорогая, мне всего семьдесят три года! Ты думаешь, я начинаю понемногу выживать из ума?

– О нет, ты абсолютно права, дочка, – лукаво заметила моя мать, – и я даже знаю имя этой вдовушки. Ее зовут Колетт Менье-Сюлли!

Колетт действительно года два как овдовела. Она и Фредерик довольно активно переписывались. В последнее время его корреспонденция приходила на улицу Монкальм, и письма сортировала мать. Она брала двумя пальцами и несла ему в кабинет узкие конверты бледно-лилового цвета, сделанные на заказ и помеченные серебряной монограммой К.М.-С. «Еженедельная порция billets-doux! – говорила мать, с притворной ревностью упоминая это ироническое название любовных записок. Вполне возможно, ревновала и по-настоящему. – Во всяком случае, духов твоя корреспондентка не жалеет!»

– Кстати, – сказал профессор Декарт, – я кое о чем забыл. Ведь нельзя явиться на прием в церемониальный зал Академии без спутницы! Это просто верх неприличия. Придется срочно телеграфировать Колетт, а у нее могут быть другие планы на этот вечер.

– Неважно, какие у нее планы на этот вечер, – фыркнула мать, – потому что в Париж с тобой поеду я!

В комнате повисла странная тишина. Отец повернул голову и посмотрел на нее очень внимательно, как будто увидел ее впервые в жизни. Фредерик в первые секунды побледнел, а потом до ушей залился краской и стоял посреди комнаты с глупейшим, растерянным видом, как будто он был не старым профессором, не кавалером редкого и престижного ордена, а нашкодившим мальчишкой. Тогда я ничего не понял, но теперь могу вообразить, как его напугал этот внезапный выход Клеми из тени. В желании матери сопровождать на правах близкой родственницы очень пожилого человека на церемонию награждения не было ничего особенно скандального или фривольного, но для Фредерика эта ситуация выглядела совсем иначе. Отец перевел взгляд с жены на брата и снова на жену и потянулся за портсигаром.

– В моем разрешении ты, конечно, не нуждаешься… – задумчиво проговорил он. – А впрочем, я не против, съезди в Париж, развейся. Я-то этот безумный город никогда не любил.

Не сомневаюсь, что, если бы отец был против, мать все равно настояла бы на своем. Это был ее день. Именно она, тайная муза Фредерика в течение стольких лет, должна была поехать с ним и разделить минуту славы. Чуть наклонив голову, она смотрела на обоих мужчин насмешливо и решительно. И Фредерик уже в следующие минуты овладел собой, с примиряющей улыбкой протянул ей руку: «Ну конечно, кто, если не ты, Клеми! Я просто пошутил насчет Колетт, чтобы тебя поддразнить!»

Летом этого года Клеманс Декарт исполнилось пятьдесят восемь. Она постарела и погрузнела, но была еще по-своему очаровательна. На щеках, давно утративших фарфоровую белизну, играли ямочки, а голубые глаза смотрели по-детски безмятежно. В ней было много ребячливого, может, поэтому дети так тянулись к ней. Обе невестки обожали ее за доброту и веселый нрав. Мать была бойкой на язык, но первая с готовностью смеялась сама над собой и вообще, насколько я могу судить, ни одного человека в своей жизни не обидела.

Бесприданница из Нанта, в былые дни третируемая свекровью за свою бедность и необразованность, Клеманс превратилась в «важную даму». Как жена директора верфи, она отныне везде была желанной гостьей. Ее звали в благотворительные комитеты, ей то и дело случалось устраивать в нашем доме большие приемы. У нас, естественно, были кухарка и горничная – статус обязывал, но моя непоседливая мать с утра и до вечера сама хлопотала по дому или в саду. «Я не умею ничего не делать!» – возмутилась она, когда отец захотел нанять еще одну горничную и постоянного садовника. Мари-Луиза пеняет мне, что даже теперь, через пятьдесят лет после нашей свадьбы, я всё вспоминаю, какие белоснежные простыни были у моей матери, какую сочную говядину она запекала и какой воздушный у нее получался рождественский пирог. Но что я могу поделать, если это правда? И розовые кусты без нее уже так не цвели, сколько бы моя жена, дочери и невестка за ними ни ухаживали.

Внешне мать была скорее миловидна, чем красива. Считалось, что у нее нет вкуса. В дни ее молодости свекровь любила прохаживаться насчет туалетов Клеми, годных только для привлечения ухажеров на сельской ярмарке. Да и в зрелые годы близкие знакомые и родственницы вроде тети Лотты высмеивали ее пристрастие ко всему оборчатому и цветистому, к ярким косынкам и шляпам, на которых из копны зелени выглядывали деревянные раскрашенные птички. Но в Париж она надела элегантное шелковое темно-синее с переливами платье, которого я никогда раньше на ней не видел, и купила новую шляпу с белой эгреткой. Достала и свою единственную нитку натурального жемчуга, которую мы когда-то в складчину подарили ей на пятидесятилетие: «Поглядите, ну чем я хуже вдовы Менье-Сюлли?» – «Тем, что ты не вдова», – мрачно сострил дядя Фред: шутка в его ситуации, что и говорить, сомнительная… Когда она вышла из своей комнаты, готовая ехать на вокзал, Фредерик, для которого она и так была всех прекраснее, от волнения смог лишь пробормотать строку Гете о вечно женственном: «Das Ewigweibliche zieht uns hinan»29.

Что испытал он в те минуты, когда входил под руку с ней по ковровой дорожке в церемониальный зал Французской Академии и когда распорядитель вел их на почетные места? Когда президент Академии вручал этот орден – ему, внуку немецкого пастора, бывшему «прусскому шпиону»? Или когда он в полной тишине произносил свою благодарственную речь, и «бессмертные» в расшитых пальмовыми ветками мундирах не сводили с него глаз, а он глядел только на кресло в первом ряду, где сидела его рыжая насмешница Клеми? Но я замолкаю, ибо и так уже впал в не свойственную мне патетику.

«Кого мне бояться?..»

Наступил 1907 год. Профессор Декарт в тихом семейном кругу отметил семьдесят четвертый день рождения. У нас с Мари-Луизой родилась вторая дочь, Анук. А Фредди в конце января женился на Бетси Оттербери и не сказал своему отцу о свадьбе ни слова.

Он напрасно боялся, что отец забудет о давнем обещании не приезжать в Лондон, появится на свадьбе и выставит его обманщиком и самозванцем. Даже если бы профессору Декарту захотелось приехать, сил на это уже не было. Поездка в Париж потребовала от него напряжения всех физических ресурсов. Тогда дух ненадолго восторжествовал над плотью, но сразу после возвращения она взяла свое.

Мы с женой, не буду лгать, из-за хлопот, связанных с появлением Анук, ничего необычного в поведении дяди Фреда не заметили. Это мать обратила внимание, что он опять почти переселился в апартаменты Дюкло. Она заподозрила, что он серьезно болен и уходит туда отлежаться. Он все отрицал, говорил, что ему просто нужно поработать в тишине (и логично, что апартаменты подходили для этого лучше, чем дом с двумя маленькими детьми!). Но в конце февраля перед нашим домом остановился фургон, и два носильщика в серых блузах начали выносить коробки и ящики. Дядя объяснил, что рассчитался с мадам Дюкло и забрал все свои вещи. Распаковывать их он не стал, просто велел составить в своей гостиной. Наутро он объявил нам, что едет в Германию, вернется не скоро, и сказал, что мы с Мари-Луизой можем потеснить коробки и располагать его комнатой как хотим.

– В нашей семье кое-кто спятил, – констатировал мой отец. – Угадайте кто, если это не я, не Клеми, не Мишель с Мари-Луизой и, уж конечно, не девочки.

– Для работы мне нужны архивы Потсдама и Берлина, – сказал Фредерик. – Я выяснил все, что мог, о ла-рошельских Декартах, а сейчас необходимо начать поиск с другой стороны. Надеюсь, теперь-то я узнаю, кто были наши предки Картены и откуда они объявились в Бранденбурге.

– Фред, ты уверен, что тебе это по силам? А где ты собираешься жить? Опять в гостинице?

– О, на этот счет не беспокойтесь. Я списался с Эберхардом Картеном и буду жить у него. Они с Лолой обещают за мной присмотреть. Смешно, правда? Они – за мной! Лола почти потеряла зрение, старина Эберхард моложе меня всего на месяц. С ногами у него, правда, лучше, чем у меня, но что касается головы, здесь я по сравнению с ним в полном порядке…

– Не нравится мне эта твоя затея, – проговорил отец. – Дождался бы лета, а то простудишься в дороге, и вместо архива будет тебе пневмония и больница. В лучшем случае. В худшем это путешествие тебя попросту убьет.

– Я не могу надолго отложить эту работу. Не теперь, когда я так близок к разгадке. Уверяю, Макс, ты преувеличиваешь мою беспомощность. Все будет хорошо, честное слово. К лету я уже вернусь и, надеюсь, привезу готовую рукопись – если, конечно, найду там машинистку, которая сможет переписать начисто французский текст.

Он снова выглядел бодрым и улыбался, хоть и говорил заметно медленнее, чем обычно.

– Я не преувеличиваю, – вздохнул отец, – я тебе завидую. Через десять лет у меня вряд ли получится быть таким, как ты…

Профессор Декарт уехал. Простился с нами дома – обнял каждого, сказал: «Поскучайте чуть-чуть, мне будет приятно». Проводить себя на вокзал не позволил даже мне. В такой дальний путь отправился налегке, с одним чемоданом личных вещей и портфелем с рукописью. Не взял и свой «Ремингтон», без которого дома уже не мог обходиться: «Пустяки, если будет нужно, куплю другой в Берлине». Мы попросили его телеграфировать по пути, и он, не без издевки, отправлял нам с каждого крупного вокзала, где останавливался его поезд, примерно такие сообщения: «Брюссель проспал, впечатлений не будет», «Кельн: теплый дождь поливает кости 11 тысяч дев со святой Урсулой^30, зеленеют виноградники», «Билефельд: ничего стоящего внимания», «Ганновер: холодно, ветрено, кофе отличный, шнапс еще лучше», «Магдебург: по вагону ходил страховой агент, уговаривал застраховать жизнь, ко мне даже не подсел – с чего бы это?». Наконец сообщил, что добрался до Потсдама. Потом пришло подробное письмо, написанное внучкой Эберхарда под его диктовку, – о здоровье наших родственников Картенов, о том, как чисто и дешево в Потсдаме, да еще похвалы превосходно поставленной архивной службе. Мы успокоились и вернулись к своим обычным делам.

Миновало еще два дня. В понедельник я пришел домой пообедать. Едва мы покончили с супом, как в дверь позвонили. Горничная замешкалась у стола, и мать сама побежала в прихожую. В таком звонке не было ничего удивительного, но у всех нас от дурного предчувствия перехватило дыхание. Когда мы услышали страшный крик матери, можно было уже ничего не объяснять.

Ее колотил озноб, она повторяла: «Я так и знала, так и знала…» В телеграмме было написано: «Крепитесь, Фриц скончался от обширного инфаркта. Выезжайте, жду. Эберхард».

Я отвез Мари-Луизу с детьми к ее родителям, забежал к себе на службу и предупредил патрона, позвонил отцу на верфь и услышал в трубку, как он вызывает секретаря. Мы с отцом и матерью собрались за считанный час и успели на поезд до Парижа, а там на Северном вокзале пересели на прямой берлинский. Мать за всю долгую дорогу не произнесла ни слова. Она не плакала, не отвечала на наши вопросы, ничего не ела и едва ли что-то пила. Слишком тесное траурное платье сдавливало ей грудь, мешая дышать, и врезалось в подмышки, но она и этого не замечала. Просто сидела у окна, устремив бессмысленный взгляд на проплывающие мимо деревни, поля и виноградники. Фредерика больше не было на свете, и некому было вернуть в это измученное тело чувства, мысли, желания. Мать готовилась выпить свое горе до дна. Отец сел рядом с ней и неловко обнял ее за плечи.

Эберхард Картен – маленький, всклокоченный, похожий на старого воробья – ждал нас на вокзале. Мы сели в омнибус и поехали к нему. Падал мартовский снег с дождем, было очень ветрено. Дом был убран цветами, отовсюду свисал черный креп. На пороге силы окончательно оставили мою мать, и она обмякла на руках рыдающей полуслепой жены Эберхарда Лолы. Мы на цыпочках прошли в гостиную. Прежде чем заставить себя посмотреть на гроб, я мысленно повторил то, что стучало в голове всю дорогу: «Это не он. Его здесь нет. Он теперь свободен, и дух его бессмертен, а здесь лежит всего лишь тело, в котором он в последние годы так мучился». Но, подняв глаза, я увидел его лицо с заострившимися чертами, и хорошо знакомую сардоническую усмешку на губах (что же такое он увидел перед смертью, что в последний миг встретил с таким выражением лица?!), и обнаженный глубокий шрам на шее, которого он всегда стеснялся и тщательно прятал под шейный платок, а теперь чужие руки не пощадили его стыдливости. Я понял, что нет надежды, он ушел навсегда. И тогда я почувствовал, что глаза у меня стали мокрые, еще немного – и я с собой не совладаю… Мать словно бы очнулась, ласково провела рукой по моему лицу, стирая мои слезы, потом – этой мокрой ладонью – по собственным сухим глазам. Она тихо сказала: «Он никогда не показался бы на людях без галстука. Покажите мне, где его вещи, Эберхард». Он внимательно посмотрел на нее, как будто что-то припоминая, хлопнул себя по карману и поманил ее в другую комнату.

Потом мы сидели в столовой, и, пока внучки хозяев дома, Августа и Виктория, варили нам кофе, Эберхард рассказал, как все произошло.

Он выглядел совершенно убитым. «Это я виноват, не нужно было отпускать его одного, но разве его переупрямишь», – повторял он, то и дело заливаясь слезами. Кое-как отцу удалось его успокоить. Картина нам предстала следующая.

Дядя Фред приехал в Потсдам усталым и измученным и, как ни бодрился, на следующий день не смог встать с постели. Эберхард позвал врача. Врач послушал его сердце и прописал полный покой. Тем не менее уже через пару дней профессор Декарт поднялся, оделся и поехал в главный потсдамский архив. Вернулся воодушевленным: ничего интересного пока не обнаружил, но благодаря своему имени и регалиям получил допуск к фонду редчайших документов, где, согласно описи, должны были находиться списки беженцев-гугенотов, которых лично принял и поселил на бранденбургской земле Великий курфюрст Фридрих Вильгельм. Ни о чем другом он в этот вечер не мог говорить.

Утром в субботу он попал в «святая святых» и увидел эти документы. И там среди беженцев из Франции действительно фигурировал некий Антуан Декарт с женой Мари, тремя не названными по имени дочерьми и двумя сыновьями – Никола-Матюреном и Мишелем.

…Меня зовут Мишель. Моего деда звали Жаном-Мишелем – Иоганном Михаэлем. Михаэлем был и прадед, доктор богословия. И в глубину восемнадцатого столетия тоже уходила линия Картенов, нареченных этим, увы, нередким именем. Ясно, что доказательство не бог весть какое или вообще никакое, но оно будило воображение. Ведь раньше мы не знали, как звали детей Антуана Декарта.

Фредерик приехал домой взволнованный. «Теперь я знаю, что искать и где искать! – повторял он Эберхарду и Лоле. – Нет сомнений, что это те, ла-рошельские Декарты. И вполне возможно, что они – это мы. А если это и не так, история все равно любопытная, ее стоит распутать до конца… Но довольно о работе, на сегодняшний вечер у меня другие планы. Я видел за углом вывеску «Медведь и колесо». Это ведь пивная?» Эберхард подтвердил, что да, и притом отличная, он там Stammgast – завсегдатай. «Тогда приглашаю вас с Лолой, давно хотел посидеть за кружкой, как в наши былые времена».

Лола идти не захотела, но два старика отправились в «Медведь и колесо» и просидели там до позднего вечера, вспоминая свою юность. Сколько было выпито, Эберхард нам не признался, только махнул рукой. И мы, чтобы не вызвать снова потока его стенаний «я во всем виноват», больше не расспрашивали.

В воскресенье проснулись, как обычно, рано. Страдающий жестокой головной болью Эберхард сказал, что сегодня он в церковь не пойдет и ему, Фрицу, тоже не советует. Но профессор Декарт, пропустивший в своей жизни, как он говорил, только несколько воскресных богослужений – когда он лежал в госпитале и сидел в тюрьме, – умылся, выпил крепкого кофе и вышел на улицу. Было еще рано. Он медленно прошелся по уютным кварталам Потсдама. Идти было очень трудно, чувствовал он себя плохо, но надеялся, что это пройдет. В реформатской церкви, где когда-то служил его дед, он сел на последнюю скамью, чтобы, если понадобится, выйти на свежий воздух и не побеспокоить соседей.

Богослужение началось. Убаюканный звуками родной речи, он повторял слова знакомых молитв и чувствовал себя не старым профессором, а восемнадцатилетним юношей, которого мать отправила сюда набраться сил перед окончанием лицея и университетом. Фриц и Эберхард всегда занимали эту скамью и перешептывались даже во время службы – им вечно не хватало времени, так много хотелось сказать друг другу. У тогдашнего пастора, сменившего деда, был козлиный блеющий тенорок, в особо патетических местах проповеди он звучал так смешно, что молодые люди заранее зажимали рты, чтобы не прыснуть на всю церковь, – и все-таки не выдерживали… Добрейшая тетя Адель, мать Эберхарда, поднимала брови. Каждый раз она обещала пожаловаться на Фрица Амалии, но, насколько он знал, ни разу не выдала его.

Семидесятичетырехлетний старик слушал проповедь и лишь на какие-то секунды возвращался в сегодняшний день. Однако и в прошлом он уже не был. Теперь он словно бы парил над всем, что было ему дорого: над Францией и Германией, Женевой и Абердином, над крышами домов, где жили некогда любимые им женщины, над лекционным залом Коллеж де Франс и гаванью Ла-Рошели. И сам он был уже другим. В этом полете развеялись все его страхи, в другом свете предстали его ошибки. Мир как будто раскрывался ему навстречу: «Иди сюда, не бойся!» От этого было спокойно и радостно.

Вдруг он почувствовал, как будто в сердце вонзилась и начала поворачиваться толстая и очень острая игла. От этой внезапной резкой боли небо погасло, он опять был на земле, старый, слабый, ни на что уже не годный. Он изо всех сил стиснул руками грудную клетку, но не сдержал слабый стон. Сидящая рядом немолодая супружеская пара оглянулась. Он покачал головой: «Не надо беспокоиться», но посеревшее лицо и затрудненное дыхание говорили об обратном. Его соседи помогли ему выбраться из церкви и усадили на скамейку. Пожилой господин оказался владельцем аптеки. «Вам немедленно нужен врач, – сказал он, сосчитав ему пульс. – Где вы живете? Есть у вас здесь родственники и знакомые?» Фредерик зачем-то ответил, что он только неделю назад приехал из Франции и еще никого в Потсдаме не знает.

Карета скорой помощи доставила его в больницу. От нарастающей боли Фредерик потерял сознание. Очнулся он уже в палате и лежал неподвижно, боясь пошевелиться, время от времени впадая в полузабытье.

За окном уже смеркалось, когда в палату вбежал Эберхард. «Господи, Фриц, ну почему я не запер тебя в комнате? – твердил он. – Почему не спрятал твои брюки и ботинки, почему не сломал эту твою чертову трость? Никогда себе не прощу!» Кузен дяди Фреда хотел перевезти больного домой, но врач запретил его трогать. Жестами он попытался отозвать Эберхарда в коридор. «Можете говорить при мне, – подал голос Фредерик, – я сам знаю, что едва ли переживу эту ночь. Вы ведь хотели ему сказать, чтобы он готовился к худшему?»

«Ох уж эти профессора, – обиделся врач. – Вы, кажется, доктор филологии, по словам вашего родственника, а не доктор медицины. У вас раньше были такие приступы?»

«Были, но немного другие… Обманывать меня не надо, я ко всему готов. Если помочь нельзя, лучше оставьте меня наедине с господином Картеном».

«Можно помочь, – сухо возразил доктор, – но шансов крайне мало. Надеюсь, что у вас не будет второго инфаркта. Это был первый. Никаких волнений, полный покой, и зовите немедленно, если что».

Эберхард сел у постели и взял холодную руку своего кузена. Тот рассказал ему все, что вспомнил и почувствовал этим утром в церкви. «Знаешь, что это было? Это моя душа размяла крылышки», – еще пытался он шутить. Эберхард слушал рассеянно. Он то и дело начинал убеждать Фредерика немедленно вызвать сына из Лондона и нас из Ла-Рошели. «Ни в коем случае, – отрезал Фредерик таким железным учительским тоном, как будто это не в нем жизнь уже едва теплилась. – Ко мне живому они все равно не успеют, мертвому некуда спешить, а сентиментальные сцены у смертного одра всегда нагоняли на меня тоску». – «Может, позвать пастора?» – «Не надо. Лучше попроси, пусть сестра принесет Библию, – здесь ведь обязательно должна быть Библия, – и прочти то, что я тебе скажу». Эберхард взял Библию и машинально открыл ее на воскрешении Лазаря. Но Фредерик сказал: «Знаешь, какой у меня самый любимый псалом? Двадцать шестой». Кузен зашелестел страницами. Фредерик прикрыл глаза и еле слышно, но внятно произнес: «Господь – свет мой и спасение мое: кого мне бояться?» И Эберхард подхватил дрожащим голосом: «Господь – крепость жизни моей: кого мне страшиться?..»

Потом они долго молчали. Эберхард не хотел утомлять больного разговорами. Ему даже показалось, что Фредерик уснул – глаза его были закрыты, ресницы не вздрагивали, дышал он спокойнее. Но больной внезапно с усилием шевельнул рукой и показал на стул, на котором висел его пиджак: «Достань часы из кармана, дай мне». Взял, откинул крышку, посмотрел время, задержал в руках, отдал обратно. «Не останавливай их… потом, хорошо? И отдай Клеми, когда она приедет». – «Клеми?.. – забормотал старик. – Жене Макса? Да-да, понимаю, она женщина аккуратная, у нее не пропадет, а она уж там распорядится, отдаст Фредди или Мишелю, правильно?» – «Это как она захочет». Эберхард ждал еще каких-то пояснений, но Фредерик больше ничего не сказал.

Ночь прошла относительно спокойно. Эберхард подумал, что сбывается оптимистичный прогноз доктора и худшее пока позади. Но рано утром, перед самым рассветом, сильнейший приступ повторился. Дежурная сиделка яростно зазвонила в колокольчик, в палату вбежали врачи. Эберхарда оттеснили в дальний угол, где он сидел на табурете, бесполезный, всеми забытый, и пытался читать молитвы, но на самом деле тупо смотрел на шевелящееся белое пятно – халаты врачей, которые скрыли от него Фредерика, и повторял: «Господи, Господи…» И тут над ним раздался голос: «Господин Картен! Слышите меня, господин Картен? Все кончено. Мне очень, очень жаль. Попрощайтесь и идите домой, постарайтесь уснуть. Силы вам сегодня еще пригодятся…»

Он поднялся на ватных ногах. Уши тоже были, казалось, окутаны ватой. Он долго смотрел на лицо Фредерика. На нем еще застыла гримаса муки, но проходили минуты, и оно разглаживалось, прояснялось, приобретало такое знакомое при жизни выражение. Эберхард наклонился над постелью и поцеловал умершего в лоб.

Долгим и тягостным был наш путь домой с запаянным гробом. С нами ехали Эберхард и Августа, Виктория осталась в Потсдаме с бабушкой. Моя мать по-прежнему почти всю дорогу молчала и смотрела в окно, отец дремал или курил, Августа уткнулась в какую-то книгу, а Эберхард после двух бессонных ночей забылся тяжелым сном. Я один с момента нашего приезда в Потсдам занимался делами – улаживал формальности, заполнял бумаги (почти не зная немецкого языка!), покупал билеты, договаривался с похоронной конторой, чтобы гроб из дома Эберхарда перевезли на катафалке к поезду, покупал провизию в дорогу, пытался заставить своих спутников поесть, уговаривал их выйти из купе и размять ноги на станциях. Было удивительно, что такой деловой человек, как мой отец, и такая энергичная женщина, как моя мать, внезапно стали беспомощны, как дети.

На прощании, устроенном в нашей гостиной (там же, где всего полгода назад мы праздновали его высокую академическую награду), и тем более на похоронах нам стало чуть-чуть легче. Скорбеть в эти дни было просто некогда. Было очень шумно и многолюдно. Фредерика Декарта провожала вся Ла-Рошель, и не только Ла-Рошель. Из Перигора подоспел Бертран с женой. Из Парижа приехала Камилла Дюкре, а также величественная старуха Колетт Менье-Сюлли с внуком и внучкой. Были представители Коллеж де Франс, к сожалению, не помню, кто именно. Из Лондона прибыли не только Фредди с Бетси, но и Марцела, и даже Джордж Мюррей. Матери пришлось очнуться от бездействия и вместе с тетей Шарлоттой и кузиной Флоранс кормить, поить, устраивать на ночлег многочисленных друзей и родственников. Мужская половина семейства помогала им, как могла. Сам день похорон я не помню – почти все изгладилось из памяти. Предаваться скорби было некогда, это чувство вернулось уже потом, когда все разъехались и из гостей остался лишь Фредди.

То, как он узнал о смерти отца, напоминает глупый анекдот, но я должен рассказать и об этом. Телеграмма Эберхарда пришла в его лондонскую квартиру, когда дома была лишь молодая жена – сам он уехал в Норфолк. Взволнованная Бетси прочитала: «Твой отец скончался» – и, естественно, решила, что речь идет о мистере Мюррее. Образованная молодая женщина, свободно владеющая тремя языками, даже не обратила внимание, что телеграмма на немецком и почему-то пришла из Потсдама. Она сразу бросилась с соболезнованиями к матери Фредди. Дверь ей открыл живой и бодрый Джордж Мюррей, который спешил к себе в редакцию.

Оттербери были слишком хорошо воспитаны, чтобы в такую минуту упрекать Фредди за ложь. Бетси даже отправилась вместе с мужем в Ла-Рошель, познакомилась с нами и хотела остаться после похорон, однако Фредди попросил ее ехать домой. Перед отцом он чувствовал себя виноватым больше.

Нас ждал еще один сюрприз – завещание Фредерика Декарта. Поскольку наследников по закону у него было двое, брат Максимилиан и сестра Шарлотта, им он и оставил все свое движимое и недвижимое имущество. Но оставил довольно хитро. Половина дома на улице Монкальм переходила к брату с условием, что после его смерти она отойдет к его младшему сыну, то есть ко мне. Все деньги, помещенные в свое время в надежные ценные бумаги, за вычетом расходов на похороны, делились между моим отцом и тетей Лоттой. Тетя получала две части, а мой отец – четыре. Как следовало из письма, которое нотариус мэтр Ланглуа хранил вместе с завещанием, дядя сделал это из-за налога, который съел бы половину наследства, вздумай он оставить его непосредственно племянникам. Так что тетя получала свою долю и долю Флоранс, мой отец – свою, Бертрана, мою и Фредди. Потом им следовало «поделиться» с нами с помощью менее разорительного договора дарения.

– Это я посоветовал мсье Декарту составить такое завещание, – сказал мэтр Ланглуа. – Сначала он хотел оговорить долю каждого. Получилось, может быть, не так эффектно, зато справедливо. Особенно это касается сына мсье Декарта. Здесь свои сложности, поскольку юридически он ему чужой.

Особые распоряжения касались библиотеки и архива. Все книги, которые дядя перевез из пансиона, уже были разложены по ящикам и, оказывается, даже помечены этикетками: «Музей Ла-Рошели», «Городская библиотека», «Коллеж де Франс», «Фредерик Мюррей», «Мишель Декарт». Личные бумаги и рукописи передавались моему отцу на тех же условиях, что и половина дома, – для меня. Авторские права тоже наследовал отец. Со временем они перешли ко мне, и я до сих пор ими пользуюсь.

Вещей, чтобы раздать на память, у профессора Декарта было немного. Своему брату он передал гугенотскую Библию восемнадцатого века. По нашей семейной традиции она передавалась не от отца к сыну, а хранилась у старшего в семье. Надо ли говорить, что теперь, когда Бертрана уже нет в живых, она тоже у меня? Шарлотте он отдал картину Камиллы Дюкре «Рассвет в Понтуазе № 9», с тех пор многократно поднявшуюся в цене. Моей матери официально не оставил ничего, но кроме карманных часов (она, естественно, не отдала их ни мне, ни Фредди), уезжая в Германию, отдал и попросил сохранить свою фотографию 1866 года. Я только сейчас подумал о том, что ведь именно в 1866 году они познакомились. Означали ли эти два предмета, между которыми оказались заключены сорок лет их жизни, нечто символичное для него и для матери – бог весть, но я думаю, что да. Фредди получил его «Ремингтон» новейшей модели, очень дорогой, с четким шрифтом и легким ходом (кузен признался, что о таком даже не мечтал). Бертрану дядя отдал свой хороший кожаный чемодан и портфель. Мари-Луизе – дрезденскую вазу, которую ему когда-то завещала бабушка Шендельс и которую он сохранил во всех своих скитаниях. Флоранс получила мраморный письменный прибор. Своей крестнице Мадо он оставил китайскую лаковую шкатулку для писем, а об Анук, видимо, забыл – завещание было составлено, когда ее еще не было на свете.

И я, и моя семья были в недоумении. Получалось, что своим главным наследником профессор Декарт сделал меня. Хотя Фредди по закону носил фамилию Мюррей, он все же был его сыном, мы это безоговорочно признавали и ждали скорее посмертного официального признания и завещания в его пользу. Мать подошла и обняла его.

– Фредди, мальчик мой… Наверное, твой отец не мог придумать, как юридически разрешить эту проблему. Но ты имеешь полное право получить его бумаги и авторские права. И с половиной дома мы тоже все решим по справедливости.

– Моя жена говорит дело, – кивнул отец. – Я сам сразу об этом подумал. Мы все готовы свидетельствовать за тебя. Надеюсь, и Мишель того же мнения. Мэтр Ланглуа подскажет нам, как отказаться в твою пользу.

– Если вы хотите, подскажу, – ответил нотариус, глядя на нас поверх очков. – Но сначала я желал бы услышать мнение мсье Фредерика Мюррея.

Фредди нахмурился и отбросил волосы со лба характерным жестом дяди Фреда. Меня кольнуло прямо в сердце – раньше я у него этого не замечал.

– Мое мнение – нет. Плохо же вы его знали и ничего-то о нем не поняли! А я, кажется, кое-что понимаю. Даже если бы я носил его фамилию и был законнейшим из законных сыновей, он все равно оставил бы самые важные для него вещи тому, кому захотел. Тому, кого сам выбрал. Не думаю, что имею право владеть всем этим, личным, – архивом, домом, правами на издание книг и так далее. Да, он меня любил, я знаю. Но настоящим его сыном – по духу, дядя Макс, не пугайся, только по духу! – был Мишель. Он, в отличие от меня, никогда не скрыл бы от него свою помолвку и свадьбу… Давайте просто примем его волю, не будем воображать себя разумнее и справедливее его и не оскорбим его память предположением, что это завещание он писал в старческой деменции.

И все осталось как есть.

Мой рассказ подходит к концу, профессор. Прошло больше сорока пяти лет с того дня, как Фредерик Декарт упокоился рядом со своими родителями и сестрой на старом гугенотском кладбище Ла-Рошели. Осталось добавить, что произошло за эти годы с некоторыми из тех, кого я здесь упомянул.

У нас с Мари-Луизой в 1910 году родился сын. Мы, не сговариваясь, решили назвать его Фредериком. Его зовут так же, как профессора Декарта, и это его в последние годы заметно смущает, особенно после того, как имя его двоюродного деда получила одна из новых улиц нашего города. Все друзья называют его «Рик», так повелось еще с войны. Он очень смелый человек, мой сын, я им невероятно горжусь. Во время войны он участвовал в Сопротивлении, а в 1944 году, после высадки союзников в Нормандии, вступил в американскую дивизию и воевал до победы, просто не мог поступить иначе. Дома его ждала жена Одиль с двумя маленькими детьми. Сейчас ему сорок два года, он новый владелец и директор типографии. Но главное – он отец моей независимой внучки Соланж и внука-непоседы Жана (который в этот самый момент, пока я дописываю свои воспоминания, упрашивает в соседней комнате бабушку Мари-Луизу отпустить его завтра на яхту друга: они поплывут купаться на остров Олерон).

Моя старшая дочь Мадлен вышла замуж за канадца из Квебека, представьте, тоже потомка гугенотов. Она давно живет в Монреале, там у меня взрослые внуки и уже двое правнуков. Но видимся мы слишком редко – не знаю даже, успею ли я до своей смерти еще раз их обнять. Зато младшая дочь Анук, муж которой получил в наследство небольшой виноградник на другом краю Франции, в Шампани, живет совсем близко – все, конечно, познается в сравнении.

В 1913 году от инсульта умер мой отец. Матери была суждена еще долгая жизнь – она скончалась в конце двадцатых годов. Просто однажды в летний день тихо уснула в своем кресле-качалке под яблоней.

В 1914 году мы с Бертраном ушли на войну. Я не люблю вспоминать об этих четырех годах. Мне повезло, я вернулся живым и невредимым, а мой брат был военным врачом и погиб в том чудовищном сражении под Верденом, где осталось так много наших соотечественников… Будете там – приглядитесь, на обелиске есть и его имя. В трех войнах три поколения бывших Картенов честно сражались за Францию и стали наконец свободны от противоречий Blut und Boden^31. Мы – французы, а все остальное для нас теперь – только история.

Кузен Фредди всю жизнь носил фамилию Мюррей. В двадцатые годы он с женой Элизабет и детьми переехал из Лондона в Эдинбург и открыл собственное архитектурное бюро. Я уже писал, что мы дружили семьями и неоднократно бывали друг у друга в гостях, что он представлял меня как своего двоюродного брата, но с какой именно стороны – не уточнял. В феврале этого года он скоропостижно скончался. Мне в это до конца еще не верится, поэтому я временами писал о нем как о живом – простите меня за невольный обман. Очень уж мне недостает его жизнелюбия, энергии, но главное, того бесценного качества, которым в полной мере обладал и дядя Фред – способности вносить в любой хаос гармонию, смысл и ясность. В старости Фредди внешне настолько стал похож на профессора Декарта, именно такого, каким я его лучше всего помню, что на похоронах мне казалось, будто я потерял дядю Фреда во второй раз.

У кузена остались сын, ровесник моего сына, и дочь, тремя годами младше. Они знают о том, кто их дедушка, у них дома есть все его книги, а Дженнифер, моя племянница, даже повесила в гостиной его портрет. Но все-таки эту свою семейную тайну они пока не афишируют, и понять их нетрудно. Сами они отнюдь не ханжи, однако этого нельзя сказать обо всех людях из их окружения. Во Франции историки ведь тоже до сих пор не проявляли к ним интереса, в основном – по той причине, что они незаконные потомки… Вы можете, сославшись на меня, написать Майклу Мюррею и Дженнифер Стоукс, я дам вам их адреса. Непременно советую вам встретиться и с вдовой Фредди, урожденной леди Элизабет Оттербери, она должна помнить его рассказы о встречах с отцом. Не бойтесь, что Мюрреи примут вас холодно. Они давно готовы к тому, чтобы публично признать правду, только сомневаются, что научное сообщество уже способно эту правду принять. Сделайте шаг им навстречу, они будут вам благодарны. Научная слава Фредерика Декарта пережила моду, его имя, даже если бы он остался только автором «Неофициальной истории Ла-Рошели», навеки вписано в памятную книжечку музы Клио рядом с именами Гизо, Тэна или Мишле. Его внуки уже не испытывают того, что когда-то мучило моего кузена Фредди. Общественно неодобряемые обстоятельства жизни отца беспокоят и тревожат. Мирные скелеты из шкафа деда или прадеда становится предметом гордости…

Я часто думаю о будущем, пусть оно ко мне самому отношения уже практически не имеет. Мне не все равно, каким я оставлю этот мир. Но, как любой старый человек, мыслями я дома только в прошлом. Многие люди, с которыми меня сводила судьба, стоят передо мной как живые. Фредерика Декарта я вспоминаю чаще других. Если его мятежный дух перешел к младшему поколению (не сомневаюсь, что Соланж, или Жан, или, может быть, Энди рано или поздно доберутся до загадки рода Картенов и сделают то, что не успел закончить дядя Фред), то мне он передал другое свое качество. Я унаследовал от него эту толику соленой и горькой океанской воды в крови, ею он меня усыновил, она течет в нас обоих. Мне стал близок его стоицизм. Замечая, как день ото дня тускнеют глаза, как затихает смех моей милой Мари-Луизы, я понимаю, что вся наша жизнь – череда потерь, и что, может быть, чем терять, уж лучше никогда этого толком и не иметь. Мне открылась его мудрость. Он умел жить среди людей, не обольщаясь и не испытывая гнева, потому что повидал многое в этом мире, заглянул глубоко в себя и понял, что люди не хороши и не плохи – они лишь несовершенные творения Божьи. Чего мне недостает – так это его веры. Не случайно свое кредо он подытожил к самому концу жизни и написал в предисловии к своей последней, незаконченной книге: «Чем дольше я живу, тем меньше могу и знаю. Но тем увереннее я надеюсь. Только недостаточность моих сил дает мне эту надежду. По-настоящему надеяться можно лишь на то, что не зависит от меня самого».

Екатеринбург,

2005 г., февраль–май 2017 г.

Оглавление

Пролог

Призвание

Страшный год

Депрессия

Марцела

Профессор новейшей истории

Возвращение и его плоды

Загадка Клеми

Испытание мудрости

Двое в городе

Отец и сын

Предзакатные годы

Последняя сенсация

«Кого мне бояться?..»

Content

Шаманаева Ирина Странный век Фредерика Декарта

Пролог

Призвание

Страшный год

Депрессия

Марцела

Профессор новейшей истории

Возвращение и его плоды

Загадка Клеми

Испытание мудрости

Двое в городе

Отец и сын

Предзакатные годы

Последняя сенсация

«Кого мне бояться?..»