Федор Селезнев

Революция 1917 года и борьба элит вокруг вопроса о сепаратном мире с Германией (1914–1918 гг.)

Памяти отца, Евгения Филипповича Назарова

Исследование выполнено при поддержке РГНФ, проект № 14-01-00032 «Российские контрэлиты и вопрос о сепаратном мире с Германией (1914–1918)»

Рецензенты:

доктор исторических наук Л. Л. Иванов

доктор исторических наук Я. В. Леонтьев

доктор исторических наук В. П. Сапон

Введение

«Война породила революцию» – эта идея сегодня доминирует в отечественной историографии[1]. По общему мнению, Первая мировая война стала одной из главных причин падения Российской империи в феврале 1917 года. В ходе революционной сумятицы большевики – единственные, кто решился пойти на сепаратный мир с Германией – сумели не только захватить, но и удержать власть. В то время как их основные соперники, стремившиеся, во что бы то ни стало, довести войну до победного конца, потерпели крах.

Почему Россия не вышла из войны на более ранней стадии? Для исследования этой проблемы нами используется теория элит, к интеллектуальному наследию основоположника которой (Вильфредо Парето) в последнее время российские политологи и социологи проявляют повышенный интерес[2]. Согласно Парето взаимодействие правящей элиты и внеэлитных социальных групп, удовлетворяющее обе стороны – залог стабильности государства. Важным звеном теории Парето является идея о том, что элита подвержена старению. Молодая элита легко втягивает в себя активные социальные элементы из низших слоев. Она сильна и энергична. Но на определённом этапе доступ в элиту активных элементов затрудняется. Здесь-то, согласно Парето, и начинает складываться контрэлита. Это волевые люди, желающие участвовать в управлении обществом. Однако они лишены этой возможности из-за непроницаемости правящей элиты. По мере её замыкания в себе и дряхления, отторгнутые от власти носители политической энергии начинают консолидироваться и становятся «контрэлитой». Когда правящая элита впадает в старческое состояние, контрэлита свергает власть прежней элиты и устанавливает свое господство[3].

Добавим, что ускорить смену элит могут субъективные факторы. Успеху контрэлиты часто способствует поддержка внешних (национальных и транснациональных) элит, борющихся против туземной элиты. Опытные элиты уделяют большое внимание работе с политически активными людьми в стране-противнице. Они предоставляют убежище, тем, кто находится в конфликте с туземной элитой, разрешают им проводить организационные мероприятия на своей территории, помогают в ведении пропаганды, направленной против туземной элиты и, особенно, против правителя враждебного государства.

Правитель – ключевая фигура элиты. Это человек, от имени и за подписью которого до общества доводятся принятые элитой решения. Иногда власть олицетворяют несколько человек. Но обычно для общества власть элиты персонифицирована в образе единственного правителя (монарх, президент, премьер-министр и т. д.). С точки зрения многих членов общества именно правитель вырабатывает политические решения. Хотя, как правило, он выражает коллективную волю элиты. Однако при этом правитель не является марионеткой элиты. Ведь, обладая «правом решающей подписи», именно он наделяет членов элиты властными полномочиями и другими ресурсами. Поэтому все члены элиты зависимы от правителя и, как и прочие члены общества, обязаны подчиняться ему.

Макс Вебер выделил три вида оправданий подчинения правителю, которые можно определить как рациональное оправдание (право властвовать представлено правителю законом); оправдание традицией (правитель получил власть в силу обычая) и оправдание харизмой (правитель властвует в силу своих особых личных качеств – героизма, мудрости и т. п.)[4].

Противники туземной элиты стараются разбалансировать сложный механизм её взаимоотношений с правителем. Для этого внешние игроки стремятся наладить взаимодействие не только с контрэлитой страны-противницы, но и с отдельными представителями правящей элиты. При этом внешние элиты пытаются использовать для ослабления враждебного государства все происходящие в нём внутриэлитные и межэлитные конфликты, которые особенно обостряются в переходные эпохи. Именно такое время переживала Россия, в конце XIX – начале XX в. быстро двигавшаяся от аграрного к индустриальному обществу.

Тип отношений правителя с элитой в рамках аграрного (традиционного) общества можно вслед за М. Вебером назвать патримониализмом[5]. Особенность патримониализма – личностный характер служебных отношений. При переходе к индустриальному обществу личная служба государю превращается в безличную службу государству. Патримониальное чиновничество трансформируется в рациональную бюрократию современного типа.

Уже к концу XVIII в. российский чиновник, по оценке Б.Н. Миронова, по многим признакам приблизился к нарисованному М. Вебером образу рационального бюрократа[6]. Процесс складывания рациональной бюрократии продолжился в царствование Александра I. Этому способствовали: отделение придворной службы от гражданской, введение образовательного ценза при замещении государственных должностей и увеличение их числа в связи с созданием министерств, установление четкой системы чинопроизводства. Возникла устойчивая иерархия профессиональных управленцев[7]. Её верхушка (то, что С.В. Куликов называет «бюрократической элитой»[8]) в XIX – начале XX в. стала интегрирующим элементом правящей элиты.

В связи с этим традиционный тип оправдания власти монарха должен был смениться рациональным. Но этого не произошло. Новый стиль отношений монарха и элиты так и не был выработан. Роберт Уортман, описывая конец эпохи Николая I, отмечает, что высшая элита «все более скептически относилась к дворцовым презентациям»[9]. Историк считает возможным зафиксировать крах сценария власти. Хотя правильнее было бы говорить не о крахе, а о кризисе, обычном для всякого переходного этапа. Он, однако, принял затяжной характер, а в конце XIX– начале XX вв. усугубился дряхлением элиты при консолидации противостоящей ей пассионарной контрэлиты. В 1915 г. И.Г. Щегловитов описал эту ситуацию так: «Паралитики власти слабо, нерешительно, как-то нехотя борются с эпилептиками революции»[10].

Николай II пытался увеличить пассионарность правящей верхушки Российской империи. При нём важные правительственные назначения получают яркие политики нового, публичного типа (П.А. Столыпин, Н.А. Маклаков, А.Н. Хвостов). Царь искал социально активных людей и вне политической среды. В этом свете нужно рассматривать поддержку Николаем II на определенном этапе иеромонаха Илиодора, возвышение Г.Е. Распутина и формирование камарильи.

Определение этого понятия предложил И.В. Лукоянов. В его понимании камарилья – это «не предусмотренная законодательством система принятия и реализации важных политических решений, за которой стоят безответственные (то есть не занимающие ключевых постов в административном аппарате) и некомпетентные лица, получившие доступ к царю или крупнейшим сановникам». Членов камарильи историк называет «людьми ниоткуда», парализующими обычную деятельность управленческого аппарата[11].

Элита отрицательно восприняла возникновение камарильи (в публицистике того времени именуемой «темными силами»). Глухое недовольство монархом в среде высшей бюрократии по оценке С.В. Куликова нарастало всё сильнее: «Наличие у царя неофициальных советников (А.М. Безобразов, Н.А. Демчинский, А.А. Клопов, кн. В.П. Мещерский, кн. Э.Э. Ухтомский, Филипп) вызывало раздражение». «Сановники испытывали к ним ревность, доходившую до ненависти»[12].

На этой почве между царем и элитой возник конфликт, принявший наиболее острую форму в годы Первой мировой войны, когда элита обвинила камарилью в подготовке сепаратного мира с Германией. С целью предотвратить выход России из войны и отодвинуть от царя «темные силы» элита устроила фронду. Это понятие в рамках своей элитологической концепции широко использует С.А. Кислицын, понимая под ним любую «мягкую оппозицию» власти[13]. Вспомним, однако, что собой представляла историческая фронда во Франции XVII века. Тогда аристократы в своем противостоянии с Анной Австрийской и кардиналом Мазарини взяли в союзники горожан и Испанию. Таким образом, под фрондой следует понимать такую ситуацию, когда часть элиты призывает на помощь внеэлитных политиков и внешние силы.

Как правило, никто из фрондирующих политиков не стремится к полной замене правящей элиты и разрушению системы власти. Но если правитель не идет на диалог с фрондерами, они могут пойти на союз с контрэлитой. Если это происходит – старая элита обречена. Контрэлита поможет фрондерам совершить дворцовый переворот, но потом сметет их вместе со всей старой элитой с политической арены в ходе революции.

Контрэлита в отличие от элиты не имеет общепризнанного лидера и не отличается внутренним единством. В России накануне Февральской революции её основными составляющими являлись различные группировки социалистов-революционеров и социал-демократов. Особое положение было у партии кадетов. С одной стороны она на протяжении всей своей истории идеологически была тесно связана с социалистами[14]. С другой стороны конституционные демократы были встроены в существовавшую политическую и социальную систему. Представляя собой умеренную часть контрэлиты, кадеты стали тем мостом, который соединил её с фрондерами из элиты. В то время как социалистическое ядро контрэлиты с правящей элитой практически не взаимодействовало. До Февральской революции социалисты не участвовали в борьбе элит. Поэтому их деятельность в первой, второй и третьей главах монографии не рассматривается. Объектом исследования в этой части книги является партия кадетов.

Четвертая глава посвящена событиям 1917 года. Кого в названный период следует относить к элите? Л.Г. Протасов отождествил её с корпусом кандидатов в Учредительное собрание[15]. С точки зрения нашей концепции в 1917 г. элиты в стране ещё нет. Есть контрэлита, отстранившая от власти старые верхи в ходе Февральской революции. Всех участников событий, приведших к свержению Николая II, на какой-то момент объединило неприятие царского режима (старой элиты). Когда самодержавие пало, между политическими силами, добившимися его ликвидации, началась борьба за власть.

Как и во время Великой Французской революции XVIII в., победившая контрэлита разделилась на радикалов и умеренных. Её двумя полюсами стали партия большевиков и окружение генерала Л.Г. Корнилова.

Кругу приверженцев генерала Корнилова и посвящена четвертая глава книги. В ней рассмотрена биография интеллектуального лидера «политической команды» Корнилова – ординарца генерала и его «спичрайтера» В.С. Завойко. Автор также задаётся вопросом, имелась ли у окружения Корнилова четкая программа действий в случае его прихода к власти.

По мнению автора, политическое будущее и Корнилова, и большевиков целиком зависело от решения вопроса о выходе Росси из войны. В первый год существования советской власти проблема сепаратного мира с Германией – Брестского мира – являлась той осью, вокруг которой вращалась вся политическая борьба. Об этом пятая глава книги.

Вопрос о возможности и последствиях заключения сепаратного мира между Россией и Германией последние 50 лет является одним из самым актуальных в историографии Первой мировой войны. Проблема русско-германских контактов в период с августа 1914 по февраль 1917 гг. неоднократно рассматривалась в работах отечественных и зарубежных исследователей[16]. Однако особенностью данных работ является то, что их авторы рассматривают лишь контакты правительственных и околоправительственных кругов, иначе говоря, взаимоотношения узкого круга элит Германии и России. При этом хронологически названные труды ограничиваются временем до Февральской революции.

Борьба по вопросу о войне и мире после Февральской революции стала предметом исследования в одной из работ А.В. Игнатьева[17]. Этот вопрос анализируется ученым, что вполне естественно, под углом дипломатической истории. В.И. Старцев, наоборот рассмотрел данную проблему, во внутриполитическом аспекте[18].

Значительное число исследований посвящено Брестскому миру[19]. Однако их авторы преимущественно анализируют борьбу в большевистском руководстве и отношения большевиков и левых эсеров.

В целом современное состояние исследований по названной проблеме позволяет сделать вывод о том, что одни специалисты занимаются изучением военно-дипломатической истории Первой мировой войны, не учитывая влияние на неё внутренних факторов, другие исследуют внутриполитическую борьбу в России в указанный период, абстрагируясь от учета военно-дипломатических обстоятельств. На наш взгляд, только синтез этих двух направлений на основе методов теории элит способен привести к пониманию спорных и запутанных вопросов как военно-дипломатической истории, так и политической истории России 1914–1918 годов. В этой связи автор видел свою задачу в том, чтобы вписать вопрос о выходе России из Первой мировой войны в широкий контекст внутриполитической борьбы на всём протяжении военного четырехлетия, включая 1917–1918 годы.

Автор считает своим долгом принести искреннюю благодарность С.В. Куликову, Ф.А. Гайде, А.А. Иванову, Б.И. Колоницкому, которые щедро делились с ним информацией и давали ему ценные советы.

Глава 1

Антанта или Германия: геополитический выбор российской контрэлиты накануне Первой мировой войны

1.1. Отношение контрэлиты к русско-английским связям

В последние годы пристальное внимание ученых привлекает проблема формирования образа стран-союзниц и противниц России в Первой мировой войне (в первую очередь Германии и Англии) в массовом сознании[20]. Велик исследовательский интерес к формированию внешнеполитических симпатий элиты[21]. В меньшей степени изучены факторы, повлиявшие на формирование внешнеполитических установок либеральной контрэлиты.

Советская историография стремилась объяснять внешнеполитические симпатии либералов, исходя из экономических интересов буржуазии, которая считалась их социальной опорой. Как полагал В.И. Бовыкин, «буржуазные круги» придерживались проантантовской ориентации и пропагандировали необходимость союза с Англией, поскольку русская буржуазия зависела от «парижской и лондонской бирж». За сближение с Англией, полагал ученый, выступала также обуржуазившаяся часть дворянства, экспортировавшая пшеницу на английский хлебный рынок[22]. Экономической основой блока английской и русской буржуазии была, согласно А.В. Игнатьеву, заинтересованность первой в российском рынке, а второй в британском капитале[23].

Можно ли, однако, считать кадетов политическим оплотом русской буржуазии? Это вопрос недавно был рассмотрен нами особо. В результате был сделан вывод о том, что конституционно-демократическая партия не отражала общеклассовые интересы российского делового сообщества. В то же время её деятельность объективно соответствовала нуждам части буржуазии – а именно предпринимателей, осуществлявших связь России с мировым рынком. Наиболее тесные отношения с конституционными демократами поддерживали предприниматели, занимавшиеся добычей полезных ископаемых и продажей их за границей. Деятельность КДП отвечала и запросам посредников между производителями российских экспортных товаров (сырья, топлива, продовольствия) и иностранными потребителями[24]. Поэтому неслучайно, что главным спонсором конституционных демократов стал Азовско-Донской коммерческий банк, который своими зарубежными связями и вовлечённостью в международную торговлю, по сути, олицетворял собой торгово-посреднический капитал, соединявший Россию и мировой рынок.

Необходимо отметить, что глава Совета Азовско-Донского банка М.М. Федоров с момента основания входил в Совет Русско-Английской торговой палаты: сектор российского делового сообщества, поддерживавший кадетов, был заинтересован в прочных дружественных отношениях Российской и Британской империй. Во-первых, лондонский Сити кредитовал российскую внешнюю торговлю. Во-вторых, в начале XX в. 92 % российских морских грузоперевозок осуществлялось на иностранных, преимущественно английских судах[25].

Важнейшими для Соединённого Королевства предметами вывоза из России являлись хлеб, лес (Великобритания являлась главным внешним потребителем этого товара), лён, яйца (правда, здесь посредником выступали датские фирмы), марганцевая руда (33 % российского экспорта указанного металла поступало в Англию) и нефтепродукты[26]. Иными словами в Великобританию из России экспортировались преимущественно продовольствие, сырьё и энергоресурсы.

Деловые круги, работавшие в этой сфере, оказывали КДП финансовую поддержку[27]. Особо отметим, что жертвователь в пользу КДП Б.А. Каменка был председателем Русского общества вывозной торговли. Причём 85 % акций этой компании принадлежали Азовско-Донскому коммерческому банку (главному спонсору конституционных демократов), который через свои торговые отделы в больших количествах скупал зерно и продавал его названному обществу.

Б.А. Каменка являлся главой правления и самого Азовско-Донского коммерческого банка. А его племянник, член совета Азовско-Донского коммерческого банка Август Исаакович Каминка был казначеем петербургского городского комитета КДП (с 1906 г.). Он же являлся членом (1906–1916) и казначеем (1906–1907) ЦК Конституционно-демократической партии, а также спонсором партии и ведущей кадетской газеты «Речь»[28].

Предшественник А.И. Каминки в должности казначея петербургского горкома партии кадетов, член кадетской фракции II Государственной думы, где он возглавлял бюджетную комиссию, председатель правления Общества петербургских портовых зерноподъёмников и складов М.П. Фёдоров был главным идеологом российских хлебных экспортеров. Он специально исследовал международную хлебную торговлю и написал по этому вопросу несколько работ[29]. По мнению Фёдорова союз с Англией, представлявшей безграничный рынок для русского продовольствия, был экономически выгоднее для России, чем сближение с Германией, затруднявшей ввоз российских продуктов высокими пошлинами[30].

Наряду с А.И. Каминкой и М.П. Фёдоровым к числу наиболее влиятельных членов Петербургского комитета КДП принадлежал И.В. Гессен, чей отец был крупным хлеботорговцем в Одессе. Он брал на комиссию огромные партии зерна и продавал их в Одессе заграничным экспортным фирмам. Дядья и двоюродные братья И.В. Гессена также занимались хлеботорговлей[31].

Вывоз хлеба из Одессы и других черноморских портов в Англию осуществлялся морским путем через проливы Босфор и Дарданеллы. Свободный проход торговых судов через эти проливы был чрезвычайно важен для российских экспортеров. Отметим в это связи, что такие крупные деятели партии кадетов, как П.Н. Милюков и П.Б. Струве уделяли проблеме статуса черноморских проливов пристальное внимание.

Ещё одной важной коммуникацией российской внешней торговли мог стать Северный морской путь. И конституционные демократы активно лоббировали проекты (в том числе зарубежные) по его освоению.

11 июня 1908 г. кадеты В.А. Караулов и Н.В. Некрасов внесли в Государственную думу предположение об открытии порто-франко в устьях рек Оби и Енисея «как меры оживления севера Сибири и установления северного морского пути»[32]. Однако правительство и парламент не поддержали инициативу конституционных демократов. Тем не менее, кадетские депутаты продолжили её пропаганду.

В 1911 г. Н.В. Некрасов опубликовал большую экономическую статью в «Русской мысли», в которой призвал создать прямой выход для сибирского хлеба на западноевропейские рынки, а для этого «установить прямое сообщение между Лондоном и западной Сибирью через Ледовитый океан, Карское море и Обь-Енисейскую губу». «Чтобы приохотить мореходцев к этому пути и оправдать их первоначальный риск» Некрасов предлагал предоставить им льготы в виде сложения таможенных пошлин на определённые предметы ввоза, либо в виде системы навигационных или вывозных премий[33]. Этого же добивались британские мореходные фирмы, сразу проявившие большой интерес к Северному морскому пути. В 1910 г. соответствующие переговоры с царским правительством вёл X. Суливен, в 1913 г. – Вебстер. Таким образом, Некрасов напрямую лоббировал интересы английского бизнеса.

Наиболее серьёзной попыткой британского капитала освоить Северный морской путь стало создание Норвежской Сибирской компании. Контрольный пакет её акций находился у англичан, а правление располагалось в Лондоне. Компания планировала организовать ввоз английских товаров в Сибирь, а также вывоз оттуда леса и полезных ископаемых[34]. Основатели предприятия привлекли к участию в нём кадетского депутата от Енисейской губернии С.В. Востротина.

Этот золотопромышленник (по образованию ветеринарный врач) был увлечён полярными исследованиями и ещё в 1894 г. совершил плавание из Лондона в Енисейск. В 1912–1913 гг. он вновь прошёл по Северному морскому пути вместе с известным путешественником Ф. Нансеном. Так Норвежская Сибирская компания начала свою деятельность.

Вернувшись из арктического похода, С.В. Востротин выступил на Съезде деятелей биржевой торговли и сельского хозяйства (январь 1914 года), где заявил о необходимости «широкого привлечения иностранных капиталов для эксплуатации Сибирских природных богатств». Он полностью поддержал резолюцию, предложенную его товарищем по партии, профессором Томского политехнического института Е.Л. Зубашевым о предоставлении таможенных льгот пароходным предприятиям, совершающим рейсы в устье Оби и Енисея[35].

Как видим, кадеты Зубашев и Востротин явно лоббировали интересы Норвежской Сибирской компании. Особенно активен был, естественно, Востротин, крепко связанный с ней личными интересами. Например, немало потенциальных клиентов к этой фирме могло привлечь его сообщение «Из Англии к Енисею по Ледовитому океану», сделанное кадетским депутатом на общем собрании Русско-английской торговой палаты 28 марта 1914 года, в котором он красочно описал требующие разработки богатства севера Сибири (лес, уголь, графит, пушнина, рыба)[36].

Английский бизнес был заинтересован в России не только как в источнике сырья и продовольствия, но и как в рынке сбыта своей продукции. Доля английских товаров в структуре русского ввоза в 1913 г. была довольно велика (12 %). Однако она имела тенденцию к снижению[37]. С российского, как и с других мировых рынков, англичан постепенно вытесняли немцы. К началу XX в. Германия заменила Великобританию в качестве основного заграничного поставщика товаров в Российскую империю. Доля немецкой продукции (машины, прядёная шерсть, железные и чугунные изделия ит.д.) в русском импорте постоянно росла ив 1913 г. достигла 47 %[38].

По ввозу машин и готовой шерсти немцы являлись главными конкурентами англичан. Кроме того к основным элементам английского экспорта в Россию относились каменный уголь, чугун, каучук, морские суда, хлопчатобумажная пряжа, хлопок, чай, кофе. Практически по каждому из этих товаров имеются примеры, когда действия конституционных демократов были направлены на снятие препон для проникновения британской продукции в Россию:

1) В июне 1908 г. кадет Н.В. Некрасов, выступая в качестве докладчика финансовой комиссии Государственной думы, высказался за принятие правительственного законопроекта о продлении беспошлинного пропуска морских судов (существовавшего с 1898 г.). При этом он указал, что сильнейшая таможенная охрана отечественного судостроения, практиковавшаяся до 1898 г. «ни к чему не привела»[39].

2) В мае 1911 г., во время обсуждения в Государственной думе правительственного законопроекта о предоставлении Совету министров временных полномочий по льготному пропуску иностранного чугуна, кадет Н.Н. Кутлер призвал депутатов к резкому снижению пошлин на импортный чугун и внёс соответствующую формулу перехода к очередным делам (резолюцию)[40].

3) В апреле 1913 г. кадет В.А. Виноградов в ходе думских дебатов не только требовал допустить беспошлинный ввоз иностранного угля, но и предлагал казне стать его оптовым покупателем[41].

Особенно важным предметом английского экспорта в Россию были машины для ткацкой промышленности. Еще в середине XIX в. представитель британской фирмы «Де Джерси» Л. Кноп наладил их ввоз. Он строил целые фабрики с оборудованием, обеспечивал их сырьем и английским персоналом[42]. Благодаря деятельности Кнопа британский бизнес застолбил за собой емкий и перспективный рынок.

Клиентами Кнопа являлись в основном купцы-старообрядцы[43]. Они стали ездить в Англию по делам, открывали там конторы, посылали в Великобританию для получения образования своих сыновей. Начиная с 1860-х гг. дети этих предпринимателей под руководством гувернеров стали учить английский. «В итоге говорить по-английски, читать англоязычную литературу для нового поколения купцов – поколения 1860 – х – 1870-х годов стало так же естественно, как пользоваться родным языком»[44].

Репутацию самых ярых англоманов имели Морозовы. Кстати, первая текстильная фабрика на британский манер была оборудована Кнопом именно для них. При Савве Васильевиче Морозове в Орехове-Зуеве появилась Англичанская улица. Тимофей Савич Морозов имел прозвище «Англичанин». Савва Тимофеевич Морозов прослушал курс лекций по химии в Кембридже, знакомился с особенностями текстильного производства в Манчестере и Ливерпуле. Николай Давыдович Морозов (душа Московского биржевого комитета) «любил все английское и считался англичанином». Михаил Абрамович Морозов был известен в Москве под именем «Джентльмен». Арсений Иванович Морозов получил образование в Англии несколько лет жил в Манчестере и говорил по-английски без акцента[45].

Деловыми и семейными узами Морозовы были соединены с родами текстильных фабрикантов Хлудовых и Рябушинских, также вовлеченных в русско-английские связи. Хлудовы являлись компаньонами Л. Кнопа по Кренгольмской текстильной мануфактуре и имели в Ливерпуле свою контору. Савелий Иванович Хлудов был большим приятелем Кнопа. Алексей Хлудов и его сын Иван часто бывали в Англии. Герасим Иванович Хлудов «смахивал на англичанина». Неоднократно ездил в Великобританию П.М. Рябушинский[46].

Отпрыски этих (и связанных с ними) фамилий, появившиеся на свет в 1860-1870-е гг., были культурно ориентированы на Великобританию и материально заинтересованы в политическом сближении России с этой страной. Именно из них сформировалась группа «молодых» московских предпринимателей: П.П. Рябушинский, В.П. Рябушинский, С.Т. Морозов, И.А. Морозов, Н.Д. Морозов, С.Н. Третьяков, А.С. Вишняков, С.И. Четвериков, А.И. Коновалов. Большинство из них в религиозном отношении принадлежало к старообрядчеству. Их личный и предпринимательский опыт обогатился в ходе разнородных контактов с Великобританией. Причем соперники английского бизнеса – немцы из Германии – являлись и их конкурентами. Соответственно, борясь с немецкой экономической экспансией, московские фабриканты действовали в русле интересов Великобритании.

В руках немцев находились текстильные фабрики Царства Польского (сосредоточенные преимущественно в Лодзи). И московские купцы в 1880-е стали всячески воздействовать на правительство, чтобы оно затруднило ввоз в Россию (и через её территорию в Иран) лодзинских и германских тканей. Продвижению немецкой текстильной продукции на азиатские рынки способствовал введенный при Александре II для экономического оживления Закавказья беспошлинной транзит товаров через эту территорию[47]. За ликвидацию закавказского транзита в 1882–1883 гг. активно выступали В. и Д. Морозовы, Е.В. Морозов, Савва Морозов, братья Рябушинские, А. Четвериков, Иван Коновалов, братья Третьяковы. В результате в 1883 г. беспошлинный транзит был отменен. Интересно, что, как отметила Л.В. Куприянова, «отмена таможенной свободы для закавказской транзитной торговли на первых порах не принесла столь желанного для российских предпринимателей преобладания на персидских рынках». Больше всех выиграли англичане. Принятые меры привели к расцвету английской торговли в Персидском заливе[48].

Затем московские купцы ещё не раз выступали с протекционистскими инициативами, в том числе и с теми, которые носили ярко выраженный антинемецкий характер. Так, например, Московским биржевым комитетом было подано ходатайство о восстановлении таможенной границы между польским губерниями и Россией[49].

Эстафету «отцов» подхватили «молодые» московские капиталисты. Издавшаяся с 1907 г. в Москве газета Рябушинских «Утро России» отличалась антипатией ко всему немецкому, а, особенно, к – немецкой промышленности[50]. П.П. Рябушинский осенью 1910 г. сыграл ключевую роль в организации протестов предпринимателей Москвы против соглашения с Германией о строительстве ветки Багдадской железной дороги к Тегерану. Одновременно «Утро России» резко выступило против «традиционной дружбы» с Германией, которую в связи с переговорами Николая II и Вильгельма II в Потсдаме восхвалял правительственный официоз «Россия»[51].

Следует отметить, что для «Утра России» вообще была характерна антигерманская риторика. Газета проповедовала идею «великого славянского возрождения», когда «гений славянского племени» сможет «бесстрашно» дать отпор «исконным угнетателям славянства» – «тевтонам»[52].

Стремление защитит славян от натиска «германизма» было сердцевиной идеологии неославизма. В Россию из Австро-Венгрии её привез чешский политик Карел Крамарж. Отметим, что он встретил такой радушный приём в московском литературно-философском салоне двоюродной племянницы В.А. Морозовой – Надежды Николаевны Абрикосовой (в девичестве Хлудовой), что, в конце концов, женился на ней[53].

Неославизм как способ соединить Россию с Великобританией, оторвав её от Австро-Венгрии и Германии, нашел мощную поддержку и на страницах газеты Рябушинского. Его пропагандистом стал ведущий публицист «Утра России» Т. Ардов (В.Г. Тардов). Он постоянно указывал читателям на близость «страшного столкновения славянства с чудовищем германизма». Ещё осенью 1911 г. «Утро России» опубликовало статью «Близость большой войны» с подзаголовком «неизбежность войны России с Германией»[54]. В июне 1913 г. газета призывала Россию и Францию «лихорадочно» готовиться к военному столкновению с Германией, поскольку «общеевропейская война стала исторической необходимостью»[55]. Когда указанные пророчества сбылись, Т. Ардов (в номере от 25 июля 1914 г.) с гордостью напомнил читателям о своих «гимнах» войне[56].

Впрочем, Ардов был не автором, а лишь транслятором этих идей. Идеологическое направление «Утра России» определял П.Б. Струве. П.П. Рябушинский постоянно советовался с ним по вопросам политического курса газеты и составу её сотрудников[57]. Именно Струве сконструировал для братьев Рябушинских неославистскую платформу на основе своей концепции «Великой России».

Статья под таким названием была опубликована Струве в журнале «Русская мысль» (№ 1 за 1908 год). Заметное влияние на её содержание оказали идеи Крамаржа о роли России в славянском мире и необходимости для неё примириться с поляками для подъёма своего престижа среди славян.

Великая Россия, как славянская держава, должна была, согласно Струве, направить все силы для достижения экономического и политического господства в бассейне Черного моря. Это подразумевало, во-первых, отказ от строительства «ни для чего не нужного линейного флота, предназначенного для Балтийского моря и Тихого океана» (и внушавшего большие опасения Великобритании); во-вторых – прекращение активности на дальневосточном и азиатском направлениях, где русские интересы постоянно сталкивались с английскими. Зато на Ближнем Востоке (включая Балканский полуостров), уверял Струве «мы будем иметь великолепную защиту в союзе с Францией и в соглашении с Англией, которое в случае необходимости может быть соответствующим образом расширено и углублено». Ибо, как писал кадетский публицист, «реальная политика утверждения русского могущества на Черном море неразрывно связана с прочным англо-русским соглашением, которое для нас не менее важно, чем франко-русский союз»[58].

При этом Струве ни словом не обмолвился о Мюрцштегских договоренностях, которые ещё существовали на момент написания статьи и обеспечивали России совместное с Австро-Венгрией доминирование на Балканах. Впрочем, это неудивительно, ведь Австро-Венгрия и Германия рассматривались Струве как основные противники России. В своей статье он пугал читателей тем, что «на западной границе может назреть для нас великая беда» и намекал на интерес Германии к российской Прибалтике[59].

Эти идеи, усиленные изрядной порцией «здорового милитаризма» были развиты в двухтомнике «Великая Россия. Сборник статей по военным и общественным вопросам»[60]. Книга была издана в 1911–1912 гг. В.П. Рябушинским, а её идейным вдохновителем стал П.Б. Струве[61].

Рябушинские поддерживали деньгами и другие начинания Струве. П.П. Рябушинский, по выражению М.Н. Покровского, «был наиболее щедрым снабжателем кадет»[62]. Известно, например, что в конце 1910 г. он перевел на имя П.Б. Струве 1000 рублей в качестве подписной платы на редактируемый им журнал «Русская мысль»[63]. На средства В.П. Рябушинского в 1913 г. был издан труд П.Б. Струве «Хозяйство и цена»[64].

Московских кадетов «субсидировал» и тесно связанный с Рябушин-скими лидер группы «молодых» гласных-предпринимателей Московской городской думы, председатель правления Московского купеческого общества взаимного кредита Алексей Семенович Вишняков[65]. Кроме того члены кадетской партии (А.А. Мануйлов, Ф.Ф. Кокошкин, П.И. Новгородцев, С.А. Муромцев) преподавали в основанном им Московском коммерческом институте[66]. Компаньон А.С. Вишнякова, А.И. Шамшин, выдвигался московскими кадетами на выборах в I и II Государственные думы кандидатом в выборщики[67].

Как спонсоры московских кадетов известны и Морозовы. Варвара Алексеевна Морозова (урожденная Хлудова), жена Абрама Абрамовича Морозова, овдовев, жила в гражданском браке с профессором Московского университета В.М. Соболевским, редактором-издателем газеты «Русские ведомости», где часто печатались публицисты партии Народной Свободы. В особняке Морозовой на Воздвиженке («Португальский замок») проходили собрания редакции «Русских ведомостей», на которых бывали многие профессора Московского университета, земские и городские деятели, как правило, принадлежавшие к кадетской партии. На музыкально-литературных вечерах у Морозовой присутствовал весь цвет московской либеральной интеллигенции. В мае 1905 г. здесь прошёл учредительный съезд Союза Союзов[68].

В.А. Морозова открыто спонсировала конституционных демократов[69]. Кроме того она финансировала Пречистенские рабочие курсы и Общество народных университетов, с которыми активно сотрудничали преподаватели-кадеты[70].

Невестка В.А. Морозовой, Маргарита Кирилловна (урожденная Мамонтова), вдова Морозова-«Джентльмена», тоже давала деньги конституционным демократам[71]. В её особняке на Смоленском бульваре собирался философский кружок, где часто бывал член правления акционерного общества Серпуховской бумагопрядильни С.В. Лурье, ставший посредником между московскими текстильными фабрикантами и кадетами[72]. Лурье писал на исторические темы, увлекался философией и искусством и входил в состав редакций «Русских ведомостей», «Русской мысли» и «Московского еженедельника».

Отметим, что во всех трех вышеназванных органах много печатался С.А. Котляревский, член ЦК партии Народной Свободы и главный кадетский идеолог русско-английского сближения. Его единомышленник П.Б. Струве редактировал «Русскую мысль» и принимал деятельное участие в издании «Московского еженедельника», пайщицей которого являлась М.К. Морозова. В число пайщиков этого журнала входил и уже упомянутый А.С. Вишняков[73].

Впрочем, московские текстильные фабриканты давали деньги не только кадетам. Савва Морозов щедро финансировал большевиков[74]. Племянник А.В. Морозова, фабрикант Н.П. Шмит, средствами своего дяди оплачивал покупку оружия для рабочих во время вооруженного восстания в Москве в декабре 1905 года[75]. Маргарита Кирилловна Морозова в 1905 г. устраивала «тэт-а-тэты» не только с либералами, но и с меньшевиками и эсерами[76]. П.П. Рябушинский и А.И. Коновалов приглашали в свои особняки, наряду с кадетами, прогрессистов, левых октябристов, большевиков, меньшевиков, эсеров[77].

Таким образом, кадеты не были единственными клиентами московской текстильной буржуазии. По мнению американского исследователя Дж. Л. Веста взгляды Рябушинского и их соратников, в частности Морозова, были во многом определены их связью со старообрядчеством[78]. Никонианство для них представлялось главным злом. Оно же было неразрывно связано с царским режимом. Падение самодержавия означало бы конец никонианства[79]. Поэтому Рябушинские и Морозовы готовы были поддерживать любые оппозиционные силы. В том числе и кадетов. Но не только их.

К тому же то, что П.П. Рябушинский, А.С. Вишняков, В. А. и М.К. Морозовы оказывали финансовую помощь конституционным демократам, не означало, что московская организация партии Народной Свободы являлась политическим орудием своих спонсоров. Иначе московским фабрикантам не пришлось бы вступать в Союз 17 октября или создавать собственные политические структуры типа Умеренно-прогрессивной партии.

Если политическая часть программы партии Народной Свободы носила либеральный характер, то социально-экономическая часть, в большей степени, имела социалистическую окраску народнического толка. В соответствии с народническими установками кадеты враждебно относились к русской промышленности, как к искусственному порождению политики царского правительства[80]. Естественно, что российская буржуазия не считала, что партия Народной Свободы отражает её интересы и критиковала кадетов за пренебрежительное отношение к отечественной промышленности. В свою очередь и они, как правило, находились на антибуржуазных позициях и выступали против гласного, политически оформленного сотрудничества с лидерами и организациями предпринимательского сообщества. Симпатии кадетов к забастовочному движению, заявления их лидеров о том, что КДП «никогда не будет стоять на страже» «узких классовых интересов» промышленников[81], устойчивая неприязнь кадетской прессы к буржуазии – всё это отталкивало от партии Народной Свободы политически активных предпринимателей.

Характерно, что глава Совета Азовско-Донского банка (спонсора петербургских кадетов) М.М. Федоров, вступивший было в КДП, через год вышел из неё, перейдя в партию Мирного Обновления. К мирнообновленцам примкнул и П.П. Рябушинский. До этого он побывал в Союзе 17 октября, а вот в партию кадетов никогда не входил[82].

Проведенное мною исследование политических симпатий московской буржуазии показало, что крупное купечество, широко внедрявшее передовые технологии, выпускавшее качественную продукцию, активно работавшее в представительных предпринимательских организациях, т. е. олицетворявшее буржуазию как класс, в 1906–1907 гг. отдавало явное предпочтение октябристам[83]. Кадеты же никак не пытались исправить эту ситуацию.

Исключение в этом отношении среди них составлял только П.Б. Струве. Осенью 1908 г. он стал вдохновителем так называемых «экономических собеседований», проходивших сначала в особняке А.И. Коновалова, ас 1909 г. – у П.П. Рябушинского[84]. Кроме П.Б.Струве кадетскую интеллигенцию на встречах у Коновалова и Рябушинского представляли С.А.Котляревский (он играл роль председателя), П.И. Новгородцев, А.А. Мануйлов, А.К. Дживилегов, И.М. Гольдштейн, иногда Н.Н. Щепкин и А.И. Шингарёв. Струве надеялся, что, пообщавшись с деловыми людьми, его коллеги из московского учёного мира, а за ними и вся интеллигенция поймут: «производительный процесс есть не “хищничество”, а творчество самых основ культуры»[85].

Однако участники бесед с предпринимательской стороны (С.И. Четвериков, П.А. Бурышкин) в мемуарах сетовали, что цели эти собрания мало достигли, «общения между наукой и промышленностью не произошло». Говорили всегда одни и те же, почти всегда ограничиваясь «общими местами». И самое главное: эти собрания «не “выковывали” идеологию “класса производителей”»[86].

Предпринимателей раздражали книжный догматизм кадетских экономистов, их нежелание вникать в конкретные рыночные реалии[87]. Кадеты приветствовали проявления оппозиционности со стороны московской буржуазии, но сами не хотели сделать ни одного шага навстречу её интересам. В этой связи примечателен ход обсуждения на экономических собеседованиях 1912 г. вопроса о заключении нового русско-германского торгового договора, призванного заменить конвенцию 1904 года. Если кадеты хотели понижения германских пошлин на русский хлеб, то промышленникам казалось необходимым увеличить обложение немецких товаров. Однако было понятно, что Германия не пойдёт на односторонние уступки по обоим направлениям. Следовательно, придётся поступиться либо интересами сельскохозяйственного экспорта, либо промышленности. Конституционные демократы предпочли пренебречь выгодами промышленности. А.И. Шингарёв заявил в Государственной думе: вновь «наше сельское хозяйство под иго Германии мы не отдадим»[88].

П.П. Рябушинский попытался было переубедить кадетов. Он говорил, что индустриализация России обеспечит российскому земледелию внутренний рынок сбыта, избавив его от зависимости по отношению к германским потребителям. Но для быстрого развития отечественной промышленности необходимо защитить её от конкуренции немецких товаров высокими таможенными пошлинами. Однако кадеты не приняли его аргументов. С возражениями выступил А.А. Мануйлов, полагавший, что быстрота и результаты индустриализации «величины гадательные» и исходить из них при заключении договора преждевременно[89].

Дискуссия вокруг проекта русско-германского торгового договора зримо показывает, что московских кадетов и кружок Рябушинского сближало отнюдь не отстаивание общих экономических интересов. Но и в отношении перспектив внутреннего развития России московские либеральные фабриканты и конституционные демократы являлись попутчиками, а не единомышленниками, почему и были членами разных партий. Единственное, что их действительно объединяло – это симпатия к Англии и антипатия к Германии.

Однако они были далеко не единственными англофилами в России. Вдумчивый исследователь внутриполитической борьбы в России по вопросам внешней политики И.В. Бестужев не ограничивал число сторонников ориентации на Антанту только либералами. Он показал, что все «буржуазно-помещичьи» группировки – от кадетов до умеренно-правых – ратовали за необходимость сближения с Англией[90]. Причем сторонники этого курса имелись также среди деятелей культуры, военных и представителей правящей элиты. В состав Англо-русского литературного общества, поставившего своей целью добиться дружбы Великобритании и России, среди прочих входили: министр императорского двора В.Б. Фредерикс, члены Государственного совета адмирал Н.М. Чихачев и С.А. Мордвинов, юрист А.Ф. Кони, председатель Государственной думы и член ЦК Союза 17 октября Н.А. Хомяков, великий князь Георгий Александрович[91].

Симпатии к Англии соединяли членов партии Народной Свободы с представителями той части российской элиты, которая разделяла их стремление к сближению России и Великобритании. Однако дружба Англией вначале XX в. автоматически означала вражду с Германией, ибо две эти державы тогда являлись главными геополитическими соперницами. Отношение российской либеральной контрэлиты к англо-германскому противоборству будет рассмотрено далее.

1.2 Партия народной свободы и роль России в англо-германском противоборстве накануне Первой мировой войны (1908–1914 гг.)

Основным фактором, определявшим развитие международных отношений в начале XX в. являлась мировая конкуренция Англии и Германии[92]. Николай II стремился удержать Россию в стороне от этого глобального противостояния, одновременно дистанцируясь и от Германии, и от Англии[93]. За проведение такого курса, по мнению И.В. Бестужева, скрупулезно исследовавшего борьбу в России по вопросам внешней политики, ратовало и большинство министров. Среди них: П.А. Столыпин, В.Н. Коковцов, В.Н. Ламздорф, А.П. Извольский. За некоторое сближение с Англией выступали военный министр А.Ф. Редигер и министр торговли и промышленности В.И. Тимирязев. С.Ю. Витте являлся приверженцем антианглийского «континентального» союза России, Франции и Германии. К сторонникам ориентации на Германию Бестужев отнес А.В. Кривошеина, П.Х. Шванебаха, И.Л. Горемыкина, П.Н. Дурново[94].

Что касается кадетов, то, по мнению, И.В. Бестужева они, исходя из своих идеологических симпатий (к либеральным режимам Англии и Франции) и антипатий (к консервативной Германии) ратовали «за прямой союз с Англией и решительную борьбу с Германией»[95]. В указанном русле лежат оценки американской исследовательницы Мелиссы Стокдэйл. По её мнению кадеты безоговорочно одобрили курс на войну в единении со странами Антанты, борясь за демократическое будущее России после победы[96]. С этой точкой зрения солидарна И.В. Алексеева. Идейная близость – вот, что по её определению вызывало тяготение русской либеральной оппозиции к «передовым демократиям Запада»[97].

Однако в историографии распространено и другое воззрение. Ряд историков видит внешнеполитическим приоритетом кадетов общенациональные интересы. В такой интерпретации позиция КДП в основном совпадает с линией, проводимой государством (в лице царского правительства). Так М.И. Гришина (вслед за В.И. Лениным) однозначно указала, что в области иностранной политики кадеты являлись «правительственной партией»[98]. С точки зрения П.Н. Ефремова линия кадетов также совпадала «с линией официальной дипломатии». Они, как и правящая верхушка, стремились к тому, чтобы Россия получила контроль над черноморскими проливами, но (в отличие от националистов и октябристов) не обвиняли российское министерство иностранных дел в излишней осторожности и уступчивости в балканских делах[99].

Кроме того, кадетское руководство, подобно царскому МИДу, считало необходимым соблюдать известный баланс в отношениях с Англией и Германией. И хотя для конституционных демократов внешнеполитическая ориентация на Англию была доминирующей, однако они выступали против того, чтобы России шла «на буксире» той или другой державы[100]. «Сверяя обеспеченность внешней политики России ее членством в Антанте, – писала И.Е. Воронкова, – кадеты приходили к выводу о том, что задачам государства на мировой арене более соответствует политика балансирования в системе европейских блоков, включающая в себя три элемента: максимальное использование ресурсов Антанты, позиция равного диалога с державами противоположной группы, тактика лавирования, сообразно с собственными целями, между Антантой и Тройственным союзом»[101]. Таким образом, свои идеологические пристрастия (включая симпатии к Франции с Англией и неприятие союза с Германией), конституционные демократы отстаивали только до тех пор, пока они не вступали в противоречие с национальными интересами[102]. «Общенациональные, общегосударственные интересы в независимости от обстановки они ставили превыше любых других – классовых, партийных», – утверждал В.А. Кустов[103].

Впрочем, по вопросу о том, как конституционные демократы понимали национальные интересы России в контексте международной политики, между историками нет единства. Н.Г. Думова, опираясь на высказывания Струве, считала, что позицию кадетов определяло стремление к росту внешнего могущества государства[104]. Для В.В. Шелохаева именно Струве в «наиболее концентрированном виде» изложил основное содержание внешнеполитической доктрины русского либерализма[105]. Однако автор фундаментальной биографии Струве, Ричард Пайпс, показал, что его герой по ряду принципиальных вопросов, включая отношение к государству и его задачам, в кадетской партии зачастую оставался в одиночестве. И хотя «Русская мысль», которую редактировал Струве, «воспринималась в качестве кадетской трибуны, фактические отношения редакции с руководством конституционных демократов всегда были довольно прохладными, а временами и откровенно враждебными»[106].

Это относится и к проблемам внешней политики. С точки зрения Ш. Галая в этой сфере мнение Струве не отражало линию кадетской партии: в рядах КДП тот один «выступал в защиту активной политики на Балканах и приветствовал возможность войны в Европе». Даже товарищи Струве по правому крылу партии и те весной 1914 г. с ним разошлись, – писал Галай[107]. Для конституционных демократов как партии было характерно неприятие политической и экономической экспансии, – утверждает С.И. Шабанов[108]. Между тем, по Пайпсу, Струве наоборот полагал, что бассейн Черного моря и Балканы представляют для России «естественные и законные векторы империалистической экспансии»[109].

Под эту теорию редактор «Русской мысли» подводил экономический базис и призывал интеллигенцию шагнуть навстречу буржуазии. Однако эти взгляды оказались чужды большинству кадетов[110]. Именно понимание «несовпадения нужд России с узкими частными интересами промышленников и торговцев» обусловило, как считал Галай, склонность кадетов к миру и их оппозицию «любой политике, влекущей за собой общеевропейскую войну»[111]. При этом В.С. Дякин особо отмечал пацифизм кадетской интеллигенции и её связи с международным «Обществом мира»[112].

Таким образом, одни историки рисуют кадетов «империалистами», другие «пацифистами». Как совместить эти противоположные характеристики? На мой взгляд, здесь возможны два варианта. Либо кадеты были всегда едины в оценках желательной внешней политики страны, но с течением времени позиция партии превратилась из «пацифистской» в «империалистическую». Так, например, считает И.Е. Воронкова. По её мнению «кадеты некоторое время являлись активными пропагандистами пацифистских идей, однако Балканские войны 1912–1913 гг. заставили их отказаться от “великой иллюзии” и вернуться на почву практических размышлений о способах и путях обеспечения национально-государственных интересов и безопасности»[113]. Другой вариант: подобно тому, как по отношению к вопросам внутренней политики КДП разделялась на «правых» (П.Б. Струве, В.А. Маклаков, М.В. Челноков), «левых» (Н.В. Некрасов, М.Л. Мандельштам) и центр (во главе с П.Н. Милюковым)[114], внутри партии Народной Свободы существовали «пацифистское» и «империалистическое» течения. Так В.А. Кустов, хотя и считал, что в отстаивании великодержавных интересов России представители сложившихся течений кадетской партии были едины, все же выделял в ней умеренное крыло в лице Милюкова и сторонников «более активной внешней политики», ориентировавшихся на П.Б. Струве и С.А. Котляревского[115].

Для ответа на вопрос, какой из названных подходов позволяет адекватно реконструировать прошлое, рассмотрим отношение конституционных демократов к балканской политике русского правительства, поскольку именно на Балканах был завязан основной узел международных, в том числе англо-германских противоречий, приведших к Первой мировой войне.

Камнем преткновения в отношениях между Великобританией и Германией был вопрос о строительстве Багдадской железной дороги по территории Османской империи.

Традиционно в этой стране было сильно влияние Англии. Но с 1880-х гг. там начинают очень активно действовать немцы. В 1888 г. финансовая группа «Немецкого банка» получила концессию на Анатолийскую железную дорогу. Тогда же «Немецкий банк» совместно с «Венским банковым союзом» скупил контрольный пакет акций «Общества восточных железных дорог», владевшего железными дорогами Балканского полуострова. Таким образом, линия Вена – Белград – Ниш – София – Константинополь оказалась под немецким контролем[116].

Недовольный поворотом Абдул-Хамида II в сторону Германии, Лондон в 1890-е гг. начал проводить политику, направленную на распад (или децентрализацию) Османской империи, оказывая поддержку национально-освободительному движению угнетенных народов Турции[117]. Это усилило прогерманскую ориентацию султана и сделало связи Османской империи с Германией ещё боле тесными. Немецкие предприниматели активно включились в борьбу за концессию на Багдадскую железную дорогу, а в Австро-Венгрии возник проект железнодорожного пути Сараево – Косовская Митровица, соединявший Берлин и Вену с Салониками[118].

В случае осуществления этих замыслов Германская империя получала выход к берегам Персидского залива и Эгейского моря. Между тем англичане стремились любой ценой сохранить своё преобладание на Ближнем Востоке, и прокладка указанных железных дорог сильно задевала их интересы. В Лондоне опасались, что в этот регион устремится поток немецких товаров, вытесняя английскую продукцию, а германские войска смогут угрожать как Суэцкому каналу, так и Индии[119]. Кроме того сооружение Митровицкой и Багдадской железных дорог грозило убытками британским транспортным компаниям, тесно связанным с английской политической элитой[120].

Неудивительно, что англичане всячески мешали получению немцами концессии на Багдадскую магистраль[121]. Но их усилия не увенчались успехом. Что касается замысла австрийцев создать путь из Берлина и Вены в Салоники через Македонию (принадлежавшую Турции), то эта территория Османской империи в начале XX в. превратилась в очаг постоянной напряженности, постоянно накаляемый Великобританией. Английские агенты целенаправленно дестабилизировали положение в балканских вилайетах Османской империи[122].

Тем не менее, австрийцы не оставляли попыток получить прямой безопасный выход по железной дороге в Салоники. Они намеревались проложить маршрут в обход враждебной Сербии (через Боснию и Герцеговину и, далее, по турецкой территории). 15 января 1908 г. Эренталь объявил в парламенте о соглашении с Османской империей по поводу постройки железной дороги от границ Боснии (станция Увац) через Новобазарский санджак до станции Митровица, где начинались турецкие железные дороги на Салоники[123].

Известие об австро-турецкой железнодорожной сделке вызвала бурную реакцию и в Европе, и в России. Началась настоящая война между прессой Франции, России, Англии с одной стороны и австро-германской печатью – с другой. Январь 1908 г. явился точкой отсчета тех газетных перебранок, которые сопровождали далее международные отношения вплоть до начала Первой мировой войны и подготовили к ней европейское общественное мнение. Именно с этой даты Россия начала свой путь к Первой мировой войне.

В процессе газетной полемики вокруг австро-турецкой железнодорожной сделки у кадетов впервые обозначились два разных подхода к внешней политике России. Первый из них («прагматичный»), по сути, в единственном числе олицетворял П.Н. Милюков, отстаивавший его в «Речи». Вторую точку зрения, характерную для большинства партии, представляли «Русские ведомости». Здесь симпатии к Великобритании и, соответственно, враждебность к Германии были выражены в более концентрированной форме. Милюков настаивал на том, чтобы «твердость ни на минуту не переходила в заносчивость и защита интересов не служила оправданием для политики авантюр». С этой точки зрения, продолжал автор «шум, поднятый около речи бар. Эренталя, нам представляется опасной игрой»[124]. Зато в «Русских ведомостях» и журнале «Русская мысль» полностью господствовали антиавстрийские настроения, проводником которых являлся С.А. Котляревский. Он в славянофильском духе критиковал действия российского МИДа, по мнению публициста постоянно предоставлявшего Австрии карт-бланш на Балканах.

Впрочем, и Милюков, и его оппоненты были едины в том, что в этом регионе необходимо действовать солидарно с Англией. К этому весной 1908 г. стало склоняться и российское руководство. Почувствовав это, австрийцы подписали военную конвенцию с Турцией, к которой присоединилась и Германия. Одновременно султан признал исключительные преимущества Австро-Венгрии в Косовском и Салоникском вилайетах[125]. Это представляло серьезную угрозу для английских интересов на Ближнем Востоке. Британские правящие круги уже давно стремились сбросить Абдул-Хамида II, считая его прогерманскую ориентацию опасной для своих интересов[126]. Поэтому в Лондоне с радостью восприняли известие о младотурецкой революции (июль 1908)[127].

Начавшаяся революция резко обострила положение на Балканах. Младотурки вполне могли поставить вопрос о статусе Боснии и Герцеговины. Для Австрии возникла опасность не только расстаться с намерением присоединить эту давно оккупированную ей провинцию, но и оказаться вынужденной вывести из неё свои войска. Поэтому Австро-Венгрия решила объявить об аннексии Боснии и Герцеговины. Извольский обещал своему австрийскому коллеге Эренталю, что Россия одобрит это решение Вены, в обмен на поддержку Австро-Венгрией открытия черноморских проливов для русских военных судов[128].

Сделка Извольского и Эренталя была обговорена в начале сентября 1908 г. и получила одобрение Николая II. Извольскому удалось добиться согласия на открытие проливов для русских военных судов не только от Эренталя, но и от итальянского министра иностранных дел Титтони, а также германского министра Шёна. Оставалось получить одобрение только в Париже и Лондоне.

Пока Извольский объезжал европейские столицы, против аннексии Боснии и Герцеговины началась мощная компания в русской прессе. Следует сказать, что во время Боснийского кризиса расхождения Милюкова с публицистами из «Русской мысли» и «Русских ведомостей» не были так заметны как в феврале – марте 1908 года. Если отдельные печатные выступления председателя думской фракции кадетов, сделанные им в начале года, дают основания считать его сторонником лавирования между Германией и Англией, то осенью же 1908 г. он, подобных высказываний не допускал. В период Боснийского кризиса Милюков, как и Струве с Котляревским, считал необходимой борьбу с австро-германской экспансией на Балканах. Именно это являлось приоритетом, а отнюдь не отстаивание «великодержавных интересов России», как иногда указывается в историографии[129].

Названные интересы в рассматриваемый период требовали изменения режима проливов Босфор и Дарданеллы, с тем, чтобы русский Черноморский флот мог выйти на океанские просторы. К этой цели стремился Николай II[130]. На решение поставленной им задачи была направлена политика министра иностранных дел А.П. Извольского, стремившегося получить в виде возмещения за аннексию австрийцами Боснии и Герцеговины открытие черноморских проливов. Но кадеты выступили категорически против подобной компенсации. «Русские ведомости» ещё 24 сентября 1908 г. заявили, что «Русский народ может гордиться тем, что не преследует эгоистических интересов на Балканах». Активная позиция кадетских публицистов стала одним из факторов, заставивших министра отказаться от затрагивания названной темы в своем выступлении в Государственной думе 12 декабря 1908 года. За это министр удостоился одобрения со стороны конституционных демократов. Во время обсуждения речи Извольского в Государственной думе, П.Н. Милюков заявил: «Я очень рад, что мы не ищем компенсации в проливах»[131]. С.А. Котляревский в передовице «Русских ведомостей», посвященной выступлению министра иностранных дел в Государственной думе писал, что «можно только приветствовать указание на бескорыстный характер русской ближневосточной политики, – это указание было нелишним после того, как всплыла злополучная мысль о компенсации и об открытии проливов»[132].

Объяснить подобную позицию кадетов можно только тем, что постановка вопроса об открытии черноморских проливов для русских военных судов, да ещё при поддержке Австро-Венгрии и Германии, могла бы привести к ухудшению отношению отношений между Россией и Великобританией при сближении Петербурга с Берлином и Веной. Это противоречило идеологическим приоритетам партии Народной Свободы. Таким образом, в данном случае партийные пристрастия для конституционных демократов оказались важнее, чем «великодержавные интересы».

То же самое произошло и при определении позиции партии Народной Свободы по проблеме австрийских компенсаций в пользу Сербии и Черногории.

Вопрос о компенсациях был поднят сербским правительством вскоре после аннексии Боснии и Герцеговины[133]. Сербия начала добиваться передачи ей и Черногории юго-восточной части указанных провинций, лежащей за рекой Дриной. Эта полоса земли, на которой находилась станция Увац (от неё австрийцы, как мы помним, собирались строить железную дорогу до Митровицы) должна была полностью отделить остающуюся у Австро-Венгрии часть Боснии и Герцеговины от территории Ново-Базарского санджака Османской империи. Таким образом, Австро-Венгрия и Германия, по сути, лишались возможности получить железнодорожный путь к Салоникам. Естественно для Вены и Берлина этот вариант был неприемлем.

Франция, которая в данный момент не хотела ссориться с немцами и австрийцами, не поддержала идею территориальных компенсаций Сербии и Черногории[134]. Для российского МИДа ставить вопрос о территориальных компенсациях за австрийский счет тоже было нежелательно. Это вело к обострению отношений с Веной и Берлином и лишало Петербург надежды на поддержку Австро-Венгрии и Германии в вопросе о проливах. Поэтому Извольский предлагал пообещать Сербии и Черногории в будущем приращение за счет части Ново-Базарского санджака (т. е. Турции). Николай II считал возможным оставить сербские и черногорские территориальные претензии вообще без удовлетворения, если это приблизит Россию к нужному ей изменению режима черноморских проливов[135]. Даже в самой Сербии не было единства по поводу того, следует ли менять гористый коридор вдоль Дрины на признание аннексии Боснии и Герцеговины[136].

Страной, которая больше всех выигрывала от перехода Задринья к Сербии и Черногории была Англия, поскольку она тем самым, решала проблему недопущения выхода австрийской железной дороги к Салоникам. Именно поэтому британская «Daily Telegraph» утверждала, что в требовании передать Сербии полосу земли между Дриной и Ново-Базарским санджаком «нет ничего неразумного» и «если Австро-Венгрия откажет сербам в этом требовании, то станет очевидно, что её цель составляет Эгейское море»[137]. Характерно, что это мнение английской газеты было без каких-либо возражений приведено в «Русских ведомостях».

Такую же позицию заняла и «Речь». 15 октября 1908 г. (вопреки линии российского МИДа) она предлагала дать компенсацию Сербии и Черногории не из турецкого Ново-Базарского санджака («Так как всем фронтом Балканы обращаются теперь против Австрии, то Турцию необходимо иметь не в качестве врага, а в качестве союзника»), а за счет южной части Боснии и Герцеговины[138]. Эту же мысль «Речь» настойчиво проводила в публикациях от 30 ноября и 5 декабря 1908 года. Следует отметить, что находившийся в Петербурге сербский общественный деятель Иван С. Шайкович, подверг критике эти выступления кадетской газеты, находя ценность Задринья в качестве компенсации за аннексию Боснии и Герцеговины ничтожной[139]. Несмотря на это П.Н. Милюков, выступая 12 декабря в Государственной думе, вновь выступал за необходимость отрезать от Боснии и Герцеговины «кусочек земли, который свяжет Черногорию с Сербией»[140]. Ещё одним видом компенсации по его мысли должно были стать международные гарантии политической автономии Боснии и Герцеговины[141].

Отметим, что те требования, которые председатель кадетской фракции советовал предъявить Вене, должны были сорвать всякую возможность российско-австрийской договоренности. Давление в этом направлении на российский МИД со стороны конституционно-демократической фракции и близкой к кадетам прессы сыграли не последнюю роль в том, что двусторонние переговоры между Австро-Венгрией и Россией по этому вопросу не состоялись.

В результате произошла эскалация конфликта. Дело шло к войне, которую предотвратило только личное вмешательство Николая II. Стремясь предотвратить общеевропейскую катастрофу, русский посол в Берлине К.И. Остен-Сакен и Извольский приняли посредничество германского канцлера Б. Бюлова. В итоге Россия согласилась признать аннексию Боснии и Герцеговины. Причем сделала это без консультации с Англией и Францией, сорвав сложную дипломатическую комбинацию Лондона, взявшего на себя роль посредника между Австро-Венгрией и Сербией. За это кадеты подвергли Извольского самым резким нападкам[142]. «Россия спешит признать аннексию раньше, чем это делает Англия и Франция!», – сетовал по названному поводу С.А. Котляревский в «Русских ведомостях»: «Англия остаётся единственной опорой славян Балканского полуострова против беспрепятственного, по видимому, отныне напора воинствующего пангерманизма»[143]. Сделанный Россией шаг навстречу Австро-Венгрии и Германии, выразившийся в согласии на аннексию Боснии и Герцеговины, кадетские публицисты назвали «дипломатической Цусимой», «тяжким ударом авторитету России», «унижением» и «национальным позором» страны[144].

Кадеты и в дальнейшем критиковали любые движения российского МИДа в сторону Берлина и Вены. Так в январе 1910 г. конституционные демократы крайне болезненно отреагировали на наметившуюся возможность сближения России с Австро-Венгрией и Германией[145]. Осенью того же года, во время переговоров нового министра иностранных дел С.Д. Сазонова в Потсдаме, «Речь» начала кампанию против соглашения с Берлином[146].

Потсдамская встреча имела своим результатом согласие России на постройку немцами ветки от Багдадской железной дороги в Северную Персию. Англичане увидели здесь серьезную угрозу для своих интересов. По сути, Россия поддержала германский проект Багдадской магистрали. В главном вопросе британо-немецкого противоборства Петербург оказался на стороне Берлина. Это дало основание П.Н. Милюкову заявить

с трибуны Государственной думы, что «потсдамское свидание знаменует собой коренной поворот в нашей внешней политике»[147]. Председатель конституционно-демократической фракции сетовал: «мы разочаровали наших друзей и союзников, оставив у них горькое чувство разочарования в возможности нашей дружеской поддержки»[148]. Особое сожаление у лидера кадетов вызывало то, что российские дипломаты «не сговорились с союзниками и друзьями и пожертвовали их интересами»[149].

Это ещё раз показывает, что в реальности ни о каком лавировании между Англией и Германией Милюков не помышлял. Наоборот, сего точки зрения все контакты между Россией и Германией должны были предварительно обговариваться с «друзьями и союзниками», интересы которых подлежали обязательному учету. Сам же Милюков четко осознавал, в чем именно состоят интересы Великобритании. «Англии нужно, чтобы выход багдадской линии в Персидский залив был в её руках», – объяснял он депутатам Государственной думы: «Войдя в одностороннее соглашении, мы затруднили положение Англии, что сейчас же вызвало повышение тона её дипломатии и усложнение предмета спора»[150].

Таким образом, идеологически мотивированная установка на союз с Англией, как и прежде, была для конституционных демократов основным приоритетом. И если линия российского МИДа противоречила позиции Лондона, то кадеты стремились изменить политику отечественных дипломатов в сторону, наиболее способствовавшую укреплению русско-британских связей. Эта тенденция отчетливо проявилась в отношении кадетов к «демаршу Чарыкова».

Поскольку любое изменение границ на Балканах было чревато общеевропейской войной, русское правительство и посол в Константинополе Н.В. Чарыков в 1909–1912 гг. стремились сохранить территориальную целостность Турции. Для этого русская дипломатия упорно конструировала союз балканских государств и Османской империи. В награду Н.В. Чарыков добивался от турок разрешения на проход русских военных судов через проливы Босфор и Дарданеллы.

Осенью 1911 г. Чарыков вручил великому визирю Саид-паше проект русско-турецкого соглашения, согласно которому османское правительство обязывалось не противиться плаванию русских военных судов через проливы. За это правительство России бралось принять меры к установлению добрососедских отношений между Османской империей и балканскими государствами на основе статус-кво. Французское правительство ответило согласием на русский проект, но сослалось на необходимость урегулировать этот вопрос с англичанами. Однако Лондон сорвал реализацию идеи Чарыкова. Британский министр иностранных дел Грэй заявил, что он не против открытия проливов, но только не для одной России. По сути это была форма отказа, поскольку принятие предложения Грэя лишь ухудшало для России существующий режим черноморских проливов[151].

Англичане желали интернационализации Босфора и Дарданелл, что угрожало безопасности черноморского побережья России. Что касается ситуации на Балканах в целом, то в Лондоне были заинтересованы в том, чтобы лишить Австро-Венгрию прямой границы с Османской империей, тем самым перерезав путь Берлин – Багдад и лишив австрийцев выхода к Салоникам. Для этого нужно было нарушить статус-кво на Балканском полуострове, отняв у Турции Македонию. Сделать это могли только балканские государства, напав на Турцию. Следовательно, попытки Чарыкова сблизить славянские страны с Османской империей шли вразрез с британской стратегией.

В этой связи характерно, что кадеты раскритиковали план Чарыкова[152]. Нападкам подверглись обе его части – и идея славяно-турецкого соглашения на базе статус-кво, и стремление открыть для русского военного флота черноморские проливы. При этом Милюков, как отметил Д.Е. Новиков, выступил против самой постановки вопроса о свободном пропуске через проливы русских военных судов, мотивировав это неизбежным сопротивлением Англии и других держав[153].

Лидер кадетов считал, что даже если бы Россия добилась такого международно-признанного права, это не имело бы «особенно большого значения» без наличия территориальных анклавов в районе проливов с укреплениями на них[154]. Таким образом, Милюков отказывался от «синицы в руках» (пропуск русских военных судов через проливы), ради «журавля в небе» (Константинополь). Его оппоненты отвергали и «синицу», и «журавля», предпочитая им уже имеющееся благо: дружественные отношения с Англией. В этой связи «Русские ведомости» накануне Первой балканской войны откровенно писали: «Единственная ставка, из-за которой России мыслимо бы ещё было пускаться в столь азартную игру как внешняя война», «был бы Константинополь», «но стоит вспомнить, что мы в союзе с Англией и станет ясной невозможность даже помыслить о подобном призе»[155].

Отметим, что перед Первой балканской войной линия кадетов по-прежнему не совпадала с курсом российского МИДа. В то время как министр иностранных дел России Сазонов всячески старался сохранить мир на Балканах, «Речь» в сентябре 1912 г. предлагала прекратить опеку Османской империи и предоставить балканским государствам возможность решить свой конфликт с Турцией вооруженным путем[156].

Однако очень скоро в отношениях Милюкова и российского МИДа произошёл перелом. Он наступил после поездки кадетского лидера на Балканы. Туда его, как знатока хитросплетений балканской политики, имевшего давние связи в Болгарии, пригласил американский миллионер Чарльз Р. Крейн. Американец проявлял большой интерес к славянству. В конце XIX – начале XX вв. он почти каждый год бывал в России, заводя знакомства с местными оппозиционерами. В 1903 г. по его личному приглашению в США приехал П.Н. Милюков и прочёл курс лекций в Чикагском университете. Затем Милюков ещё дважды побывал в США (1904–1905 и 1907–1908 гг.) и каждый раз встречался со своим покровителем.

Милюков и Крейн встретились в Софии и вместе совершили путешествие по Болгарии. Оно имело неожиданный финал. В районе расположения болгарских войск Милюкова с фотоаппаратом в руках задержала полиция. Однако когда его личность была выяснена, как «друг Болгарии» П.Н. Милюков был отпущен и тепло (хотя и тайно) принят болгарским царем Фердинандом[157].

Монарх думал, что в России, как и в Болгарии, между правительством и оппозицией по вопросам внешней политики существует консенсус. Болгарский царь решил использовать российского депутата в качестве курьера для передачи конфиденциальной информации первым лицам Российской империи о переговорах между болгарами, сербами и греками по поводу войны с Турцией. На самом деле партию Народной Свободы и российскую власть разделяла политическая пропасть. В 1907 г. правые кадеты (П.Б. Струве, М.В. Челноков, С.Н. Булгаков, В.А. Маклаков) едва не подверглись партийному остракизму за тайные встречи со Столыпиным[158]. Но Милюков рискнул последовать их примеру. 4 октября 1912 г. оппозиционный депутат секретно беседовал с министром иностранных дел С.Д. Сазоновым.

Эта встреча стала судьбоносной. Знания и болгарские связи лидера кадетов могли быть очень полезны МИДу. С другой стороны сам Милюков чрезвычайно интересовался вопросами внешней политики. Теперь он получил шанс прикоснуться к выработке государственных решений по балканскому вопросу и не захотел его упускать. «Речь» умерила тон и начала поддерживать линию российского МИДа[159].

«Русские ведомости» наоборот, от отстаивания европейского мира перешли к глумлению над пацифизмом. В передовице от 19 сентября 1912 г. газета ещё призывала решить балканский конфликт дипломатическим путем, называя войну неоправданной. 22 сентября 1912 г. «Русские ведомости», продолжая ту же линию, писали, что спровоцированная балканскими неурядицами европейская война грозила бы человечеству неисчерпаемыми бедствиями. Но уже 27 сентября газета выражала понимание начавшей войну Черногории и готовой выступить следом Болгарии. На следующий день С.А. Котляревский в программной статье убеждал читателей, что европейская дипломатия не должна удерживать статус-кво на Балканах[160].

День ото дня тон газеты становился всё агрессивнее. «Русские ведомости» едко высмеяли лидера французского пацифизма Эстурнель де Констана, который в личном письме осудил начавшего войну короля Николая Черногорского. Нападкам подвергся и пацифизм как таковой. Корреспондент газеты Белоруссов (Белецкий) сделал вывод о том, что «плоды пасифизма» «все с червоточинкой», поскольку они выросли «на утрированном прямолинейном культе мира, придуманном доктринерами, но эксплуатируемом по временам политиками». Автор заявил: «Мир – прекрасная вещь, но и самые лучшие предметы надо потреблять в меру и благовременно», закончив свой материал приветствием войны балканских государств против Турции[161].

Таким образом, в октябре 1912 г. вновь обозначилось несовпадение взглядов П.Н. Милюкова (теперь солидарного с российским МИДом) и большинства партии по вопросам внешней политики.

Стержень вопроса был в том, что активная поддержка славян могла вовлечь Россию в войну. И Милюков, раздраженный нападками со всех сторон, заявил, что если его ещё раз позовут на мероприятие в поддержку славян, он пойдет, «но если там начнут науськивать на войну, он вступит в резкую борьбу». Однако другой член кадетского ЦК Н.А. Гредескул сказал, что «зарекаться от войны нельзя»[162]. Также было настроено Московское отделение ЦК, включившее в свою резолюцию от 22 октября пункт о том, что «не считает возможным поддерживать мнение, что следует, какой бы то ни было ценой избегать войны»[163].

Следует подчеркнуть, что в октябре 1912 г. из великих держав война была выгодна одной Англии. Великобритания фактически санкционировала Первую балканскую войну[164]. Россия, Германия, Австро-Венгрия и Франция наоборот занимали антивоенные позиции. Таким образом, в Европе возникла новая комбинация дипломатических интересов. Как отметил тогда Милюков, «Франция ближе к Германии в стремлении к сохранению мира, чем к Англии»[165]. И председатель кадетской фракции находил совершенно правильным намерение российского МИДа действовать на Балканах в пользу общеевропейской стабильности в строгом согласии с другими державами, включая Австрию[166].

Взгляды Милюкова на проблему Константинополя и проливов теперь также совпали с установками министра иностранных дел С.Д. Сазонова. В октябре 1912 г. особое беспокойство МИДа России вызывало быстрое продвижение болгар к Константинополю. Сазонов предложил европейским державам немедленно выступить посредниками в заключение мира, сохранив Константинополь и проливы за Турцией. Но у англичан имелся свой план. Они договорились с болгарами и сербами о превращении Константинополя в вольный город и нейтрализации проливов (открытии их для военных судов всех стран)[167]. Россию это категорически не устраивало. И Милюков на заседании ЦК 12 октября, повторяя аргументы русских дипломатов, заявил, что «стоит за необходимость для России проливов», но «вопрос о ликвидации Турции ещё не наступил». При этом, подчеркнул Милюков, «России трудно довольствоваться простой нейтрализацией проливов; для неё нужны и куски территории по берегам проливов»[168].

За солидарность с российским министерством иностранных дел председатель думской фракции кадетов подвергся резким нападкам своих товарищей по ЦК. В.И. Вернадский отметил, что линия Милюкова «по внешности близко подходит» к координации с политикой российского МИДа, «а этой опасной близости надо избегать». А.С. Изгоев призвал «усилить в партийных органах критику внешней политики правительства, усилить оппозиционные ноты». А.В. Тыркова язвительно намекала, что в повороте в позиции «Речи» сыграл свою роль личный фактор – приглашение Милюкова к министру иностранных дел С.Д. Сазонову. Председателю кадетской фракции пришлось оправдываться, говоря, что он ведёт свою линию помимо министерства иностранных дел, «совершенно самостоятельно», хотя и считает в данный момент политику Сазонова правильной[169].

Характерно, что, критикуя российский МИД, оппоненты Милюкова одновременно чутко прислушивались к мнению Лондона. Так, например, «Русские ведомости» сразу обратили внимание на заявление Ллойд Джорджа о том, что балканский конфликт будет «содействовать расширению свободы и улучшению управления»[170]. Не прошло и нескольких дней, как Ф.Ф. Кокошкин процитировал эти слова английского политика на заседании московского отделения ЦК КДП («Симпатии либеральных английских кругов на стороне славян, а Ллойд Джордж высказал пожелание, чтобы границы свободы и хорошего управления были расширены»[171]).

В ноябре 1912 г. позиция Великобритании изменилась и «Русские ведомости» не преминули отметить это в передовой статье («Ни Германия, ни Англия не хотят в настоящий момент войны»[172]). Зато к развязыванию общеевропейского конфликта в это время начала активно стремится Франция, генеральный штаб которой счел момент для войны самым подходящим. Париж стал требовать от России энергичной подготовки к военным действиям[173]. Официальный Петербург должен был обозначить поддержку своих французских партнеров. И П.Н. Милюков в унисон более активной политике российского МИДа напечатал в «Речи» воззвание «Поддержите наших друзей». (Под друзьями имелись в виду славяне). За это он подвергся упрекам на заседании ЦК КДП 7 ноября 1912 г. со стороны Н.А. Гредескула[174]. «Только сторонники политического авантюризма, какими бы мотивами они не руководствовались, могут с легким сердцем накликать войну», – считали теперь «Русские ведомости»[175].

Война, однако, не входила в планы ни политического руководства Российской империи, ни Милюкова. В результате, в конце ноября 1912 г., когда сербы вышли к Адриатическому морю, а Австро-Венгрия, поддержанная Германией, развернула военные приготовления против них и России, и Милюков, и его оппоненты внутри партии заняли сдержанную позицию. По донесению Л.К. Куманина от 27 ноября 1912 г. как П.Н. Милюков, так и В.А. Маклаков в кулуарах Государственной думы говорили о возможности разрешить австро-сербский и австро-русский конфликты мирным путём[176].

Из этих примеров видно, что отношение кадетов к внешнеполитическим инициативам Англии и Франции заметно отличалось. Это важно отметить, поскольку в историографии обычно считается, что кадеты воспринимали сближение России, как с Францией, так и с Англией в равной степени положительно. Однако это не так. Как справедливо отмечают А.В. Голубев и О.С. Поршнева, на «образ Франции в России, прежде всего в восприятии леволиберальных и демократических слоев, отрицательное влияние оказала финансовая поддержка, которую эта страна оказала царскому режиму для подавления революции 1905–1907 гг.»[177].

Французский посол М. Палеолог признавал: «либеральные партии никогда не могли нам простить того, что мы продлили существование царизма нашими финансовыми субсидиями»[178].

Неоднозначное отношение к русско-французскому союзу сохранялось у конституционных демократов с 1906 г. вплоть до начала Первой мировой войны. Причем в 1913–1914 гг. он начал восприниматься кадетской прессой скорее критически. В эти годы публицисты, ориентировавшиеся на партии Народной Свободы, чутко уловили симптомы потепления в отношениях Великобритании и Германии. Были внимательно оценены все шаги Лондона и Берлина навстречу друг другу (в том числе по вопросу строительства Багдадской железной дороги). Авторам «Речи» и «Русских ведомостей» стало казаться, что Великобритания стала прохладно относиться к укреплению военно-политических связей в рамках Антанты. Отсюда делался вывод о стремлении англичан остаться в стороне от возможного конфликта между континентальным державами[179]. Между тем опасность подобного столкновения с точки зрения публицистов ведущих кадетских газет нарастала пропорционально росту милитаризма во Франции и Германии. Следует особо отметить, что ответственность за это возлагалась на обе стороны, а русско-французский союз виделся фактором, поддерживающим милитаристские тенденции[180].

Нападки на Францию и союз с ней особенно усилились в кадетской прессе в мае– июне 1914 г. в связи с политическим кризисом в этой стране, вызванным вопросом об увеличении срока военной службы с двух до трех лет[181]. Критике за стремление угодить французским партнерам подвергся и руководитель российского МИДа С.Д. Сазонов. «Русские ведомости» писали: «никакое внимание к желаниям союзницы не может оправдать той игры с огнем, какой являются сейчас наши многие дипломатические ходы»[182]. (Газета имела в виду подогреваемые Францией и вызвавшие озлобление Германии и Австрии действия Сазонова по привлечению в лагерь Антанты Румынии). Русско-французским отношениям была посвящена концептуальная статья «Франция и Россия», печатавшаяся в трех номерах «Русских ведомостей»[183]. В ней указывалось, что франко-русский союз становится «все более и более орудием в руках таких двух сил, как французская плутократия и русская бюрократия»[184].

Союзу французских капиталистов и царского самодержавия, не отвечающему жизненным интересам французского народа и накладному и опасному для России в кадетской прессе противопоставлялась дружба русского и английского народов. Подобные настроения выплеснулись на страницы кадетских газет в начале июня 1914 г. в связи с визитом английской эскадры в Петербург. Дружба «иной раз может быть выгоднее союза», – писала «Речь» 10 июня, а «союз может оказаться во много раз тяжелее дружбы». Кадетская газета с осуждением писала, что Государственная дума готовится «положить на алтарь нашего формального союза с Францией тяжелую жертву: десятки, сотни и тысячи миллионов народных денег» (речь шла об увеличение ассигнований на оборонные нужды). «Куда могут нас увлечь наши формальные обязательства, мы решительно не знаем и не можем предусмотреть», – с тревогой писал автор передовицы в «Речи», – но «что простая дружба нас ни до чего худого не доведет, это становится ясным именно на примере нашего сближения с Англией». «Посещение могущественных британских сверхдредноутов говорит не о войне, а о мире», – утверждала кадетская газета, ибо нет «никаких разговоров о возможных военных действиях против кого-нибудь третьего». В этом контексте автор «Речи» всецело одобрял отказ англичан подписать военно-морскую конвенцию с Россией, в то время как о русско-французской морской оборонительной конвенции 1912 г. и французской газете высчитывавшей «сколько полков может усилившийся балтийский флот России освободить для действий на западной границе» газета писала с нескрываемым раздражением[185].

Новую волну подобных публикаций на страницах кадетской прессы вызвали события июля 1914 г.: резкое обострение международной обстановки после убийства эрцгерцога Франца-Фердинанда в Сараево и приезд в Петербург президента Пуанкаре.

Накануне визита французского президента «Речь», вспомнив о недавнем пребывании в России британских моряков, писала: «Наша столица готовится к встрече главы союзного с нами государства, после того как недавно ещё с таким радушием и истинно-славянской экспансивностью принимала у себя представителей дружественного народа» (курсив мой – Ф.С.). При этом автор публикации утверждал, что франко-русский союз обходится России слишком дорого «в смысле тех огромных жертв людьми и деньгами, которые несет русский крестьянин для выполнения обязательств, налагаемых французским союзом»[186]. Об этом же шла речь в передовице «Русских ведомостей». В ней назывались «лишними» и вызванными лишь военными обязательствами перед Францией расходы на строительство железных дорог, ведущих к западной границе России[187].

Французская печать агрессивна, она втягивает Россию в лишние военные расходы, а по сути, в войну – таков был лейтмотив передовой статьи газеты «Речь» от 8 июля. Зараженным угаром шовинизма союзникам-французам Милюков противопоставлял мудрых «английских друзей». 12 июля он обращал внимание читателей на то, что «английская печать уже даёт благоразумный совет – уступить»[188].

Подобные публикации «Речи» привели к тому, что тираж её номера от 13 июля был конфискован. Но председателя кадетской фракции это не остановило. 15 июля П.Н. Милюков продолжил свою антивоенную и антифранцузскую кампанию в статье «Французский национализм и вооружения». Там он изложил содержание книги Самба о необходимости для Франции отказаться от идеи реванша за поражение во франко-прусской войне 1870 года[189]. 16 июля редактор «Речи» заявил, что ни объявление Австро-Венгрией войны Сербии, ни даже занятие австрийцами Белграда ещё не является поводом для ввязывания России в войну. Даже после объявления мобилизации Милюков доказывал, что пока она не закончена, войну ещё можно предотвратить. Подобные публикации могли негативно сказаться на осуществлении призыва на службу солдат запаса. В итоге командующий Петербургским военным округом великий князь Николай Николаевич 18 июля 1914 г. издал приказ о закрытии газеты. Поэтому её номер от 20 июля не вышел[190].

«Русские ведомости» были более осторожны в суждениях. Однако и эта газета до 17 июля включительно занимала в целом антивоенную позицию. Но со дня мобилизации (18 июля) «Русские ведомости» приняли войну как данность.

Что касается кадетского руководства, то по вопросу об отношении к войне оно раскололось. С одной стороны, как это уже не раз бывало, находился П.Н. Милюков, с другой – московские кадеты и примыкавшие к ним публицисты из круга журнала «Русская мысль».

«Суровое осуждение» политики «Речи» привёз из Москвы Павел Д. Долгоруков, озвучивший его на заседание ЦК КДП 21 июля 1914 года.

А.В. Тыркова там же заявила, что обращение партии в связи с началом войны должно поставить крест на прежней линии «Речи». Первоначальный вариант обращения, написанный Милюковым, Тыркова и Струве назвали «слабым» и «бессодержательным» и настояли на его переделке. Милюков им уступил[191]. Однако согласие между ним и его оппонентами сразу не восстановилось. На заседании Московского отделения ЦК 24 июля вновь звучало недовольство «Речью», раздавались требования созыва конференции или съезда партии[192].

О единомыслии в кадетском руководстве можно говорить лишь после вступления в войну Великобритании. 24 июля 1914 г. «Речь» в передовой статье написала: «Англия, наконец, объявила Германии войну. Известие это, столь нетерпеливо ожидавшееся, принесло нам моральное удовлетворение и усилило нашу уверенность в благополучном исходе войны». По мнению «Русских ведомостей» теперь менялась и общая картина войны. Пока воюющими сторонами оставались Германия и Австро-Венгрия против России и Франции, это была война «за гегемонию в Европе». Теперь же на карту поставлены «не территориальные или торговые интересы отдельных государств, а самая возможность мирного существования государств, не преследующих никаких завоевательных планов, самые основы международно-правовой жизни Европы»[193].

Отныне война приобретала для кадетов высший смысл и моральное оправдание. Это свидетельствует, насколько большое значение для них имело сближение России с Великобританией. Именно оно для конституционных демократов являлось главным внешнеполитическим приоритетом. И если линия российского МИДа противоречила позиции Лондона, то кадеты стремились изменить политику отечественных дипломатов в сторону, наиболее способствовавшую укреплению русско-британских связей.

При этом конституционные демократы воспринимали Англию как единое целое. Для них не было принципиально важным либеральный или консервативный кабинет находится у власти в этой стране. Тем более что в вопросах внешней политики представители обеих партий в основном были солидарны. (Как отмечает Т.Н. Гелла британские либералы, как и консерваторы «находились под влиянием имперской пропаганды и сами принимали в ней непосредственное участие»)[194].

Англия – либеральная или консервативная в представлении кадетских лидеров являлась идеальной страной свободы. Поэтому многие из них имели репутацию англоманов и не стеснялись весьма эмоционально (как, например, член ЦК КДП Ф.Ф. Кокошкин) выражать свои чувства «любви и уважения великому народу, который в течение многих веков идёт впереди других народов по пути политического развития»[195].

Великобритания в концентрированном виде выражала тот идеал Европы, который являлся путеводным маяком для русских западников, традиции которых продолжали кадеты. Именно к этому маяку они и стремились. Однако, прокладывая свой маршрут, одни из их идеологов (П.Н. Милюков) действовали прагматично, а у других (П.Б. Струве, С.А. Котляревский) на первом месте находилась эмоциональная составляющая.

Глава 2

Борьба элит по вопросу о сепаратном мире с Германией в 1914–1915 гг.

2.1. Партия кадетов в борьбе против сепаратного мира между Россией и Германией (1914 – февраль 1917): судьба теории «двух заговоров» в отечественной историографии

Первым вопрос о степени вероятности заключения сепаратного мира между Россией и Германией до Февральской революции поставил М.Н. Покровский. В рамках марксистской методологии он разработал оригинальную концепцию истории России. В основу историософских построений Покровского легла созданная им теория о противостоянии «торгового» и «промышленного» капитала. При этом под «торговым» Покровский понимал капитал, специализировавшийся на торговле с заграницей, точнее на экспорте (преимущественно хлебном). Поэтому олицетворение торгового капитала по Покровскому – это не только купец, но и помещик. Политической надстройкой, обеспечивающей интересы того и другого (то есть «торгового капитала»), являлось, как думал Покровский, самодержавие. Что касается «промышленного капитала», то это предприниматель, ориентированный на внутренний рынок. Представительство политических интересов промышленного капитала по Покровскому «сосредотачивалось в партиях кадетов и прогрессистов»[196].

Торговый капитал приветствовал Первую мировую войну, поскольку был заинтересован в захвате черноморских проливов; промышленный капитал «в первые месяцы отнесся к войне довольно прохладно». Затем положение изменилось. Надежда на то, что война закончится в 3–4 месяца блестящей победой не оправдалась, экспорт хлеба остановился – «торговый капитал, чем дальше, тем больше начинал скучать и горько осуждать войну»: «Необходимость закончить войну, чтоб открыть, наконец, русскому хлебу вывоз за границу, сознавалась все сильнее и сильнее»[197]. Промышленный капитал наоборот, чем дальше, тем больше втягивался в войну, получая огромные прибыли. В войне, согласно точке зрения М.Н. Покровского, было заинтересовано и высшее офицерство. Поэтому «промышленный капитал в лице прогрессивного блока без труда нашёл себе союзников в рядах командного состава». «Этот командный состав был руками формального заговора, образовавшегося в это время около прогрессивного блока, а мозгом его была кадетская партия»[198].

В.П. Семенников, специально изучавший возможность заключения сепаратного мира между Россией и Германией, согласился с Покровским в том, что конфликт между «либеральной буржуазией» и самодержавием в 1915–1916 гг. был связан с вопросом о дальнейшем продолжении войны. «На этой, главным образом, почве империалистская буржуазия вступила в борьбу с правительством, которое, вместе с поддерживавшими его группами, явно становилось на пути, ведущие к сепаратному миру»[199]. Но анализ конкретного исторического материала заставил Семеникова указать на отдельные уязвимые места умозрительной схемы Покровского.

В.П. Семенников отметил, что очень влиятельные дворянско-помещичьи круги (фракции октябристов и прогрессивных националистов, вошедшие в Прогрессивный блок; большинство Государственного совета и Объединенного дворянства) вместо того, чтобы, согласно теории Покровского, бороться за прекращение войны, наоборот, видя, что политика России клонится к сепаратному миру, старались «подстегивать Романовых» к энергичной борьбе до победного конца[200]. Впрочем, объяснение этому явлению Семенников дал в духе Покровского: помещикам-«империалистам» война-де давала возможность нажиться на поставках для армии.

Правда Семенников признавал и наличие «помещиков-пацифистов». Но они, вопреки Покровскому выступали против войны не из-за прекращения экспорта хлеба, а потому что её продолжение угрожало революцией. Интересы этой группы «крупных аграриев» обслуживали черносотенцы и различные правые салоны (Римского-Корсакова, Штюрмера). Среди них присутствовало и прямое тяготение к Германии, основанное на принципе политической солидарности двух монархий. Правые, возглавляемые крупнейшими русскими аграриями, и были, согласно Семеникову, одной из двух социальных групп, на которых опирались стремящиеся к сепаратному миру Романовы[201].

Конструкция с алчными помещиками-империалистами, думающими только доходах, приносимых войной, и прозорливыми помещиками-пацифистами, которые могли позволить себе роскошь не увлекаться «временными наживами», дабы предотвратить революцию – самое противоречивое место в рассуждениях Семеникова. Здесь он проявляет непоследовательность, выходя за рамки своей (и других историков-марксистов 1920-х гг.) теории о прямой экономической обусловленности любых политических действий.

Впрочем, очень скоро автор возвращается к марксистскому экономическому детерминизму. Это происходит, когда автор рисует другую опору замысливших примирение с Германией Романовых. Согласно Семеникову её представляли банки связанные с советом съездов металлургической промышленности. Среди её главных действующих лиц Семенников называет И.П. Мануса, Д.Л. Рубинштейна, А.И. Путилова и А.Д. Протопопова. Пацифизм «металлургистов» Семенников объяснял тем, что для них выгоднее было производить рельсы и кровельное железо, нежели пушки и броню. Кроме того, эти банковские группы были связаны с германским капиталом, и через них он проявлял своё стремление к сепаратному миру[202].

Таким образом, в отличие от Покровского, В.П. Семенников считал, что промышленный капитал не был политически един. На одном его фланге находились фабриканты тяжелой индустрии и близкие к ним банкиры. Они тяготели к пацифизму и «крайней реакции». Им противостояла «империалистическая» буржуазия, среди которой видную роль играли представители текстильной промышленности. Этому слою промышленной буржуазии объективно служила партия кадетов.

Специально рассматривать её деятельность Семенников не стал. Но он сделал важный вывод, касающийся целей кадетского руководства: главным мотивом, которым руководились оппозиционные парламентские круги, было желание довести войну до победного конца в согласии с союзниками. Те же, боясь заключения сепаратного мира, были не против того, чтобы в России произошел «маленький переворот», приблизивший к власти либеральную буржуазию, «непоколебимую в своей готовности вести войну»[203].

Последний бой империалистической буржуазии с «пацифистами» намечался уже тогда, когда обнаружилась «угроза революции народных масс». Пытаясь её предотвратить, обе группировки готовили государственный переворот. Причем у «пацифистской» группы он связывался с вопросом о заключении сепаратного мира (через роспуск Государственнои думы и превращении ее затем в законосовещательное учреждение), а у «империалистской» со стремлением предотвратить сепаратный мир через дворцовый переворот[204].

Этот переворот готовили три группы. Первой среди них Семенников назвал «кружок руководителей» объединенного дворянства, замышлявших во главе с Родзянко «введение дворянской диктатуры». Это были выразители интересов «помещиков-империалистов», получавших высокий доход от поставок хлеба армии. Они готовы были в случае роспуска Государственной думы созвать экстренный дворянский съезд, призванный не допустить заключения сепаратного мира. Отдельно от группы Родзянко, по мнению Семеникова, действовали военные во главе с генералом Крымовым и связанные с ними члены Прогрессивного блока, которые потом вошли в состав Временного правительства. Две последние группы намеревались силой добиться отречения Николая II в пользу его сына при регентстве великого князя Михаила Александровича. Однако и замыслы либеральных заговорщиков, и «заговор царизма» сорвала Февральская революция.

Идея об этих двух заговорах прочно вошла в советскую историографию. Но в несколько иной интерпретации. «Школа Покровского» с её экономическим детерминизмом в 1930-е гг. была подвергнута резкой критике. Новое поколение советских историков отказалось от поисков экономических мотивов сторонников и противников сепаратного мира. Их целью стали считать не тягу к наживе, а только стремление предотвратить революцию.

В «Истории гражданской войны в СССР» (1936) И.И. Минц выдвинул утверждение о том, что организованная большевиками в октябре 1916 г. волна стачек, привела к тому, что кадетов обуял страх перед революцией: теперь «недавние оппозиционеры говорили уже не о борьбе с правительством во имя войны, а о помощи ему в борьбе с революцией»[205]. Однако, вскоре они поняли, что самодержавие не может эффективно ни вести войну с Германией, ни подавлять революционное движение. Поэтому они решили организовать дворцовый переворот. В свою очередь и самодержавие оказалось перед выбором: либо продолжать войну и столкнуться с восстанием рабочих и крестьян, либо пойти на мирную сделку с немцами и, тем самым, смягчить революционное недовольство. В последнем случае царизму пришлось бы столкнуться с сопротивлением буржуазии. Но царь и его окружение полагали, что с оппозицией буржуазии справиться будет легче, чем с восстанием масс, и решили покончить с войной. «Первые же смутные сведения о готовящемся повороте политики царского двора подняли буржуазию на дыбы». Поддержанная союзниками буржуазия решилась путем дворцового переворота «омолодить дряхлеющее самодержавие» – сменить «бездарного царя» и посадить другого – «своего ставленника». В заговоре участвовал английский посол Бьюкинен. Весь план был рассчитан на то, чтобы, не прекращая войны, усилить борьбу с нарастающей революцией[206].

Построения советских историков подверг критике эмигрант С.П. Мельгунов[207]. Автор сделал однозначный вывод: «с легендой о сепаратном мире, порожденной общественной возбужденностью военного времени и поддержанной тенденциозной обличительной историографией, насколько речь идет о верховной власти, должно быть раз и навсегда покончено»[208].

Советская историография вскоре также отказалась от теории «двух заговоров». Первым это сделал В.С. Дякин, подробно проанализировавший политическую историю России в годы первой мировой войны[209]. Как и Минц, в качестве отправной точки своих рассуждений о «двух заговорах», Дякин выбрал политические стачки октября 1916 г. и отношение к ним кадетов. В.С. Дякин полагал, что боязнь совсем утратить влияние на взбудораженные массы диктовала кадетскому руководству необходимость подчеркнуть свою оппозиционность какими-либо резкими выступлениями[210]. Ещё более конфронтационно по отношению к правительству были настроены прогрессисты: их фракция 4 октября 1916 г. постановила добиваться создания ответственного министерства. Но это требование не находило сочувствия у земцев-октябристов и националистов и, поэтому, могло взорвать Прогрессивный блок. Его фракции сходились лишь на отрицательном отношении к Штюрмеру. Исходя из этого кадеты, по Дякину, и предложили тактику ближайших действий: не требовать ответственного министерства, а только добиваться отставки Штюрмера и при этом акцентировать внимание на слухах о стремлении правых заключить сепаратный мир с Германией.

Практическим воплощением этой тактики стали декларация Прогрессивного блока и речь Милюкова 1 ноября 1916 года. По мысли В.С. Дякина муссирование в них слухов о сепаратном мире было лишь приёмом борьбы против Штюрмера. Иными словами кадеты боролись со Штюрмером, как с реакционером, а не как со сторонником сепаратного мира.

Ученый, видимо, считал, что вопрос о сепаратном мире для конституционных демократов был сугубо тактическим, второстепенным. Вероятно, поэтому, передавая содержание декларации Прогрессивного блока, зачитанной 1 ноября с думской трибуны, В.С. Дякин ограничился упоминанием того, что в ней содержалось требование немедленной отставки Штюрмера. Он обошел молчанием тот факт, что декларация начиналась с заявления о том, что блок не допускает и мысли о сепаратном мире. Соответственно, анализируя речь лидера кадетов, Дякин вообще не упомянул о содержавшихся в ней обвинениях Александры Федоровны в тайной подготовке сепаратного мира. В изложении Дякина Милюков привел слухи о стремлении к сепаратному миру неких безымянных «правых», а не царицы или Штюрмера[211].

Это вытекало из постулата В.С. Дякина о том, что «хотя у самодержавия были объективные причины стремиться к выходу из войны», «практически» царизм, «не встал на путь сепаратного выхода из войны»[212]. Поэтому никакого «заговора царизма» не было. Соответственно не могло быть и «заговора буржуазии» с целью предотвратить сепаратный мир царского правительства с Германией. Тем более что в 1916 г. в рядах либеральной оппозиции, по мнению Дякина, уже не было прежнего единодушия по вопросу об отношении к войне. В подтверждение последнего тезиса В.С. Дякин привел несколько примеров (мнение П.Д. Долгорукова о возможности победы Германии, полицейские донесения о том, что среди работников Всероссийского земского союза отмечаются высказывания в пользу сепаратного мира, а Милюкову на совещаниях ЦК всё труднее проводить свою линию войны до победного конца).

Именно в связи с этим, утверждал Дякин, кадетская фракция Государственной думы 15 декабря 1916 г. приняла решение провести по всей стране собрания «кадетов и других либеральных деятелей» и обсудить там тактику в вопросе войны и мира и в отношении к правительству. В качестве примера такого собрания В.С. Дякин указал на пленарное заседание ЦК КДП 21–22 декабря 1916 г. с участием московских общественных деятелей, не принадлежавших к кадетам. Однако приведенные им сведения не позволяют говорить о том, что на этом заседании по вопросу о войне имела место реальная дискуссия. Наоборот, доминировала безапелляционная точка зрения о том, что о мире при данных условиях не может быть и речи[213]. Представляется, что В.С. Дякин преувеличил распространенность антивоенных настроений внутри КДП. Они, безусловно, имели место, но в партийных низах, а не среди руководства.

Что касается отношения кадетских верхов к правительству, то, по мнению В.С. Дякина на декабрьских и январских совещаниях возобладала точка зрения о строго легальном давлении на него через Думу. Кадеты были против переворота, разговоры о котором широко распространились зимой 1916/1917 годов. Но эти разговоры, как подчеркивает Дякин, исходили в основном из кругов правее кадетов, тогда как большая часть кадетских лидеров выступала против переворота из-за боязни вызвать революцию[214]. Дякин считал, что не оснований включать в состав участников заговора А.И. Шингарева, а заведомых кадетов-заговорщиков Н.В. Некрасова и Н.М. Кишкина никак не связывал с партией в целом[215].

Особое внимание В.С. Дякин уделил проблеме «Антанта и дворцовый переворот». Как мы помним, В.П. Семенников и И.И. Минц утверждали, что союзники, боясь заключения сепаратного мира, были не против того, чтобы в России произошел дворцовый переворот. Причем, согласно Минцу в заговоре участвовал английский посол Бьюкинен. Дякин придерживался противоположной точки зрения. По его мнению, союзная дипломатия старалась удержать «буржуазных лидеров» от резких выступлений. Решающим для позиции английских и французских представителей было их стремление не допустить выхода России из войны, и они опасались, что обострение конфликта между самодержавием и буржуазией может привести к народному восстанию, а это отразиться на участии России в войне[216]. Поэтому надежды либеральной оппозиции на поддержку союзной дипломатии оказались тщетными.

Следует сказать, что и сторонники теории «двух заговоров» и, и В.С. Дякин подробно анализировали возможность лишь одного заговора – «заговора царизма». Они доказывали или опровергали наличие контактов между верхами Германии и России с целью заключения сепаратного мира. Что касается контрзаговора либеральной оппозиции с целью недопущения России из войны то и В.П. Семенников и И.И. Минц лишь наметили его контуры, причем, крайне схематично, а В.С. Дякин вообще отказался от его рассмотрения. Он просто отделил проблему подготовки дворцового переворота накануне Февральской революции от вопроса о сепаратном мире. Причем сделал это без каких либо обоснований и оговорок. Дякин нарисовал такую картину кануна Февральской революции, в которой вопрос о предотвращении сепаратного мира не имеет для либералов самостоятельного и сколько-нибудь серьезного значения. Таким образом, В.С. Дякин не опроверг теорию «двух заговоров», а сконструировал игнорирующую её историческую реальность, которая была воспринята и последующими историками.

Степенью реальности заключения сепаратного мира между Россией и Германией теперь стали заниматься исключительно историки-международники[217]. Что касается подготовки дворцового переворота, то эта проблема начала анализироваться только в контексте внутриполитических реалий. Вопросы же так или иначе связанные с борьбой вокруг сепаратного мира оказались на периферии внимания специалистов, занимавшихся политической историей России, и затрагивались лишь эпизодически.

Так, Е.Д. Черменский коснулся проблемы сепаратного мира в сюжете, посвященном заграничной поездке русской парламентской делегации весной 1916 года. Ей предшествовал визит в Россию английских парламентариев. На банкете в их честь (17 февраля 1916 г.) П.Н. Милюков, как обратил внимание Черменский, выразил уверенность, что «война не может кончиться вничью»[218].

Далее Е.Д. Черменский проанализировал программную речь лидера кадетов в Государственной думе 11 марта 1916 г., основной темой которой стали интересы России при заключении мира и предостережения против его преждевременного заключения. При этом мишенью нападок Милюкова стали крайне правые, будто бы желавшие заключить мир ранее решающих побед над Германией. Е.Д. Черменский задался целью выяснить справедливость этих обвинений. Он очертил круг прогермански настроенных деятелей в дворцовой камарилье, совете министров, дипломатическом корпусе, Государственном совете и правой фракции Государственной думы. Затем Черменский проанализировал маневры германской дипломатии, пытавшейся вступить в сепаратные контакты с российской стороной, включая знаменитое свидание Варбурга с А.Д. Протопоповым в Стокгольме. Он отверг возможность того, что во время стокгольмского свидания глава русской парламентской делегации показал себя сторонником сепаратного мира и, поэтому, получил министерский пост.

Историк отметил, что поначалу назначение Протопопова управляющим МВД было благожелательно воспринято фракциями Прогрессивного блока, включая кадетов. Однако, по мнению Черменского, престиж нового управляющего МВД в глазах «буржуазной общественности», уронили провал его продовольственной политики, «его явное бессилие остановить надвигающийся революционный ураган», готовность действовать в согласии со Штюрмером. Свою роль сыграли также слухи об участии Распутина в назначении Протопопова, приближение им к себе генерала Курлова, освобождение В.А. Сухомлинова, молва о получении Протопоповым денег от банков на издание газеты с германофильским оттенком. В результате в «буржуазной прессе» началась травля Протопопова как «перебежчика» и «германофила», холопа реакции, провоцирующего народные беспорядки, чтобы иметь основание заключить сепаратный мир[219].

Однако, подобно В.С. Дякину, Е.Д. Черменский полагал, что причиной активизации антиправительственной деятельности кадетов в конце октября 1916 г. стало не стремление предотвратить заключение мира с немцами, а желание укрепить свою популярность среди оппозиционно настроенных масс. Поэтому было решено поднять тон направленных против власти выступлений в Думе, объявив «беспощадную войну режиму». В качестве «новой ноты» кадеты решили выдвинуть мотив измены правительства[220]. Открытие думской сессии (1 ноября) совпало с опубликованием Германией манифеста о создании польского государства. Это ещё более ожесточило участников Прогрессивного блока против главы кабинета Штюрмера. Его обвиняли в том, что, готовя мост к сепаратным мирным переговорам, он умышленно откладывал издание акта о будущем устройстве Польши, уступая в данном вопросе инициативу противнику[221].

Если В.С. Дякин передавая содержание декларации Прогрессивного блока, зачитанной 1 ноября с думской трибуны, ограничился упоминанием того, что в ней содержалось требование немедленной отставки Штюрмера, то Е.Д. Черменский обратил внимание на то, что она начиналась с заявления о недопущении даже мысли о сепаратном мире. Правда, Черменский не сделал из названного факта никаких выводов. Однако, в отличие В.С. Дякина, при изложении речи Милюкова 1 ноября Черменский подробно изложил содержавшиеся в ней обвинения против Штюрмера и императрицы Александры Федоровны в тайной подготовке сепаратного мира[222]. Кроме того он констатировал, что «поход» оппозиции против Штюрмера был энергично поддержан союзными дипломатами «подозревавшими русского премьер-министра в прогерманских симпатиях»[223].

А.Г. Слонимский в отличие от В.С. Дякина и Е.Д. Черменского не считал, что резкая речь П.Н. Милюкова 1 ноября была вызвана стремлением кадетов завоевать симпатии оппозиционно настроенных масс. Он связал её с поездкой руководителя кадетов заграницу. Опорой для Слонимского послужило полицейское донесение о пленарном заседании кадетского ЦК в Москве 1 и 2 октября 1916 года. Слонимский подчеркнул, что по сообщению начальника московского охранного отделения «центром внимания заседания послужили заграничные впечатления Милюкова». Лидер кадетов рассказал о недоверии в Англии и Франции к Штюрмеру, назначение которого там было истолковано как шаг в поисках путей примирения с Германией. Милюков ободрил своих единомышленников тем, что сам Ллойд-Джордж является застрельщиком кампании против правящей русской бюрократии и в этой связи возлагает большие надежды на конституционно-демократическую партию. Поэтому Милюков решил выступить в Государственной думе со всем полученным им заграницей материалом о деятельности Штюрмера, дабы во чтобы то ни стало свалить его[224]. Слонимский очень подробно изложил речь Милюкова 1 ноября 1916 г., включая все его выпады против «темных сил, борющихся в пользу Германии»[225].

Описание событий 1 ноября 1916 г. В.И. Старцевым по углу освещения ближе к версии В.С. Дякина. Передавая содержание декларации Прогрессивного блока, Старцев не упомянул о том, что она содержала протест против сепаратного мира. Излагая речь П.Н. Милюкова, историк процитировал содержавшиеся в ней комментарии германских газет, ограничившись констатацией того, что они «давали объяснение и выход смутным предчувствиям измены в верхах»[226]. Словосочетание «сепаратный мир» в этом контексте Старцевым употреблено не было.

В.И. Старцев шёл вслед за Дякиным и в интерпретации отношений Антанты и либеральной оппозиции. По мысли Дякина в своем стремлении добиться уступок от самодержавия оппозиция «неизменно искала сочувствия общественного мнения Антанты и содействия официальных представителей Англии и Франции, приезжавших в Россию»[227]. Иными словами во внутрироссийские коллизии западных дипломатов втягивали оппозиционеры, в то время как представители Антанты старались удержать либеральных лидеров от резких выступлений. В изложении В.И. Старцева либеральная оппозиция тоже старается энергично опереться на союзников, «преследуя свои цели»[228]. Под пером Старцева английский посол Бьюкенен выглядит даже более безобидным, чем в книге Дякина. У Дякина британский дипломат, хотя и не участвует в подготовке государственного переворота, но все же активно вмешивается во внутренние дела России. В.С. Дякин даже находил не лишенными оснований «слухи, что Милюков согласовывал с Бьюкененом свою речь против Штюрмера»[229]. В книге же В.И. Старцева английский посол всего лишь пытается наладить связи с либеральной общественностью Москвы, причем самым невинным способом – путем вручения московскому городскому голове кадету М.В. Челнокову британского ордена[230].

И.В. Алексеева, наоборот, привела целый ряд фактов, показывавших активное взаимодействие Бьюкенена и либеральной оппозиции на почве борьбы против царского правительства. Однако, подойдя к вопросу об участии английского посла в «заговоре буржуазии» исследовательница сделал вывод о том, что Бьюкенен не только не подстрекал Февральскую революцию, но и всячески старался предотвратить её «в том виде, в котором она произошла, т. е. как широкое народное движение». Максимум, на который был тогда согласен английский посол, – «маленькая дворцовая революция», направленная на то, чтобы сменить одного Романова на другого или даже оставить прежнего, но с дарованием стране конституции[231].

Помимо британского посольства И.В. Алексеева назвала ещё один центр притяжения «русской буржуазной оппозиции» – общества сближения с Англией. В этой связи она выразила уверенность в том, что выступление Бьюкенена на заседании Общества английского флага 27 октября 1916 г., направленное против «германских влияний» в России, «послужило последним толчком» к заявлениям, сделанным П.Н. Милюковым 1 ноября[232].

Как полагает И.В. Алексеева, мнение о том, что назначение Штюрмера министром иностранных дел является фактором, знаменующим изменение внешнеполитического курса России в сторону сепаратного мира, преобладала и в кругах Антанты, и среди русской либеральной оппозиции. Однако, утверждает автор, многочисленные факты, которые сторонники версии о сепаратном мире приводят в качестве аргументов укладываются в рамки обычного для любой войны зондажа мирных предложений противника. Назначение же Штюрмера на взгляд Алексеевой означало лишь то, что Николай II и Александра Федоровна желали в тот момент видеть руководство внешней и внутренней политикой в руках одного из немногих государственных деятелей, преданных династии. В свою очередь либеральная оппозиция и союзники зачастую сами инспирировали слухи о германофильских симпатиях Штюрмера и о связанных с его приходом переменах во внешнеполитической ориентации страны. Это делалось, чтобы дискредитировать царское правительство в глазах страны и в глазах европейского общественного мнения, что значительно бы облегчило впоследствии русским либералам возможность мирного, «парламентского» получения политической власти[233].

И.В. Алексеева впервые ввела в научный оборот записи из дневника, который П.Н. Милюков вел во время поездки в Англию, Францию и Швейцарию в августе – сентябре 1916 г., в ходе которой лидер кадетов вёл сбор «порочащей сепаратные колебания правительства Николая II информации в целях полной дискредитации внешнеполитической линии последнего»[234].

А.Я. Аврех при анализе проекта декларации Прогрессивного блока отметил, что включение Милюковым в свой проект слова «измена» полностью идентифицировалось с обвинением «распутинской клики и, следовательно, самого царя в желании пойти на заключение сепаратного мира с немцами»[235]. При этом «измена» верхов стала «единственной темой» речи П.Н. Милюкова 1 ноября, определившей её тональность и содержание. Впрочем, с точки зрения фактов, полагал Аврех, речь Милюкова не выдерживала никакой критики и представляла собой «окрошку из голословных газетных выдержек, слухов и сплетен, сдобренных ловкой демагогией и откровенными инсинуациями»[236]. Видимо, поэтому ученый не стал разбирать логику действий лидера кадетов.

Совсем устранилась от анализа этой речи П.Н. Милюкова Н.Г. Думова, ограничившись указанием на то, что в ней он «подверг резкой критике военную и хозяйственную политику царского правительства»[237]. Для В.В. Шелохаева речь Милюкова 1 ноября 1916 г. была только «громоотводом» от революции[238].

О стремлении кадетов предотвратить сепаратный мир ни Н.Г. Думова, ни В.В. Шелохаев не упоминают. Однако с другой стороны В.В. Шелохаев сделал важное заключение о том, что доминантой либеральной политики в течение всей войны было заявление лидера прогрессистов И.Н. Ефремова, сделанное им с трибуны Государственной думы 27 января 1915 г.: «преждевременное заключение мира было бы предательством жизненных интересов России»[239].

Эдвард Вишневски проблему сепаратного мира не затронул вообще. Резкость речи Милюкова 1 ноября 1916 г. он объяснил «дальнейшим левением страны»[240].

Новые подходы к изучению деятельности либеральной оппозиции в годы первой мировой войны предложил Ф.А. Гайда. Он рассматривает все события 1914– начала 1917 гг. сточки зрения борьбы либеральной оппозиции за политическое влияние, а, в конечном счете, за власть. Проблема сепаратного мира появляется на страницах книги Ф.А. Гайды в виде слухов, использовавшихся в этой борьбе[241].

Так, рассказывая читателю о поездке П.Н. Милюкова за границу в июле – сентябре 1916 г., Ф.А. Гайда пишет, что её целью был «сбор слухов» о попытках русского правительства пойти на сепаратный мир с Германией. Причем информация черпалась им из европейских газет и встреч с русской эмиграцией в Швейцарии, т. е. «была заранее недостоверной». Собранные Милюковым материалы якобы свидетельствовали о неких шагах Штюрмера в направлении заключения мира, но, как утверждает Ф.А. Гайда, в «действительности ничего подобного не было». Как пишет историк, «сознательная дискредитация и клевета становились основным оружием в ситуации, когда оппозиция должна была выбирать между необходимостью сохранить легальные методы борьбы и желанием не потерять политическую инициативу»[242]. Эта «клеветническая речь», считает Ф.А. Гайда, «открыла новую предвыборную кампанию»[243].

Таким образом, современные историки полагают, что вопрос о предотвращении сепаратного мира с Германией имел для либеральной оппозиции не самостоятельное, а подчиненное значение: проблема возможности выхода царизма из войны не воспринималась либералами как первостепенная, а лишь использовалась для дискредитации власти. По нашему же мнению всё обстояло с точностью до наоборот. Ниже мы постараемся это показать.

2.2. Предыстория увольнение военного министра В.А. Сухомлинова и проблема негласных контактов между Россией и Германией (август 1914 – июнь 1915 гг.)[244]

«Ну и храброе у вас правительство, раз оно решается во время войны судить за измену военного министра…», – сказал в 1916 г. английский министр иностранных дел Эдвард Грей главе русской парламентской делегации А.Д. Протопопову[245]. Речь шла о подготовке судебного процесса над В.А. Сухомлиновым. Дело бывшего военного министра получило тогда огромный общественный резонанс. Оно активно использовалось контрэлитой для дискредитации власти. Поэтому проблема отставки и ареста Сухомлинова неизменно привлекает внимание историков.

Первой работой в отечественной историографии, посвященной Сухомлинову, стала книга В.А. Апушкина[246], в советское время служившего в Военно-политической академии РККА. Генерал-майор В.А. Апушкин (1868–1937) являлся близким знакомым А.Ф. Керенского и после Февральской революции был назначен главным военным прокурором. Он входил в состав Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Ему был хорошо известен обвинительный акт по делу Сухомлинову, который и был им использован при написании книги.

Следователи обвинили Сухомлинова в двух преступлениях – бездействии власти и измене. По мнению следствия, Сухомлинов «допустил непринятие главным артиллерийским управлением необходимых мер к тому, чтобы приспособить отечественные заводы к такой производительности по изготовлению орудийных снарядов, которая одна сама по себе, могла бы удовлетворить всю потребность армии в снарядах во время войны»[247]. Он же с 1912 по 1915 гг. сотрудничал с Германией и Австро-Венгрией и снабжал их многочисленными секретными данными о военных приготовлениях и военном потенциале России, передавая все эти сведения через агентов и шпионов вышеперечисленных государств, в частности через Мясоедова, Альтшиллера и Гошкевича[248].

Однако в 1939 г. в СССР вышли мемуары одного из руководителей австро-венгерской разведки М. Ронге[249], который открыл, что наиболее ценную информацию о русской армии немцы и австрийцы узнавали через расшифрованные русские радиограммы, а отнюдь не через шпионов. Причем Ронге специально подчеркнул, что ни Сухомлинов, ни Мясоедов, ни Альтшиллер не сотрудничали с германской или австрийской разведкой.

В 1960-е гг. было опубликовано несколько работ исторического характера, в которых доводы Апушкина и обвинительного акта по «делу» Сухомлинова были окончательно разбиты. Сначала эмигрант Георгий Катков в своем труде «Февральская революция» посвятив отдельную главу «делу» Мясоедова, обстоятельно обосновал невиновность последнего[250]. К схожим выводам в СССР пришёл К.Ф. Шацилло[251]. Эмигрантский историк А. Тарсаидзе дал ещё более развернутое доказательство того, что люди из окружения Сухомлинова, называвшиеся германскими шпионами (С.Н. Мясоедов, А.О. Альтшиллер, Н.М. Гошкевич), на самом деле не являлись таковыми и, следовательно, через них военный министр не мог вольно или невольно передавать секретную информацию противнику. Кроме того, Тарсаидзе показал, что «снарядный голод» не являлся плодом злого умысла Сухомлинова и, вообще, не может быть поставлен ему в вину лично.

Причину отставки Сухомлинова Тарсаидзе видел в интриге верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича («Нет никакого сомнения, что великий князь Николай Николаевич, всегда недолюбливавший В.А. Сухомлинова, воспользовался “снарядным голодом”, чтобы уговорить государя уволить министра»)[252]. Звеном этой интриги стало направленное против Сухомлинова и целиком фальсифицированное «дело» Мясоедова.

Благодаря указанным выше работам с конца 1960-х гг. вопрос об «измене» военного министра в историографии либо не ставится, либо решается отрицательно.

Наиболее подробно вопросы о снарядном голоде и взаимоотношениях Ставки и военного министерства в связи с отставкой Сухомлинова разобрал О.Р. Айрапетов. Он отмечает, что никто, в том числе и будущие ярые критики Сухомлинова, не смогли предвидеть масштабы будущей войны, однако именно ему принято вменять в вину совершенные ошибки в оценках необходимых запасов патронов, снарядов, винтовок и орудий. Айрапетов детально анализирует личные противоречия между главнокомандующим (великим князем Николаем Николаевичем) и военным министром. Он указывает, что их конфликты начались с 1905 г., когда Сухомлинов подверг критике проект реформ армии, предложенный великим князем. Николай Николаевич видел в Сухомлинове своего личного врага и был заинтересован в его замене более лояльным и управляемым генералом. Кроме того, главнокомандующий стремился переложить ответственность за собственные просчеты на военного министра. Ставка приводила в своё оправдание две причины неудач: нехватку снарядов и немецкий шпионаж. Козлом отпущения в обоих случаях и стал военный министр: Николай Николаевич сумел добиться отставки Сухомлинова[253].

Таким образом, названные выше историки главной причиной отставки Сухомлинова видели усилия великого князя Николая Николаевича. В отечественной историографии сформировалась и другая концепция, согласно которой определяющей в «деле» Сухомлинова являлись не его личные противоречия с верховным главнокомандующим, а политическая составляющая. Так, по мнению В.С. Дякина замена Сухомлинова на посту военного министра оказалась необходима для налаживания сотрудничества правительства с либеральной общественностью. Идеолог этого сближения А.В. Кривошеин решил, что Сухомлинова пришло время убрать[254].

Похожую позицию занял Е.Д. Черменский. Для него отставка Сухомлинова была тесно связана с увольнением группы раздражавших либеральную контрэлиту правых членов кабинета министров. Согласно концепции Черменского, в связи с продолжавшимся отступлением русских войск, в правительстве активизировалась группа министров (Кривошеин, Сазонов, Харитонов, Барк), желавшая работать при поддержке Думы и настаивавшая на её созыве. Однако они полагали, что плодотворная работа с Думой будет невозможна, если в составе кабинета останутся министры, которым Дума не доверяет[255].

Логику действий либеральной оппозиции тщательно изучил Ф.А. Гайда. Он обратил внимание на её связи с либералами в правительстве. В частности предметом его анализа стало письмо П.Б. Струве к министру иностранных дел Сазонову от 10 июня 1915 года, полностью посвященное необходимости отставки Сухомлинова. Струве пугал Сазонова, что чем позже она состоится, тем в большей мере военные неудачи будут вменены в вину всему правительству. Кроме того, Струве предупреждал, что при Сухомлинове созыв Думы невозможен[256].

С.В. Куликов объясняет отставку Сухомлинова исходя из своей концепции о борьбе внутри бюрократической элиты Российской империи. Согласно теории С.В. Куликова в верхах преобладали либералы, но правительственный либерализм разделялся на два враждебных течения. «Дуалисты» отстаивали систему, сложившуюся после издания Манифеста 17 октября. «Парламентаристы», чьи политические взгляды «соотносятся с идеологическими установками кадетов, прогрессистов и левых октябристов» выступали за подчинение исполнительной власти Государственной думе[257].

Лидером парламентаристов в кабинете Горемыкина и фактическим премьером был А.В. Кривошеин. Он стремился к замене правительства Горемыкина коалиционным, общественно-бюрократическим кабинетом. Одной из помех этому был В.А. Сухомлинов. «Война придала большую актуальность борьбе А.В. Кривошеина против В.А. Сухомлинова, на которую фактического премьера вдохновляли А.И. Гучков и М.В. Родзянко»[258].

Против Сухомлинова действовал и другой парламентарист – С.Д. Сазонов. Успеху парламентаристов в борьбе с Сухомлиновым способствовало «дело» Мясоедова.

Слухи о связи Мясоедова с Сухомлиновым раздували Андроников, Поливанов и Гучков. Гучков тоже был парламентаристом и рассматривал «дело» Мясоедова как шаг на пути к демонтажу дуалистической системы[259]. Цели Гучкова и министров-парламентаристов совпадали. Все они хотели добиться созыва Думы. Но для успешного сотрудничества с ней кабинет должен был очиститься от реакционеров, и, среди них, Сухомлинова. В этом случае правительство могло бы пополниться общественными деятелями, в том числе Гучковым. Пригласить его в Совет министров А.В. Кривошеину предлагал П.Б. Струве, по определению С.В. Куликова в июне 1915 г. выдвинувшийся на роль «политического консультанта фактического премьера»[260].

Грандиозную попытку охватить «дело Мясоедова», а также процесс по обвинению генерала Сухомлинова и связать их с феноменом шпиономании в годы Первой мировой войны сделал У. Фуллер[261]. Фуллер уверен в невиновности Мясоедова и Сухомлинова. Труд этого ученого – это первый и, пожалуй, единственный в зарубежной историографии проблемы опыт комплексного исследования «дела Сухомлинова», не лишенный, однако, своих недостатков. В рецензии на эту работу

О.Р. Айрапетов констатировал, что «частые ошибки и ограниченное число источников по вопросам, в которых автор явно недостаточно компетентен, подрывают доверие к его слишком масштабным выводам»[262]. В то же время весьма плодотворным представляется стремление Фуллера синтезировать две основные концепции причины отставки Сухомлинова. В качестве злых гениев военного министра он называет и Николая Николаевича, и Кривошеина. Но более значимую роль Фуллер все-таки отвёл А.В. Кривошеину. Тот вместе с коллегами по кабинету в начале июня 1915 г. сумел убедить Николая II уволить Маклакова. Но, чтобы заставить императора расстаться с Сухомлиновым Кривошеину пришлось прибегнуть к помощи Николая Николаевича. «Зная, что император должен быть в Ставке 10 июня, Кривошеин прибыл туда днём раньше для личных переговоров с верховным главнокомандующим о судьбе военного министра»[263]. После этого состоялся разговор Николая Николаевича с царем, после которого Сухомлинов был уволен. Как видим, великий князь Николай Николаевич предстаёт здесь не организатором сложной и длительной компании по смещению военного министра, а лишь только орудием в руках Кривошеина.

Отметим, что сам В.А. Сухомлинов, видимо так и не узнал о том, какую роль в его отставке сыграл А.В. Кривошеин. Во всяком случае, ни в своём дневнике, ни в воспоминаниях, Сухомлинов ни разу не упомянул Кривошеина в этом контексте. Бывший военный министр полагал, что за его увольнением стоит Николай Николаевич. «В моем лице вел. [иким] кн.[язем] Николаем Николаевичем] “козел отпущения” найден», – указал в своем дневнике генерал по горячим следам 13 июня 1915 года[264]. Этой же точки зрения Сухомлинов придерживался и в своих воспоминаниях, где написал о событиях, приведших к его уходу с поста военного министра: «это – интрига, инсценированная великим князем Николаем Николаевичем». При этом он сослался на подтверждение, данное ему министром двора, графом Фредериксом[265].

Но в воспоминаниях генерал назвал и других недругов, способствовавших его отставке: «Для партий Государственной думы на первом плане стояли вопросы внутренней политики; для большинства октябристов под эгидой Гучкова и вплоть до крайних левых казалось, что наступила минута низвержения царской России. Они должны были напасть на тот пункт, где они думали найти доказательства того, что старый режим прогнил»[266].

Далее в воспоминаниях Сухомлинова следует абзац, казалось бы, мало связанный с предыдущим: «Союзники – Франция и Англия – должны были препятствовать тому, чтобы царь заключил мир. Англия видела созревающей свою большую победу: уничтожение русского могущества, которое стояло поперек дороги ее азиатским планам. Но Франция считала для себя гибельным, если русское пушечное мясо будет отнято у немецких пушек. Эти союзники царя шли неуверенно к революционерам и социалистам, убеждая их в общности интересов продолжения войны»[267].

Не содержит ли этот текст указание на то, что за компанией против Сухомлинова вместе с оппозицией стояли также англичане с французами, считавшие военного министра недостаточно верным Антанте?

Для Англии и Франции выход России из войны грозил катастрофой. Поэтому две эти ведущие державы Антанты пытались исключить даже самую малую возможность подобного исхода событий. Тем более что Германия с осени 1914 г. принялась нащупывать возможности установить связь с русским руководством.

Негласные русско-германские контакты во время первой мировой войны неоднократно анализировались в литературе[268]. По общему мнению историков инициатива в них исходила от Германии. Учеными выявлен основной круг лиц, пытавшихся выступить с посреднической миссией.

В ноябре– декабре 1914 г. германское руководство в лице рейхсканцлера Бетмана-Гольвега и секретаря иностранных дел Готлиба фон Ягова активно пыталось использовать для наведения мостов между Россией и Германией немецких предпринимателей Альберта Баллина (владельца крупной судоходной фирмы «Гамбург – Америка») и банкира Р. Мендельсона. Через Мендельсона Готлиб фон Ягов вышел на С.Ю. Витте и предложил ему выступить с пропагандой мира[269].

Витте имел обширные связи в деловых и политических кругах, но не пользовался доверием Николая II. Немцам был нужен канал связи с высшим российским руководством. Чтобы его получить, Баллин посоветовал воспользоваться услугами директора Восточноазиатской пароходной компании Ганса Нильса Андерсена, личного друга датского короля Христиана X. 24 декабря 1914 г. Христиан X направил письмо Николаю II с предложением послать в Петроград Андерсена, если это будет способствовать делу мира. Царь дал на это своё согласие[270].

Следует сказать, англичане и французы сами поддерживали тайные контакты с противником[271]. Но Лондон и Париж стремился не допустить, чтобы такую возможность имела Россия.

Воюющие страны осуществляли сношения через дипломатов или разведчиков. Однако негласное общение Германии и России по дипломатической линии было исключено, пока российский МИД возглавлял С.Д. Сазонов, который обо всех немецких инициативах сообщал сначала дипломатам Антанты, а потом уже Николаю II. Информация из Берлина могла попасть к царю втайне от англичан и французов только через военное министерство, поскольку его глава Сухомлинов был лично предан Николаю II. Для западных спецслужб наверняка представлялось важным исключить подобную возможность. Тем более что верность Антанте не являлась для Сухомлинова важной моральной ценностью. Он не пылал любовью к Великобритании и затруднял деятельность в России английских военных представителей: Нокса, Блэра, Нейлсона, Торнхилла[272]. Для англичан пребывание такого человека на посту российского военного министра, конечно, представлялось нежелательным. Но уводить его в отставку мог только Николай II. Чтобы подвигнуть императора на такой шаг требовалось очень сильно опорочить военного министра в общественном мнении.

Сложная операция по дискредитации военного министра началась в декабре 1914 года. 12 декабря к русскому военному агенту в Стокгольме Д.Л. Кандаурову явился 26-летний подпоручик Я.П. Колаковский, который сообщил, что был в плену, где его завербовали немцы, чтобы он убил великого князя Николая Николаевича. Германцы посоветовали Колаковскому по приезде в Россию войти в сношение с отставным жандармским полковником Мясоедовым, который, будто бы на них давно работает[273].

Как уже говорилось выше, сейчас можно считать вполне доказанным, что Мясоедов пострадал невинно. Так немецкий разведчик Александр Бауэрмайстер (по словам Колаковского наставлявший его в Германии) в своих воспоминаниях прямо отрицал, что Мясоедов действовал в интересах Берлина[274]. Следовательно, послать Колаковского к Мясоедову немцы не могли и весь рассказ подпоручика – выдумка. Но кто тогда отправил Колаковского в Стокгольм? Русские недруги Сухомлинова, включая великого князя Николая Николаевича, не могли осуществить такую сложную операцию на территории Швеции, так чтобы она не оставила никаких следов в источниках. А вот для англичан командировать своего агента в Стокгольм не представляло труда.

Русские спецслужбы проглотили наживку и в январе 1915 г. установили наблюдение за Мясоедовым. 18 февраля 1915 г. тот был взят под стражу. А в первой половине марта 1915 г. на Сухомлинова обрушился мощный шквал компромата, связанный с этим арестом. 4 марта 1915 г. В.А. Сухомлинов с тревогой писал своему приятелю Н.Н. Янушкевичу (начальнику штаба Верховного главнокомандующего): «Злополучный наш Петроград в последнее время переполнен такой массой слухов и сплетен, что уши вянут. В этот столично-провинциальный огонь подлили масла мясоедовским арестом. Какие на этом фоне вышивают узоры, нет возможности передать»[275].

Операция спецслужб Англии против Сухомлинова (если она действительно имела место) началась как нельзя вовремя. Она совпала по времени с попыткой немцев выйти через русского военного министра на Николая II. Канал связи с российским императором через В.А. Сухомлинова должен был установить Георгий Васильевич Мачабели (1885–1935). Вот несколько фактов из его биографии: он с 1906 г. состоял в Грузинской национально-демократической партии. Входил в группу «Свободная Грузия» (Женева). Был одним из лидеров «Комитета независимости Грузии», который после начала Первой мировой войны переехал в Берлин. В течение войны Мачабели трижды совершал экспедиции на немецких подводных лодках и привозил в Грузию из Стамбула оружие.

Мачабели окончил Горную академию в Берлине. Во время учебы в Германии у него завязалось знакомство с Василием Давидовичем Думбадзе, племянником знаменитого градоначальника Ялты И.А. Думбадзе. В.Д. Думбадзе впоследствии был автором биографии В.А. Сухомлинова и имел деловые сношения с двоюродным братом жены военного министра, инженером Н.М. Гошкевичем[276]. Вполне возможно, что немцы решили использовать старую студенческую связь Мачабели с Думбадзе для выхода на Сухомлинова и далее на Николая II в обход русского МИДа.

В конце 1914 г. Мачабели получил задание германских властей приехать в Россию. В январе 1915 года он встретился в Петрограде с Думбадзе. Тот сообщил об указанном свидании Сухомлинову. Военный министр, естественно, обязан был доложить о данном факте царю. Но Николай II не торопился использовать этот канал связи и вообще вступать в контакт с немцами. Царь полагал, что коль скоро Россию втянули в войну, для страны выгоднее остаться в Антанте, чтобы после победы получить проливы Босфор и Дарданеллы.

Разгром турок под Саракамышем в начале января 1915 г. сделал вопрос о поражении Османской империи и судьбе черноморских проливов актуальным, и Николай II поставил его перед союзниками. Во второй половине января 1915 г. желание России получить Константинополь и проливы было озвучено её дипломатическими представителями. Оно обсуждалось в Государственной думе и прессе и, конечно, стало известно в Берлине.

Оформление этого соглашения в форме официальной договоренности резко уменьшало шансы германской дипломатии добиться сепаратного соглашения с Россией. Поэтому усилия Германии по установлению сепаратных контактов с российским руководством в феврале 1915 г. достигли наибольшей степени интенсивности. Успеху немецкого «миротворческого натиска» могли способствовать победы германских войск на Северо-Западном фронте и начало Антантой 6 февраля 1915 г. Дарданелльской операции, в которой Россия увидела стремление союзников самим захватить Константинополь, не допустив его перехода к России.

Для выхода на правящие круги России Берлин в феврале 1915 г. использовал упомянутого выше датчанина Андерсена, фрейлину императрицы Александры Федоровны М.А. Васильчикову (оставшуюся после начала войны в своём имении под Веной) и С.Ю. Витте.

Бывший глава Совета министров Российской империи связывал своё возвращение в большую политику с надеждой, что ему будет поручено вести мирные русско-германские переговоры. По просьбе С.Ю. Витте в Стокгольм выехал российский нефтяной магнат Э.Л. Нобель, имевший прочные связи при шведском дворе. Миссия Нобеля осуществлялась без согласования с МИДом, но не осталась для него тайной. 12 февраля 1915 г. российский посланник в Швеции А.В. Неклюдов доложил С.Д. Сазонову о том, что, «почтеннейший Эммануэль Нобель» всецело вошёл в германо-шведскую «миротворческую интригу»[277]. В результате 16 февраля 1915 г. шведский король Густав V предложил Николаю II услуги в скорейшем окончании войны[278]. Дело принял чрезвычайно опасный для англичан и французов оборот, поскольку вскоре в Петроград с аналогичными предложениями прибыл Ганс Нильс Андерсен, встретившийся с Витте, а также принятый 20 февраля 1915 г. царем. Однако Николай II отказался от сепаратных переговоров с Германией, о чём и сообщил союзникам. Причем их послы, Бьюкенен и Палеолог, получили возможность увидеться с Андерсеном

Союзники были оповещены и о следующей немецкой мирной инициативе, связанной с письмом фрейлины М.А. Васильчиковой. Этими шагами Николай II продемонстрировал Лондону и Парижу свою верность договорам с ними. Взамен царь ждал от союзников одобрения меморандума министра иностранных дел Сазонова от 19 февраля 1915 г. о том, чтобы вопрос с Константинополем был разрешен сообразно с вековыми устремлениями России[279]. Однако англичане, согласившись с пожеланиями российского императора на словах, не собирались связывать себя ни формальным письменным договором, ни даже публичным оглашением состоявшейся устной договоренности. Французы же вообще не хотели отдавать Константинополь России. При этом англо-французский флот продолжал Дарданелльскую операцию, вступившую в начале марта в активную фазу.

Только тогда канал связи Россия – Германия начал действовать. 6 марта 1915 г. В.Д. Думбадзе получил заграничный паспорт и вместе с Мачабели выехал в Стокгольм. В шведской столице Мачабели свел Думбадзе с секретарем немецкого посольства в Стокгольме бароном фон Фрейсом и германским посланником фон Люциусом. После этой встречи Мачабели поехал в Берлин, в МИД Германии, а Думбадзе вернулся в Петроград и рассказал о своей поездке Сухомлинову[280].

Все это происходило в марте 1915 г. на фоне развернувшейся компании по дискредитации Сухомлинова. Началось всё с того, что 1 марта 1915 г. слывший главным сторонником примирения с немцами С.Ю. Витте скоропостижно скончался. В обществе широко распространился слух, о том, что он принял яд из-за обвинения в шпионаже в пользу Германии. Причем имя Витте соединяли с делом Мясоедова. По данным полиции о «мясоедовской истории» говорили, что это одно явление в огромной крепкой сети германского шпионажа[281]. В этой связи стал упоминаться и Сухомлинов.

Параллельно начал муссироваться вопрос о плохой работе военного министерства. 7 марта 1915 г. на совместном заседание членов Думы и министров депутат-кадет Шингарев заявил, что снабжение армии поставлено безобразно[282].

Не ожидавший ничего подобного Сухомлинов жаловался в письме отправленном в Ставку Янушкевичу 10 марта: «В Петрограде создалась атмосфера прямо невозможная: дрязги, сплетни, клевета приняли прямо невозможные размеры». Далее генерал приводил образчики столичных слухов: «У меня на квартире был обыск, и я подал в отставку, не бываю, поэтому ни на каких заседаниях и т. п. вздор»[283].

Среди распространителей порочащих его слухов Сухомлинов в дневнике называет А.И. Гучкова, своего бывшего помощника генерала А.А. Поливанова и, чаще других – князя М.М. Андроникова[284]. Князя Сухомлинов аттестовал как «самый вредный злак в нашем питерском болоте»[285].

Андроников представлял собой очень любопытную фигуру[286]. Этот странный персонаж российской истории начала XX в. планомерно и очень профессионально собирал информацию о высших должностных лицах государства, которую потом использовал для дискредитации одних из них и продвижения вверх других. При этом он не являлся ни журналистом, ни политиком. Его подозревали в шпионаже в пользу Германии и установили по поручению Сухомлинова за ним наблюдение[287]. Однако результаты слежки за Андрониковым скорее говорят о его сотрудничестве со спецслужбами Антанты. По данным на декабрь 1914 г. к Андроникову обращался из Парижа некий Пьер Менье «для содействия о приобретении в России ружей, требующихся, будто бы для арабов, живущих в центре Аравии»[288]. Разумеется в восстании аравийских арабов против союзной Германии Турции были заинтересованы не в Берлине, а в Лондоне и в Париже. Менье, как живущий в Париже француз скорее всего представлял французские спецслужбы. Не исключено, однако, что князь Андроников имел какие-то связи и с англичанами. Любопытный факт: у него в услужении находился бухарский подданный Абдуразак Мухамет Шерифов, подозреваемый «в шпионстве в пользу афганского правительства»[289]. Между тем свою агентуру в Бухаре имели как раз британцы. В целом же усилия по дискредитации Сухомлинова, конечно были на руку англичанам и французам, а не немцам.

Однако, вопреки надеждам Андроникова, дело Мясоедова не поколебало положение Сухомлинова. Царь по-прежнему к нему благоволил. 24 марта 1915 г. военный министр записал в дневнике, что сделал доклад Николаю II и «Государь остался очень доволен»[290]. Царь ценил Сухомлинова как человека, которому он мог полностью доверять и обсуждать любые темы, включая такую деликатную, как негласные контакты с Германией. Об этом свидетельствует следующая запись из дневника генерала от 24 марта: «Его Величеству уже закидывает удочки Вильгельм, через лиц, находящихся за границей и близких Государю. Его Величество выразил твердую решимость довести дело до конца, и не поддаваться ни на какие уступки»[291].

Тогда по Сухомлинову был нанесен удар с другой стороны. 26 марта 1915 г. военный министр записал в дневнике: «Не понимаю, что делает Ставка: запрещено говорить о военных делах, чтобы не попадали к противникам наши сведения, которые могут быть ему полезны. И вдруг из

Штаба самого Верховного Главнокомандующего широкою волною покатил слух, что у нас нет снарядов, патронов и ружей!?! Все об этом кричат, и масса телеграмм получено в разных местах»[292]. Телеграмма Николая Николаевича поступила и на имя Сухомлинова. Она требовала «энергичной доставки снарядов», хотя главнокомандующий не мог не знать, что этот вопрос курировал не военный министр, а генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович[293]. Телеграмма была явно рассчитана на то, чтобы опорочить Сухомлинова в глазах не разбирающейся в этих тонкостях общественности.

Как уже говорилось выше, в литературе распространено мнение, что муссируя тему нехватки вооружений, верховный главнокомандующий Николай Николаевич пытался снять себя ответственность за неудачи русской армии. Однако в конце марта русской армии ещё сопутствовал успех – 22 марта пал Перемышль. Утечка информации, о которой пишет Сухомлинов, свидетельствует о том, что Николай Николаевич начал подкоп под Сухомлинова до начала отступления русских войск. По нашему мнению побудило верховного главнокомандующего к этому письмо к нему всё того же М.М. Андроникова[294]. В качестве пояснения следует сказать, что, когда Николай Николаевич командовал Петербургским военным округом, Андроников находился в добрых отношениях с его помощником генералом М.А. Глазенкампфом.

Только получив письмо Андроникова, (а не в связи с делом Мясоедова) Николай Николаевич начал компанию по дискредитации Сухомлинова. Но она не нашла поддержки у Николая II. О.Р. Айрапетов обратил внимание на то место в военном дневнике великого князя Андрея Владимировича, где излагается его разговор с царем, состоявшийся 29 апреля 1915 года. Этот отрывок очень ярко характеризует отношение императора к своему военному министру. Когда Андрей Владимирович спросил, знает ли царь о ведущейся против Сухомлинова клеветнической кампании, император ответил: «Кому ты это говоришь, знаю и слишком хорошо, но в обиду его не дам и скорее сам восстану за него, но его не тронут. Завистников у него очень много. Хотели его вмешать в дело Мясоедова, но это им не удастся»[295].

Царь понимал, кто в действительности ответственен за нехватку снарядов, и кто может эту проблему решить. Для обеспечения армии всем необходимым решением Николая II было создано Особое совещание по усилению снабжения действующей армии главнейшими видами довольствия.

Инициатором создания этого органа был М.В. Родзянко, за которым стояли петроградские капитаны тяжелой промышленности – А.И. Путилов и А.И. Вышнеградский. Они вместе с Родзянко приехали в Ставку Верховного главнокомандующего в Барановичах, где находился в это время император. 12 мая Родзянко был принят царем и убедил Николая II в необходимости учреждения такого чрезвычайного органа во главе с военным министром[296]. Проявив такт, царь сделал так, чтобы формально создателем этого органа стал Николай Николаевич. Сухомлинов в своем дневнике пишет об это так (13 мая 1915 г.): «Верховный Главнокомандующий уполномочил меня во главе Особого совещания принять “сверхмеры” к снабжению действующей армии артиллерийскими запасами, что одобрено Государем»[297].

Следует сказать, что создание этого совещания не ослабило, а укрепило позиции Сухомлинова. Вот, что он пишет в дневнике от 14 мая: «первое заседание Совещания под моим председательством. Председатель Государственной] Думы громил Главное Артиллерийское Управление. Предлагал распоряжаться вне всяких законов и вешать кого угодно не исполняющих моих распоряжений»[298]. Особо подчеркнем: 14 мая Родзянко призывал вешать всех, кто не исполняет распоряжений Сухомлинова. Ведь тогда председатель Государственной думы слыл другом старого генерала[299]. На заседании Особого совещания, состоявшемся 27 мая 1915 г. Родзянко ещё производил «патриотический шум», требуя диктаторской власти для Сухомлинова[300], но затем председатель Государственной думы вдруг резко и без понятных причин изменил отношение к Сухомлинову и начал добиваться его отставки.

Такая же метаморфоза произошла и с некоторыми членами кабинета министров. 28 мая 1915 г. Кривошеин, Барк, Харитонов, Рухлов, Сазонов явились к председателю Совета министров Горемыкину, требуя уволить Маклакова, Саблера, Сухомлинова и Щегловитова[301]. Инициатором этой акции был Кривошеин. Он же составил список нового кабинета. В качестве кандидатов в военные министры в нём фигурировали А.А.Поливанов или Н.В. Рузский[302]. 30 мая 1915 г. Горемыкин докладывает императору о требованиях группы Сазонова – Кривошеина и согласно воспоминаниям Барка присоединяется к ним.

Почему в конце мая так резко встал вопрос об отставке Сухомлинова? На наш взгляд причиной стало то, что либо до английского посольства в Петрограде, либо до кого-то из русских министров-антантофилов дошла информация о тайной поездке в Германию В.Д. Думбадзе, отправленного туда 24 мая[303]. Лондон и те члены российского кабинета министров, которые были однозначно ориентированы на союз с Антантой, почувствовали опасность заключения сепаратного мира. Для недопущения этого им нужно было помешать Думбадзе передать предложения германского руководства Николаю II. Прежде всего, требовалось устранить Сухомлинова как передаточное звено между Думбадзе и царем. Кроме того, нужно было добиться увольнения министров, лично преданных Николаю II, которые при соответствующем решении императора поддержали бы его в вопросе мира с Германией. Этими министрами, кроме Сухомлинова, являлись Н.А. Маклаков, И.Г. Щегловитов и В.К. Саблер.

Для смещения Н.А. Маклакова были использованы беспорядки в Москве произошедшие 28 мая 1915 года. Поначалу царь намеревался ограничиться отставкой одного Н.А. Маклакова, последовавшей 5 июня. Но британский посол Бьюкенен 9 июня во время спуска на воду нового крейсера «Измаил» встретился с Николаем II и настоятельно посоветовал ему продолжить изменения в составе Совета министров[304]. Решающий вклад в отставку Сухомлинова внес великий князь Николай Николаевич. 10 июня вСтавку приехал товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский, который обсудил с верховным главнокомандующим необходимость увольнения Сухомлинова и замены его А.А.Поливановым[305]. 1 1 июня, когда император приехал в Ставку, Николай Николаевич поставил этот вопрос перед царем. За два дня до этого пал Львов. Положение на фронте приняло критический характер. В этой ситуации конфликт между верховным главнокомандующим и военным министром представлялся недопустимым. Император был вынужден согласиться на отставку Сухомлинова. 12 июня В.А. Сухомлинов сдал должность военного министра, а 13 июня 1915 г. был уволен от этой должности.

Тем самым был перекрыт канал для тайных контактов между Россией и Германией. Новый руководитель военного ведомства А.А. Поливанов был твердым антантофилом. Приехавший из Германии Думбадзе в июле 1915 г. был арестован и в феврале 1916 г. за передачу военных сведений немцам приговорен к казни. (Смертный приговор царь заменил двадцатью годами каторги)[306].

2.3. Создание Прогрессивного блока и вопрос о продолжении войны

В июне – июле 1915 г. Николай II уволил Н.А. Маклакова, В.А. Сухомлинова, В.К. Саблера, и И.Г. Щегловитова – министров, вызывавших наибольшее раздражение думской оппозиции. Несмотря на это обновленный кабинет И.Л. Горемыкина в июле– сентябре 1915 г. подвергся мощной атаке со стороны Государственной думы. На основе требования «министерства доверия» прогрессивные националисты, фракция Центра, октябристы, кадеты и прогрессисты депутаты образовали Прогрессивный блок. Что заставило объединиться представителей столь разных и прежде враждебных политических сил?

Как полагал крупный специалист по истории внешней политики России, А.В. Игнатьев, под влиянием военных поражений весны – лета 1915 г. и тягот войны в России стала складываться революционная ситуация. В этой обстановке буржуазия и капиталистические помещики полагали, что войну ещё можно выиграть, а революции избежать, если царизм поделиться с ними властью. С целью вынудить царя пойти на это, они и создали Прогрессивный блок. Буржуазные круги, составившие его основу, были связаны общностью экономических интересов с англо-французским капиталом. Поэтому они ревностно отстаивали верность союзникам. Ведущей фракцией блока стали кадеты, ориентировавшиеся на Англию[307].

Согласно В.С. Дякину, поражения русской армии весной 1915 г. заставили кадетов отказаться от политики «внутреннего мира». Изменение тактики КДП было обосновано П.Н. Милюковым на конференции партии 6–8 июня 1915 года. Милюков выдвинул лозунг министерства, пользующегося доверием страны, противопоставив этот лозунг кадетскому программному требованию министерства, ответственного перед Думой. Левые кадеты с этим не соглашались, наставая на включении в программу ближайших требований лозунгов ответственного министерства и всеобщей амнистии. На случай, если царь не пойдет на созыв Думы, левые кадеты предлагали собрать её явочным порядком, но получили резкий отпор от осторожничавшего Милюкова. В итоге ЦК КДП (т. е. группа Милюкова) добился для себя и для партийной фракции в Думе свободы в их дальнейших выступлениях.

В.С. Дякин назвал три причины, определявшие тактику кадетского руководства: 1) ЦК кадетской партии считал, что достижение тех ограниченных целей, к которым он стремился в этот период, уже обеспечено самим ходом событий (а синица в руке, конечно, лучше, чем журавль в небе); 2) исходным пунктом кадетского ЦК было продолжение войны, поэтому он готов был поддержать любую, настроенную на победу и эффективную в этом плане власть – отсюда происходила умеренность предъявляемых к ней требований внутриполитического характера; 3) Милюков боялся, что в случае апелляции к народу, массовое движение может выйти за те пределы, в которых его хотели удержать кадеты – значит шутить с огнем не надо[308].

Для активного подключения общества к военным усилиям А.И. Шингарев предложил создать «союз национальной обороны», который бы включал в себя элементы, как правее, так и левее кадетов. В.А. Маклаков готов был пустить в него даже черносотенца Пуришкевича. Тенденция к «равнению направо» обеспокоила левых в лице Д.И. Шаховского. В результате ЦК отверг идею Шингарева. Левые кадеты предпочли взаимодействие с социалистами. 11–13 июля 1915 г. ВСГ по их настоянию пригласил на совещание по экономическим вопросам представителей кооперативов, больничных касс и рабочих профессиональных организаций (большевиков, меньшевиков, эсеров). Там кадетам удалось провести резолюцию о «министерстве доверия». Однако, как показал В.С. Дякин, формула «правительства, пользующегося доверием» истолковывалась правыми кадеты и группой Милюкова, удовлетворенными переменами, произошедшими в кабинете в июне – июле 1915 г., как готовность к соглашению с существующим правительством Горемыкина[309].

В.С. Дякин обратил внимание, что в этом вопросе левее кадетов оказались даже прогрессисты, выдвинувши лозунг «ответственного министерства», а в качестве первого шага на пути к нему разработавшие план создания «Комитета государственной обороны», фактически стоящего над министрами и заменяющего Совет министров. В противовес проекту прогрессистов, кадеты выдвинули более приемлемую для власти идею созданию внутри правительства главного управления по снабжению армии, контролировавшегося постоянной думской комиссией. Эта идея нашла поддержку у октябристов и националистов. Следовательно, она могла получить одобрение в Государственной думе. Поэтому в двадцатых числах июня 1915 г. Милюков выступил за ускорение её созыва. В Думе, собравшейся 19 июля 1915 г., кадетский лозунг «министерства доверия» лег в основу предложенной националистами, фракцией центра и земцами-октябристами формулы перехода, поддержанной Думой[310].

Отдельно В.С. Дякин рассмотрел участие кадетов в борьбе развернувшейся вокруг создания военно-промышленных комитетов. По его оценке первой реакцией кадетской прессы было сомнение в способности предпринимателей наладить необходимую организацию и в искренности их стремления к «мобилизации промышленности». Затем «Речь» поместила ряд статей, приветствовавших создание ВПК. При этом она подчеркивала, прежде всего, политическое значение этого факта. В то же время кадеты были критически настроены к возглавившим ВПК деятелям из Совета съездов представителей промышленности и торговли, близким к бюрократическим сферам и олицетворявшим петроградскую финансовую группировку. На состоявшемся 25–27 июля 1915 г. съезде ВПК, приглашенные туда в качестве руководителей ВСГ кадеты М.В. Челноков и Н.И. Астров поддержали Московский военно-промышленный комитет, бросивший вызов петроградцам. В результате председателем ЦВПК стал А.И. Гучков, а его заместителем – А.И. Коновалов. Московская буржуазия торжествовала победу[311].

В.С. Дякиным была подробно разобрана роль кадетов в создании Прогрессивного блока, который объединил фракцию Народной Свободы с её давними оппонентами справа. В качестве симптома, показавшего изменение отношения к конституционным демократам со стороны более правых думских фракций, он указал на избрание кадетских депутатов в состав военно-морской комиссии, куда их раньше не допускали правые и октябристы. Тем не менее, по мнению Дякина, до создания думского большинства, объединяющего и националистов, и кадетов, было ещё далеко. Программа политических реформ, предложенная П.Н. Милюковым на думском заседании 19 июля 1915 г. была для право-октябристского большинства чрезмерной. Оно считало, что в Думе подлежат обсуждению лишь конкретные оборонные вопросы. И, как только депутаты закончили обсуждение законопроектов о создании особых совещаний по снабжению и обеспечению фронта и тыла всем необходимым, октябристы, националисты и правые взяли курс на прекращение заседаний Думы.

Находившиеся среди них в значительном числе землевладельцы мотивировали это необходимостью уехать в свои имения на время полевых работ. К 5 августа 80 депутатов Думы значились получившими отпуск по личным обстоятельствам. Сессия Государственной думы могла вот-вот прерваться или из-за отсутствия кворума, либо царским указом, поскольку, пока Дума заседала, правительство не могло пользоваться 87-й статьей Основных законов и напрямую осуществлять чрезвычайные меры оборонного характера, а проведение их через Думу крайне замедляло дело. Между тем, перспектива прекращения думской сессии, – утверждал В.С.Дякин, – «вызвала большую тревогу в кругах либеральной буржуазии и интеллигенции», видевших в функционировании Думы гарантию против заключения сепаратного мира, слухи о котором усиленно распространялись в это время[312].

5 августа 1915 г. М.В. Родзянко сообщил депутатам мнение Горемыкина о целесообразности распустить депутатов в середине августа. Это известие заставило либеральную оппозицию активизироваться, что и вылилось в создание 12 августа 1915 г. Прогрессивного блока. Причем В.С. Дякин обращает внимание на фразу Милюкова о том, что первая мысль о блоке исходила из министерских кругов (от А.В. Кривошеина) и приводит факты, свидетельствующие о том, что первоначально думское большинство сколачивалось под кабинет во главе с Кривошеиным, способный устроить и Думу, и правящие круги[313].

Эта идея В.С. Дякина не нашла существенной поддержки в отечественной историографии. Более распространенным стало мнение о том, что Прогрессивный блок изначально был орудием либералов, стремившихся с его помощью реализовать свои цели.

Главными из них, согласно В.Я. Лаверычеву, были две: 1) организация оппозиционных сил в борьбе с существующим правительством «ради достижения победы» в войне и 2) предотвращение революционного взрыва[314]. О своей солидарности с этой точкой зрения заявила и Н.Г. Думова[315]. Кроме того, она указала, что объединение думских фракций в рамках Прогрессивного бока, так же как создание ВЗС и ВСГ было составной частью процесса становления единой национал-либеральной буржуазной партии, выражающей интересы нового класса капиталистических помещиков и буржуазии[316].

Ведущую роль в этом объединении, по мнению В.И. Старцева, играли кадеты. В их устах лозунг «министерства доверия» означал прямое требование перехода правительственной власти в руки сложившейся уже за много лет «руководящей группы буржуазных либералов»[317].

Взгляд на конституционных демократов как на создателей и идеологических лидеров Прогрессивного блока, характерный для советской историографии, подвергся критике со стороны А.Я. Авреха. Он отметил, что думские либералы (октябристы, прогрессисты, кадеты) до войны на чисто политической основе не смогли объединиться даже между собой. «Прогрессивный центр» в IV Думе до июля 1914 г. так и не был создан. Во время войны инициатива и главная роль в создании большинства, оппозиционного правительству, принадлежала не либералам, а правым деятелям типа В.В. Шульгина (фракция умеренно-правых и националистов) и П.Н. Крупенского (фракция центра). Причем за почином Крупенского, непосредственно приведшим к образованию Прогрессивного блока, стоял член правительства А.В. Кривошеин. Поэтому объединение произошло не на либеральной платформе, а на деловой почве, с целью эффективного ведения войны, а также предотвращения революции. Соответственно главным содержанием лозунга «министерства доверия» была «национальная оборона», т. е. война до победы[318].

Концепция Авреха не получила поддержки в научном сообществе. Ведущие исследователи проблемы по-прежнему в качестве инициаторов создания Прогрессивного блока называли либералов – в лице кадетов (В.В. Шелохаев[319]) либо прогрессистов (Эдвард Вишневски[320]).

Новые подходы к изучению деятельности либеральной оппозиции в годы первой мировой войны предложил Ф.А. Гайда. По его мнению, активизация оппозиции вовсе не была продиктована неудачами на фронте как таковыми. Они были лишь использованы для критики властей. Причина же лежала в плоскости конкурентной борьбы различных политических и экономических сил, обострившейся в мае 1915 года. Создание Особого совещания по снабжению армии под руководством В.А. Сухомлинова, опиравшегося на петроградских промышленников, обеспокоило А.В. Кривошеина, не заинтересованного в усилении военного министра. Встревожились также руководство Земского и Городского союзов, а также фракция прогрессистов, представлявшие московскую буржуазию. Они почувствовали, что их отодвигают от дележки пирога военных заказов[321]. В результате натиска оппозиции Сухомлинов ушёл в отставку, были созданы военно-промышленные комитеты и Земгор, а царю пришлось согласиться на открытие сессии Государственной думы.

Таким образом, Ф.А. Гайда рассматривает события 1914–1915 гг. с точки зрения борьбы либеральной оппозиции за политическое влияние, а, в конечном счете, за власть. История создания Прогрессивного блока, согласно Ф.А. Гайде, стала развязкой крупной политической интриги в среде высшей бюрократии, целью которой была смена одной её группы на другую и существенная коррекция правительственного курса. Её инициатором был А.В. Кривошеин, метивший в премьеры. Для реализации своих планов он рассчитывал сговориться с кадетами. Но П.Н. Милюков, получив контроль над формируемым блоком, сорвал это закулисное соглашение. В августе 1915 г. Прогрессивный блок стал в руках П.Н. Милюкова плотиной, предотвратившей сделку А.В. Кривошеина с общественностью.

В.С. Дякин тоже обратил внимание, что «сразу же после создания думского блока кадеты и прогрессисты одновременно бросились в атаку на правительство», требуя ухода не только Горемыкина, но и большинства, а затем уже и всех министров. Ученый объяснил это «растущей требовательностью буржуазии»[322].

В результате компромисс между властью и либеральной оппозицией был сорван. Царь прервал сессию Государственной думы. Однако Дякин считал, что кадеты, шумно выражавшие протест по поводу перерыва сессии, в глубине души были рады ему, ибо он избавил блок от необходимости перейти в Думе к обсуждению своей программы, что неминуемо раскололо бы его[323]. Между тем руководство КДП стремилось сохранить блок. Ради этого Милюков категорически возражал против установления связи кадетов с меньшевиками и эсерами и радикализации партийной тактики. В давлении на власть кадеты в сентябре 1915 г. были весьма осторожны. По сути, они ограничились участием в избрании депутации к Николаю II. Когда же император отказался её принять, они смирились и с этим, и с назначением на ключевой пост министра внутренних дел А.Н. Хвостова – одного из лидеров правых, ставленника царицы Александры Федоровны и Распутина. Объяснил позицию КДП В.А. Маклаков. Сразу после указанного назначения он выступил в «Русских ведомостях» с нашумевшим фельетоном «Трагическое положение», в котором призывал не бороться во время войны с «безумным шофером» – властью. Московский отдел ЦК КДП также постановил «отложить счеты с властью» до окончания войны[324].

В результате до конца 1915 г. политическая активность кадетов заметно упала. ЦК КДП предложил партийцам заняться борьбой с продовольственными трудностями. При деятельном участии кадетских активистов было создано потребительское общество «Кооперация». Милюков успешно отбивал атаки левых кадетов, требовавших выхода из Прогрессивного блока и сближения с социалистами-оборонцами.

Схожий взгляд на события осени 1915 г. характерен для Е.Д. Черменского. В сюжете, посвященном сентябрьским забастовкам 1915 г., которые прошли 2–5 сентября в Петрограде и 3–9 сентября в Москве, Черменский отметил, что кадеты 5 сентября отказались от прямого обращения к рабочим, поскольку стачки могли вредно отразиться на снабжении армии. С целью срыва стачечного движения кадеты и прогрессисты стали распространять слухи о том, что правительство явно стремится вызвать всеобщую смуту, чтобы создать условия, при которых стало бы возможным, с одной стороны, заключение сепаратного мира, а с другой – применение армии для усмирения «внутреннего врага»[325].

Эти слухи потом трансформировались в рассмотренную нами выше «теорию двух заговоров», долгое время доминировавшую в советской историографии. Как мы помним, по мнению советских историков, противостоявшее Прогрессивному блоку крайне правое крыло крепостников-помещиков («заскорузло-дворянского и гнилого чиновничьего типа») стало склоняться к сепаратному миру с немцами, чтобы направить все силы на борьбу против революции. В 1960-1970-е гг. этой точки зрения придерживался А.В. Игнатьев. Экономической подосновой такой линии Игнатьев, в духе Покровского, считал урон, который в ходе войны несли помещичьи хозяйства. В пользу сепаратного мира действовали и некоторые буржуазные круги, связанные интересами с германским капиталом в России. Сторонники перемены внешнеполитического курса возглавлялись «придворной кликой царицы – Распутина» и имели своих ставленников в правительстве (Штюрмер и Протопопов)[326].

Для сторонников «теории двух заговоров» решающим моментом в конфликте царизма и либеральной оппозиции является назначением вначале 1916 г. председателем Совета министров Б.В. Штюрмера, «пользовавшегося репутацией германофила». Бовыкин полагал, что с этого момента «начинаются поиски путей для заключения сепаратного мира с Гермнаией»[327]. Министр иностранных дел С.Д. Сазонов, который являлся противником подобной политики, был уволен в отставку, а его портфель получил Штюрмер[328].

Однако, по мнению В.С. Дякина, замена Горемыкина Штюрмером на посту премьер-министра в январе 1916 г. была встречена кадетами без враждебности. Они по-прежнему держались политики внутреннего мира. В результате на VI съезде Милюкову пришлось выдержать сильное давление левого крыла партии, считавшего, что борясь за победу и, во имя этого, стремясь сохранить внутренний мир партия, не должна совсем отказываться от своей оппозиционности.

Анализируя ход съезда, Дякин показал, что в подавляющем большинстве его делегаты были единодушны в поддержке лозунга «война до победного конца». Тем не менее, один делегат (Дьяченко), заговорил о росте антивоенных настроений в стране и выразил сомнение в правильности политики партии в этом вопросе. По мнению Дякина, голос Дьяченко «отражал все усиливавшиеся среди членов кадетской партии сомнения в возможности выиграть войну». Подобные настроения проявились и в выступлении профессора Д.Д. Гримма, накануне съезда заявившего, что война проиграна, надвигается стихийная революция и надо думать о мире, умиротворении внутри страны и спасении интеллигенции. Однако эти единичные демарши не повлияли на позицию съезда, принявшего написанное П.Н. Милюкову воззвание к населению с призывом довести войну до успешного исхода[329]. Позднее А.Я. Аврех обратил внимание ещё на одну антивоенную речь, прозвучавшую на съезде – уфимского делегата Н.М. Вторых[330].

Однако в целом советские историки констатировали стремление кадетов к доведению войны до победного конца. По наблюдению В.С. Дякина именно из-за разногласий по вопросу о войне усилилась кадетская враждебность к меньшевикам, переходившим в это время от лозунгов поддержки войны, к «требованию мира без аннексий». Такая позиция меньшевиков становилась неприемлемой для кадетов[331].

Итак, согласно Дякину, ради национальной обороны в целом в течение всей первой половины 1916 г. кадеты не проявляли оппозиционной активности. Тем не менее, они считали важным при каждом удобном случае напомнить власти о неприемлемости сепаратного мира. Так на банкете в честь английских парламентариев (17 февраля 1916 г.) П.Н. Милюков, как обратил внимание Черменский, выразил уверенность, что «война не может кончиться вничью»[332]. Далее Е.Д. Черменский проанализировал программную речь лидера кадетов в Государственной думе 11 марта 1916 г., основной темой которой стали интересы России при заключении мира и предостережения против его преждевременного заключения. При этом мишенью нападок Милюкова стали крайне правые, будто бы желавшие заключить мир ранее решающих побед над Германией. На кого-то в правительстве он не намекал.

Гарантией против заключения сепаратного мира либералы считали нахождение на посту министра иностранных дел С.Д. Сазонова. После его замены на посту министра иностранных дел Штюрмером в июле 1916 г. произошел всплеск оппозиционной активности. Кадетская пресса в завуалированной форме выразила опасение, что на Штюрмера возлагается руководство внешней политикой в направлении сепаратного мира[333].

Таким образом, именно отставка Сазонова стала тем событием, которое привело к активизации думской оппозиции, пиком которой стал знаменитая речь П.Н. Милюкова 1 ноября 1916 года.

Глава 3

Накануне катастрофы: вопрос о выходе России из войны в 1916 – начале 1917 года

3.1. Контрэлита против Штюрмера: подготовка думской речи П.Н. Милюкова 1 ноября 1916 года

В воспоминаниях и трудах историков неоднократно указывалось на тот оглушительный общественный резонанс, который имела речь П.Н. Милюкова в Государственной думе 1 ноября 1916 года. Тогда лидер кадетов с парламентской трибуны фактически обвинил председателя совета министров Б.В. Штюрмера в стремлении к заключению сепаратного мира с Германией. Материалы для этого сенсационного выступления были собраны Милюковым во время заграничного путешествия (июль – сентябрь 1916 г.). Однако обстоятельства этой поездки всё ещё недостаточно исследованы.

Первым указанный вопрос затронул А.Г. Слонимский. Именно он связал речь П.Н. Милюкова 1 ноября 1916 г. с посещением лидером кадетов летом – осенью стран Западной Европы[334]. Следует, однако, отметить, что этот автор не задавался целью анализировать ход заграничной поездки П.Н. Милюкова. Впервые её вехи очертила И.В. Алексеева, посвятившая «секретной миссии» этого политика отдельный параграф своей монографии. Заслугой Алексеевой является то, что она впервые ввела в научный оборот сведения из дневника, который П.Н. Милюков вел во время путешествия в Англию, Францию и Швейцарию[335].

По мнению этой исследовательницы, отставка в июле 1916 г. твердого антантофила С.Д. Сазонова и появление на посту министра иностранных дел Б.В. Штюрмера, не имевшего такой репутации, привели руководство Антанты к убеждению «в необходимости дальнейшего упрочения связей с лидерами русской буржуазной оппозиции». Со своей стороны российские оппозиционеры с первых месяцев 1916 г. (т. е. ещё со времени назначения Штюрмера премьер-министром) делали основной упор на дискредитацию правительства преимущественно в области внешней политики. Одним из наиболее ярких примеров активной кампании оппозиции против Штюрмера, как раз и явились, по мнению Алексеевой, события, связанные с пребыванием Милюкова на Западе в августе – сентябре 1916 года. Официальная цель поездки Милюкова (чтение лекций в Кембридже), сточки зрения И.В. Алексеевой, являлась лишь прикрытием для его «секретной миссии». Руководитель Прогрессивного блока воспользовался приглашением прочесть лекции в Кембриджском университете, устроенным английским историком и литератором Бернардом Пэрсом, для «сбора в Англии, Франции и нейтральных странах порочащей сепаратные колебания правительства Николая II информации в целях полной дискредитации внешнеполитической линии последнего»[336].

Однако остаётся непонятным, зачем лидеру кадетов потребовалось публично дискредитировать внешнеполитическую линию «правительства Николая II». Ведь официально оно было твердо ориентировано на союз с Антантой и решительно отвергало возможность сепаратного мира.

Своё объяснение мотивов, двигавших Милюковым, предложил Ф.А. Гайда. По его мнению «клеветническая речь» лидера кадетов, произнесенная им 1 ноября, «открыла новую предвыборную кампанию»[337]. Для успеха в ней кадетам нужно было, как можно ярче, продемонстрировать свою враждебность власти, не порывая, при этом с существовавшей политической системой. В ситуации, «когда оппозиция должна была выбирать между необходимостью сохранить легальные методы борьбы и желанием не потерять политическую инициативу» её основным оружием становились «сознательная дискредитация и клевета». В этой связи основной целью поездки П.Н. Милюкова за границу в июле – сентябре 1916 года стал «сбор слухов» о попытках русского правительства пойти на сепаратный мир с Германией. Необходимая информация черпалась руководителем кадетской фракции из европейских газет и встреч с русской эмиграцией в Швейцарии[338].

Но ведь европейские газеты были доступны и в Петрограде. Что касается русских эмигрантов в Швейцарии, то в чём была необходимость получения слухов именно от них? Ведь немало эмигрантов из Российской империи проживало также в Англии и Франции. А с ними Милюков с этой целью не встречался. Да и вообще, неужели, чтобы получить материал для своих «клеветнических» утверждений, лидеру думской фракции было необходимо специально ехать в Швейцарию и, уподобившись детективу-любителю, проводить там собственное расследование? И в этом ли состояла суть его «секретной миссии», если таковая действительно имела место? Для ответа на эти вопросы следует проанализировать предысторию, ход и результаты поездки П.Н. Милюкова, начавшейся 18 июля 1916 года[339].

В своих воспоминаниях он написал, что приглашение посетить с лекциями Англию и, на обратном пути, Норвегию, принял во время весенней поездки того же года в Западную Европу в составе делегации Государственной думы. Больше всего его, якобы, привлекла возможность провести промежуток времени между выступлениями в Кембридже и Христиании в Швейцарии, «чтобы собрать из недоступных в России источников данные о таинственных сношениях германцев с русскими сферами по поводу заключению сепаратного мира»[340].

В качестве примера этих «таинственных сношений» Милюков назвал подробно описанную в историографии встречу А.Д. Протопопова с немецким предпринимателем Варбургом. (Она состоялась в Стокгольме в июне 1916 года)[341]. Только-только покинув российские пределы, кадетский лидер будто бы сразу же стал расспрашивать о ней русского посла в Швеции Неклюдова[342]. Однако, похоже, в данном случае маститого политика подвела память, ибо дальше он повествует о своей встрече с норвежским королем Гаконом. Между тем она, как точно известно, состоялась 7 (20) сентября 1916 г.[343], то есть на обратном пути Милюкова в Россию. Поэтому можно с уверенностью полагать, что и упомянутый разговор с Неклюдовым имел место в сентябре, очевидно в связи с сенсационным назначением Протопопова на пост управляющего МВД, а не в июле, когда тот ещё не имел никакого отношения к «сферам» (так оппозиционные политики иносказательно называли царскую чету и её ближайшее окружение).

Содержание этой беседы с Неклюдовым Милюков изложил в своих показаниях Чрезвычайной следственной комиссии (далее – ЧСК) Временного правительства, указав, что по её итогам у него сложилось мнение о том, что встреча Протопопова и Варбурга носила «политически не важный», «случайный» характер. Тем самым у Милюкова укрепилось впечатление о ней, как о «случайном эпизоде», возникшее после личной объяснений с самим А.Д. Протопоповым в июле 1916 года[344]. Поэтому трудно представить, что из-за контакта Протопопова с Варбургом лидер кадетов в июле 1916 г. специально запланировал посещение Швейцарии.

Гораздо больше, чем Протопопов, Милюкова, в контексте проблемы сепаратного мира, должен был интересовать Б.В. Штюрмер. Его назначение министром иностранных дел кадеты восприняли с большим беспокойством. Они опасались, не изменится ли проводившийся Сазоновым курс на войну до победы, в тесном единении с союзниками[345]. Газета «Речь», которую редактировал Милюков, настаивала на том, что новый министр должен дать на сей счет четкие и недвусмысленные разъяснения, коль скоро его имя само по себе «ничего не символизирует и не гарантирует»[346].

Недовольны уходом Сазонова были и его единомышленники по кабинету министров (ещё оставшиеся на своих постах сторонники соглашения с думским Прогрессивным блоком). Среди них в первую очередь следует назвать П.Л. Барка. 19 июля он, возвращаясь из Лондона после конференции министров финансов Антанты, встретился в Бергене (Норвегия) с П.Н. Милюковым и рассказал о крайне тяжелом впечатлении, произведенном на него уходом С.Д. Сазонова[347].

Мы, вслед за И.В. Алексеевой, не можем не удивиться «поражающей воображение откровенности» министра финансов в беседе с лидером оппозиции[348]. Естественно, знакомя своего собеседника со своими переживаниями по поводу отставки Сазонова, Барк не мог не понимать, что эти сведения могут быть использованы руководителем Прогрессивного блока в борьбе против главы правительства. Скорее всего, это и было целью министра финансов, решившего руками оппозиции нанести удар по Б.В. Штюрмеру.

Из Бергена, Милюков, пренебрегая плохой погодой, спешно отправился в Англию для участия в мероприятиях в Кембридже. Он так торопился, что после опасного морского путешествия направился в Кембридж прямо из порта Ньюкасл, минуя Лондон.

20 июля 1916 г. в Кембриджском университете открылась традиционная неформальная летняя сессия с доступными для всех желающих лекциями. Они были сгруппированы в три блока, один из которых был целиком посвящен Российской империи, отчего летний съезд «народного университета» 1916 г. получил название «русского сезона». Мероприятие поддержали британские власти самого высокого уровня. Его открыл министр по делам блокады Роберт Сесил. «Русский сезон» должен был сделать союз Лондона и Петербурга более популярным в глазах британского общества, в своей немалой части критически настроенного к связям с деспотическим царским режимом. Выступления русских общественных деятелей и ученых должны были показать англичанам «другую Россию» – демократическую, не связанную с официальной бюрократией и, в то же время приверженную войне до победного конца в союзе с Антантой.

Соответственно подбирались и участники мероприятия. Для этого были задействованы наиболее квалифицированные британские специалисты по России. Приглашение Милюкова организовал английский историк и литератор Бернард Пэре военный корреспондент «The Daily Telegraph» в России. По данным И.В. Алексеевой он «зачастую» выступал посредником между представителями российской либеральной оппозиции и английским правительством. Сопровождал П.Н. Милюкова и ехавших вместе с ним П.Б. Струве и историка А.С. Лаппо-Данилевского британский журналист Гарольд Вильямс, муж члена ЦК партии кадетов А.В. Тырковой – основное связующее звено «между британским посольством в Петрограде и лидерами оппозиционно настроенных буржуазных кругов столицы»[349].

Лекции не носили академического характера. Они были посвящены общественно значимым темам. Милюков, например, рассказывал о системе российских представительных учреждений, а потом (во втором выступлении) о балканских проблемах. П.Б. Струве осветил историю и перспективы развития российской экономики. Академик А.С. Лаппо-Данилевский показал слушателям основные этапы становления русской научной мысли. Такую же направленность имели лекции постоянно проживавших в Англии российских подданных. Историк П.Г. Виноградов говорил об отношениях правительства, интеллигенции и народа, социалист-оборонец А.Ф. Аладьин – о рабочем движении в России, председатель Польского национального комитета Роман Дмовский – о судьбах Польши. Кульминацией мероприятия стало состоявшееся 29 июля торжественное присуждение Милюкову, Струве, Лаппо-Данилевскому и Дмовскому степени почетных докторов права Кембриджского университета[350]. Новоиспеченных докторов облачили в мантии красного бархата и такие же береты и провели торжественной процессией по улицам города. Далее чествование продолжилось на пышном банкете[351].

Судя по его воспоминаниям, Милюков был полностью поглощен участием в насыщенной программе «русского сезона» и не вёл никакого поиска информации о русско-германских контактах. Не задавал вопросов об этом он и русским дипломатам, когда 24 июля вырвался из Кембриджа в Лондон, чтобы посетить посольство своей страны. Те сами обрушили на него сетования по поводу перемен в МИДе. В посольстве все «удручены отставкой Сазонова», – записал лидер кадетов в своем дневнике после встречи с российским послом А.К. Бенкендорфом[352]. Более того, Бенкендорф поделился с Милюковым конфиденциальной информацией о предстоящем назначении товарищем министра иностранных дел посланника в Португалии П.С. Боткина, имевшего репутацию германофила.

В 1906–1910 гг. Боткин последовательно выступал за соглашение с Германией, считая, что Россия должна стать посредницей в примирении Парижа и Берлина. Одновременно этот дипломат ратовал против сближения с Великобританией[353]. Его взгляды не соответствовали точке зрения большинства сотрудников МИДа. Но он никогда не боялся идти против течения, энергично отстаивая своё понимание интересов России. Ещё в 1893 г., будучи всего лишь секретарем русской миссии в США, П.С. Боткин, по собственной инициативе, опубликовал в популярном журнале «Century illustrated monthly magazine» (Нью-Йорк) опровержение книги «Сибирь и ссылка» американского публициста Кеннана, содержавшей нападки на российскую систему наказаний[354].

Это была первая статья русского официального лица в американской прессе. Она получила огромный резонанс. Однако у Боткина среди чиновников МИДа создалась репутация выскочки, метящего в министры. Выходец из московской семьи купеческого происхождения, окончивший Петербургский университет, П.С. Боткин был чужаком для преобладавших на высших постах в министерстве дворян – выпускников Александровского лицея. Неприязнь к Боткину особенно возросла после начатой им критики кадровой политики в МИДе и предложений кардинально реформировать ведомство. «Боткин имеет здесь славу очень большого карьериста и интригана», сообщал из Петербурга германский посол Пурталес[355].

Разумеется, для А.К. Бенкендорфа, принадлежавшего к сливкам МИДа, назначение его бывшего строптивого подчиненного (в 1906–1907 гг. Боткин работал в Лондоне) на один из важнейших постов в ведомстве представлялось крайне нежелательным. (Боткину предстояло заменить В.А. Арцимовича, который занимался личным составом министерства[356]). Тем более, поскольку Б.В. Штюрмер не имел опыта дипломатической работы и был загружен делами как премьер, а другой товарищ министра, А.А. Нератов, не отличался силой характера, именно Боткин с его энергией и собственным взглядом на внешнеполитические интересы России мог стать фактическим руководителем министерства. В этих обстоятельствах приезд Милюкова, известного депутата и редактора газеты, обладавшего обширными связями в России и заграницей, пришёлся Бенкендорфу как нельзя кстати. Поделившись с ним сенсационной информацией о планировавшемся возвышении Боткина и выставив того в качестве германофила, посол мог рассчитывать на то, что шумиха вокруг этого поднимется и в печати, и в Государственной думе. Таким образом, мог быть нанесен удар не только по Боткину, но и по Штюрмеру, назначение которого старожилы МИДа восприняли очень недоброжелательно.

Нельзя исключить, что через Милюкова информация о предстоящем возвышении Боткина попала и к британцам. (Это также могло быть одной из целей англофила и германофоба Бенкендорфа)[357]. Лидер кадетов наверняка поделился впечатлениями о своей беседе с послом, по крайней мере, с двумя из своих спутников по путешествию – И.Б. Струве и Гарольдом Вильямсом. И тот и другой могли передать эти сведения представителям британских правительственных кругов.

Струве с 1915 г. возглавлял российский Комитет по ограничению снабжения и торговли неприятеля[358]. Указанная структура была связана с английским министерством по делам блокады. С его главой, Робертом Сесилем, Струве как раз в это время проводил консультации[359]. Что касается Вильямса, то тот в годы первой мировой войны служил важным источником информации для британского посольства в Петрограде[360].

Англичан чрезвычайно обеспокоило известие о предстоящем назначении П.С. Боткина. Мало того, что он имел репутацию германофила, он ещё являлся лицом близким к царской семье. Его брат Евгений был лейб-медиком, домашним врачом семьи Николая II. Сам П.С. Боткин долгое время состоял в переписке с начальником военно-походной канцелярии императора В.Н. Орловым, излагая в своих посланиях взгляды на внешнюю политику России. Орлов перепечатывал текст этих писем на машинке и отдавал на просмотр царю[361]. Этот факт ясно свидетельствует об особом интересе императора к взглядам Боткина.

Англичан не могло не тревожить и то, что двоюродный брат кандидата в товарищи министра – Сергей Дмитриевич Боткин – возглавлял в МИДе временный Особый отдел, занимавшийся делами российских военнопленных. Указанная должность позволяла осуществлять контакты с германской стороной. Таким образом, если при Сазонове выход немецких дипломатов на высшее руководство России по линии МИДа был невозможен (бывший министр обо всех германских предложениях сообщал сначала Бьюкенену и только потом царю), то теперь возникал канал связи, с помощью которого представители Берлина и Петербурга могли вести сепаратные переговоры.

Вопрос о П.С. Боткине обсуждался царем и главой кабинета во время приезда Б.В. Штюрмера вСтавку 1 августа 1916 года. Николай II «соизволил указать», что в Португалии уходящего на повышение дипломата может заменить посланник в Сиаме Плансон[362]. Во время следующего посещения Ставки, 21 августа, Штюрмер доложил о протесте английского посла против нового назначения Боткина. Бьюкенен заявил, что лично знакомый с кандидатом в товарищи министра «по одновременному их пребыванию на Западе», он не может не вспомнить о «неоднократно высказывавшихся Боткиным симпатиях к Германии». Поэтому возможность его назначения «могла бы возбудить в Англии подозрение в изменении прежних сердечных отношений к тройственному союзу». Штюрмер ответил Бьюкенену, что о назначении Боткина «не было и речи»[363]. Хронология этих событий указывает на высокую степень вероятности того, что Бьюкенен узнал о предстоящем назначении Боткина в результате утечки информации, допущенной А.К. Бенкендорфом в беседе с Милюковым 24 июля 1916 года.

1 августа 1916 г. «русский сезон» в Кембридже завершился, и Милюков и Струве уехали во Францию. Там лидер кадетов первым делом встретился с русским послом А.П. Извольским. 3(16) августа в записной книжке Милюкова появилась запись: «Свидание с Извольским, которому рассказываю историю отставки Сазонова»[364]. Отметим, что особой печали в связи с этим посол не выказал, ограничившись констатацией того, что считает отставку Сазонова результатом интриги противников дружбы России с Англией и Францией.

После посещения российского посольства Милюков ещё какое-то время побыл в Париже. Никаких действий по сбору данных о сношениях германцев с русскими «сферами» по поводу заключению сепаратного мира он не предпринимал. Его занимали совсем другие вопросы. Лидер кадетов встречался с польскими эмигрантами[365]. (Для партии Народной Свободы польский вопрос имел чрезвычайно большое значение)[366]. Главное же внимание П.Н. Милюкова было сосредоточено на организации постоянного общения парламентариев союзных стран. Он считал это задачей первостепенной важности[367]. Для её выполнения российский депутат провел насыщенную встречу с председателем французской межпарламентской группы Франклин-Бульоном. Был обговорён план создания интернационального депутатского объединения, которое в перспективе могло превратиться в постоянный международный парламент[368].

В беседе с Милюковым Франклин-Бульон затронул и тему германофильства. Но только не в русском, а в английском кабинете. Главные упреки в этой связи французский парламентарий обрушил на британского министра финансов Маккенну[369].

Покончив с делами, Милюков в середине августа отправился приятно провести время на берегах Женевского озера. Особо подчеркнем: его целью не было разоблачение германофильских интриг. В своей знаменитой речи в Государственной думе 1 ноября 1916 г. лидер кадетов прямо сообщил, что поехал в Швейцарию «отдохнуть, а не заниматься политикой»[370].

Лидер кадетов остановился в Лозанне, где у него были «кое-какие связи с старой русской эмиграцией»[371]. Однако никаких имён эмигрантов ни в думской речи 1 ноября, ни в показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, ни в мемуарах он не назвал. Но благодаря записной книжке политика точно известно, что он тесно общался с участником революции 1905–1907 гг. эсером Н.А. Рубакиным[372]. Тот жил в Кларане – небольшой деревеньке коммуны Монтре на северо-восточном берегу Женевского озера, снимая две квартиры в комфортабельном пятиэтажном доме «Ламбер». Водной из них размещалась его знаменитая библиотека, которую пользовались многие русские революционеры, жившие в Швейцарии, включая В.И. Ленина и А.В. Луначарского. Поэтому Рубакин был в курсе всех новостей и слухов, циркулировавших в эмигрантской среде. «На меня посыпался целый букет фактов – достоверных, сомнительных и неправдоподобных: рассортировать их было нелегко», – вспоминал Милюков[373].

Общим мнением эмигрантов было то, что «русское правительство через своих агентов ведет переговоры с Германией»[374]. Этот вывод делался на основании того, что приезжающие в Швейцарию «чиновники департамента полиции оказываются постоянными посетителями салонов русских дам, известных своим германофильством»[375]. Речь шла об Елене Константиновне Нарышкиной (урожденной Толь, по отцу русской немке) и Марии Павловне Кнорринг (супруге русского немца и дочери бывшего посла в Берлине П.А. Шувалова, известного своим стремлением сблизить Россию и Германию).

Правда салон в Монтре постоянно держала только Кнорринг. Нарышкина проживала во Флоренции. В Монтре она гостила только две недели летом 1916 г. проездом из Италии через Швейцарию и Францию в Россию[376]. Сомнительно, чтобы её могли посещать «чиновники Департамента полиции» (Л. Ратаев и В. Лебедев). Милюков об этом знал. На допросе в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства он признался: «для меня в дальнейшем выяснилась невинность этой дамы» (Е.К. Нарышкиной)[377]. Тем не менее, 1 ноября 1916 г. лидер кадетов станет рассказывать с думской трибуны именно о ней. Знающие люди будут легко узнавать её в даме «перешедшей от симпатии к австрийскому князю к симпатии к германскому барону» из речи Милюкова[378].

Увлекательная история любовной связи русской великосветской львицы с австрийским послом[379] и германским бароном могла сильно взвинтить общественный интерес к этому делу. А громкая фамилия Нарышкиной, ассоциировавшаяся с Двором, позволяла запустить камень в огород Б.В. Штюрмера и бросить тень на Александру Федоровну. «Это та самая дама, которая начала делать дипломатическую карьеру г. Штюрмера, попытавшись несколько лет тому назад походатайствовать, чтобы ему дали место посла в одном из второстепенных государств Европы», – многозначительно заявил 1 ноября Милюков[380], спутав (с подачи Рубакина) Е.К. Нарышкину с Елизаветой Алексеевной Нарышкиной, статс-дамой, «приближенной к императрице»[381].

От Рубакина Милюков узнал ещё об одном «изменнике» – А.П. Извольском. Эмигрант-библиофил обвинил русского посла в Париже в тайных сношениях с немцами. «Источник Rey, которому верит», – записал в дневнике Милюков[382]. Разумеется, лидер кадетов захотел узнать подробности. И ему была устроена встреча с этим человеком (Августом Реем). Видимо ради неё глава Прогрессивного блока ездил в немецкую Швейцарию, в Берн. «Далее, я получил записки некоего Рея, обращенные ко мне лично, как к председателю партии народной свободы», – рассказал Милюков следователям ЧСК: «Одна из этих записок была направлена против нашего посла Извольского и заявляла, что Извольский принимает участие в переговорах с германцами и что эти переговоры ведутся как-то через банки»[383].

Вероятно, Август Рей или те, кто за ним стоял, рассчитывали, что Милюков поделиться этой информацией с российскими дипломатами в Лондоне и Стокгольме, а потом озвучит её с трибуны Государственной думы. Тем самым по репутации и карьере Извольского будет нанесен сокрушительный удар. Однако содержание докладной записки Рея показалось российскому депутату подозрительным. Тем более что этот загадочный человек ничего о себе не рассказал. И Милюков, вернувшись 20 августа (2 сентября) в Париж, первым делом пошёл в русское посольство. В его дневнике появляется запись «У Извольского – передаю ему узнанное о нём в Швейцарии. Прошу подробностей»[384].

Огорошенный посол признался, что к нему приезжала Нарышкина – родственница (двоюродная сестра) его жены Маргариты Карловны (урожденной Толь). Причем остановилась в посольстве, «чем его шокировала» и жила там довольно долго, демонстрируя «свои германофильские симпатии». Она «вращается в Швейцарии среди австрийцев, о чём он уже слышал и выговаривал ей». Теперь она – в Петрограде. О Кноррринг Извольский рассказал, что она «дочь Шувалова, жила долго в Дрездене» и тоже «в круге германофильских сношений»[385]. Относительно переговоров с банкирами посол сообщил, что «правда, были сношения с банками», но они велись «по поручению министра финансов» и касались вопроса о займе[386].

Чтобы вернуть доверие Милюкова, Извольский посвятил его в несколько своих тайн. Посол поведал о том, как в бытность министром (т. е. не позднее 1910 г.), узнал от германского посла Пурталеса о его попытке с помощью И.Ф. Манасевича-Мануйлова (теперь приближенного Штюрмера) подкупить журналистов газеты «Новое время»[387]. Кроме того, зная, что лидер кадетов платонически влюблен в Болгарию, где провел несколько счастливых лет, Извольский конфиденциально сообщил: «Румыния прямо заявила в Париже, что хочет примирить Болгарию с согласием и поэтому не объявляет ей войны»[388].

Милюков ухватился за эту информацию и в интервью, появившемся 25 августа (7 сентября) в газете «Jornal», заявил о желательности того, чтобы «французская печать относилась к вопросу об “измене” болгарской нации с большей долей вдумчивости». Правда, за это лидер кадетов получил злую отповедь от газеты «Jornal des debates», написавшей 27 августа (9 сентября): «Все это хуже, чем простое ослепление»[389]. Возможно благодаря этому пассажу разгневанного французского журналиста у Милюкова и сложилась формулировка его знаменитого вопроса («Что это – глупость или измена?»), который 1 ноября 1916 г., разоблачая действия кабинета Штюрмера, он будет адресовать депутатам Государственной думы. В речи, произнесенной 1 ноября, Милюков нашёл место и для рассказа Извольского о попытке Манасевича-Мануйлова выступить посредником между германским посольством и газетой «Новое время», присовокупив: «вот, господа, на какого рода поручения употребляли не так давно личного секретаря министра иностранных дел Штюрмера»[390].

В целом можно сказать, что откровенность Извольского подкупила Милюкова. Он перестал подозревать посла в измене и в знак доверия утром 21 августа (3 сентября) принёс ему записки Рея. Извольский взял их, чтобы показать премьер-министру Франции Бриану[391]. Через три дня, 24 августа (6 сентября) посол передал Милюкову, что по данным французских властей «Рей – это друг Вильгельма II, архитектор, который строил дворцы». Он соблюдает «интересы Германии». Это «агент, но агент особого типа, квалифицированный, не платный, не наёмный»[392].

Сведения Бриана вызывают ряд вопросов. Как архитектор германского императора узнал о частном визите Милюкова в Швейцарию? Зачем «друг кайзера» пытался сорвать гипотетические русско-немецкие контакты, тогда как сам Вильгельм всеми силами старался их установить? Не лукавил ли здесь Бриан? Отметим в этой связи, что в историографии существует мнение, что в это самое время сношения с немцами установились у самого французского премьера[393].

Похоже «друг Вильгельма II Август Рей» – это плод воображения Бриана и Извольского. Русский посол в Париже с подачи Бриана назвал Рея германским агентом лишь для того, чтобы обесценить в глазах Милюкова его информацию. Этот ход оказался удачным: руководитель Прогрессивного блока не стал разглашать компромат на Извольского. В действительности же Август Рей, судя по всему, действовал на стороне противников Германии.

Не был ли человек, назвавшийся этим именем, связан с «Maffie» («Мафией») – секретной организацией чешских эмигрантов, упорно добивавшихся развала Австро-Венгрии? Её руководителями являлись Томаш Масарик, живший в Лондоне и поддерживавший контакты с британским министерством иностранных дел, и Эдвард Бенеш, обосновавшийся в 1915 г. во Франции. «Мафия» занималась разведывательной деятельностью в пользу Антанты и выявляла австро-германских агентов в странах Согласия. Важную роль в «Мафии» играл американец чешского происхождения Эммануэль Воска, сотрудничавший с английской разведкой и имевший выход на военного министра Китченера. Весьма осведомленная русская эмигрантка Е. Кускова в 1956 г. писала в «Русской мысли» со ссылкой на воспоминания Масарика, что «Воска в своих сообщениях обратил внимание на председателя Совета министров Штюрмера»[394].

Очень вероятно, что у «Мафии» возникли подозрения и в отношении Извольского (он сам давал для этого поводы) и она решила, воспользовавшись приездом Милюкова, добиться его отставки. Руководители «Мафии», Бенеш и Масарик, лично знали лидера кадетов и встречались с ним во время его заграничного турне. Поддерживал контакт с ними и Струве[395]. Поэтому «Мафия» была в курсе всех перемещений Милюкова и вполне могла вывести на него «Августа Рея»[396].

Если Извольского с помощью Милюкова свалить не удалось, то в борьбе против Штюрмера лидер кадетов оказался очень эффективным оружием. Сам он, разумеется, не понимал, что его используют, и жадно впитывал подбрасываемый ему компромат на главу российского правительства. Очередную порцию порочащих Штюрмера сведений руководитель Прогрессивного блока получил на обратном пути домой, в Лондоне, где он 26 августа (8 сентября) беседовал с российским послом А.К. Бенкендорфом и советником посольства К.Д. Набоковым.

Накануне приезда Милюкова английские дипломаты при встрече с Бенкендорфом выразили обеспокоенность, тем, что после ухода Сазонова через российский МИД происходит утечка секретной информации и демонстративно не дали ему ознакомиться с каким-то документом. Через несколько дней Бенкендорф послал Штюрмеру телеграмму, в которой говорилось о «дымке, подернувшей доверие к России» со стороны союзников[397]. С Милюковым российский посол был более откровенен, сказав, что англичане, когда он приходит «припрятывают в стол бумаги, чтобы не показывать», говоря при этом: «Знаете, мы не уверены теперь, что самые большие секреты не попадут к нашим врагам»[398]. «В Лондоне я наткнулся на прямое заявление, мне сделанное, что с некоторых пор наши враги узнают наши сокровеннейшие секреты, и что этого не было во время Сазонова», – громогласно заявит 1 ноября 1916 г. Милюков[399].

Разумеется, эти обвинения были беспочвенными. Они лишь показывают ту степень раздражения, которую вызывал у англичан Б.В. Штюрмер. В.С. Васюков, отрицающий стремление российского руководства к сепаратному миру, полагает, что сменивший «гибкого» Сазонова Штюрмер вызывал недовольство своих западных партнеров, прежде всего своей назойливостью в вопросе о Константинополе. Новый министр «вымогал» у них согласие на придание огласке тайного соглашения по Константинополю и черноморским проливам[400]. Обвинения в измене должны были сломать карьеру несговорчивого русского министра.

Английское руководство придавало вопросу о смещении Штюрмера настолько большое значение, что с Милюковым встретились ключевые фигуры британского кабинета: премьер-министр Асквит, военный министр Ллойд-Джордж и министр иностранных дел Грэй. Асквит и Грей, как рассказал Милюков своим товарищам по ЦК кадетской партии на заседаниях 30 сентября и 1 октября 1916 г. «плохо скрывали свои чувства в отношении русского правительства». «Что касается Ллойд-Джорджа», – говорил Милюков, – «то последний является застрельщиком кампании против правящей русской бюрократии и проводником в сознание английских политических и общественных деятелей идеи о необходимости поддержки русских либералов в их борьбе с бюрократией». В Англии «с чувством ужаса следят за тем хаосом, который благодаря политике Гофмейстера Штюрмера установился в России, причем опасаются, что если эта политика в корне не изменится, то “Россия принуждена будет выйти из игры”», – передавал свои впечатления кадетский лидер. По словам Милюкова «в руки английского дипломатического шпионажа попал ряд нитей», компрометирующих Штюрмера и «подтверждающих его неискренность в отношении союзных держав и стремление приблизить конец войны хотя бы и ценой компромисса». Милюков заявил коллегам, что собирается заявить об этом с думской кафедры[401].

Отметим, что лидер кадетской партии ничего не сказал товарищам о своём вояже в Швейцарию. Основную информацию против российского министра иностранных дел он получил не там, а в Лондоне – в русском посольстве и от британских официальных лиц. Причем изначально сбор порочащих Штюрмера сведений не входил в планы Милюкова. Руководитель Прогрессивного блока ехал заграницу читать лекции и отдыхать. Но его поездка была использована людьми, добивавшимися отставки Штюрмера в своих целях.

3.2. Вопрос о выходе России из Первой мировой войны в частной переписке

В начале Первой мировой войны наблюдатели единодушно отмечали «взрыв национального чувства»[402]. Однако через три года массовый характер приняли требования о выходе России из войны. Когда произошёл этот перелом в общественных настроениях? Его не зафиксировали официальные документы. Материалы прессы (как подцензурной, так и нелегальной) также не позволяют четко уловить изменения в отношении общества к войне. В этой ситуации на помощь историку могут придти источники личного происхождения и, прежде всего, материалы частной переписки. Особенно удобный объект для изучения представляют собой выписки из перлюстрированных писем.

Данный исторический источник хорошо известен специалистам. Его ценность, по справедливой характеристике В.С. Измозика заключается, в высокой степени репрезентативности[403]. Материалы перлюстрации представляют собой в полном смысле срез общественного мнения. Они позволяют уловить подлинные настроения, характерные для общества в данный момент времени. Ведь частная переписка по самой своей природе носит доверительный, откровенный характер. Именно из неё историк может выяснить истинную подоплеку многих высказываний и действий людей прошлого.

Характерный пример в этом плане представляет собой письмо Леонида Андреева к товарищу по писательскому цеху – И.С. Шмелеву, посланное в начале Первой мировой войны. Из него становится понятным, почему пацифисты и противники великодержавной политики царского режима с воодушевлением приветствовали эту войну. Её смысл для них заключался в том, что «это борьба демократии всего мира с царизмом и деспотией, представительницей каковых является Германия». И если во время конфликта с Японией Леонид Андреев написал рассказ «Красный смех» (1904), ярко выраженного антимилитаристского содержания, то, теперь он «стоял за войну», надеясь на то, что разгром Германии будет «началом целого цикла европейских революций»[404].

Русские реакционеры, по мнению Андреева, тоже это почувствовали: они «начинают бить отбой, намекать о мире и прославлять Вильгельма»[405]. Так в частной переписке уже в 1914 г. появляется мотив угрозы сепаратного мира, исходящий из правого лагеря. Как отмечает А.А. Иванов, «либеральная печать на протяжении всей войны с исключительной силой муссировала слухи о желании правых кругов заключить сепаратный мир с Германией и пыталась уличить своих противников из консервативного лагеря в скрытом германофильстве (ибо говорить о германофильстве явном в годы войны поводов решительно не было)»[406].

В свою очередь либеральные политики внимательно фиксировали все факты и слухи, которые могли иметь отношение к этой теме. Так влиятельный член ЦК КДП Ф.Ф. Кокошкин, нередко игравший роль политического советника П.Н. Милюкова в письме к нему 20 декабря 1915 г. затронул вопрос «о существовании записки в пользу мира, подписанной видными славянофильскими именами из среды московского дворянства». О ней кадетский лидер, будучи в Москве, говорил Кокошкину. Выяснилось, однако, что записка, вышедшая в этом время из среды московского дворянства, говорила не о мире, а о необходимости признания независимости Польши[407]. Таким образом, тревога Милюкова оказалась ложной.

Вообще, в просмотренных нами письмах правых, отсутствуют даже намеки на необходимость прекращения войны. Её подспудное неприятие крайне правыми можно усмотреть лишь в их критическом отношении к союзникам-англичанам. Так Н.С. Мельцов в письме члену Государственного совета П.С. Шереметеву (датированным 15 июня 1916 г.) предполагал, что в результате войны Россия попадет в кабалу британцам, в результате чего её ждет «насаждение насильно парламентского строя и переход в чужестранные руки всех естественных богатств»[408].

Поводом к этим прогнозам стали размышления автора письма над ходом экономической конференции Антанты в Париже в июне 1916 года. Там была достигнута договоренность о том, что союзники и после окончания войны будут ограничивать товарообмен со странами враждебной коалиции. При этом страны Антанты получали преимущественное право перед всеми другими государствами на использование естественных богатств друг друга[409].

На Парижской конференции выявились существенные разногласия между Россией и её западными союзниками. Ещё более напряженный характер они приняли в июле 1916 г., после того как С.Д. Сазонова на посту министра иностранных дел сменил председатель совета министров Б.В. Штюрмер. Отставка Сазонова, имевшего репутацию твердого сторонника «войны до победного конца» вызвала нервную реакции французской и, особенно, английской, дипломатии и прессы[410]. Российская либеральная оппозиция также выказывала обеспокоенность тем, что назначение Штюрмера может означать поворот внешней политики в сторону сепаратно мира. Началась мощная компания по дискредитации нового министра иностранных дел.

Особую роль в её начале сыграло письмо А.И. Гучкова к начальнику штаба верховного главнокомандующего генералу М.В. Алексееву от 16 августа 1916 года. Гучков писал Алексееву: «А если Вы подумаете, что вся эта власть возглавляется господином Штюрмером, у которого и в армии и в народе прочная репутация, если не готового уже предателя, то готового предать, что в руках этого человека ход дипломатических сношений в настоящем и исход мирных переговоров в будущем, а, следовательно, вся наша будущность, то Вы поймёте, Михаил Васильевич, какая смертельная тревога охватила общественную мысль и народное настроение»[411].

А.И. Гучков, несомненно, имел возможность передать своё послание через нарочного, но предпочел воспользоваться услугами почты. Между тем корреспонденция этого политика с 1906 г. находилась под регулярным контролем МВД[412]. Гучков, одно время находившийся в близких отношениях с главой ведомства, П.А. Столыпиным, не мог этого не знать. Значит, он хотел, чтобы информация из его послания дошла не только до М.В. Алексеева, но и до министра внутренних дел, которому на просмотр передавались выписки из писем деятелей такого уровня. Письмо, адресованное начальнику штаба Верховного главнокомандующего, обязательно легло бы на стол министра. Видимо на это и рассчитывал А.И. Гучков.

Впрочем, можно высказать предположение, что истинным адресатом письма являлся Николай II. Вероятно, именно до него (через Алексеева или министра внутренних дел А.А. Хвостова, во второй половине августа вступившего в острый конфликт со Штюрмером) Гучков хотел донести информацию о том, что у председателя совета министров «и в армии и в народе прочная репутация, если не готового уже предателя, то готового предать». Целью была отставка Штюрмера. Однако тот сохранил свой пост. Пришлось уйти А.А. Хвостову. Тогда, чтобы добиться задуманного, Гучков дал толчок распространению своего письма в копиях, формируя соответствующим образом общественное мнение. В начале октября письмо Гучкова к Алексееву получило широкое распространение в Москве. 3 октября 1916 г. протоиерей С. Успенский сообщал епископу Владимиру в город Орлов Вятской губернии: «По Москве ходит письмо А.И. Гучкова, в котором Министры обвиняются, чуть ли не в потворстве врагам, и один прямо обвиняется в измене»[413].

В этом же духе в октябре 1916 г. действовали конституционные демократы и Прогрессивный блок в целом. Вместе оппозиционные силы смогли создать мощный информационный фон, оказавший значительное влияние на общественное мнение. В результате октябрь 1916 г. стал тем временем, когда тема сепаратного мира с Германией впервые начинает часто встречаться в выписках из перлюстрированных писем. Причем её касаются не только политики, но и обыватели.

Некая «Мисси» из Петрограда 19 октября 1916 г. писала князю Горчакову в Кисловодск: «В клубах говорят о тенденции к миру в правительстве, и вообще чувствуется всеобщее недоверие к власти»[414]. В числе «изменников» упоминался и новый глава МВД А.Д. Протопопов. 10 октября И. Виноградов из Твери сообщал А.П. Надежину в Петроград: «Про Москву говорят, что готовится грандиозный погром, будто бы ходит по рукам записка с требованием удалить Протопопова за то, что он ставленник немцев и на немецкие деньги вместе с подкупленными немцами банками хотел издавать газету»[415]. Перспектива заключения сепаратного мира казалась настолько близкой, что даже назывались конкретные даты его заключения. 12 октября 1916 г. гофмейстер Императорского Двора А. А. Арапов передавал: «В придворных кружках пущен слух, что переговоры начнутся в декабре, пока прилагаются все усилия, чтобы подпустить черную кошку между Англией и нами»[416]. 15 октября 1916 г. неизвестный москвич зафиксировал слух, что перемирие будет объявлено 12 ноября. ГАРФ[417].

Пиком этой пропагандистской кампании стало сенсационное выступление в Государственной думе 1 ноября 1916 г. П.Н. Милюкова, бросившего Штюрмеру и царице обвинение в измене. Выдержки из перлюстрированных писем позволяют утверждать, что речь Милюкова получила сильнейший отклик в обществе. Археолог, профессор Петроградских высших женских курсов Б.В. Фармаковский 3 ноября писал своей матери в Киев: «Здесь все потрясены разоблачениями в Государственной думе»[418]. Речь Милюкова активно распространялась в машинописных копиях и имела «огромное агитационное значение» для пропагандистов из левых партий, убеждавших на её основе слушателей в том, что «Штюрмер с Гришкой Распутиным и императрицей продали Россию немцам и все время добивались сепаратного мира»[419]. Причем на Александру Федоровну начинают указывать, «как на главный источник измены»[420].

Муссирование слухов об измене высших властей способствовало росту недовольства их политикой в целом. Возникновение подобных настроений среди горожан стимулировали бытовые трудности (дороговизна, или нехватка необходимых товаров). Представители элиты названные проблемы часто связывали с происками «внутренних немцев». «Банки под немецким засильем хлопочут вовсю, и им мы всецело обязаны дороговизной, которая продолжает расти не по дням, а по часам», – сетовал гофмейстер А.А. Арапов[421]. «Внутренние немцы разыгрывают на струне продовольственных неурядиц», – жаловалась В.М. Пуришкевичу член Главной палаты Русского народного союза имени Михаила Архангела С.Л. Облеухова[422].

Во внеэлитных слоях указанные трудности чаще списывали на войну как таковую. Мир же представлялся желанным избавлением от всех этих неурядиц. «Я убежден, что если бы сегодня был заключен мир, то завтра у нас все магазины были б завалены всякой всячиной», – писал 14 октября 1916 г. нотариус Андреев из Одессы М.К. Богоявленскому в Москву[423].

Что касается крестьян, то антивоенные настроения среди них осенью 1916 г. проявились в связи с возможностью призыва старших возрастов. 17 ноября 1916 г. М.П. Новиков из деревни Боровково Тульской губернии бросал упрек депутату-кадету В.А. Маклакову: «Видимо поддерживаемые Вами и Вашей фракцией истребительные лозунги для продолжения никому ненужного безумия войны не остановятся на 45-летих, а придется ещё и ещё приносить жертвы и все только ради удовлетворения какого-то самолюбия небольшой группы властолюбцев»[424].

М.П. Новиков в своё время был корреспондентом Л.Н. Толстого. В 1914 г. вместе с некоторыми другими последователями писателя он подписал воззвание против войны «Опомнитесь, люди-братья!», за что около года просидел в тюрьме под следствием, но по суду вместе с другими участниками подписания воззвания был оправдан и освобожден из-под стражи.

Новый всплеск антивоенной активности М.П. Новикова произошёл после того как 2 декабря 1916 г. Государственная дума отвергла официальное предложение Германии, направленное ко всем странам Антанты, немедленно приступить к мирным переговорам. 3 декабря крестьянин-толстовец с гневом обратился к депутату А.Ф. Керенскому: «Стыдно и больно до слез, что единственная наша опора – народные представители – с самого начала этой безбожной и никому не нужной войны стали провокаторами и изменниками и помогают жестокому правительству избивать и уничтожать ни в чем не повинный народ, и теперь, когда немцы сами желают мира, они делают все возможное, чтобы этого не могло случиться»[425].

Миротворческая инициатива Германии получила довольно широкий отклик в крестьянской среде. Именно в связи с ней в перлюстрированной переписке впервые появляются призывы к прекращению войны. В их ряду, кроме процитированного выше письма Новикова можно назвать послание К. Сахарука из Новгородской губернии от 3 декабря 1916 г. А.Ф. Керенскому (такое же письмо было послано им и Милюкову). «Дай Бог, чтобы предложение Германии приступить к мирным переговорам, было принято», – выражал надежду Сахарук, добавляя: «Все крестьяне при встрече со мной только и говорят: пошли Ты, Господи, скорей мир, полно проливать невинную кровь»[426]. Непримиримая позиция депутатов вызвала недовольство сельских жителей. «Государственная дума не вправе кричать на весь свет, что она не согласна принимать мирные предложения Германии, еще не зная, в какой форме они будут, и что Германия будет предлагать», – писал 5 декабря 1916 г. на имя М.В. Родзянко «уполномоченный от имени более двухсот граждан Рыбинска и Рыбинского уезда» В. Васильев, – «Народ желает, чтобы, пока не поздно, был заключен мир»[427].

Но депутаты были непреклонны. Член фракции кадетов Ф.И. Родичев свёл немецкую инициативу к неприемлемому предложению: «просите прощения – я подумаю»[428]. Интересно, что сторонниками войны до победного конца показали себя даже правые. «Предложение мира – одна демонстрация и вместе провокация», – писал 5 декабря 1916 г. входивший в их фракцию Г.А. Шечков. «Надеются немцы возбудить у нас всех тех, которые с первого дня войны мечтали не о победе, а только о мире, во что бы то ни стало», – разъяснял депутат. Но, добавлял он, «это им не удалось»[429]. Примерно также рассуждал прогрессивный националист

А.И. Будрин, считавший, что «враг германец» «предлагает мир как брошенную кость, авось мол, перессорятся»[430]. Конечно, среди депутатов присутствовали и сторонники прекращения войны. Но они не решались открыто высказаться. Так священнослужитель С.Н. Остроумов (фракция земцев-октябристов) хотя и полагал, что «союзникам пора бы подумать о прекращении кровопролития», но не говорил об этом публично, сознавая, что подобное заявление «от октябриста-священника вызовет бурю негодования». Причем «тем сильнее будет это негодование, что многие из негодующих будут чувствовать справедливость заявления»[431].

Судя по материалам перлюстрации, не получила одобрения идея сепаратного мира и в войсках. 6 декабря 1916 г., офицер штаба 3-й армии передавал свои впечатлением так: «Вся армия к немецкому предложению о мире отнеслась прямо с насмешкой и каким-то даже озверением»[432]. В нашем распоряжении имеется и одно солдатское письмо на эту тему. Рядовой С. 2 декабря писал М.В. Родзянко: «Мы будем за нашу свободу биться за жизнь и смерть, нам необходимо разбить наших врагов, отомстить немцам за их услугу, за 1905–1906 гг.»[433]. Этот солдат явно выражал точку зрения социалистов-оборонцев, видевших в Германии оплот европейской реакции, поддержавший в своё время борьбу царизма с революцией. Таким образом, мы видим, что идея «войны до победного конца», характерная для образованного общества проникла и в солдатскую массу.

Если немецкие предложения российская элита сходу отмела, то миротворческая инициатива Вильсона вызвала в её среде значительное беспокойство (5 декабря президент США обратился к воюющим странам с вопросом: на каких условиях они готовы заключить перемирие?). 11 декабря депутат-националист А.И. Савенко сообщал в Киев «В Таврическом дворце сегодня большое волнение по поводу выступления Вильсона». В письме Савенко содержится интересный анализ ситуации: «Можно думать, что Америка, страшно обогатившаяся во время войны, боится продолжения войны: она боится, что Европа, задолжавшая Америке множество миллиардов, может обанкротиться. И если Америка решит прекратить войну, она сделает это в один месяц. А то обстоятельство, что она грозит, позволяет опасаться, что Америка приняла решение. Это делает положение страшно сложным и трудным. Теперь Америка предложила сообщить ей мирные условия. Вообрази: Германия ей ответит – я согласна мириться на условиях статус-кво и установления на будущее третейского суда. Что тогда? Если союзники скажут “нет”, то Америка заявит: “А, значит, вы ведете завоевательную войну или воюете для войны?” И тогда она раскроет скобки своих нынешних формул угроз…Америка может очень скоро придушить голодом Англию и Францию…Словом дело обстоит очень серьезно, и я ставлю 50 % за мир»[434].

Такой же тревогой проникнуто письмо Ф.Ф. Кокошкина П.Н. Милюкову от 13 декабря. Кокошкин констатировал, что «вопрос об ответе на ноту Вильсона составит особый и весьма трудный вопрос». Московский корреспондент Милюкова выступал за продолжение войны, но предупреждал, что «это решение необходимо обосновать вполне убедительно для населения»[435].

Как видим, Ф.Ф. Кокошкин понимал, что предложения Вильсона найдут отклик у «населения», но считал необходимым их отвергнуть. Именно так было настроено образованное общество в конце 1916 года. Элита не хотела прислушиваться к голосу большинства народа. Это и привело её в скором времени к краху.

Глава 4

«Умеренная» часть контрэлиты и вопрос о войне в 1917 году

4.1. К вопросу консолидации «умеренной» контрэлиты вокруг генерала Л.Г. Корнилова: биография ординарца В.С. Завойко до Февральской революции

Одной из самых влиятельных фигур в составе «умеренной» части контрэлиты, группировавшейся в апреле– августе 1917 г. вокруг Л.Г. Корнилова был его ординарец В.С. Завойко (1875–1947). В воспоминаниях современников и трудах историков он, обычно, характеризуется как «авантюрист»[436]. Остаётся неясным, как он оказался в окружении Корнилова. Р.Ш. Ганелин и Л.Е. Шепелёв назвали Завойко «агентом монополий при Корнилове»[437]. В.Я. Лаверычев также полагал, что «петроградские круги» капиталистов приставили к генералу своего человека – Завойко[438]. Из западных историков эту версию поддержал Дж. Д. Уайт[439].

Существует и другая концепция. Г.З. Иоффе и А.Я. Рабинович рассматривают Завойко как самостоятельную фигуру, не связанную с петроградским предпринимательским сообществом[440]. Для того, чтобы выявить причины возвышения Завойко обратимся к анализу его дореволюционной биографии.

Завойко – это дворянский род, происходящий из малороссийского казачества. Самый известный его представитель – адмирал Василий Степанович Завойко (1812–1898) защитник Петропавловска-Камчатского в Крымскую войну. В.С. Завойко был женат на Юлии Егоровне Врангель – племяннице Ф.П. Врангеля, председателя Главного правления Русско– Американской компании. Их сын Степан (1844–1908) в 1865 г. вышел из Петербургского университета кандидатом физико-математических наук. Начал службу помощником ревизора Киевской контрольной палаты. В 1872 г. – старший ревизор Киевской контрольной палаты. Член Юго-Западного отдела Русского географического общества. С 1881 г. жил в Петербурге, был помощником генерал-контролера Департамента Военной и Морской отчетности. Женат первым браком на дочери дворянина Черниговской губернии Екатерине Ивановне Драгневич.

Их сын Василий, названный в честь деда-адмирала, родился в Киеве. Образование получил в знаменитом Александровском лицее – кузнице кадров высшей российской бюрократии. После его окончания, с 1895 по 1898 г., был причислен к Парижскому и Лондонскому посольствам[441]. Затем в двадцать три года ушел в отставку и уехал в Подольскую губернию, где получил наследство от деда-адмирала.

Здесь нужно исправить одну неточность, закрепившуюся в литературе. В своё время биограф Л.Г. Корнилова, генерал Мартынов, написал, что на имя Василия Завойко приобретались подлежавшие обязательной продаже польские имения, которые после вырубки в них леса распродавались мелкими участками окрестным крестьянам. Благодаря этому Завойко нажил значительное состояние и сделался собственником крупного имения при местечке Дунаевцы Подольской губернии[442]. На самом деле Дунаевцы перешли к Василию Завойко от деда. В своё время тот с высочайшего разрешения купил казенные земли в Балтском уезде Подольской губернии. Там, в имении при селе Великая Мечетня Балтского уезда Подольской губернии, Завойко-дед жил с 1865 по 1898 год[443]. А в 1891 г. отставной адмирал купил ещё и владение Дунаевцы Ушицкого уезда Подольской губернии у поляка Бронислава Александра Скибневского. По наследству часть земли при Дунаевцах и оказалась у Завойко-внука.

Что касается информации о распродаже Завойко-внуком польских поместий, то она имеет реальную основу. Соседом Завойко по Подольской губернии был Марк Федорович Рафалович (1844–1914), сын знаменитого одесского банкира, хлеботорговца, владельца сахарных заводов и председателя правления Бессарабско-Таврического земельного банка Ф.А. Рафаловича. Марк Рафалович с 1896 г. стоял во главе этого банка, который вел операции, в том числе и в Подольской губернии. Дочь Марка Рафаловича, Любовь, вышла замуж за Василия Завойко-внука. И тот, при помощи тестя естественно, мог участвовать в выгодных операциях с выставляемой на торги недвижимостью несостоятельных должников Бессарабско-Таврического банка.

Завойко-внук прочно осел в Подольской губернии. С 1901 по 1907 гг. он служил Гайсинским уездным предводителем дворянства[444], т. е. фактически был первым лицом в этом уезде. В 1902 г. он по должности возглавил уездный комитет о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Эти учреждения были детищем министра финансов С.Ю. Витте, но их руководители подчинялись его оппоненту, министру внутренних дел В.К. Плеве. Тот старался на них воздействовать, чтобы не допустить политизации деятельности комитетов. В этой связи Завойко был вызван в Петербург и, как он сам сообщил в письменных показаниям чрезвычайной следственной комиссии по делу Корнилова (1917 г.)[445], сначала подвергся разносу со стороны Плеве. Но затем тот сменил гнев на милость и предложил Завойко должность чиновника особых поручений с перспективой стать товарищем министра[446].

Вероятно, Плеве заинтересовали идеи Завойко, изложенные им в записке на имя царя, в которой предлагалось передать высшее управление Дворянским и Крестьянским банками из министерства финансов в министерство внутренних дел. По мнению Витте, эта записка была «внушена ему [Завойко – Ф.С.] и составлена Плеве»[447]. Однако, скорее всего её автором был сам Завойко, бойко владевший пером и имевший талант к созданию подобных проектов. К тому же у него в этом деле был личный интерес – только что он получил отказ в получении значительной ссуды из Дворянского банка. Записка была передана Николаю II, но не нашла у него поддержки. Сам Завойко в итоге отказался от предложенного Плеве повышения.

Три года спустя Завойко вновь обратил на себя внимание министра внутренних дел – на этот раз П.А. Столыпина. Осенью 1906 г. Подольский губернатор А.А. Эйлер вызвал Завойко на станцию Жмеринка, и от имени Столыпина предложил какую угодно службу или «борьбу не на живот, а на смерть, не стесняющуюся в средствах». Завойко, по его словам, выбрал последнее. В своих показаниях 1917 г. он подробно описывает те напасти, которые на него после этого обрушились (отдача под суд за растрату, отказ в кредитах в Государственном и частных банках)[448]. Тогда Завойко попытался стать депутатом Государственной думы от крестьянской курии. Он склонил общину села Ластовцы на составление приговора о зачислении его с сыновьями в крестьяне, но местные власти, вмешавшись в дело, отменили это постановление. В итоге Завойко лишился должности уездного предводителя дворянства, не прошёл в Думу и оказался «вдребезги разоренным»[449].

На этом закончился этап его биографии, связанный с Подольской губернией. Отметим, что за этот период Завойко не приобрел сколько-нибудь значительного политического опыта. Он не участвовал в партийной деятельности. Ему не удалось стать депутатом Государственной думы. Поскольку в Западном крае отсутствовало выборное земство, он не участвовал в общероссийском земском движении. Происхождением этот человек был связан с чиновничьей средой. В ней же он вращался и в молодости. Это не давало ему реализовать свою политическую энергию, которая в нём присутствовала. О её наличии говорят некоторые нетривиальные поступки Завойко (подача императору проекта о реформе Дворянского и Крестьянского банков, попытка ради депутатства записаться в крестьянское сословие).

В следующий период жизни В.С. Завойко оказался внутри предпринимательского сообщества. Этот этап биографии Завойко был связан с Петербургом и начался в 1911 или в 1912 году. В 1912 году его имя впервые появляется в справочнике «Весь Петербург». Он значится там членом правления Санкт-Петербургского стеклопромышленного общества[450]. Как внук адмирала попал в эту фирму неизвестно.

В 1917 г. В.С. Завойко вспоминал, что после своего разорения «предпочел пойти работать в промышленность, где в нефтяной отрасли в самый короткий срок занял одно из первых мест, ни разу не прибегая к чьей-либо протекции и родственной помощи»[451]. Это можно понять так, что свою предпринимательскую деятельность Завойко начал где-то не в нефтяном секторе, но, затем, сделал карьеру именно там.

Заявляя, что занял одно из первых мест в нефтяном деле «ни разу не прибегая к чьей-либо протекции и родственной помощи», Завойко, разумеется, лукавил. В 1937 г. А.И. Путилов вспоминал: «Завойко был племянником (по жене) моего большого приятеля, покойного члена правления Русского внешнеторгового банка А.Ф. Рафаловича, которого я очень любил и уважал. А.Ф., стесняясь в виду своих родственных отношений с Завойко устраивать его на службу в своем банке, обратился ко мне с просьбой устроить его где-нибудь в сфере влияния Русско-Азиатского банка, председателем которого я состоял. Во исполнение такого желания я просил моего друга С.Г. Лианозова устроить Завойко… в одно из нефтяных обществ, что С.Г. и исполнил»[452].

Это произошло в 1913 году, а указанное нефтяное общество называлось «Арамазд». Весной 1913 г. Лианозов приобрел крупный пакет его акций (12, 3 тыс.), а в ноябре того же года перевёл их на счет своей фирмы «Г.М. Лианозова сыновья» в Русско-Азиатском банке Путилова[453]. В справочнике «Весь Петербург» на 1914 г. мы уже видим В.С. Завойко одним из директоров «Арамазда» (председателем правления и директором-распорядителем фирмы значится С.Г. Лианозов)[454].

Таким образом, успешный старт в нефтяном бизнесе В.С. Завойко сделал как раз благодаря протекции. Однако в 1913 г. покровитель Завойко А.Ф. Рафалович (дядя его жены) скончался. Между тем карьера Завойко не только не прервалась, но стала успешно развиваться – уже действительно без родственной помощи, благодаря его собственным качествам хорошего управленца. Новому делу он отдался с увлечением и гордился этой работой. Впоследствии он будет много рассказывать Корнилову, как «занимался исследованием горных богатств в Туркестане и Западной Сибири»[455].

На стыке этих территорий, на реке Эмба (Уральская область), в начале XX в. были разведаны крупные месторождения нефти. Основные нефтеносные участки за собой застолбил И.И. Стахеев. Крупнейшая в нефтяном деле фирма братьев Нобель сразу же обратила внимание на богатства указанного региона. В 1912 г. Нобель совместно со Стахеевым образовали нефтепромышленное и торговое общество «Эмба». В 1913 г. в Эмбинском районе открыл действия конкурент «Эмбы» – общество «Эмба-Каспий», организованное Русско-Азиатским банком Путилова, который тоже привлек к участию Стахеева. Председателем правления компании стал партнер Путилова А.И. Вышнеградский. Сам Путилов стал вице-председателем. «Эмба Каспий» развернула бурную деятельность по строительству на Эмбе производственной инфраструктуры[456]. В состав правления кампании был введен В.С. Завойко[457]. Когда Нобель и Путилов договорились о сотрудничестве ив июне 1915 г. совместно создали Акционерное общество подсобных предприятий Эмбинского района, Завойко стал членом правления и этой компании. Там, по обоснованному мнению Т.М. Китаниной, он, наряду с В.Н. Троцким-Сеню-товичем, играл роль «агента Путилова», точно также как и в сбытовой компании «Волжско-Бакинское торговое акционерное общество»[458].

В 1915 и 1916 гг. Завойко появился в составе руководства ещё ряда нефтяных фирм, входивших в Русскую генеральную нефтяную корпорацию. (Её контролировал Русско-Азиатский банк Путилова). Это были: Апшеронское нефтяное общество, общество «А.И. Манташев и Кº», Московско-Кавказское нефтяное промышленно-торговое товарищество, нефтепромышленное и торговое общество «Братья Мирзоевы и Кº», Петроградско-Грозненское нефтепромышленное акционерное общество, Средне-Азиатское нефтепромышленное и торговое акционерное общество «Санто», Товарищество нефтяного производства «Г.М. Лианозова сыновья».

В 1916 г. Путилов начал выдвигать В.С. Завойко в состав руководства общероссийских предпринимательских организаций. 4 ноября 1916 г. будущий идеолог «Корниловщины» стал одним из учредителей Нефтяной секции Совета съездов представителей промышленности и торговли и членом её бюро[459]. Завойко также входил в Нефтяную секцию Отдела по топливу Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК)[460]. По оценке С.П. Мельгунова «Завойко являлся как бы представителем Путилова в Военно-промышленном комитете»[461].

Здесь следует отметить, что руководимый А.И. Гучковым ЦВПК в 1916– начале 1917 г. активно занимался оппозиционной политической деятельностью. Через его структуры велась подготовка к государственному перевороту[462]. Участвовал ли в ней Завойко? И, если да, то действовал ли он по наущению Путилова? Иначе говоря, являлся ли B. С. Завойко проводником замыслов главы Русско-Азиатского банка не только в экономической, но и в политической сфере?

Сам Завойко в эмиграции зачислял себя в число заговорщиков.

C. П. Мельгунов в своей книге, опубликованной в 1931 г., сообщил, что «Завойко любит рассказывать, как он участвовал в “тучковском заговоре”»[463]. Участие это выражалось, в том, что Завойко был послан в Туркестан с письмом от Гучкова к генералу А.Н. Куропаткину, на тот момент тоже будто бы входившему в состав заговорщиков.

Мельгунов отнесся к этому рассказу с недоверием, поскольку Гучков отрицал и факт отправки этого письма, и участие Завойко в заговоре. По мнению историка «Завойко просто был выслан в Туркестан Департаментом полиции за “разговоры” о перевороте»[464].

На наш взгляд, какая-то фактическая основа у рассказа Завойко должна быть. Адмиральский внук контактировал с Гучковым в рамках ЦВПК и ездил в Среднюю Азию по делам общества «Санто». Следовательно, вполне мог сыграть роль курьера (возможно и не зная о содержании письма). Косвенно это подтверждает приезд Куропаткина в Петроград. Во время Февральской революции генерал находился в столице[465] – как и ряд других старших офицеров, причастных к заговору.

Что касается высылки Завойко Департаментом полиции, то она тоже имела место, буквально накануне революционных событий. Этот эпизод Завойко изложил так: «Переворот конца Февраля застал меня на промыслах Общ.[ества] «Санто» Ферганской области, куда я экстренно выехал 22 февраля по предложению переданному мне на словах от имени Товарища Министра Вн.[утренних] Дел, заведующего полицией в виде угрозы выслать в случае отказа от добровольного выезда.

Причинами этого предупреждения, вероятно, явились: моё письмо бывшему царю от начала декабря 1916 года, моя докладная записка ему же от конца января 1917 года и предложения неотложных реформ, мое предполагавшееся с 12 по 14 февраля назначение на пост министра-председателя и моя речь, сказанная 15 февраля в помещении Военно-промышленного комитета на собрании крупных финансистов и промышленников по вопросу о подписке на новый предполагавшийся внутренний заём»[466].

Косвенное подтверждение этих сенсационных сведений имеется в воспоминаниях лидера эсеров В.М. Чернова. Тот писал, что Завойко был связан с кружком Распутина и по слухам, если бы не убийство Распутина, стал бы министром финансов[467].

Этот пост тогда занимал П.Л. Барк. Из членов «кружка Распутина» отставки министра финансов мог желать только А.Д. Протопопов, ибо Барк добивался его увольнения. Не терпел Протопопова и желал его исключения из кабинета и премьер Н.Д. Голицын[468]. Соответственно замена председателя совета министров также была в интересах А.Д. Протопопова. При этом людей готовых на сотрудничество с министром внутренних дел было очень мало. Выбирать не приходилось. Поэтому Протопопов вполне мог схватиться за кандидатуру Завойко. Назвать же её Протопопову мог только А.П. Путилов.

Путилов (в своё время близкий сотрудник С.Ю. Витте) достаточно критично относился к Николаю II. Однако, превратившись из чиновника в «капитана тяжелой промышленности» он не мог не понимать, что для его отрасли жизненно важно существование сильного государства. Тяжёлая промышленность всегда находилась под покровительством самодержавия, а в годы Мировой войны особенно. В этот период предприятия, занимавшиеся машиностроением и металлообработкой, были загружены казенными заказами, имели первоочередной доступ к энергоресурсам, а их работники получили броню от призыва на фронт. Значит, ссориться с царскими властями «металлистам» не было резона. Поэтому в мае 1915 г., когда на IX съезде представителей промышленности и торговли текстильщики и горнопромышленники выступали с оппозиционными речами, Путилов к ним не присоединился. Он заявил тогда французскому послу Палеологу, что «царская власть – это основа, на которой построена Россия, единственное, что удерживает её национальную целость», а свержение царизма приведет к разрушению государства и анархии («Мы увидим вновь времена Пугачева, а может быть и ещё худшие»)[469].

Для «королей» тяжёлой индустрии разрыв с государством был гибелен. Поэтому они не только не присоединились к врагам режима, но создали свою собственную организацию, лояльную власти. В феврале 1916 г. они при активном участии Путилова созвали I съезд представителей металлообрабатывающей промышленности, председателем Совета которого был избран правый октябрист А.Д. Протопопов. Причем, как писал В.С. Дякин, «объединившиеся в новой организации монополисты не только стремились отмежеваться от либерального крыла своего класса, но и откровенно искали контактов с правыми политическими организациями»[470]. Результатом стало учреждение русским националистом П.Н. Крупенским в мае 1916 г. «Экономического клуба», куда наряду с Протопоповым вошли А.И. Путилов, А.И. Вышнеградский и председатель группы правых в Государственном совете А.А. Бобринский.

Двое из этого клуба (А.А. Бобринский и А.Д. Протопопов) летом – осенью 1916 г. вошли в Совет министров. При этом председатель Совета съездов металлозаводчиков, А.Д. Протопопов, в сентябре 1916 г. возглавил ключевое ведомство – МВД. Однако Протопопов был не агентом, а партнером Путилова. Включение же в кабинет Завойко позволило бы главе Русско-Азиатского банка получить реальный контроль над правительством.

Таким образом, наличие политической связи между А.И. Путиловым и В.С. Завойко несомненно. Возвышение Завойко могло быть связано только с поддержкой Путилова. Самостоятельной политической фигурой Завойко не был.

4.2. «Революционное оборончество» как идеология генерала Корнилова (апрель – август 1917 года)

Противостоянию генерала Л.Г. Корнилова с Временным правительством посвящено значительное количество научных трудов[471]. В них излагаются две основные точки зрения на природу «Корниловщины». Одни историки считают, что произошел личный конфликт между Л.Г. Корниловым и А.Ф. Керенским, вызванный либо недоразумением, либо злым умыслом главы Временного правительства. Наиболее последовательно это мнение отстаивал Г.М. Катков. Для него события августа 1917 года – это «путаница, созданная Керенским и его помощниками, окончившаяся публичным обвинением ген. Корнилова в контрреволюционных действиях и его увольнением»[472]. Корниловский заговор миф и для Р. Пайпса[473] В.Ф. Цветков утверждает, что Корнилов было лоялен по отношению к Временному правительству вплоть до 27 августа 1917 года[474].

Другие ученые полагают, что имел место контрреволюционный заговор, начавший оформляться ещё в апреле 1917 г. в Петрограде. Отправной точкой этого заговора историки указанного направления называют совещание, состоявшееся 5 апреля 1917 г. в Петрограде на квартире будущего ординарца Корнилова и идеолога Корниловщины В.С. Завойко. Об этом совещании впервые рассказал один из его участников, журналист Е.П. Семенов (С.М. Коган), опубликовавший свои воспоминания в 1925 г. в парижском эмигрантском еженедельнике «Русская неделя»[475], который он некоторое время издавал вместе с группой бывших сотрудников «Вечернего времени». Тогда эта публикация не получила широкого резонанса. Однако она попалась на глаза А.Ф. Керенскому. Тот сохранил её, а потом привел выдержки из воспоминаний Семенова в беседе с Н. Вакаром, появившейся в газете «Последние новости» в разгар дискуссии о деле Корнилова[476].

Е.П. Семенов вспоминал, что вместе с В.С. Завойко и «некоторыми крупными беспартийными промышленниками» уже «в первой половине марта» 1917 г. сделал попытку «спасти Россию от анархии и разложения». В первых числах апреля 1917 г. Семенов условился с Завойко о том, чтобы собрать в квартире последнего «более – менее одинаково настроенных людей». Собрание состоялось 5 апреля. На встрече присутствовали В.С. Завойко, Е.П. Семенов, Б.А. Суворин, «адъютант Корнилова» полковник В.Д. Плетнев и ещё два – три человека. Все они «сошлись на генерале Корнилове»[477]. 9 апреля Семенов узнал от неких 3. и П., что Корнилов «согласен с нашей программой деятельности и готов с нами работать». По убеждению Керенского под литерой «3» скрывался Завойко, а «П» – это связанный с Завойко крупный промышленник А.И. Путилов[478].

Вслед за А.Ф. Керенским мысль о возникновении в Петрограде в апреле 1917 г. заговора с участием А.И. Путилова и других крупных промышленников с целью приведения к власти Л.Г. Корнилова сформулировали Р.Ш. Ганелин и Л.Е. Шепелев[479]. Такой же точки зрения придерживался и В.Я. Лаверычев[480]. Из западных историков эту версию поддержал Дж. Д. Уайт[481].

Ф.И. Видясов намекал, что за Завойко могли стоять английские спецслужбы[482]. Однако эта идея не приобрела популярность в научном сообществе. Большинство историков связывает зарождение русской контрреволюции с внутренними причинами, которые, по мнению Г.3. Иоффе[483] и А.Я. Рабиновича[484], привели к возникновению некой «организации правых», во главе с В.С. Завойко и журналистом Е.П. Семеновым. Эта структура выдвинула Корнилова как лидера контрреволюционеров.

Уход Корнилова с должности командующего Петроградским военным округом в результате Апрельского кризиса стал ощутимым ударом для правых сил. Однако не остановил их деятельности. В мае – июне создаются новые контрреволюционные структуры: воинские ударные части, Союз офицеров армии и флота, организации казачества и георгиевских кавалеров, «военизированные организации контрреволюции» типа «Военной лиги», «Республиканского центра», «Союза воинского долга» идр.[485]. И, наконец, в июле 1917 г. главный центр контрреволюционного заговора перемещается в ставку верховного главнокомандующего – Л.Г. Корнилова.

Однако, на наш взгляд, прежде чем определять людей из окружения Корнилова в качестве контрреволюционеров, нужно подвергнуть анализу их политическое прошлое, а также их настроения в 1917 году.

Рассмотрим с этой точки зрения политические симпатии окружения, начав с организации Завойко – Семенова. Нас будет интересовать вопрос о том, можно ли её считать «правой» и «контрреволюционной». Сразу скажем, что подробности биографии Семенова не позволяют причислить его к правому лагерю. Наоборот Е.П. Семенов (Соломон Моисеевич Коган) 1861–1944) в течение всей своей жизни (до Февральской революции) был связан с революционным движением. В юности Коган был причастен к деятельности «Народной воли». Его блестящие ораторские способности, которые он проявлял на студенческих сходках, привлекли внимание В.Н. Фигнер. Она очень ценила молодого Когана и предрекала ему блестящее будущее. Однако надежды её не оправдались: после ареста С.М. Коган пошел на сотрудничество с полицией, дав информацию на некоторых своих товарищей. В результате чистосердечного раскаяния он был выпущен на поруки и получил возможность уехать заграницу. Оттуда он написал дерзкое письмо освободившему его прокурору. Но карьера Когана как революционного деятеля рухнула. Тем не менее, он по-прежнему вращался в левых кругах, работал в пацифистских организациях, где сотрудничал с князем П.Д. Долгоруковым и М.М. Ковалевским. Кроме того С.М. Коган читал лекции о русской и французской литературе, а в 1888–1889 в Женеве издавал журнал «Свобода». В бурные 1904–1905 гг. Е.П. Семенов (Коган) являлся секретарём французского «Общества друзей русского народа и захваченных народов». Тогда же он опубликовал во Франции книгу о еврейских погромах в России («Une page de la contre-revolution russe (les pogromes)», 1905), вышедшую с предисловием Анатоля Франса, и французский перевод «Песни о буревестнике» Максима Горького с приложением очерка жизни и творчества писателя («L’annonciateur de la tempete», 1905).

Отметим, что Семенов (Коган) был причастен к финансированию эсеровской партии[486].

Что касается В.С. Завойко (1875–1947), то до 1917 г. он был далек от политики, занимаясь предпринимательством в сфере нефтяного дела. Он был доверенным лицом А.И. Путилова и входил в состав правления ряда компаний, контролировавшихся последним («Эмба-Каспий», Акционерное общество подсобных предприятий Эмбинского района, «Волжско-Бакинское торговое акционерное общество», Апшеронское нефтяное общество, общество «А.И. Манташев и Кº», Московско-Кавказское нефтяное промышленно-торговое товарищество, нефтепромышленное и торговое общество «Братья Мирзоевы и Кº», Петроградско-Грозненское нефтепромышленное акционерное общество, Среднеазиатское нефтепромышленное и торговое акционерное общество «Санто», Товарищество нефтяного производства «Г.М. Лианозова сыновья»).

Февральская революция застала Завойко на нефтепромыслах общества «Санто» в Ферганской области[487]. 12 марта 1917 г. Завойко из Ферганской области переехал в Баку, где оставался до начала апреля, а 5 апреля 1917 г., вернулся в Петроград[488]. Эта дата была сообщена самим В.С. Завойко в 1917 г. в показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Она не сходится с рассказом Е.П. Семенова. Согласно цитировавшимся выше воспоминаниям Семенова, Завойко был в Петрограде уже в первых числа апреля (до 5-го числа). Как объяснить это противоречие? Я полагаю, что Семенов удержал в памяти или, где-то записал дату встречи у Завойко. По моему предположению она состоялась 18 апреля по старому стилю. Но в 1925 г., спешно готовя свои воспоминания для первого номера «Русской недели», Семенов уже, видимо, не помнил, по юлианскому или григорианскому календарю зафиксировано эта дата. По ошибке он вычел из неё 13 дней. Так получилась неверное число – 5 апреля. При этом все события сдвинулись на две недели назад. Так свою первую попытку «спасти Россию от анархии и разложения» вкупе с Завойко и «некоторыми крупными беспартийными промышленниками» Семенов отнес к первой половине марта. Между тем тогда В.С. Завойко вообще не было в Петрограде, а люди круга Е.П. Семенова ещё находились в состоянии эйфории после Февральской революции. Что касается «крупных промышленников», то в первой половине марта они ещё не успели разочароваться во Временном правительстве. Вспомним, что когда 8 марта 1917 г. в Александровском зале Петроградской думы собралась элита российского бизнеса (предпринимательские организации чествовали своих членов, ставших министрами Временного правительства – Гучкова, Коновалова, Терещенко), то все выступавшие приветствовали свержение самодержавия. Взаимопонимание между крупной буржуазией и Временным правительством сохранялось и на второй неделе марта. 16 марта 1917 г. представители петроградских и московских предпринимательских организаций (Н.Н. Кутлер, С.Н. Третьяков и др.) были приняты министром промышленности и торговли А.И. Коноваловым и большинство их пожеланий Временное правительство реализовало, причём в очень короткий срок[489].

Итак, на самом деле встреча у Завойко произошла 18 апреля по старому стилю. Толчком к ней, на мой взгляд, стал приезд в Петроград 9 (22) апреля 1917 г. министра вооружений Франции Альбера Тома. 12 (25) апреля 1917 г. в посольстве своей страны он провел совещание работавших в России французских представителей. Там было решено сосредоточить агитацию среди россиян за продолжение войны в руках комиссии под руководством сотрудника Министерства вооружений де Шевийи. Комиссия Шевийи должна была ведать выпуском листовок, агентством печати, связями с местной прессой, устной пропагандой и афишами[490].

Французы действовали совместно с другими партнерами по Антанте. Была создана Межсоюзническая комиссия пропаганды, учредившая в Петрограде издательство «Демократическая Россия». Правительства Франции, Великобритании и США выделили на его нужды по 67 тыс. рублей. Ещё более крупные взносы сделали западные компании, работавшие в России («Шнейдер», «Жиллет и сыновья» идр.) или российские фирмы со значительным участием французского капитала. К числу последних, в первую очередь следует отнести «Русско-Азиатский банк», С его главой, А.И. Путиловым, Тома лично встретился 14 апреля 1917 года. Видимо по непосредственной просьбе французского министра Путилов выделил для «Демократической России» 200 тысяч рублей[491]. Однако глава «Русско-Азиатского банка», разумеется, не мог

лично заниматься делами издательства. Их по поручению Путилова, очевидно, взял на себя В.С. Завойко, сам неплохо владевший пером и являвшийся хорошим организатором. Со стороны Путилова в проекте был задействован и другой его доверенный в нефтяном бизнесе – В.Н. Троцкий-Сенютович[492].

Заведующим редакцией «Демократической России» был поставлен Е.П. Семенов, бывший французский гражданин, в 1917 г. – сотрудник петроградской французской газеты «L Entente» и издаваемого Б.А. Сувориным еженедельника «Русско-британское время»[493].

В рамках общего проекта Завойко и Семенов создали издательство «Народоправная Россия» и «беспартийный республикански-демократиче-ский еженедельник» «Свобода в борьбе». Этот журнал с 23 апреля 1917 г. в качестве редактора начал выпускать В.С. Завойко. С 6 июня, после отъезда Завойко на фронт указанное издание стал редактировать Е.П. Семенов[494]. Примечательно, что название еженедельника Завойко – Семенова явно перекликалось с эсеровским лозунгом «В борьбе обретешь ты право своё». Представление о политическом направлении «Свободы в борьбе» может дать и тот факт, что Завойко через Е.П. Семенова встретился с эсером Савинковым и пригласил его сотрудничать в журнале[495].

Пропагандистские материалы «Демократической России» были адресованы, прежде всего, солдатам Петроградского гарнизона. Поэтому руководители издательства, естественно, должны были установить взаимодействие с командующим Петроградским военным округом Л.Г. Корниловым и отвечавшим за пропаганду среди солдат адъютантом военного министра Гучкова полковником В.Д. Плетневым (1878–1954).

С началом революции Плетнев поступил в распоряжение генерала Л.Г. Корнилова (поэтому Е.П. Семенов и назвал Плетнева «адъютантом Корнилова»). Впоследствии В.Д. Плетнев написал биографию генерала. В марте 1917 г. Плетнев стал главным редактором официальных изданий Военного министерства – журнала «Военный сборник» и газеты «Русский инвалид»[496]. Тогда же он с большим успехом читал лекции оборонческого характера в казармах[497]. Неудивительно, что, будучи главным пропагандистом Военного министерства, он принял участие в совещании у Завойко 5 (на самом деле – 18) апреля 1917 года. Если мы посмотрим на состав участников этого совещания, то увидим, что все они (В.С. Завойко, В.Д. Плетнев, В.Н. Троцкий-Сенютович, Б.А. Суворин, Е.П. Семенов[498] были как-то связаны с пропагандистским проектом «Демократическая Россия». Считать их членами некой «организации правых» на наш взгляд нет достаточных оснований. Судя по всему, такой организации просто не существовало. Вероятно, это и имел в виду Путилов, когда писал, что «об организации г. Семенова ничего не знал»[499].

Был круг людей помогавших осуществить пропагандистский проект Альбера Тома. Причем все участники этого проекта поддерживали Февральскую революцию. Их цель заключалась в том, чтобы совместить революционное содержание с патриотизмом, как это делал в своих лекциях В.Д. Плетнев[500]. Речь, по сути, шла о революционном оборончестве эсеровского толка.

Подчеркнем, что эта идеология не противоречила установкам Временного правительства. Она полностью соответствовала взглядам военного министра А.Ф. Керенского, готовившего русскую армию к наступлению. В рамках этой подготовки и с ведома Керенского создавались ударные добровольческие части и разного рода военизированные структуры[501].

В определенном смысле Корнилов мог стать олицетворением идеологии революционного оборончества. Именно поэтому с подачи эсера Б.В. Савинкова и с согласия эсера А.Ф. Керенского он в июле 1917 г. назначен верховным главнокомандующим. Причем его главными политическими советниками стали эсеры Савинков и Филоненко. Правда, они не поддержали «Корниловский мятеж». Главным «идеологом» Корнилова в августе 1917 г. стал В.С. Завойко. Однако можно ли назвать его взгляды «правыми» и «контрреволюционными»?

Наиболее полное их изложение содержится в документе под названием «Показание ординарца генерала Л.Г. Корнилова прапорщика В.С. Завойко»[502]. Это рукописный текст в 135 листов. Он датирован 6 октября 1917 года и находится в Государственном архиве Российской Федерации в фонде Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства по делу Корнилова. По существу, это вовсе не показания, а смесь политического памфлета и мемуаров, содержащая многочисленные историософские отступления.

Большая часть этого документа опубликована в двухтомнике «Дело генерала Л.К. Корнилова»[503]. Однако составители данного издания исключили из текста несколько фрагментов, которые на наш взгляд чрезвычайно важны с исторической точки зрения. Наиболее крупный фрагмент показаний Завойко, выпущенный составителями «Дела Корнилова» (36 листов), посвящен проектам реформ в разных областях внутренней и внешней политики, предлагавшихся ординарцем Корнилова. Он является цельным произведением, характеризующим взгляды корниловского окружения в августе 1917 года. Этот фрагмент был опубликован нами в журнале «Исторический архив»[504].

На первое место среди своих реформ Завойко поставил «Проекты мероприятий в области военного строительства и возрождения боеспособности армии». Он предлагал преобразовать деление армии на дивизии, что позволило бы «расформировать на законном основании целый ряд полков, зарекомендовавших себя с особо отрицательной стороны и освободить значительное количество отличных офицеров, в которых армия столь остро нуждается». Кроме того Завойко считал необходимым «ввести особый дисциплинарный устав с точно определенными наказаниями за всякий проступок всех воинских чинов, начиная с генерала и кончая солдатом» и «точно определить пределы компетенции комитетов и комиссаров с установлением для всего личного персонала строгой ответственности»[505]. Обратим внимание, что советник Корнилова считал необходимым сохранение двух важнейших институтов армии революционной России – комитетов и комиссаров.

Характерно также, что, обосновывая необходимость продолжения войны, Завойко использовал революционную фразеологию. Он заявил о своем убеждении, что без победы в войне нет «возможности какого-либо государственного строительства на демократических началах». При этом ординарец Корнилова обращался к примеру революционной Франции: («Не потоками речей и громом рукоплесканий Великая французская революция вырастила в Европе первые зачатки свободы, а славою исторических побед и всенародным самопожертвованием»[506]). Иными словами он и использовал ту же риторику, что и многие члены Временного правительства.

При составлении проекта решения аграрного вопроса Завойко опирался на предложения профессора Московского университета, историка Алексея Ивановича Яковлева (1878–1951), сына чувашского просветителя И.Я. Яковлева, специалиста по социально-экономической истории Руси и истории русского крестьянства.

Согласно этому проекту земли частновладельческие (свыше 100 десятин), монастырские, кабинетские и казенные выкупались государством. Этот государственный земельный фонд предназначался для нарезки на отрубные участки площадью от шести до пятнадцати десятин и безвозмездного распределения между всеми солдатами «беспорочно и доблестно прошедшими военную службу на позициях, защищая родину, и семьями убитых воинов». Отчуждению не подлежали земли частных землевладельцев, которые «местными особо созданными учреждениями будут признаны имеющими промышленное значение, обслуживающие заводы и высококультурные хозяйства, являющиеся рассадниками племенного скота, лошадей или вообще высокой сельскохозяйственной культуры, соответствующей местным условиям»[507].

Аграрный проект Завойко – Яковлева оставлял широкую возможность для сохранения помещичьего землевладения и лежал в стороне от основного русла аграрной политики Временного правительства. Не принимал Завойко и широко практиковавшиеся революционными властями меры по государственному регулированию экономики (хлебная монополия, сахарная монополия, введение твердых цен на мясо и яйца). В своем проекте советник Корнилова выступал в качестве убежденного поборника «личной инициативы, самодеятельности и предприимчивости». Он предлагал «немедленно уничтожить все продовольственные комитеты», «поставить крест на хлебной монополии» и «объявить свободную торговлю»[508].

Однако будучи яростным противником «государственного социализма» Завойко считал, что его здание начали строить не в феврале 1917 г. – оно, по мнению советника Корнилова старательно возводилось ещё «прислужниками царизма», а «ныне настойчиво достраивается его преемниками в лице правящей демократии»[509]. Таким образом, никакой тоски по дореволюционному прошлому у Завойко нет и в области экономики в целом.

То же самое можно сказать и о его предложениях в политической сфере. В них нет и намека на реставраторские поползновения или возвращения к власти людей из царских верхов. Наоборот согласно его проекту в состав Чрезвычайной Думы, которую он планировал созвать, должны были войти только представители послефевральской элиты: «весь состав Четвертой Думы за исключением четырех правых фракций», «весь состав Первой Государственной Думы», «сто человек от партийных организаций с.-p., с.-д. меньшевиков и большевиков и советов р.[абочих] и с.[олдатских] депутатов по первым номерам списков, намеченных в кандидаты в Учредительное собрание от этих партий и организаций», «тридцать человек наиболее известных в России общественных деятелей, ученых, партийных работников, промышленников, вне зависимости от их политических убеждений по назначению Временного правительства», «двадцать человек от всех казачьих войск», «весь состав вновь учреждаемого Временного правительства»[510].

Таким образом, окружение Корнилова не стремилось к реставрации. Корнилов и те, кто находился рядом с ним, не были контрреволюционерами. Их правильнее всего было бы охарактеризовать как представителей «революционного оборончества».

Глава 5

Борьба элит вокруг переговоров в Бресте

5.1. Гибель генерала Н.Н. Духонина

После Октябрьской революции значительная часть территории России в течение двух недель перешла под контроль советского правительства. В это же время заявили о себе три центра антибольшевистского сопротивления: Могилев (Ставка верховного главнокомандующего), Киев (Центральная Рада) и Новочеркасск (Войсковое правительство Дона).

Первым обозначил свою позицию Дон. Уже 26 октября М.П. Богаевский направил телеграмму на имя Керенского с приглашением членов правительства и Совета Республики в Новочеркасск «для восстановления и укрепления государственной власти»[511]. В тот же день подавляющее большинство делегатов Всероссийского общефронтового казачьего съезда, заседавшего под председательством старшины Донского правительства П.М. Агеева в Киеве, проголосовало за поддержку Временного правительства. Они призвали все казачьи части к борьбе с большевистским выступлением. Вскоре съезд переехал в Новочеркасск, где 6 ноября возобновил работу. 2 ноября 1917 г. в Новочеркасск прибыл генерал М.В. Алексеев, связанный с партией кадетов. Таким образом, Дон стал центром консолидации правого крыла антибольшевистского сопротивления.

Для представителей его левого крыла (в лице эсеров и меньшевиков) местом притяжения служил Могилев, где находился начальник штаба верховного главнокомандующего – генерал Н.Н. Духонин. 1 ноября Чернов, Фейт и другие члены ЦК Комитета спасения Родины и революции, находившиеся в Пскове, по прямому проводу говорили с Духониным и убедили его в связи с исчезновением верховного главнокомандующего А.Ф. Керенского временно вступить в исполнение обязанностей главкома[512]. Генерал согласился и в этот же день издал приказ, в котором уведомлял армию о том, что поскольку Керенский оставил войска, и место его пребывания не установлено, то на основании Положения о полевом управлении войск, он, Духонин, вступил во временное исполнение должности верховного главнокомандующего[513].

Ставка могла стать реальным центром сопротивления большевикам. Именно на неё, после неудачи похода Керенского – Краснова возлагали главные надежды противники Ленина. Борис Савинков писал Духонину: «Я совершенно убежден, что если в Луге сосредоточить три пехотных дивизии (минимум две) с достаточной артиллерией и хотя бы небольшими конными частями, то поход на Петроград без особого труда увенчается успехом»[514]. Духонин не преминул воспользоваться этим советом. 2 ноября 1917 года новый главнокомандующий приказал руководству Северного фронта двинуть части 3-й Финляндской дивизии и 17 корпуса через Псков в направлении Петрограда, сосредоточив их в районе Луги[515]. В Лугу прибыл и Борис Савинков.

В самом Могилеве начались совещания по формированию объединенного социалистического правительства. Для этого туда из Пскова приехали Чернов и Фейт. Приглашение было послано также в Киев – Центральной Раде. 6 ноября в Могилев прибыли представители украинской партии социалистов-федералистов Д.И. Дорошенко и А.И. Лотоцкий. Эта партия выступала за федеративную связь Украины с Россией. Однако до Учредительного собрания Чернов не хотел накладывать на себя никаких обязательств. В результате политического соглашения не состоялось. Однако представители Киева достигли важной договоренности с Н.Н. Духониным о создании на базе Юго-Западного фронта украинских воинских частей[516]. Так Духонин мог хоть как-то восстановить боеспособность фронта, поскольку старые воинские подразделения со времени Февральской революции почти полностью разложились и стали неуправляемыми. Однако это решение главнокомандующего имело далеко идущие политические последствия.

Получив собственные вооруженные формирования, руководство Центральной рады тут же объявило о создании Украинской народной республики (УНР). Правда, члены Рады пока мыслили будущее Украины в составе Российского государства. В III Универсале, принятом 7 ноября 1917 г.[517] Малой Радой и учреждавшем УНР, говорилось: «Не отделяясь от республики Российской и сберегая единство её, мы твердо станем на нашей земле, чтобы силами нашими помочь всей России, чтобы вся республика Российская стала федерацией равных и свободных народов»[518].

Позиция руководства УНР заключалась в том, чтобы субъекты единой Российской федерации обладали максимальными полномочиями. Для выработки общей позиции по этому вопросу Центральная Рада начала переговоры с другим потенциальным членом Российской федерации – Доном. Между Генеральным секретариатом Центральной Рады и Войсковым правительством Дона началась переписка о совместных действиях против большевиков и создании общего правительства.

Между тем, перспективы правительства альтернативного советской власти во многом зависели от того признают ли его правомочность союзники России по Антанте или они предпочтут иметь дело с Советом народных комиссаров. Для Антанты здесь определяющим был вопрос о продолжении Россией войны с Германией. Англичане и французы готовы были поддержать любое правительство, которое сможет восстановить Восточный фронт. Зато внутренняя поддержка могла быть только у власти, способной принести стране мир.

Это хорошо понимали противники большевиков из числа социалистов. 7 ноября их представители – меньшевик М.И. Скобелев и народный социалист Н.В. Чайковский – посетили в Петрограде посла Великобритании Бьюкенена. Скобелев и Чайковский утверждали, что войск для свержения Совета народных комиссаров у них достаточно, поскольку армия большевикам не сочувствует, а только хочет мира. И если новое социалистическое правительство, сформированное без участия большевиков, пообещает мир, оно получит поддержку страны. В этой связи Скобелев и Чайковский просили Бьюкинена о том, чтобы союзники заявили о своей готовности обсуждать с небольшевистским правительством России условия мира. Однако британский дипломат ответил отказом, объяснив, что после всех принесенных союзниками жертв, преждевременный мир, в котором нет никаких гарантий на будущее, для них неприемлем[519].

Сразу после этого эсеры оставили мысль о вооруженном свержении советской власти. 7 ноября эсер П.Б. Шаскольский из Пскова по прямому проводу сообщил в Ставку о том, что Комитет спасения Родины и революции решил принять другой («несиловой») план: считать «Лужский кулак» ликвидированным, сосредоточив «здоровые» части вдали от большевистских центров[520].

Большевиков же позиция западных дипломатов могла только вдохновить. Тем более что среди представителей Антанты имелись те, кто сочувствовал советской власти. В России в это время находилась миссия Американского Красного креста, приехавшая ещё в июле 1917 года. Она состояла из людей американского банкира Моргана. Фактическим главой миссии являлся полковник Уильям Бойс Томпсон, горнопромышленник, заинтересованный в природных ресурсах Сибири. Его правой рукой стал подполковник Рэймонд Робинс, бизнесмен и политик левого толка, в свое время помогавший русским революционерам собирать деньги в Америке. Переводчик миссии – выходец из России Александр Гомберг (1887–1939) – был земляком и друг Троцкого. Младший брат Александра Гомберга, Сергей Семенович Гомберг (он же – Зорин, 1890–1937) тоже дружил с Троцким и вместе с ним в мае 1917 года вернулся в Россию, а потом вступил в партию большевиков. Через братьев Гомбергов и были налажены контакты между американцами и большевиками.

Томпсон и Робинс сразу выступили за поддержку Советского правительства. «Давайте сделаем их нашими большевиками», – вот в чём состояла идея Томпсона[521], которой он старался увлечь американских дипломатов. Первыми откликнулись на неё военные представители США: американский военный атташе полковник Вильям В. Джадсон, майор Томас Д. Тэтчер, майор Ален Уордвелл. Правда, посол Соединенных штатов Френсис был далек от симпатий к Ленину и Троцкому. Однако он дал разрешение Томпсону и Джадсону посетить Смольный. Джадсон имел сорокапятиминутную беседу с Троцким. Затем с Троцким встречался Робинс.

Троцкий контактировал и с французами. У них за поддержку большевистского правительства рьяно выступал атташе при Французской военной миссии в Петрограде капитан Жак Садуль. Это был весьма влиятельный человек, имевший прямой выход на министра вооружений Франции Альберта Тома, которого он регулярно информировал о событиях в России. Встреча Садуля и Троцкого состоялась 5 ноября 1917 года. Они долго беседовали, причем большевистский нарком иностранных дел пригласил француза приходить каждый вечер[522].

Цель союзников заключалась в том, чтобы использовать большевистскую Россию против немцев. Однако солдаты поддерживали Ленина, прежде всего потому, что связывали с ним надежду на мир. Между тем немцы не спешили реагировать на ленинский Декрет о мире. Обратиться же напрямую в Берлин советское правительство не хотело – ведь их и так называли германскими ставленниками. Оно решило использовать как передаточную инстанцию Духонина. 7 ноября генерал получил предписание Совета Народных Комиссаров о немедленном вступлении в предварительные переговоры с противником о перемирии.

Духонин сразу сообщил об этом военным представителям союзников при Ставке, потребовав от них как можно быстрее доложить своим посольствам и получить четкий ответ. Впрочем, западные послы о большевистской инициативе уже знали. Ведь в тот же день советский наркомат иностранных дел отправил ноту послам Англии, Франции, США, Италии о том, чтобы считать декрет о мире официальным предложением немедленного перемирия на всех фронтах. Ответа, однако, не последовало. Совещание дипломатов Антанты в посольстве США решило на ноту НКИД о перемирии не отвечать[523].

Молчание Запада, безусловно, придало уверенности народным комиссарам. Поздно вечером 8 ноября Ленин, Сталин и комиссар по военным делам Крыленко потребовали Главковерха к прямому проводу. Духонин ответил по аппарату, что он также считает «в интересах России – заключение скорейшего мира», но что это может сделать только «центральная правительственная власть, поддержанная армией и страной»[524]. Переговоры длились два с половиной часа. Когда Н.Н. Духонину в ультимативной форме было отдано распоряжение, немедленно приступить к переговорам о перемирии, он, наконец, ответил решительным отказом. Свою позицию Духонин в разговоре с начальником Генерального штаба В.В. Марушевским объяснил так: я, быть может, и «приступил бы к выполнению задачи привести Россию к миру путем соглашения с союзниками и враждебными государствами, но я был поставлен в невозможность даже думать об этой работе, так как от меня потребовали немедленной высылки парламентеров без предварительных соглашений с союзниками, что ни честь личная, ни честь России мне не позволяла сделать». Духонин, таким образом, не был принципиальным противником начала переговоров с немцами. Он полагал, что это «сделать не трудно», надо лишь, «чтобы предложение для этого исходило от власти, которую хотя бы временно признало большинство страны». «Власть по форме для данного времени может быть различна, лишь бы она не была насильственно сложенной»[525]. «Готов вести переговоры о перемирии – только не от имени большевиков», – так охарактеризовал позицию Духонина М.Н. Покровский»[526].

Естественно большевики не могли дольше оставлять во главе армии человека не признающего их власть. Ленин, Сталин и Крыленко прислали главковерху телеграмму о его смещении за «неповиновение предписаниям правительства». Новым главнокомандующим назначался прапорщик Н.В. Крыленко.

Сразу же после этого Духонин направил командующим фронтами телеграмму, в которой объяснял свой отказ выполнить приказ Совнаркома и заявлял о решение не покидать свой пост. Командующие трех из пяти фронтов (Юго-Западного – генерал-лейтенант Н.Г. Золодченко, Румынского – генерал от инфантерии Д.Г. Щербачев и Кавказского – генерал от инфантерии М.А. Пржевальский) встали на сторону Главковерха. Но, самое главное его подержал Общеармейский солдатский комитет при Ставке.

Общеармейский комитет обратился по радио к солдатам, заявив, что «единственным препятствием к заключению мира является правительство Ленина и Троцкого», ибо «с ним не желают разговаривать». Нужно создание общесоциалистического правительства. Оно «будет признано и страной, и иностранными державами и немедленно приступит к мирным переговорам». Общеармейский комитет призывал сплотить силы «вокруг идеи достижения действительного мира» и поручить «решение этого вопроса новому правительству с Виктором Михайловичем Черновым во главе»[527]. Сам Чернов на общем собрании Могилевской организации эсеров заявил о готовности взять на себя бремя власти[528].

В тот же день, 8 ноября, с подачи Чернова, Исполком Совета крестьянских депутатов постановил перенести готовившийся в Петрограде всероссийский крестьянский съезд в Могилев. Если бы этот план удался, правительство Чернова могло бы говорить от имени крестьянства, т. е. большинства народа. Ещё более значительные перспективы перед ним открывала поддержка Украины и Дона, которую те готовы были оказать.

9 ноября Войсковое правительство Дона получило телеграмму Генерального секретариата украинской Центральной Рады. Секретариат заявлял, что не признаёт Совета Народных Комиссаров, а «правомочным и признанным большинством населения России может быть правительство, организованное правительствами Украины, Кубани, Дона, Кавказа и других областей совместно с центральными органами российской революционной демократии»[529]. (Под «органом российской революционной демократии» Генеральный секретариат имел в виду Общеармейский комитет при Ставке, с которым уже вёл переговоры). На другой день Митрофан Богаевский, обдумав телеграмму из Киева, предложил войсковому правительству создать новое всероссийское правительство при Ставке с участием Украинской Рады и Юго-Восточного союза[530].

Однако этот план так и не осуществился. В Могилев после разговора с Бьюкененом приехал М.И. Скобелев. Вместе с ним туда прибыли лидеры Всероссийского комитета спасения родины и революции и партии эсеров А.Р. Гоц и Н.Д. Авксентьев. Все трое заявили Чернову, что задуманное им предприятие – безнадежная авантюра: в проектируемое им правительство никто из крупных советских деятелей войти не согласится. Гоц, Авксентьев и Скобелев убеждали Чернова в том, что они выражают настроение высших партийных и советских сфер Петрограда. Однако складывается впечатление, что отказ от борьбы им был внушен английским послом.

Убедительность доводам Скобелева, Авксентеьва и Гоца придали свежие номера пришедших столичных газет. Оказалось, 9 ноября большевики добились того, что совещание уже съехавших в Петроград делегатов Крестьянского съезда (преимущественно крестьян-фронто-виков) постановило провести его всё-таки в столице, а не в Могилеве. Стремясь взять под контроль ситуацию со съездом, В.М. Чернов срочно выехал в Петроград.

Что касается Авксентьева и Гоца, то из Ставки они выехали не в столицу, а на юг страны. Впоследствии стал известен интересный факт. После их отъезда сделалось известно, что Авксентьев вез с собою документ, которым А.Ф. Керенский, передавал Авксентьеву полномочия на составление нового правительства, сохраняя, таким образом, непрерывную преемственность власти. Однако Авксентьев так и не пустил эту бумагу в дело.

Между тем Ленин, не дождавшись реакции Берлина на Декрет о мире и получив отказ Духонина начать переговоры с немцами, 9 ноября от имени Совета Народных Комиссаров по радиотелеграфу обратился к солдатам действующей армии с призывом взять дело мира в свои руки. «Пусть полки, стоящие на позициях, – говорилось в обращении, – выбирают тотчас уполномоченных для формального вступления в переговоры о перемирии с неприятелем. Совет Народных Комиссаров дает вам права на это».

Западные дипломаты никак не осудили эти действия Ленина. Зато 10 ноября 1917 г. начальники военных миссий Антанты выразили Духонину «энергичный протест» против всякого нарушения Лондонского договора 1914 года, в котором союзники обязались не заключать отдельно друг от друга ни перемирия, ни приостановки военных действий. Начальники военных миссий доводили до сведения Духонина, что «всякое нарушение договора со стороны России повлечет за собой самые тяжкие последствия»[531].

Второе обращение начальников иностранных военных миссий к Духонину последовало 11 ноября. В нём главковерху предлагали выступить с обращением ко всем политическим партиям, а также к армии, дав понять политикам и солдатам, что «честь и патриотизм требуют от них приложить все свои усилия к сохранению и укреплению порядка и дисциплины на фронте»[532]. О том, что будет в противоположном случае любезно сообщалось в «Справке» о последствиях несоблюдения Россией договора о незаключении сепаратного мира или перемирия[533].

В этой ситуации Общеармейский солдатский комитет 11 ноября официально заявил, что армейские настроения заставляют его отказаться от мысли немедленного создания власти. В тот же день французский представитель Садуль срочно встретился с В.М. Черновым и И.Г. Церетели в Петрограде. «Чернов и Церетели с нетерпением ожидают конца войны, который лишит большевиков их самого главного козыря…», – сообщил он по итогам встречи в Париж, поэтому «Церетели и Чернов хотят немедленного мира и не очень щепетильны в отношении качества этого мира». Но, с другой стороны, констатировал Садуль они «как огня бояться мнения союзников»[534].

Настойчивому французу видимо удалось убедить своих собеседников умерить пыл в стремлении свергнуть Ленина. 12 ноября в своём докладе на заседании Бюро ЦИК 1-го созыва (там заседали социалисты, не признавшие решения II съезда Советов и избранные им органы) Церетели заявил: «главная задача демократии – объединение своих сил, но не для борьбы с большевизмом, что может оттолкнуть многие весьма полезные элементы, а для её собственного укрепления и для спасения революции»[535].

Духонин же упорно ратовал за немедленное создание авторитетного правительства, которое немедленно начнет переговоры о мире. 12 ноября он выпустил два обращения. Одно адресовалось к политическим партиям. Их Верховный главнокомандующий призывал, не теряя времени дать «исстрадавшейся земле русскую власть, – власть всенародную, свободную в своих началах для всех граждан России и чуждую насилия, крови и штыка». «Армия ждет вашего слова столь же горячо, как жаждет мира, который только вы одни можете дать исстрадавшейся родине», – писал Духонин[536].

Солдат же Главнокомандующий просил: «Дайте время истинной русской демократии сформировать власть и правительство, и она даст вам немедленный мир совместно союзниками, который обеспечит вам покой на многие годы»[537]. В согласии с Духониным верховный комиссар Временного правительства при Ставке В.Б. Станкевич составил записку, в которой писал: «…состояние фронта и трудности, возникающие от длительного отсутствия законной власти, не дают возможности медлить с принятием мер, приближающих окончание войны». В этой связи Станкевич предлагал «образовать при ставке совет из представителей всех руководящих общественных организаций и областных управлений» для того, чтобы в контакте с союзниками разработать мирные условия «для обсуждения их с правительствами союзных стран с целью немедленно предложить противнику»[538]. Партия социалистов-революционеров готова была поддержать эту идею. 14 ноября ЦК ПСР решил послать в Могилев делегацию на «совещание всех демократических организаций с тем, чтобы там при выяснившейся возможности приступить к организации новой власти». В состав делегации вошли Л.Я. Герштейн и В.Г. Архангельский.

Союзники на ситуацию, сложившуюся в российских политических кругах реагировали по-разному. Французы, поначалу о мире и слышать не хотели. Духонин получил жесткую отповедь от начальника французской военной миссии генерала Лаверня, написавшего русскому главкому: «вопрос о перемирии является вопросом правительственным, обсуждение которого не может иметь место без предварительного запроса союзных правительств, и что вследствие этого никакое правительство не имеет право самостоятельно обсуждать вопрос о перемирии или мире»[539].

Однако результаты только что состоявшихся выборов в Учредительное собрание, на которых абсолютное большинство набрали партии Чернова и Ленина показали: кто бы ни оказался, в конце концов, у власти в России, эта страна всё равно прекратит войну. Но для французов и итальянцев перемирие на Восточном фронте означало, что всю свою мощь немецкая военная машина обрушит на них. Сепаратному выходу России из войны они предпочли бы общее перемирие. Эту логику они 13 ноября довели до Духонина. Тот сообщил командующему Северным фронтом Черемисову: «Насколько можно понять их, они ничего не имели бы против заключения мира при их участии в этом вопросе, но не сепаратно»[540].

Англичане, напротив, считали сепаратные переговоры России с немцами меньшим злом, чем «мир без победы». Поэтому когда 14 ноября германское Верховное командование, наконец, дало своё согласие на ведение переговоров о мире с советскими представителями, Великобритания не стала протестовать. Для Лондона было даже выгоднее, чтобы переговоры вели большевики, а не могилевское правительство Чернова. Ведь оно опиралось бы на партию эсеров, только что одержавшую убедительную победу на выборах в Учредительное собрание и авторитет верховного главнокомандующего Духонина, имевшего юридическую преемственность с прежней, признанной союзниками властью Временного правительства. Если бы переговоры с немцами начало это правительство, лидерам стран Антанты было бы очень трудно объяснить своей общественности, почему они не хотят вслед за Россией вступить на путь достижения мира. Другое дело большевики. Их можно было заклеймить как узурпаторов власти и немецких агентов, а начатые ими переговоры объявить фарсом. Тем более что вопреки обычаю они должны были проходить не на нейтральной, а на контролируемой Германии территории. (14 ноября в Двинске было подписано соглашение о встрече советских и германских представителей 19 ноября в Бресте, где располагалась Ставка германского командующего Восточным фронтом).

Несмотря на этот вопиющий факт, английский посол Бьюкинен 14 ноября писал в Лондон: «нельзя заставить истощенную нацию сражаться вопреки её собственной воле», «каждый день, что мы удерживаем Россию в войне против её воли, только ожесточает народ против нас». Зато если мы освободим Россию от обязательств, – продолжал посол, – «а мир будет оттягиваться, или будет куплен на слишком тягостных условиях, национальное чувство обратиться против Германии»[541].

Бьюкенен, таким образом, предвидел, что немцы не удержаться от искушения выставить России «тягостные условия». Это отвечало интересам Англии, поскольку тем самым немцы дискредитировали бы себя в глазах европейских сторонников «мира вничью». С другой стороны Россия, согласно плану Бьюкенена, сполна почувствовав унижение от немецких требований, должна была через какое-то время вновь войти в войну.

Выполнению этого плана мешал Духонин, упорно добивавшийся создания легитимного правительства России, которое вместе с союзниками начнет мирные переговоры. Непокорный главнокомандующий представлял угрозу и для большевиков. Для его смещения в Могилев отправился советский главком Крыленко. Духонин намеревался оказать ему сопротивление, опираясь, прежде всего, на польский корпус генерала Довбор-Мусницкого. Не опустил он руки и тогда, когда выяснилось, что войска Западного фронта единодушно настроены на мир с немцами и противостояние с советскими силами не имеет перспективы. Духонин решил переехать вместе со Ставкой в Киев. Туда же выехала делегация Юго-Восточного союза в сопровождении представителей Донского и Кубанского войск[542].

Большевикам нужно было немедленно расколоть этот наметившийся союз. Поэтому они начали спешно налаживать отношения с Центральной Радой. 16 ноября СНК одобрил заявление Сталина о «передаче некоторых исторических ценностей украинцам» и поручил опубликовать его[543]. 17 ноября состоялся разговор Сталина с представителем Центральной Рады Н.В. Поршем[544]. Характерно, что когда в тот же день Н.Н. Духонин обратился к Центральной Раде за разрешением перевести

Ставку из Могилева в Киев, он получил уклончивый ответ: Генеральный секретариат Центральной Рады решил, что единолично принять такое решение не может и постановил обратиться непосредственно к Центральной Раде. Правда, на другой день Генеральный секретариат всё же решил удовлетворить просьбу Духонина, но обставил её выполнение рядом условий. В частности Ставка должна была разместиться не в Киеве, а в Чернигове или Нежине[545].

Тем временем МИД Англии одобрил иницитиву своего посла в Петрограде. 17 ноября письмо Бьюкинена было прочитано лордом Бальфуром на конференции Верховного совета Антанты в Париже. (Она проходила с 15 по 20 ноября). План англичан одобрил и американский представитель полковник Хауз. Но французский и итальянские лидеры – Клемансо и Сонино были против. У Франции имелся альтернативный вариант – меморандум Фоша «О мерах, которые необходимо принять в отношении России». Его суть состояла в том, что румынская армия составит зародыш сил сопротивления немцам на новом Восточном фронте. К ней примкнут Украина, Дон, народы Кавказа, и находящиеся в России чехословацкие воинские части. Естественно всех их нужно финансировать. Это будут делать англичане и французы. А американцам и японцам нужно занять Транссибирскую магистраль под флагом обеспечения находящегося во Владивостоке военного имущества и отправки его в Москву.

Англичане Ллойд Джордж и Бальфур отвергли план Фоша, поскольку его принятие «бросило бы Россию в объятия Германии»[546]. В свою очередь французы и итальянцы противились сепаратному выходу России из войны. На какой-то момент казалось, что их точка зрения восторжествует. Было решено предложить союзным послам объявить, что их правительства готовы рассмотреть вопрос о целях войны и условиях мира, как только в России появится устойчивое правительство, признанное своим народом.

Утром 18 ноября представитель итальянской военной миссии при Ставке в Могилеве генерал Ромеи получил срочную телеграмму от своего офицера из посольства в Петрограде. В ней сообщалось, что союзники решили освободить Россию от союзных обязательств и предоставить ей возможность заключить сепаратный мир, а пока перемирие[547]. Духонин узнал, что французский генерал Ниссель, старший из представителей иностранных миссий в Петрограде, передал эти предложения генералу Марушевскому для оповещения советского руководства.

Для верховного главнокомандующего это означало, что союзники, пусть косвенно, признали большевистское правительство. Иначе говоря, в России есть власть, признанная на международном уровне. И она хочет прекратить войну – с одобрения союзников. В таких условиях выступать против Совнаркома Духонин не счёл возможным.

Однако уже вечером 18 ноября представители Антанты опровергли «частные сведения» о том, что они, будто бы, не препятствуют заключению Россией сепаратного перемирия. Что же произошло?

Дело в том, что днем в Смольный к Троцкому пришёл американский атташе Джадсон, чтобы обсудить вопрос о перемирии. По сути Джадсон говорил от имени всех представителей стран Антанты. Ведь накануне, 17 ноября, он встречался по этому поводу с англичанами Бьюкиненом и Ноксом, а также главой французской военной миссии генералом Нисселем[548].

Троцкий был весьма дружелюбен. Он согласился всеми силами затягивать переговоры и взять с немцев обещание не перебрасывать войска с Восточного фронта на Западный[549]. Встреча проходила в дружеской атмосфере. Большевики были готовы включить в Совнарком убежденных противников Германии – левых эсеров. 18 ноября 1917 г. была образована коалиция между большевиками и левыми эсерами. Представители левых эсеров – С.Д. Мстиславский и А.А. Биценко вошли в состав делегации, отъезжающей в Брест.

Сепаратный мир, заключенный с Германией нелегитимным правительством России, в сложившейся ситуации представлял лучший вариант для всех союзников по Антанте. Взамен большевикам было нужно невмешательство Запада во внутренние дела страны. Для начала это означало, что союзники позволят советской власти решить вопрос с мятежником Духониным. И вечером 18 ноября военные миссии стран Антанты оставили Могилев, выехав в Киев. Что касается правых эсеров, то их ЦК ещё 17 ноября решил: «Ставка не должна переходить в руки большевиков, хотя мы сами не берем в свои руки технической стороны этой защиты». В этой ситуации поздним вечером 18 ноября состоялось совещание у Духонина с участием Общеармейского комитета. Решено было эвакуировать штаб в Киев[550].

Однако на другой день генерал изменил своё решение. Это произошло после того как из Петрограда от Марушевского (с ведома Совета Народных Комиссаров) в Могилев приехал генерал Одинцов. После встречи Одинцова с представителем Ставки, поручиком Шнеуром Крыленко было сообщено, что он свободно может приехать в Могилев для вступления в должность главнокомандующего[551].

Духонин, видимо получив гарантии безопасности, остался ожидать Крыленко, чтобы сдать ему дела. Утром 20 ноября из города выехал находившийся в его распоряжении ударный отряд под командованием полковника Янкевского, сформированный на базе ударного батальона 1-й Финляндской дивизии[552]. Вскоре Ставка была занята отрядом Крыленко. Его костяк составляли матросы с комиссаром Семеном Рошалем. Духонина из здания Ставки на автомобиле привезли в штабной вагон к Крыленко. Здесь бывший главковерх передал дела новому. Затем в вагон вошли три матроса. У одного из них в руках был плакат из серой оберточной бумаги с крупной надписью углем: «Смерть врагу народа – Духонину. Военно-революционный суд отряда матросов». Крыленко попытался было вступиться за генерала («Товарищи, оставьте! Генерал Духонин не уйдет от справедливого народного…»). Матрос не слушая его подошел к бывшему главковерху и, тронув за плечо, бросил: «Пойдем». Крыленко осекся и сел, склонив голову к столу и закрыв пальцами глаза и уши. Духонин был убит выстрелом в затылок[553]. Тело генерала бросили в толпу пьяных солдат и матросов, окружавших вагон. Среди убийц Духонина генерал М.К. Дитерихс опознал латыша Яна Свикке, в будущем видного чекиста.

Гибель Духонина, независимо оттого стала ли она результатом революционного самосуда или специальной операции, явилась прямым следствием позиции, занятой генералом по вопросу о выходе России из войны.

5.2. Судьба Учредительного собрания и проблема войны с Германией

Выборы в Учредительное собрание состоялись уже после Октябрьской революции, 12–14 ноября 1917 года. Однако захватившие власть большевики не сумели оказать определяющего воздействия на их ход. В результате победили на выборах социалисты-революционеры (52 % мест). На втором месте были большевики (25 %), на третьем – союзные им левые эсеры (6 %), на четвертом – кадеты (2,5 %).

Это означало, что большевикам придется расстаться с только что захваченной ими властью, чего, разумеется, они не хотели. Сначала они попытались изменить соотношение сил внутри Учредительного собрания. Для этого находившийся под большевистским контролем ВЦИК 21 ноября 1917 г. издал декрет о порядке отзыва депутатов. В нём говорилось о возможности производить, «в интересах более точного отражения воли народа», перевыборы в городские, земские и, вообще, во все представительные учреждения, включая Учредительное собрание. Причем право отзыва депутатов предоставлялось Советам «как наиболее совершенным носителям идеи государственного принуждения»[554].

Однако депутаты эти решения проигнорировали, и они остались без последствий. Организационная работа по открытию Учредительного собрания лежала на Всероссийской комиссии по выборам. А её члены (кадеты и эсеры) считали, что Советы не могут диктовать свою волю всенародно избранному Учредительному собранию. Тогда 23 ноября 1917 г. СНК распорядился арестовать кадетов и правых эсеров из Всероссийской комиссии по выборам (Н.Н. Авинова, В.Д. Набокова, Л.М. Брамсона, Б.Э. Нольде, М.В. Вишняка). Комиссаром над ней был назначен большевик Моисей Урицкий[555].

Характерно, что иностранные дипломаты оставили этот акт безо всяких последствий. Наоборот, в это время отношения между советским правительством и Антантой заметно потеплели. 24 ноября 1917 г. британский посол Бьюкинен докладывал в Лондон о том, что большевики хотят установить «лучшие» отношения с союзниками[556]. А на другой день он, основываясь на телеграмме, полученной от своего шефа Бальфура, передал заявление для представителей печати вполне доброжелательное по отношению к Советской России[557]. Это нашло одобрение у Ллойд-Джорджа, считавшего, что открыто рвать с советским правительством нет необходимости. Англичан не смутило даже то, что большевики обрушили репрессии на депутатов Учредительного собрания, не позволив им открыть его в назначенный срок.

Учредительное собрание должно было начать работу 28 ноября 1917 года. Вся политически активная русская интеллигенция деятельно готовилась к этому событию. 23 ноября бюро ВЦИК первого созыва (не признавшее решения II съезда советов о провозглашении советской власти) организовало Союз защиты Учредительного собрания во главе с эсером В.Н. Филипповским. Его отделения затем были созданы во многих городах. Задача Союза заключалась в том, чтобы обеспечить 28 ноября открытие Учредительного собрания.

В этот день по всей стране прошли организованные Союзом демонстрации в поддержку Учредительного собрания. В Петрограде к Таврическому дворцу под лозунгом «Вся власть Учредительному собранию!» пришли по разным оценкам от пяти до ста тысяч человек[558].

Однако и большевики не дремали. 26 ноября 1917 г. Ленин подписал декрет «К открытию Учредительного собрания». Согласно этому закону оно могло открыться только, когда зарегистрируются не менее половины депутатов (400 человек). Между тем в столицу на тот момент успели приехать не более 100 народных избранников. Естественно в таком усеченном составе Учредительное собрание было не правомочно начинать работу, пусть даже и в назначенный заранее срок – такова была железная логика большевиков. И они подкрепили её сталью штыков. С утра 28 ноября 1917 г. Таврический дворец окружили солдаты-латыши – главная вооруженная опора Ленина.

Латыши отказались пропустить депутатов в здание Таврического дворца. Тогда один из народных избранников, знаменитый в будущем социолог Питирим Сорокин, залез на железную ограду дворца и обратился с зажигательной речью к демонстрантам. Под напором толпы ворота распахнулись, охранники-латыши были отброшены в сторону и депутаты ворвались в зал заседаний[559]. Однако депутатов оказалось всего 43 человека. Поэтому они ограничились тем, что объявили себя «частным совещанием» членов Учредительного собрания и единогласно решили отложить официальное открытие этого органа до прибытия достаточного для кворума числа депутатов, а пока ежедневно собираться в Таврическом дворце[560].

Хотя главную роль в «штурме» Таврического дворца сыграли эсеры, большевики решили воспользоваться событиями 28 ноября для нанесения удара по партии кадетов. Вечером этого дня члены Совнаркома приняли по проекту Ленина «Декрет об аресте вождей гражданской войны против революции». Он объявлял партию кадетов вне закона, а её членов называл «врагами народа». (Против выступил один Сталин)[561]. Ещё с утра красногвардейцы арестовали нескольких видных руководителей кадетской партии: графиню С.В. Панину, А.И. Шингарева, Ф.Ф. Кокошкина и П.Д. Долгорукова.

Шингарев, Кокошкин и Долгоруков до революции неоднократно совершали поездки в Европу и были хорошо знакомы западным парламентариям. Однако ни один европейский парламент не возвысил свой голос в защиту своих российских коллег, брошенных в Петропавловскую крепость.

Запад не смутило и то, что советское правительство быстро пресекло «частные совещания» депутатов Учредительного собрания, усилив охрану Таврического дворца, а также запретило митинги в Петрограде. Спокойно восприняли в Лондоне, Париже и Стокгольме и то, что 4 декабря 1917 г. Совнарком выдал ордера на арест Церетели, Чернова, Дана, Брамсона, Скобелева, Гоца за выпуск газеты «Революционный набат»[562], превратив тем самым депутатскую неприкосновенность в фикцию. Никакой реакции западных демократий не вызвал и расстрел демонстрации сторонников Учредительного собрания в Калуге 10 декабря 1917 г., когда было убито и ранено около 40 человек[563].

Наоборот, влиятельный советник президента США, полковник Хауз призвал Вильсона прекратить нападки в печати на Советскую Россию, дабы не толкнуть Советскую Россию в объятия Германии. Тогда же, в начале декабря 1917 года, Петроград посетил шведский банкир Ашберг, близкий к руководству правящей в Швеции социал-демократической партии. Он встретился с лидерами большевиков, а, вернувшись в свою страну, выступил с призывом признать советскую власть и возобновить торговлю с Россией[564]. В эти же дни руководство Великобритании предложило французскому правительству вступить в контакт с большевиками через неофициальных агентов и приняло решение направить в этом качестве в Петроград Брюса Локкарта[565].

Он будет принят в советской столице на самом высоком уровне. Ведь большевикам было очень важно, чтобы их власть получила международное признание. Поэтому правительство Ленина на фоне обличений мирового империализма не считало зазорным втихомолку демонстрировать свою готовность к сотрудничеству с Западом. В этой связи упомянем Бюро международной революционной пропаганды во главе с американцем Борисом Рейнштейном (при Пресс-бюро советского наркомата иностранных дел). Оно огромными тиражами издавало на немецком языке газету «Ди Факел», распространявшуюся среди германских солдат и всячески подрывавшую их боевой дух.

Советское правительство всё более выглядело для Запада разумным и удобным партнером. Только большевики смогут «убедить людей согласиться на возобновление войны», – доносил в Париж французский представитель в Петрограде Садуль: «Мы не имеем права рассчитывать на другие партии»[566]. Правые эсеры и меньшевики, по мнению Садуля, занимают «капитулянтскую позицию» и «куда охотнее, чем большевики пойдут на уступки по вопросам о Курляндии, Литве, о Польше и т. д.». Более того, среди них распространено мнение, что «в случае срыва брестских переговоров Учредительное собрание должно немедленно попытаться их возобновить»[567].

О подобных настроениях среди депутатов Учредительного собрания знал и британский посол Бьюкинен. 10 декабря 1917 г. к нему пришли В.В. Руднев (председатель фракции правых социалистов-революционеров в Учредительном собрании) и ещё один видный правоэсеровский депутат А.Р. Гоц. Они констатировали, что Россия не способна более продолжать войну, и спросили у Бьюкинена, как отреагирует Англии на обращение к ней Учредительного собрания с призывом превратить переговоры о сепаратном мире между Россией и Германией (начавшиеся 9 декабря в Бресте) в переговоры о всеобщем мире[568].

Бьюкинен ответил своим визитерам, что англичане будут продолжать войну. Ни в каких мирных переговорах Британия участвовать не хотела. Однако многие из её жителей настрадались от войны и желали её прекращения. Поэтому английскому правительству было бы очень трудно объяснить своим гражданам, почему оно отвергает призыв к миру, исходящий от демократически избранного органа власти страны-союзницы. В этой связи созыв Учредительного собрания для британских дипломатов был нежелателен. Точно так же, как и для большевиков. Таким образом, и Антанта, и ленинское правительство были равно заинтересованы в разгоне Учредительного собрания.

Подготовку к этой акции большевики открыто начали через три дня после визита Руднева и Года к Бьюкинену. 13 декабря 1917 г. «Правда» опубликовала Тезисы ЦК РСДРП (б) об Учредительном собрании. В них говорилось, что интересы революции стоят выше формальных прав Учредительного собрания, а его состав не соответствует воле народа. Поэтому Учредительное собрание должно безоговорочно признать Советскую власть и её политику, а также согласиться с переизбранием своего состава[569]. Левые эсеры эти установки полностью приняли[570], а западные дипломаты сделали вид, что ничего не замечают, или не хотят вмешиваться во внутренние дела России. По сути, это была косвенная поддержка большевиков. Вернее награда советскому правительству за правильное поведение на переговорах в Брест-Литовске.

Идеальным вариантом их развития для англичан и французов было бы выдвижение Германией возможно более широких территориальных притязаний к России. Это дало бы англо-французской пропаганде прекрасную возможность протрубить на весь мир о ненасытной алчности прусского милитаризма, наглядно доказывая, что справедливый мир с немцами невозможен, и они понимают только язык силы. Дальше оставалось дождаться того момента, когда советские представители отвергнут немецкие требования, как неприемлемые, и Россия возобновит войну с Германией.

События в Бресте развивались по похожему сценарию. Немцы на словах согласились с советским предложением мира без аннексий и с учетом права наций на самоопределение. Но выводить свои войска с захваченных территорий, пока идет война на Западе, отказались. Кроме того, германские дипломаты заявили, что Россия должна согласиться с отделением от неё Польши, Литвы и Курляндии, поскольку созданные их народами (под немецким контролем) органы власти заявили о стремлении к полной государственной самостоятельности.

Таким образом, Россия должна была понести существенные территориальные потери. Хотя вряд ли они были так уж тяжелы для руководителей советского правительства, учитывая их собственный лозунг о праве наций на самоопределение. Зато, приняв немецкие условия, большевики могли выполнить свое обещание дать стране мир и значительно упрочить поддержку среди населения. Вместо этого они вдруг начали готовиться к «революционной» войне с Германией.

15 декабря 1917 г. переговоры в Бресте были прерваны для консультаций дипломатов со своими правительствами. Условились, что они возобновятся 23 декабря 1917 года. Однако дело быстро пошло к тому, что вот-вот загрохочут пушки «революционной» войны. К этому советское руководство упорно склонял французский представитель Садуль, который, по собственному признанию, несколько недель вел среди большевистских лидеров активную кампанию в пользу создания добровольческой армии для войны с немцами, суля всестороннюю помощь Франции[571]. Поддержку Советской России гарантировали и американцы. Робинс и Джадсон добились от посла Френсиса разрешения пообещать Троцкому, что, в случае разрыва с Германией, Советская Россия получит из за океана амуницию, боеприпасы и кредиты[572].

Представители Англии и США даже предлагали советскому главнокомандующему Н.В. Крыленко по 100 рублей в месяц за каждого солдата– в случае продолжения войны с Германией. Разумеется, не эти рубли заставили большевистских вождей поставить на повестку дня вопрос о начале «революционной» войны с немцами. Ценой вопроса была власть над Россией. Ленину было нужно, чтобы Запад не вмешивался во внутренние дела России в случае разгона Учредительного собрания и отказался от поддержки Белого Дона. Ради этого вождь большевиков был готов вновь ввергнуть страну в войну с Германией.

Но выдержит ли её русская армия? Не покатится ли она назад под ударами немцев до самого Петрограда? Случись такое – и деньги, и боеприпасы, обещанные Антантой, не помогут. А вдруг и столица падёт? Немцы, взяв её, разумеется, не оставят власть в руках Совета народных комиссаров. Тогда революция погибла! Этого Ленин допустить не мог.

Поэтому, начиная с 15 декабря 1917 г., он несколько дней почти всё свое внимание уделял состоянию российских вооруженных сил. Армейские вопросы обсуждались на заседаниях Совнаркома 15 и 16 декабря. 17 декабря 1917 г. по предложению Ленина было созвано совещание представителей Общеармейского съезда по демобилизации армии. Для его участников Ленин составил длинный список вопросов. Главным из них был следующий: «следует ли с точки зрения состояния армии постараться затянуть мирные переговоры или революционный резкий и немедленный срыв мирных переговоров из-за аннексионизма немцев предпочтителен как решительный твердый переход, подготавливающий почву для возможности революционной войны?»[573].

Сам Ленин в это время склоняется к революционной войне. В проекте резолюции Совета народных комиссаров, составленной им 18 декабря 1917 г. черным по белому написано: «Пропаганда и агитация за необходимость революционной войны». И хотя в том же тексте несколькими строчками выше было обозначено намерение «продолжать мирные переговоры», однако предложение перенести их в Стокгольм, заведомо неприемлемое для Германии, означало шаг к их срыву. Тем более что параллельно намечались «усиленные меры по реорганизации армии» и «экстренные меры по обороне от прорыва к Питеру»[574].

В эти дни большевики не просто готовились к войне, но и чуть ли не провоцировали её. Именно так можно расценить воззвание к немецким солдатам не подчиняться приказам и сложить оружие, распространенное Петроградским телеграфным агентством[575].

Однако когда Ленин глубже ознакомился с реальным состоянием русских войск, то понял, что они полностью разложились и воевать не в состоянии. Вся надежда была только на добровольческие формирования. Но когда они ещё будут созданы? Делать нечего – нужно вести переговоры с немцами. И не просто вести, а заключить настоящий прочный мир с Германией. Видимо к такому выводу пришел вождь большевиков. Но эту мысль Ленину пока было нужно тщательно скрывать от представителей Антанты, особенно французов.

А тут как назло в Петроград приехал Шарль Дюма, секретарь члена французского правительства Жюля Геда. Дюма, видный социалист, депутат парламента, лично знал вождя большевиков по Парижу. 20 декабря 1917 г. он направил «дорогому товарищу» Ленину письмо с «братским социалистическим приветом» и просьбой принять его.

Попробуем предположить, в чём заключалась миссия этого посланца Франции. Французам нужно было любой ценой восстановить Восточный фронт. Кто станет его основой – советская армия, казаки Каледина, войска Центральной Рады – для Парижа было не принципиально. В конце концов, это могла быть и какая-то внешняя сила. В этой связи по поручения руководства Франции посол в Вашингтоне Жюссеран направил госсекретарю Лансингу ноту, в которой говорилось, что союзники должны послать экспедиционные отряды в Россию и взять под контроль Транссибирскую магистраль[576]. Но появление иностранных войск в России нужно было согласовать с советским руководством. Не для этого ли приехал в Петроград Дюма? Другой его целью, конечно, был срыв советско-германских переговоров в Бресте.

Однако Ленин уже решился на мир с Германией. Поэтому (и не только) интервенция Антанты в Сибири была для него крайне нежелательна. Обстановка за Уральским хребтом в это время накалилась до предела. 9 декабря 1917 г. чрезвычайный Общесибирский съезд в Томске принял резолюцию об организации временной Сибирской власти. А когда военно-революционный комитет Иркутска попытался разоружить юнкеров и казаков, то в городе вспыхнуло восстание против большевиков, продолжавшееся больше недели (8-17 декабря). В этой ситуации появление войск Антанты в Сибири могло создать для ленинского правительства очень большие трудности.

Но, видимо, откровенно обозначить свою позицию в личном разговоре с Дюма Ленин, не захотел. Он предпочел совсем избежать разговора со старым парижским знакомым. Кроме того, нужно было не дать французу встретиться с наркомом иностранных дел Троцким. Для этого внезапно был раздут скандал вокруг французской военной миссии. Троцкий 20 декабря 1917 г. вдруг предупредил Садуля, что желает иметь объяснения «по поводу деятельности французских офицеров в контрреволюционных кругах Украины, Дона и т. д.»[577]. (Как будто об этой деятельности Троцкий не знал раньше!). Этот демарш, разумеется, не означал разрыва с Парижем. На другой день, 21 декабря, состоялось совещание Ленина с работниками народного комиссариата по военным делам об организации новой армии, и Садуль был подробно информирован о его решениях[578]. Зато инцидент вокруг французской миссии позволил отложить встречу Троцкого и Дюма[579].

Сам же Ленин 21 декабря 1917 г. послал Дюма записку с приветом и самыми лучшими пожеланиями от себя и Крупской, но с сожалением констатировал, что «личные отношения между нами стали невозможными, после того как нас разделили столь глубокие политические разногласия»[580] (Дюма был социалистом-оборонцем). Предлог был, конечно, довольно искусственным. Поэтому Ленин, чтобы избежать встречи с Дюма предпочел на время уехать из Петрограда. Одновременно из столицы был удален Троцкий. (Народный комиссар по иностранным делам был назначен руководителем советской делегации в Брест-Литовске).

В отсутствии Ленина и Троцкого советское руководство должно было успокаивать представителей Антанты общими фразами о подготовке Советской России к «революционной войне» и добиваться от них невмешательства в процесс подавления большевиками своих политических противников (разгон Учредительного собрания и очищение Дона от белых).

Эта сложная игра была начата Лениным очень искусно. 22 декабря 1917 г. вечером руководитель советского правительства был в народном комиссариате по военным делам. Там на совещании с участием Сталина, Подвойского, Склянского и начальника генштаба Н.М. Потапова он предложил отправить на фронт красногвардейские отряды Петроградского и Московского военных округов, одновременно начав формирование десяти корпусов новой социалистической армии общей численностью триста тысяч человек[581] (что, конечно, было чистейшей воды хлестаковщиной). И в эти же часы из Петрограда немцам была послана телеграмма о том, что советская делегация выезжает в Брест. Причем во главе её будет находиться не кто-нибудь, а народный комиссар по иностранным делам Троцкий[582].

23 декабря 1917 г. Ленин подписал удостоверения членам советской мирной делегации о том, что они уполномочены СНК вести переговоры в Брест-Литовске о заключении мира между Советской Россией и государствами германской коалиции. Затем Ленин утвердил декрет СНК об отпуске наркому по военным делам Н.И. Подвойскому 10 миллионов рублей на организацию добровольческих отрядов – для войны с той же коалицией. Двойная игра, таким образом, продолжалась. Но на заседании Совнаркома Ленин всё-таки показал, чего он хочет на самом деле, а что является искусным блефом.

Народный комиссар по военным делам Подвойский, который всерьез готовился воевать с немцами, предложил выпустить от имени СНК «Манифест о социалистической войне» с призывом создавать новую, социалистическую армию. Ленин тут же указал на несвоевременность такого шага и предложил прежде провести решение о создании новой армии через местные Советы[583]. По существу это означало затянуть время и сделать инициативу Подвойского невыполнимой.

Утром 24 декабря 1917 г. вождь большевиков выехал в санаторий «Халила» на Карельском перешейке (тогда часть Финляндии). Считалось, что Ленин находится там на отдыхе. Однако он продолжал держать руку на пульсе событий. Председатель Совнаркома регулярно получал из Петрограда доклады о ходе мирных переговоров в Брест-Литовске, а также беседовал о тактике партии в связи с открытием Учредительного собрания с некоторыми депутатами-большевиками. И ещё он много писал. С 24 по 27 декабря Ленин составил набросок «Из дневника публициста (Темы для разработки)», предварительные тезисы и окончательный текст «Проекта декрета о потребительных коммунах», а также статьи «Запуганные крахом старого и борющиеся за новое» и «Как организовать соревнование?».

Интересно, что в этих текстах практически ничего нет о подготовке к революционной войне с Германией. Псовеем ничего о тактике большевиков в Учредительном собрании. Хотя как раз накануне отъезда Ленина из столицы (22 декабря) советские власти наконец-то назначили точную дату начала работы этого органа – 5 января 1918 года.

Неудивительно: открывали его большевики только для того, чтобы тут же ликвидировать. Большевистско-леовэсеровская часть его членов собиралась предложить Учредительному собранию признать, что власть должна принадлежать исключительно «трудящимся» в лице их полномочного представительства – Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Поэтому Учредительному собранию следует ограничить свою задачу одобрением уже изданных советской властью декретов и установлением коренных начал федерации советских республик России. А все подробности, включая конституции отдельных республик, должны определить рабочие и крестьяне каждой нации на своём собственном съезде советов. Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов был намечен на 8 января 1918 года. Ему и должно было передать власть Учредительное собрание. А само распуститься. Если же депутаты не захотят это сделать «по-хорошему», готовился силовой вариант их разгона.

23 декабря 1917 г. в Петрограде ввели военное положение. Был создан Чрезвычайный военный штаб с участием наркома по военным делам Н.И. Подвойского. В боевую готовность привели отряд красной гвардии. В столицу ввели полк латышских стрелков и сводный отряд моряков Балтийского флота[584].

Каким бы путем не прекратило свою деятельность Учредительное собрание – мирным или насильственным, в любом случае для Ленина названный орган принадлежал политическому прошлому России. А вождь большевиков уже думал о будущем этой страны. Контурам социалистического грядущего России и посвящены работы, вышедшие из под ленинского пера в эти четыре декабрьских дня, проведенные в Финляндии.

Сущность социализма – это «учет и контроль»[585], – провозглашает вождь. И смелыми штрихами набрасывает несколько «форм и способов практического учета и контроля за богатыми, жуликами и тунеядцами»: в одном месте «посадят в тюрьму десяток богачей, дюжину жуликов, полдюжины рабочих, отлынивающих от работы», в другом «поставят их чистить сортиры», в третьем «снабдят их, по отбытии карцера желтыми билетами, чтобы весь народ, до их исправления, надзирал за ними, как за вредными людьми», в четвертом – «расстреляют на месте одного из десяти, виновных в тунеядстве»[586]. Особенно занимает Владимира Ильича мысль о «принудительной организации всего населения в потребительные общества»[587], через которые только и могла бы осуществляться купля – продажа любых продуктов. Он даже пишет проект соответствующего декрета, в полной уверенности, что ничто не сможет помешать его проведению в жизнь: ни противодействие Учредительного собрания, ни война с немцами.

Учредительное собрание в его мыслях уже разогнано. С Германией же Ленин решил заключить сепаратный мир. Всё равно ведь в ближайшем будущем победит общеевропейская революция! Однако сам эту революцию нести в Германию на штыках Ленин не собирается. Отныне никакой революционной войны! Вернее так: «Революционная война держащего власть пролетариата может быть лишь война за упрочившийся социализм». Упрочившийся! А значит: «Сначала победить буржуазию в России, потом воевать с буржуазией внешней, заграничной, чужестранной»[588].

Но говорить об этом во всеуслышанье не стоит. Поэтому ни один из текстов, написанных в финском санатории, не увидит свет при жизни большевистского вождя. В конце декабря 1917 г. он по-прежнему ведет двойную игру, а советское руководство демонстрирует свою готовность к сотрудничеству с Антантой против Германии (хотя само возобновляет переговоры с немцами в Брест-Литовске).

И все же слегка свои карты Ленин приоткрыл. Он сделал это 29 декабря 1917 г., сразу после возвращения в Петроград, в беседе с французом Садулем (Дюма Ильич так и не принял). Вождь большевиков признал, что Россия может уступить грубой немецкой силе и подписать мир, «каким бы страшным он ни был». Конечно, этот мир будет всего лишь перемирием. Россия использует его, чтобы создать революционную армию, которая поможет «пролетариату Центральной и Западной Европы» (т. е. австрийскому и германскому) «избавиться от старого режима»[589].

Однако для Парижа эти успокоительные заверения мало чего стоили. Французов, несших главную тяжесть сухопутной войны, никакое длительное перемирие на Восточном фронте, а тем более мир, заключенный Россией и Германией не устраивали.

Хуже всего было то, что Центральная Рада, на которую в Париже как на антигерманскую силу возлагали большие надежды, откликнулась на приглашение немцев и тоже отправила свою делегацию в Брест. И, в довершение всех неудач французской дипломатии, государственный секретарь США Лансинг отклонил ноту Франции о союзнической интервенции в Сибири.

Теперь французы могли связывать возрождение Восточного фронта только с Доном и Румынией, а также с остававшимися на Румынском фронте русскими войсками генерала Щербачева.

Щербачев ещё в ноябре под давлением французов принял предложение Центральной Рады сформировать из войск Румынского и Юго-Западного фронтов особую Украинскую армию для борьбы с немцами. После начала украино-германских переговоров от этой затеи приходилось отказываться.

Но создание в Румынии армии под русским флагом и во главе с царским генералом неминуемо должно было натолкнуться на сопротивление Советской России. 22 декабря 1917 г. советский главковерх Крыленко приказал русским войскам с оружием отходить из Румынии в Бесарабию. Там они должны были стать бы опорой контролировавшегося большевиками и левыми эсерами Румчерода – Центрального исполнительного комитета съезда советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы. Но это могло сорвать план румын по захвату Бесарабии. Поэтому румынские власти стали препятствовать передислокации русских войск, находившихся под большевистским влиянием.

31 декабря 1917 г. Ленин узнал о том, что 194-й Троицко-Сергиев-ский полк был окружён румынами, разоружён и отведён в тыл. В ответ по распоряжению Ленина был арестован весь состав румынского посольства и румынской военной миссии, включая посла Диаманди, а Совет народных комиссаров предъявил румынскому правительству ультиматум с требованием немедленного освобождения арестованных русских солдат и гарантий, что подобное впредь не повторится.

Эти действия Ленина являлись грубейшим нарушением международного права и вполне могли бы стать поводом для очень жестких действий Антанты. Но западные державы ограничились коллективным визитом своих дипломатов к Ленину 1 января 1918 г. с требованием освободить румынского посла. Примечательно, что председатель Совета народных комиссаров предписал выпустить румын только 2 января. После того как накануне вечером его автомобиль был обстрелян неизвестными.

Это было первое покушение на жизнь Ленина. По намеку видного деятеля партии эсеров Б.Ф. Соколова оно стало делом рук группы Федота Онипко, эсеровского депутата Учредительного собрания от Ставропольской губернии. Как активный участник революции Онипко в 1906 г. был сослан в Сибирь, откуда бежал во Францию. Там он учился в Сорбонне, ас 1914 г. служил добровольцем во французской армии. В конце 1917 г. Онипко входил в состав Военной комиссии ЦК партии социалистов-революционеров. Его план убийства Ленина был утвержден Военной комиссией, но категорически отвергнут ЦК. После того как о покушении стало известно, Центральный комитет эсеров официально отмежевался от этого акта[590]. Возможно, эсеровское руководство действительно не имело отношения к покушению и ставропольский депутат, стреляя в Ленина, действовал по указке французских спецслужб. Другой вопрос, что было целью данного акта: убийство Ленина или просто предупреждение? В любом случае председатель Совета народных комиссаров адекватно оценил ситуацию. Сразу после покушения он принял французского представителя Садуля и пообещал освободить Диаманди[591]. А потом нанес удар по правым эсерам.

Большевики арестовали деятельных эсеровских депутатов Учредительного собрания П.А. Сорокина и А.А. Аргунова. Арест народных избранников никакой реакции западных дипломатов не вызвал. Тем не менее, среди депутатов Учредительного собрания теплилась надежда на то, что представители стран-союзниц как-то защитят их от большевистского произвола. 3 января 1918 г. депутаты эсеры и меньшевики пригласили на свое совместное заседание капитана Садуля. Но слов поддержки они от него не услышали. Наоборот, француз заклеймил их «позорную и неискреннюю позицию» и завязал бурную дискуссию с руководителем эсеровской фракции Рудневым. Гнев Садуля вызвало признание Руднева о том, что «его партия ни за что не будет помогать большевикам в возобновлении войны»[592].

По сути, этим заявлением Руднев подписал приговор Учредительному собранию. Франция (похоже, последней из стран-союзниц) дала тайное согласие на разгон Учредительного собрания. И большевики (при поддержке левых эсеров) тут же приступили к подготовке этого мероприятия.

3 января 1918 г. Ленин написал проект постановления ВЦИК о том, что всякая попытка присвоить себе функции государственной власти в Российской Советской республике признается контрреволюционной, и будет подавляться всеми средствами[593]. Таврический дворец взял под охрану полк латышских стрелков[594].

Поздно вечером того же дня Ленин передал по прямому проводу в Брест-Литовск Троцкому предложение вернуться в Петроград[595]. Вероятно, прекращение переговоров в Бресте было частью платы за согласие Антанты на разгон Учредительного собрания. Кроме того, западным союзникам требовалось любой ценой сорвать заключения мира между Центральной Радой и немцами. Реализация названной цели достигалась только путем свержения украинского правительства. И сделать это могли лишь большевики. Поэтому ценность сотрудничества с ними для Запада многократно возрастала. Настолько, что на судьбу Учредительного собрания можно было просто закрыть глаза. Тем более что его депутаты 4 января решили, во что бы то ни стало провести постановление о мире, приняв соответствующее обращение ко всем воюющим державам. Кроме того, они планировали объявить о продолжении Россией переговоров с Германией[596]. Причем это пункт был поставлен первым в повестке дня.

Это окончательно отбило охоту западных дипломатов хоть как-то выразить свою симпатию детищу русской демократии. Ни один из послов Антанты не явился 5 января в Таврический дворец на открытие Учредительного собрания. Туда, однако, пришли представители западных спецслужб и журналисты. Но они находились отнюдь не среди депутатов от демократической оппозиции. Американцы Альберт Рис Вильямс и Джон Рид беседовали с большевистскими руководителями – Бонч-Бруевичем, Коллонтай, Луначарским, Володарским, Лениным. Эдгар Сиссон, сопредседатель комитета общественной информации США занял место рядом с Ольгой Каменевой, женой видного соратника Ленина, Л.Б. Каменева[597].

Ни американцев, ни француза Садуля ничуть не смутило то, что днем большевиками была расстреляна демонстрация сторонников Учредительного собрания. Погибло 12 человек. Среди них – внучка декабриста И.И. Горбачевского Елена[598]. В донесении капитана Садуля в Париж об этом нет ни слова осуждения[599]. Его симпатии целиком на стороне большевиков. Ещё бы, ведь 5 января 1918 г. они действовали так, как было нужно Антанте.

В этот день красные из Харькова начали наступление на Полтаву и дальше на Киев[600], чтобы свергнуть предавшую Антанту Центральную Раду. Тогда же Троцкий, прервав переговоры в Брест-Литовске, выехал в Петроград. Ну а ночью Учредительное собрание, чья деятельность не могла принести Антанте ничего, кроме проблем, было закрыто. ВЦИК принял декрет о его роспуске.

6 января 1918 г. председатель Американской федерации труда Гомперс предложил Вильсону направить приветствие Учредительному собранию. Однако президент США счел это «нецелесообразным»[601]. Принцип целесообразности заставил его и других лидеров Антанты поддержать не законный, избранный всем народом представительный орган, а узурпировавших власть большевиков.

5.3. Партия кадетов после Брестского мира: вопрос о выходе России из Первой мировой войны

Партия Народной Свободы с самого начала Первой мировой войны показала себя принципиальной противницей сепаратных переговоров с немцами. Естественно, заключение Брестского мира было встречено кадетами «с чувством величайшего нравственного возмущения». Кадетская партия заявила: «Пусть же знает Германия, что вырванный сейчас у случайных властителей нынешнего дня мир никогда не будет признан русским народом»[602]. Однако, эти резкие высказывания не привели к обострению отношений между конституционными демократами и подписавшим Брестский мир советским правительством. Наоборот, как пишет В.Г. Хандорин, после «Брестского мира в марте 1918 г. наступила временная относительная “оттепель”: были освобождены арестованные активисты кадетской партии, по существу она даже перешла на полулегальное положение»[603]. Регулярно собирались заседания ЦК. Представители партии открыто выступали на митингах. Продолжало работу кадетское издательство «Народная свобода»[604]. Более того лидеры кадетов подняли вопрос о возможности сотрудничества с большевистскими властями в деле национальной обороны.

Эта проблема встала перед партией Народной Свободы в связи с тем, что самими большевиками Брестский мир воспринимался как краткая пауза перед возобновлением боевых действий[605]. Я.М. Свердлов 23 марта 1918 г. на встрече с нижегородским партактивом откровенно заявил: «Мы отлично знаем, что этот мир есть временная передышка. Подписывая мир, мы должны напрячь всю свою энергию для подготовки к скорой войне»[606]. Именно на этой платформе Ленину удалось консолидировать большевистскую партию и добиться ратификации Брестского мира, сохранив приемлемые отношения и с левыми эсерами, и со странами Антанты.

Большевиками был создан Высший военный совет под председательством Л.Д. Троцкого (военный руководитель– М.Д. Бонч-Бруевич). Его задача заключалась в том, чтобы создать «завесу» для прикрытия территории РСФСР от немецких войск. После возобновления боевых действий против Германии она должна была стать новым восточным фронтом Мировой войны. Защищать его предстояло регулярной Красной армии, формированием которой занялся Высший военный совет[607].

В сложившейся ситуации партии Народной Свободы предстояло решить, должна ли она встать на лояльную к советской власти оборонческую позицию. В этой связи Центральный Комитет КДП поставил перед местными партийными организациями ряд вопросов, в том числе:

• о создании «национальной обороны»;

• о продолжении или прекращении саботажа;

• об отношении военнообязанных к организуемой большевиками армии.

Агитационная комиссия командировала на места своих представителей. В нашем распоряжении имеется отчет одного из них – В.Н. Бочкарева – о поездке в Нижний Новгород. Согласно этому документу на первом заседании члены нижегородского губернского комитета партии Народной Свободы указали на «невозможность работы с большевиками в национализированных банках, в национализированном флоте и в большевистском суде». «Если входить в банки и во флот, хотя бы исключительно для деловой чисто технической работы, то этим косвенно, по мнению говоривших членов комитета, кадеты будут способствовать большевистскому грабежу». «Попутно был затронут вопрос и о красной армии, в которую, по словам участвовавших в прениях лиц, входить не только бесцельно, но и, безусловно, опасно». На втором заседании «Против вхождения в красную армию в качестве инструкторов высказались все единогласно, т. к. как армия – разнузданное скопище безработных, идущих в неё из-за денег, дисциплины и отечества не признающих и оплотом национальной обороны ни в коем случае не могущих стать».

В тоже время на этот раз нижегородские кадеты (не без внутренней борьбы) согласились с Агитационной комиссией ЦК в том, что «саботаж не может считаться целесообразным средством в борьбе с большевизмом» (шесть голосами против трёх) и признали допустимыми «деловые сношения с большевиками и работу в их учреждениях» (4 за, 1 против, 5 воздержались)[608].

19 апреля 1918 г. для обсуждения дальнейшей линии партии собрался кадетский ЦК. М.М. Винавер огласил составленный им текст декларации об отношении КДП к формируемой большевиками армии. В нём задавался вопрос, будет ли она организована исключительно для «защиты родины от немцев». От ответа от него и должна была зависеть позиция партии Народной Свободы.

По отношению к проекту Винавера в ЦК обозначились два крыла. Левые кадеты (А.А. Кизеветтер, Н.В. Некрасов, М.Л. Мандельштам) вообще были против декларации. Москвичи, традиционно занимавшие жесткую германофобскую позицию, наоборот считали необходимым придать партийной декларации более резкое звучание, включив в неё призыв к партизанской войне против вражеских войск (П.И. Новгородцев, А.Д. Алферов) и «протест против занятия немцами русских областей» (Н.М. Кишкин)[609].

Однако Н.В. Некрасов, предупредил своих товарищей: «когда мы будем призывать общество к борьбе с немцами всеми способами, мы не встретим себе поддержки в существующем правительстве…». Между тем конфликтовать с большевистской властью кадеты пока не хотели – ведь это могло повредить делу «национальной обороны» и противоречило интересам Антанты, пока ещё негласно сотрудничавшей с советским руководством.

Лондон и Париж в марте и апреле 1918 г. основные надежды по восстановлению Восточного фронта возлагали на правительство Ленина, надеясь, что оно, после краткой мирной передышки, начнет революционную войну с Германией. Британский премьер-министр Ллойд-Джордж так объяснил логику своих действий члену ЦК КДП А.В. Тырковой: «Троцкий первый сильный человек в России. Он хочет организовать армию против Германии. Другого правительства нет. С кем же иметь дело»[610]. Видимо, исходя из этого М.М. Винавер, в это время игравший роль фактического лидера партии, заявил, что «крикнуть», то, что предлагает Кишкин нельзя, нельзя и «призывать к партизанской войне»[611].

Однако к середине апреля выяснилось, что Ленин не очень-то хочет возобновлять войну с немцами. В Москву 23 апреля 1918 г. приехал немецкий посол Мирбах. Одновременно германская армия вторглась в пределы Области Войска Донского, т. е на территорию по Брестскому договору находившуюся под юрисдикцией РСФСР. Но даже это не послужило Ленину поводом для разрыва Советской России с Германией.

В этой ситуации французы забили тревогу. 23 апреля 1918 г. в московских газетах было напечатано интервью французского посла Нуланса, в котором он обосновывал необходимость высадки японских войск во Владивостоке, а также доказывал целесообразность военных действий союзников – в общих интересах – против австро-германцев на территории России. Схожую позицию заняли англичане.

На тот момент они не имели своего посла в России. Его роль играл неофициальный представитель Лондона Брюс Локкарт. Н.Г. Думова, со ссылкой на работу Р. Ульмана, утверждала, что 21 апреля 1918 г. Локкарт в телеграмме на имя министра иностранных дел Бальфура сообщил об изменении своего прежнего предложения – добиться согласия Советского правительства на возобновлении им войны с Германией при условии союзнической интервенции в России. Теперь, писала Думова, Локкарт «настаивал на осуществлении интервенции не только без согласия большевиков, но и направленной против них»[612].

Представляется, однако, что Ульман неправильно интерпретировал этот документ. В своих воспоминания Локкарт сообщил о состоявшемся на его московской квартире 29 апреля 1918 г. совещании с участии руководителя французской военной миссии генерала Лаверня, который озвучил позицию Нуланса: интервенция «без согласия большевиков и без их спроса на это». В ответ англичане подтвердили приверженность «к политике сотрудничества с большевиками»[613]. Таким образом, скорее всего, в телеграмме от 21 апреля Локкарт передал мнение французов, и свой совет присоединиться к нему – в том смысле, что антигерманская интервенция в России необходима, даже если большевики не согласятся на неё. Но для Лондона (в отличие от Парижа) интервенция «без спроса» являлась крайним и нежелательным вариантом. Важно отметить, что ни англичане, ни французы не думали использовать союзнические войска для свержения советского правительства.

Солидарная позиция Антанты, согласно убедительным аргументам Н.Г. Думовой, была доведена Локкартом до руководства кадетской партии[614] и 26 апреля 1918 г. оглашена на заседании ЦК партии Народной Свободы. «ЦК-ту было доложено, что союзники окончательно решили сделать общий десант пяти держав (Англии, Франции, Италии, Японии и С.А. Соединенных штатов), что вопрос этот окончательно решён». Как видим, здесь нет ни слова о намерении «устранить большевиков», как утверждал У. Розенберг, введший тем самым в заблуждение Н.Г. Думову[615].

Характерно, что и сами кадеты не просили союзников свергать советское правительство. Наоборот кадетский ЦК признал необходимым, чтобы союзнический десант «был сделан не для оккупации, а для войны на нашей территории наподобие того, как воюет Англия на территории Франции», т. е. не вмешивался во внутренние дела страны[616].

Обратим внимание ещё на одну тонкость в позиции конституционных демократов. Они хотели, чтобы «десант был организован при участии сил всех союзников»[617]. Это условие было вызвано опасением одной японской интервенции, чреватой для России потерей Дальнего Востока. Вообще вопрос о японском десанте обсуждался руководством Антанты с самого начала 1918 года. Англия и Франция хотели, чтобы японцы продвинуться по Транссибу вплоть до Урала и создали там новый Восточный фронт. Однако у американцев имелись свои виды на Транссибирскую магистраль. Поэтому правительства США заявило, что интервенция на Дальнем Востоке может носить только международный характер и не должна быть единоличной акцией японцев. Французы, как ни пытались, переубедить Вашингтон не смогли. Правда, 5 апреля 1918 г. японцы высадили небольшой десант во Владивостоке. Однако под давлением США Япония отказалась от высадки более крупных сил и обещала согласовывать дальнейшие действия с Соединенными Штатами. Но в середине апреля 1918 г. вопрос о японской интервенции вновь приобрел актуальность.

Между тем перспектива продвижения японских войск до Урала вызвала беспокойство у правого крыла русского образованного общества и способствовала развитию германофильских настроений. И хотя агитационная комиссия КДП ещё 3 апреля 1918 г. решила «вести самую жестокую войну с германофильскими течениями в обществе…»[618], подобные настроения захватили и часть кадетов.

Первым эту тему затронул М.С. Аджемов, член Петроградского отделения ЦК КДП, ещё в сентябре 1917 г. выступавший за заключение мира с Германией[619]. Он приехал в Москву и обратился к ЦК КДП с вопросом, «как партия отнесется к переговорам внепартийных кругов с немцами по вопросам об установлении нового небольшевистского правительства при условии пересмотра Брестского мира, и окажет ли партия техническую помощь такому правительству»[620]. Для Аджемова, как бывшего депутата Государственной думы от Дона, знать это было особенно важно, поскольку в это время германская армия вторглась в пределы Области Войска Донского.

В ответ на просьбу Петроградского отделения прислать мнение ЦК партии по вопросу, поднятому Аджемовым, Н.М. Кишкин, от имени бюро ЦК КДП, предложил принять постановление о том, что «ЦК-т, оставаясь при прежней ориентации на союзников, считает всякие подобные переговоры с немцами в интересах России нежелательными» и «не считает возможным оказывать им какое-либо содействие». Более того, «Ц-кт считает недопустимым участие в таких переговорах кого-либо из членов партии»[621].

П.И. Новгородцев предложил дополнить это мнение указанием на полезность «предварительной разведки у немцев», «которая будет вестись другими, но не членами партии»[622]. По сути, он испрашивал санкции ЦК на одобрение контактов с немцами членов возглавлявшегося им Правого центра – надпартийной структуры с консультативными функциями, куда входили представители кадетов и более правых организаций (Совет московских совещаний общественных деятелей, обычно называемый Советом общественных деятелей; Союз земельных собственников; Торгово-промышленный комитет).

Однако М.М. Винавер этому решительно воспротивился. Упирая на слухи, которые начали ходить в обществе о том, что ЦК КДП изменил свою точку зрения на германскую ориентацию, он заявил, что дополнение Новгородцева «собьет с толку» тех, кто о нём узнает. В результате текст постановления был принят в формулировке Кишкина[623].

Петроградские кадеты не смирились с этим и после неудачи миссии Аджемова отправили в Москву члена ЦК, остзейского барона Б.Э. Нольде. Этот бывший сотрудник МИДа и правовед, как и Аджемов в сентябре 1917 г. выступал за прекращение войны[624]. К этому же он призвал представителей партийного руководства на заседании ЦК 8 мая 1918 года. При этом Брестские договоренности Нольде отвергал, считая, что нужно начать «борьбу за улучшение условий мира». Но для этого, говорил он, требуется восстановление законной и авторитетной государственной власти, «которая может быть только монархией». Создание этой власти без внешней поддержки Нольде считал нереальным. Следовательно «нужно искать спасения в воссоздании власти при помощи иностранцев-союзни-ков или иностранцев-немцев». На союзников в этом плане, считал оратор, надеяться нечего, и «путь соглашения с Германией является единственным путем, по которому нам следует идти ради воссоздания русского государственного единства». Для достижения этой цели, полагал Нольде, можно пожертвовать Литвой и Курляндией, вернув через исправление Брестского мира Украину, часть Балтийского побережья, Батум и Карс. «Мы должны выйти из английской клиентелы, чем и купить себе расположение Германии», – резюмировал Нольде, заверив коллег, что это можно сделать без заключения договора о союзе с немцами[625].

Однако подобная перспектива не привлекла московских кадетов. Ф.И. Родичев предупредил, что немцы захватят «русское достояние: чернозем, промышленность», допустив «монархию со своей ориентацией, но мы под этим подписаться не можем». Против предательства союзников высказались Н.И. Астров, Н.М. Кишкин, М.М. Винавер и П.И. Новгородцев.

П.Д. Долгоруков, хотя и соглашался с тем, что «нам не избежать германского влияния», хотел, чтобы оно явилось «без нашего участия и нашей помощи». В итоге ЦК КДП подтвердил прежнюю свою резолюцию о том, что считает «всякие переговоры с немцами об образовании нового правительства в интересах России нежелательными», а участие в таких переговорах кого-либо из членов партии «недопустимым»[626].

Однако эта резолюция не была оглашена, и борьба, шедшая внутри кадетской партии, оставалась неизвестна общественности. Между тем в Москву и Петроград пришли известия об устроенном немцами 29 апреля политическом перевороте в Киеве. Социалистическая Центральная Рада была свергнута. Русского генерала Скоропадского объявили гетманом. В его правительство, которое возглавил полтавский земец Ф.А. Лизогуб, вошло 9 членов партии Народной Свободы[627]. Областной комитет партии одобрил их шаг и дал им полную свободу действий. На заседании 2 мая он постановил «не связывать их партийными директивами»[628].

Эта резолюция была перепечатана в петроградской кадетской газете «Наш век» (бывшая «Речь») вместе с подробной информацией о перевороте в Киеве. Причем без всякого осуждения киевских кадетов. Поэтому у широкой публики могло сложиться впечатление, что кадеты Петрограда поддерживают своих киевских товарищей и готовы по их примеру войти в правительство, которое, отстранив от власти левых, поставит Германия. Советские власти пришли в большое беспокойство. С 12 мая они закрыли «Наш век» за «немецкую ориентацию»[629].

В этой ситуации перед московским руководством партии встала необходимость гласно обозначить свою позицию. Оно собралось для этого 12 мая 1918 года. Предварительно вопрос обсуждался в бюро ЦК, где обозначились два подхода. Один («ортодоксально-антантофильский») защищал М.М. Винавер, другой, более прагматичный – П.И. Новгородцев.

Винавер полагал, что партия должна объявить о своём негативном отношении к попыткам образовать всероссийскую национальную власть при помощи германцев. Новгородцев убеждал коллег не делать на этот счет публичных заявлений «ввиду не совсем ясной ещё общей международной конъюнктуры». Если Винавер отвергал любые контакты с немцами, то Новгородцев вновь указал, что такие переговоры возможны, их лишь «не должны вести члены партии». Но партии нужно иметь над ними «свой надзор». Причем «при соблюдении известных условий» она может допустить вхождение своих членов в подобное правительство[630].

Такова была линия, которую сам Новгородцев проводил через Правый центр. В историографии она получила название «политики свободных рук». Её приверженцем стал молодой кадетский публицист Н.В. Устрялов. Новгородцев и Устрялов полагали, что партия не должна себя связывать категоричными заявлениями о неучастии в будущем правительстве страны, если оно будет создано при поддержке Германии[631]. Однако большинство членов ЦК поддержало М.М. Винавера и выступило за немедленный выпуск декларации с отказом партии от власти, опирающейся на немецкие штыки. В этом духе высказались Ф.И. Родичев, Д.Д. Протопопов, Д.И. Шаховской, Н.Н. Щепкин, П.А. Садырин, А.Д. Алферов, М.В. Челноков, М.Г. Комиссаров. Повременить предлагали М.Л. Мандельштам и (с оговорками) Н.И. Астров и П.Д. Долгоруков.

Одним из важных аргументов сторонников спешного выпуска декларации была необходимость дать ориентир ростовским кадетам[632]. На Дону в это время повторялась киевская ситуация. 8 мая 1918 г. в Ростов-на-Дону вошли немцы. Через три дня, 11 мая, в Новочеркасске делегаты от станиц учредили примирительно настроенный к Германии Круг спасения Дона. Войсковым атаманом был избран П.Н. Краснов, сразу же вступивший в контакты с германскими войсками[633].

В Ростове-на-Дону в это время находился П.Н. Милюков. В приходе к власти Краснова, как и в перевороте Скоропадского, он, по собственному признанию, «увидел явления одного порядка – и явления положительные», знаменующие начало «возрождения российской государственности». Участие в этих событиях немцев кадетский идеолог считал «начальной, неизбежной, но все же второстепенной чертой, – как средство по отношению к цели». «Для изгнания большевиков из Москвы и России есть две силы: внешняя, германская, и внутренняя – Добровольческая армия», – писал Милюков в ЦК КДП в июне 1918 г., указывая, что задача КДП – соединить их обе[634]. Он убеждал руководство партии и Добровольческой армии в необходимости «освобождать Москву в контакте и, насколько окажется необходимым, при прямом содействии германцев»[635].

Ориентацию Милюкова, в отличие от выжидательной и половинчатой линии Новгородцева – Устрялова, действительно можно назвать «германофильской». ЦК по воспоминаниям лидера кадетов её «решительно осудил» на майской конференции партии Народной Свободы[636]. Впрочем, эта информация противоречит его же дневнику. В нём указано, что цитированное выше письмо было написано 13 июня (31 мая), т. е. когда майская конференция уже закончилась[637]. Поэтому следует согласиться с Н.Г. Думовой, полагавшей, что о перемене Милюковым ориентации его московские коллеги не знали вплоть до июня 1918 года[638]. Таким образом, на московской конференции КДП, состоявшейся 26–28 мая 1918 г. позиция председателя партии не была представлена. Борьба велась между антантофильским большинством и защитниками тактики «свободных рук».

С основным докладом на конференции выступил М.М. Винавер. Он признал, что «для свержения большевиков ориентация на Германию действительно является наилучшим, наиболее скорым и решительным средством», в то время как союзники «не могут, да, по принципиальным соображениям, быть может, и не желают оказать России содействие в свержении большевиков»[639]. Это создаёт благоприятную почву для распространения германской ориентации. Однако Винавер, уверенный в конечной победе Антанты, призвал не поддаваться пораженческому соблазну и «громко заявить, что эта тенденция ничего общего с международными интересами России не имеет»[640].

Сущность «политики свободных рук» следом изложил Н.В. Устрялов, но его аргументация не получила поддержки[641]. Конференция приняла постановление одобряющее доклад Винавера. В особом коммюнике было подчеркнуто, что партия Народной Свободы «всегда отстаивала во внешней политике необходимость участия России в антигерманской коалиции», а «сплочение общественного мнения около этой идеи, национальное объединение во время войны и «резко отрицательное отношение к идее сепаратного мира с Германией явились в значительной мере результатом деятельности партии»[642].

Резолюция, принятая по докладу Винавера, по мнению Н.В. Устрялова имела далеко идущие последствия. После неё отпала возможность поссорить Германию с большевиками. Немцы теперь не видели приемлемой альтернативы правительству Ленина[643].

Нет сомнения, полагал А.И. Деникин, что на решение вопроса об ориентациях «повлияла и та общая концепция, которая связывала с Германией – идею реакции или, во всяком случае, монархической реставрации, с Согласием – торжество либерализма или республиканского строя»[644].

Ради верности своим идеологическим принципам кадеты отказались от власти, которая сама шла им в руки. Это дало им возможность заявить на конференции в Екатеринодаре (29–31 октября 1918 г.): «мы союзникам не изменяли» и «союзники обязаны это учесть». В награду конституционные демократы рассчитывали на содействие Антанты в борьбе с большевиками[645]. Однако Англия и Франция, действуя сугубо прагматично, не считали себя связанными какими-либо обязательствами в отношении тех или иных политических сил в России, включая кадетов. Это и предопределило историческое поражение партии Народной Свободы.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Состояние правящей элиты во время Первой мировой войны можно охарактеризовать как кризисное. Внутри правящей верхушки царской России отсутствовало внутреннее единство. Элиту раздирали противоречия. Во многом они являлись продолжением тех конфликтов, которые существовали внутри российской элиты в период кануна Первой мировой войны. Для предвоенного десятилетия было характерно глобальное противостояние Англии и Германии. Часть российской элиты во главе с Николаем II стремилась удержать своё государство в стороне от британо-германского конфликта. Царь пытался балансировать между Францией и Германией, одновременно дистанцируясь и от Германии, и от Англии.

Другая часть правящей элиты наоборот стремилась прочно встроить Россию в Антанту. В этом с ней была солидарна контрэлита в лице кадетов. Именно общие внешнеполитические симпатии являлись в 1914–1916 гг. единственным, что объединяло антантофильскую часть элиты и большинство контрэлиты. Эти общие симпатии обеспечили возможность взаимодействия между антантофилами из элиты и кадетами с целью изоляции Николая II. Названная возможность для кадетов была чрезвычайно ценна. Она открывала перед ними перспективу трансформации политической системы России в желательном для них направлении. Ради этого они и пошли на создание Прогрессивного блока. Ранее, строго блюдя чистоту партийных риз, кадеты не шли на формальную блокировку даже с октябристами. Теперь же не погнушались пойти на союз с идеологическими противниками – националистами, поступившись ключевыми положениями своей партийной программы и рискуя лишиться поддержки своего традиционного оппозиционного электората.

В результате совместных усилий кадетов и контактировавших с ними антантофилов из элиты (А.В. Кривошеин, С.Д. Сазонов и др.) летом 1915 г. ушли в отставку министры, составлявшие опору Николая II (В.А. Сухомлинов, Н.А. Маклаков, И.Г. Щегловитов, В.К. Саблер). Осенью 1916 г. при молчаливом сочувствии антантофильской части элиты кадеты заклеймили как сторонника сепаратного мира с Германией премьер-министра Штюрмера. В результате в кабинете возник перевес антантофилов, один из которых, А.Ф. Трепов, возглавил правительство.

В течение 1915–1916 гг. антантофильская часть элиты стремилась использовать контрэлиту для того, чтобы исключить саму возможность сепаратного соглашения Николая II с Германией. Это ослабило царский режим и создало для контрэлиты благоприятные возможности для захвата власти. Контрэлита в полной мере воспользовалась ими, превратив февральские события, начавшиеся как дворцовый переворот в революцию, которая смела старую элиту. Таким образом, Февральская революция стала результатом раскола правящего класса царской России, часть которого, чтобы предотвратить действительную или мнимую угрозу заключения Николаем II сепаратного мира с Германией пошла на союз с контрэлитой.

Далее началась схватка за власть внутри победившей контрэлиты. Составлявшие её разнородные элементы повели борьбу за право занять место старой элиты. При этом определились два полюса консолидации элементов контрэлиты, на основе которых могла оформиться новая элита. Один полюс представляли большевики с их антивоенными лозунгами, другой – окружение генерала Корнилова и конституционно-демократическая партия, стоявшие на платформе войны до победного конца. Стремление любой ценой удержать Россию в войне привело к поражению, как Корнилова, так и кадетов. Большевикам антивоенные лозунги помогли заручиться поддержкой солдат и совершить Октябрьскую революцию.

Однако приход к власти большевиков ещё не означал их окончательной победы. В ноябре 1917 г. борьба между группировками контрэлиты (большевики, эсеры, меньшевики, Центральная рада, войсковое правительство Дона) продолжилась. При этом проблема выхода России из войны по-прежнему являлась в их противостоянии ключевой. На исход борьбы оказал влияние внешний фактор. Англичане и французы готовы были поддержать любое правительство, которое сможет восстановить Восточный фронт. С этой точки зрения взаимоотношения с СНК показались лидерам Антанты более перспективными. Это предопределило гибель генерала Н.Н. Духонина, попытавшегося сделать Ставку верховного главнокомандующего в Могилеве центром формирования общенационального правительства, которое выведет Россию из войны. Лидеры Антанты связали восстановление Восточного фронта с большевиками и, дабы не толкнуть Советскую Россию в объятия Германии, закрыли глаза на разгон Учредительного собрания. При этом Брестский мир рассматривался Антантой как временная передышка, после которой Советская Россия возобновит боевые действия.

После заключения Брестского мира вопрос об участии России в Первой мировой войне продолжал оставаться стержнем, вокруг которого вращались основные события политической жизни. Отказ Ленина от «революционной войны» с Германией (май 1918 г.) привел к разрыву контактов между советскими лидерами и представителями Антанты и едва не привёл к падению советского режима, т. к. немцы были готовы заменить его правительством из конституционных демократов. Однако конституционно-демократическая партия не использовала этот шанс. Внутренний противник – большевики – оказался для кадетов менее страшным, чем внешний враг – Германия. П.Н. Милюков, несмотря на свой личный авторитет, не смог убедить руководство партии в необходимости освобождать Москву при содействии германцев. Большинство членов ЦК КДП приняло декларацию с отказом партии от власти, опирающейся на немецкие штыки. На их решение повлияла та же традиция, которая предопределила геополитический выбор кадетов накануне Первой мировой войны. Её приверженцы считали, что близость с Англией и Францией будет способствовать либеральным переменам внутри страны, в то время как связь с Германией предопределит торжество реакции. Поэтому, вопреки антивоенным настроения большинства населения России, конституционно-демократическая партия до конца Первой мировой войны (ноябрь 1918 г.) сохраняла твердую ориентацию на единение с Антантой, что и привело кадетов к историческому поражению.

Примечания

1

Булдаков В.П., Леонтьева Т.Г. Война, породившая революцию. М., 2015.

2

Осипова Е.В. Социология Вильфредо Парето: Политический аспект. СПб., 2004; Волкова Н.Н. Элитология В. Парето как концептуальное обоснование политической структуризации общества // Проблемы социально-экономического развития Сибири. 2–9. Т.1; Данилов А.Н., Елсуков А.Н. Методологическое учение В. Парето и его идеи о научном статусе социологии // Вопросы философии. 2010. № 8; Кондрашов КС. Антагонизм разных типов элит на примере идей В. Парето // Наука и современность. 2010. № 5–2; Володин КС. Гаэтано Моска и Вильфредо Парето: обзор теории // Pro nunc: современные политические процессы. 2012. № 1 (11); Елин С.П. Особенности взгляда Парето на роль элит в системе социального равновесия общества // Вестник Кемеровского государственного университета культуры и искусства. 2012. № 20; Лазуткина Е.В. Некоторые вопросы теории элиты Вильфредо Парето и современность // Вестник Красноярского государственного педагогического университета им. В.П. Астафьева. 2014. № 2 (28).

3

Pareto V. The Rise and Fall of the Elites: The Application of the Theoretical Sociology. N.Y., 1968; Парето В. Компендиум по общей социологии. М., 2008; Парето В. Трансформация демократии. М., 2011. Подробный анализ взглядов Парето см.: Осипова Е.В. Указ. соч.

4

Вебер М. Харизматическое господство // Социологические исследования. 1988. № 5. С. 134–138.

5

Гайденко П.П., Давыдов Ю.Н. Проблемы бюрократии у Макса Вебера // Вопросы философии. 1991. №З.С.174–182.

6

Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.): Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. СПб., 2000. Т.2. С.162 – 167.

7

Подробнее см. Шепелёв Л.Е. Аппарат власти в России. Эпоха Александра I и Николая I. СПб., 2007. С.74 – 84.

8

Куликов С.В. Бюрократическая элита Российской империи накануне падения старого порядка (1914–1917). Рязань, 2004.

9

Уортман Р.С. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. М., 2002. Т.1. С.533.

10

Цит. по: Пайпс Р. Русская революция: В 3 кн. Кн. I Агония старого режима. 1905–1917. М., 2005. С.333.

11

Лукоянов И.В. Камарилья // Россия и Первая мировая война (материалы международного коллоквиума). СПб., 1999. С.231.

12

Куликов С. В лучших традициях отечественной археографии // Российская история. 2015. № 3. С.193, 194.

13

Кислицын С.А. Контрэлиты, оппозиции и фронды в политической истории России. М., 2011.

14

Подробнее об этом см.: Селезнев Ф.А. Либералы и социалисты– предшественники кадетской партии // Вопросы истории. 2006. № 9.

15

Протасов Л.Г. Политическая элита 1917 г.: проблема идентификации // Политическая элита России первой четверти XX в.: Памяти профессора Виталия Ивановича Старцева. СПб., 2006. С.219.

16

Историографические обзоры проблемы см: Лебедев В.В. К историографии проблемы выхода России из войны накануне Февральской революции. Обзор // Вопросы истории. 1971. № 8; Евдокимова Н.П. Проблема сепаратных переговоров о мире между Германией и Россией в годы первой мировой войны в работах советских историков // Советская и зарубежная историография новой и новейшей истории. Вып.6. Л., 1981; Васюков В.С. К вопросу о сепаратном мире накануне Февральской революции // Исторические записки. Т.107. М., 1982; Соколов Б.В. К вопросу о сепаратном мире между Россией и Германией (1914–1917 гг.) // История СССР. 1985. № 5.

17

Игнатьев А.В. Внешняя политика Временного правительства. М., 1974.

18

Старцев В.И. Революция и власть. Петроградский Совет и Временное правительство в марте – апреле 1917 года. М., 1978. С. 103–157.

19

Чубаръян А.О. Брестский мир. М., 1964; Аржанов Ф.М. Ленин и Брестский мир. Л., 1968; Фельштинский Ю.Г. Крушение мировой революции. Брестский мир: октябрь 1917 – ноябрь 1918. М., 2014.

20

Рудая Е.Н. Союзники-враги: Россия и Великобритания глазами друг друга в 1907–1917 гг. // Россия и Европа в XIX–XX вв. М., 1996; Россия и Запад: формирование внешнеполитических стереотипов в сознании российского общества первой половины XX века / под ред. Голубева А.В. М., 1998; Оболенская С.В. Германия и немцы глазами русских (XIX век). М., 2000; Рыбаченок И.С. Россия и Франция: союз интересов и союз сердец. 1891–1897. Русско-французский союз в дипломатических документах, фотографиях, рисунках, карикатурах, стихах, тостах и меню. М., 2004; Давидсон А.Б. Образ Британии в России XIX и XX столетий // Новая и Новейшая история. 2005. № 5; Сенявская Е.С. Противники России в войнах XX века: Эволюция «Образа врага» в сознании армии и общества. М., 2006; Голубев А.В., Поршнева О.С. Образ союзника в сознании российского общества в контексте мировых войн. М., 2011.

21

Сергеев Е.Ю. «Иная земля, иное небо…». Запад и военная элита России. 1900–1914 г. М., 2001; Черниловский А.А. Образ первой мировой войны в сознании военной элиты Российской империи. Орел, 2011.

22

Бовыкин В.И. Очерки внешней политики России. Конец XIX века – 1917 год. М., 1960. С.58.

23

Игнатьев А.В. Русско-английские отношения накануне Октябрьской революции (февраль-октябрь 1917 г.). М., 1966. С. 91.

24

Селезнев Ф.А. Конституционные демократы и буржуазия (1905–1917 гг.). Нижний Новгород, 2006. С. 62–63; Селезнев Ф.А. Конституционно-демократическая партия в 1905–1917 гг. Экономическая программа и отношения с буржуазией. Saarbrucken, 2012. С.385.

25

Томпстон С.Р. Российская внешняя торговля XIX – начала XX в.: организация и финансирование. М., 2008. С.12. С. 79–81, 92, 157, 165–167.

26

Там же. М., 2008. С. С. 28–34.

27

Селезнев Ф.А. Конституционные демократы и буржуазия (1905–1917 гг.). С. 82–107.

28

Подробнее об А.И. Каминке см.: Селезнев Ф.А. Каминка Август Исаакович // Экономическая история России (с древнейших времен до 1917 г.): Энциклопедия: в 2 т. М., 2008. Т.1. С. 935–936.

29

Федоров М.П. Хлебная конкуренция России с Америкой. СПб., 1883; Его же. Обзор международной хлебной торговли. М., 1889 и др.

30

См.: Федоров М.П. Реальные основы современной международной политики. Доклад в Обществе востоковедения. СПб., 1909; Его же. Экономические интересы, замешанные в большой европейской войне. (Необходимая справка). СПб., 1913.

31

Гессен И.В. В двух веках: Жизненный отчёт // Архив русской революции: В 22 т. Т. 21–22. М., 1993. С. 10–11.

32

Промышленность и торговля в законодательных учреждениях. 1907–1912 гг. СПб., 1912. С.65.

33

Некрасов Н.В. Экономические проблемы сибирской жизни // Русская мысль. 1911. № 4. С. 24–25.

34

Игнатьев А.В. Русско-английские отношения накануне первой мировой войны (1908–1914 гг.). М., 1962. С. С.53.

35

Речь. 1914. 25 января.

36

Промышленность и торговля. 1914. № 7. 1 апреля. С. 415–416.

37

Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб., 1995. С.215.

38

Там же.

39

Стенографический отчёт. Государственная Дума. Третий созыв. Сессия I. Часть 3. Заседание восемьдесят восьмое. Вторник, 17 июня 1908 г. Б.м., б.г. Стб.3367–3368.

40

Промышленность и торговля в законодательных учреждениях. 1907–1912. С.64.

41

Стенографический отчёт. Государственная дума. Четвёртый созыв. Сессия I. Часть II. Заседание тридцать шестое. Пятница, 5 апреля 1913 г. Б.м., б. г. Стб.440–441.

42

Петров Ю.А. Московская буржуазия в начале XX века: Предпринимательство и политика. М., 2002. С. 182–184.

43

Бурышкин П.А. Москва купеческая: Мемуары. М., 1991. С. 82–83.

44

Федорец А. «Успевшие обангличаниться» и для отчизны потрудиться: Московские купцы и деловые контакты с Англией во второй половине XIX века // Родина. 2014. № 12. С. 12.

45

Морозова Т.П., Поткина И.В. Савва Морозов. М., 1998. С.59; Бурышкин П.А. Указ. соч. С.83, 130, 133, 237, 238; Федорец А. Указ. соч. С.12

46

Вишневски Э. Капитал и власть в России. Политическая деятельность прогрессивных предпринимателей в начале XX века. М., 2000. С.9; Бурышкин П.А. Указ. соч. С. 160–162; Петров Ю. А. Указ. соч. С. 143.

47

Пыжиков А.В. Питер – Москва. Схватка за Россию. М., 2014. С. 68–69.

48

Куприянова Л.В. Буржуазия и проблема протекционизма в России. 1860-1880-е годы // История предпринимательства в России. Книга 2. Вторая половина XIX – начало XX века. М., 1999. С.195, 198.

49

Пыжиков А.В. Указ. соч. С. 69–70.

50

Хеллер К. Общественное мнение, московские предприниматели и «немецкое засилье» в России во время первой мировой войны// Россия в годы Первой мировой войны. 1914–1918: материалы Междунар. науч. конф. (Москва, 30 сентября– 3 октября 2014 г.) / отв. ред.: А.Н. Артизов А.К. Левыкин, Ю.А. Петров. М.: [ПРИ РАН], 2014. С.241

51

Ефремов П.Н. Внешняя политика России (1907–1914 гг.). М., 1961. С. 124, 126.

52

Уэст Дж. Л. Кружок Рябушинского: русские промышленники в поисках буржуазии (1909–1914) // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Императорский период. Антология / сост. М. Дэвид-Фокс. Самара, 2000. С.325; Эйдук Д.В. Германия и немцы в русской печати, июль – октябрь 1914 г. (по материалам газеты «Утро России») // Вестник Санкт-Петербургского университета. 2008. Сер.2, Вып.2. С. 104.

53

Милюков П.Н. Воспоминания (1859–1917). Т.2. М., 1990. С. 36–37.

54

Лаверычев В.Я. По ту сторону баррикад (Из истории борьбы московской буржуазии с революцией). М., 1967. С.77.

55

Котов Б. С. Германский милитаризм накануне первой мировой войны в оценках российской прессы // Вопросы истории. 2014. № 9. С.65.

56

Эйдук Д.В. Указ. соч. С. 104.

57

Лаверычев В.Я. Указ. соч. С.71.

58

Струве П.Б. Patriotica. Политика, культура, религия, социализм. М., 1997. С. 53–54, 61.

59

Там же. С. 58–59.

60

Модели общественного переустройства России. XX век / Отв. ред. В.В. Шелохаев. М., 2004. С. 333–334.

61

Петров Ю.Л. Московская буржуазия в начале XX века: Предпринимательство и политика. С.258.

62

Покровский М. Очерки русского революционного движения XIX–XX вв. Лекции, читанные на курсах секретарей уездных комитетов РКП (б) зимой 1923-24 г. М., 1924. С. 152

63

Лаверычев В.Я. Указ. соч. С.69.

64

Там же. С.71.

65

Покровский М. Указ. соч. С. 152.

66

Ульянова Г.Н. Вишняков Алексей Семенович // Экономическая история России (с древнейших времен до 1917 г.): Энциклопедия: в 2 т. М., 2008. Т.1. С.397.

67

Селезнев Ф.А. Конституционные демократы и буржуазия (1905–1917 гг.). С.196.

68

Пыжиков А.В. Указ. соч. С. 112.

69

Вестник партии Народной Свободы. 1906. № 3. 12 марта. Стб.150.

70

Розенталь И.С. Москва на перепутье: Власть и общество в 1905–1914 гг. М., 2004. С. 115–124.

71

Милюков П.Н. Воспоминания (1859–1917). Т.1. М., 1990. С.287.

72

Подробнее о нём см.: Селезнев Ф.А. Конституционные демократы и буржуазия (1905–1917 гг.); Белый А. Между двух революций. Воспоминания. В 3-х кн. Кн. З. М., 1990. С.217.

73

Хайлова Н.Б. «Московский еженедельник» // Российский либерализм середины XVIII-начала XX века: энциклопедия /отв. ред. В.В. Шелохаев. М., 2010. С.599.

74

Морозова Т.П., Поткина И.В. Указ. соч. С. 174–177.

75

Пыжиков А.В. Указ. соч. С. 130–131.

76

Белый А. Начало века. Воспоминания в 3-х кн. Кн.2. М., 1990. С.504.

77

[Петров Ю.А.] Династия Рябушинских. М., б.г. С. 92–93.

78

Вест Дж. Л. Буржуазия и общественность в предреволюционной России // История СССР. 1992. № 1. С.193.

79

Там же. С. 197.

80

Подробнее об этом см.: Селезнев Ф.А. Либералы и социалисты– предшественники кадетской партии // Вопросы истории. 2006. № 9.

81

Съезды и конференции конституционно-демократической партии. В 3-х тт./ Т.1. 1905–1907 гг. М., 1997. С.21.

82

Партии демократических реформ, мирного обновления, прогрессистов. 1906–1916 гг. Документы и материалы. М., 2002. С. 113, 159.

83

Селезнев Ф.А. Политические предпочтения буржуазии Москвы и Нижнего Новгорода в 1906–1907 годах// Отечественная история. 2006. № 1.

84

Бурышкин П.А. Указ. соч. С. 271–272. Об экономических собеседованиях см. также: Четвериков С. Безвозвратно ушедшая Россия (несколько страниц из моей жизни). Берлин, [б.г.] С.53; Берлин П.А. Русская буржуазия в старое и новое время. М., 1922. С. 296–297; Лаверычев В.Я. Указ. соч. С. 67–70; Дякин В. С. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907–1911 гг. Л., 1978. С. 117–118, 188; Вишневски Э. Либеральная оппозиция в России накануне Первой мировой войны. М., 1994. С.39–42; Петров Ю.А. Московская буржуазия вначале XX века: предпринимательство и политика. С. 256–259; Розенталь И.С. Москва на перепутье: Власть и общество в 1905–1914 гг. М., 2004. С.107; Пайне Р. Струве – правый либерал. 1905–1944. М., 2001. С. 237–240.

85

Струве П.Б. Интеллигенция и народное хозяйство // Струве П.Б. Указ. соч. С.205.

86

Четвериков С.И. Указ. соч. С.53; Бурышкин П.А. Указ. соч. С.272.

87

Селезнев Ф.А. Конституционные демократы и буржуазия (1905–1917 гг.). С. 126–128.

88

Промышленность и торговля в законодательных учреждениях. 1907–1912 гг. С. 77–78.

89

Петров Ю.А. Московская буржуазия в начале XX века: Предпринимательство и политика. С. 260–261.

90

Бестужев И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1906–1910. М., 1961. С.46, 50,51.

91

Давидсон А.Б. О роли культурных связей в международных отношениях: Англо-Российское литературное общество (1892-1930-е годы) // Новая и новейшая история. 2009. № 4. С. 89–91.

92

Романова Е.В. Путь к войне: развитие англо-германского конфликта, 1898–1914 гг. М.,

93

Рыбаченок И.С. Закат великой державы. Внешняя политика России на рубеже XIX–XX вв.: Цели, задачи и методы. М., 2012. С. 127.

94

Бестужев И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1906–1910. М., 1961. С.46, 50,51.

95

Там же. С. 50.

96

Stockdale М.К. Russian liberals and the contours of patriotism in the Great war // Русский либерализм: исторические судьбы и перспективы. Материалы научной конференции. Москва, 27–29 мая 1998 г. М., 1999. С. 284–287. См. также: Stockdale М.К. Paul Miliukov and the quest for a liberal Russia, 1880–1918. Ithaca – London, 1996; Idem. Liberalism and democracy: The Constitutional Democratic party // Geifman A., ed. Russia under the last Tsar: Opposition and subversion, 1894–1917. Oxford – Malden, 1999.

97

Алексеева И.В. Последнее десятилетие Российской империи: Дума, царизм и союзники по Антанте. 1907–1917 годы. М.; СПб.; 2009. С.295.

98

Гришина М.Г. Империалистические планы кадетской партии по вопросам внешней политики России (1907–1914) // Ученые записки МГПИ им. В.И. Ленина. М., 1967. № 286. Некоторые вопросы истории СССР. С.66.

99

Ефремов П.Н. Внешняя политика России (1907–1914 гг.). М., 1961. С.182.

100

Модели общественного переустройства России. XX век / Отв. ред. В.В. Шелохаев. М., 2004. С.330.

101

Воронкова И.Е. Внешнеполитическая доктрина конституционно-демократической партии: Автореферат дисс…д.и.н. М., 2010. С.30.

102

Новиков Д.Е. П.Н. Милюков о внешней политике России (1906–1914 гг) // П.Н. Милюков: историк, политик, дипломат. Материалы международной научной конференции. М., 2000. С.319.

103

Кустов В.А. Конституционно-демократическая партия (партия Народной Свободы): разработка и реализация внешнеполитической доктрины (1905–1920 гг.): Автореферат дисс…к.и.н. Саратов, 2004. С. 19.

104

Думова Н.Г. Кадетская партия в период первой мировой войны и Февральской революции. М., 1988. С.17.

105

Модели общественного переустройства России. XX век./ Отв. ред. В.В. Шелохаев. С.328.

106

Пайпс Р. Струве: правый либерал, 1905–1944. Том 2. М., 2001. С.226.

107

Галай Ш. Конституционалисты-демократы и их критики // Вопросы истории. 1991. № 12. С.9.

108

Шабанов С.И. Внешнеполитическая концепция партии кадетов (1905–1917): Дисс… к.и.н. М., 1994. С.234 и др.

109

Пайпс Р. Указ. соч. С.235.

110

Подробнее об отношениях КДП и предпринимательского сообщества см.: Селезнев Ф.А.Конституционные демократы и буржуазия. (1905–1917 г.). Нижний Новгород, 2006.

111

Галай Ш. Указ. соч. С.9.

112

Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы первой мировой войны (1914–1917). Л., 1967. С.47.

113

Воронкова И.Е. Указ. соч. С.30.

114

Подробную характеристику течений внутри КДП смотри: Селезнев Ф.А. Конституционные демократы и буржуазия. 1905–1917 г.). Нижний Новгород, 2006. С. 112–129.

115

Кустов В.А. Указ. соч. С. 18.

116

Бондаревский Г.Л. Багдадская дорога и проникновение германского империализма на Ближний Восток (1888–1903). Ташкент, 1955. С.55, 66, 67.

117

Там же. С. 84–85.

118

Рыбаченок И.С. Россия в Берлинской системе международных отношений. 1878–1914 годы // Новая и новейшая история. 2013. № 6. С.88.

119

Туполев Б.М. Германский империализм в борьбе за «место под солнцем». Германская экспансия на Ближнем Востоке, в Восточной Африке и в районе Индийского океана в конце XIX – начале XX в. М., 1991. С.54.

120

Бондаревский Г.Л. Английская политика и международные отношения в бассейне Персидского залива. М., 1968. С. 10–17; Туполев Б.М. Указ. соч. С.54.

121

Туполев Б.М. Экспансия германского империализма в юго-восточной Европе в конце XIX – начале XX в. М., 1970. С.244.

122

Агансон О.И. Балканский вопрос во внешней политике Великобритании // Новая и новейшая история. 2011. № 1. С.96.

123

Все даты даются по старому стилю.

124

Речь. 1908.3 февр.

125

Рыбаченок И.С. Россия в Берлинской системе международных отношений. 1878–1914 годы. С. 93–94.

126

Бондаревский Г.Л. Багдадская дорога и проникновение германского империализма на Ближний Восток (1888–1903). С.84.

127

Бьюкенен Д. Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910–1918. М., 2006. С.70.

128

Виноградов К.Б. Боснийский кризис 1908–1909 гг. Пролог первой мировой войны. Л., 1964. С. 66–83.

129

Кустов В.А. Указ. соч. С. 18.

130

Бестужев И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1906–1910. М., 1961. С.260.

131

Государственная дума. Третий созыв. Стенографические отчёты. 1908 г. Сессия II. Заседания 1-35. Санкт-Петербург, 1909. Стб. 2699.

132

Русские ведомости. 1908. 14 дек.

133

Виноградов КБ. Указ. соч. С. 111.

134

Бовыкин В.И. Очерки внешней политики России. Конец XIX века– 1917 год. М., 1960. С.64.

135

Бестужев И.В. Указ. соч. С.206, 261.

136

Милюков П.Н. Балканский кризис и политика А.П. Извольского. СПб., 1910. С.337.

137

Цит. по: Русские ведомости. 1908. 19 окт.

138

Речь. 1908. 15 окт.

139

Милюков П.Н. Балканский кризис и политика А.П. Извольского. С.337.

140

Государственная дума. Третий созыв. Стенографические отчёты. 1908 г. Сессия II. Заседания 1-35. СПб., 1909. Стб.2698.

141

Там же. Стб. 2695.

142

Воронкова И.Е. Партия конституционных демократов о целях и текущих задачах балканской политики Российской империи начала XX века // Славяноведение. 2009. № 5. С. 20–22.

143

Котляревский С.А. Поводы и причины // Русские ведомости. 1909. 18 марта.

144

Милюков П.Н. Балканский кризис и политика А. П. Извольского. С. 133; Русские ведомости. 1909. 18 марта; Слово. 1909. 22 марта; Московский еженедельник. 1909. 22 марта.

145

Алексеева И.В. Последнее десятилетие Российской Империи: Дума, царизм и союзники России по Антанте. 1907–1917 годы. СПб., 2009. С. 206–208.

146

Бестужев И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики накануне первой мировой войны (1910–1914 гг.) // Исторические записки. 1965. Т.75. С.46.

147

Государственная дума. Стенографические отчеты. Третий созыв. Сессия IV. Заседание

148

70 (2 марта 1911 г.). СПб., 1911. Стб.3306.

149

Там же. Стб.3308.

150

Там же. Стб. ЗЗЮ. Там же. Стб.3311.

151

История дипломатии. Т. 2. Дипломатия в Новое время (1872–1919 гг.) / под ред. В. П. Потемкина. М., 1945. С. 208–209.

152

Бестужев И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики накануне первой мировой войны (1910–1914 гг.). С.57; Воронкова И.Е. Партия конституционных демократов о целях и текущих задачах балканской политики Российской империи начала XX века. С.23.

153

Новиков Д.Е. П.Н. Милюков о внешней политике России (1906–1914 гг.) // П. Н. Милюков: историк, политик, дипломат: материалы Междунар. науч. конф. М., 2000. С.323.

154

Милюков П.Н. Внешняя политика Росси в 1911 году // Ежегодник газеты Речь на 1912 год. СПб., 1911. С.14.

155

Русские ведомости. 1912. 19 сент.

156

Бестужев И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики накануне первой мировой войны (1910–1914 гг.). С.60; Воронкова И.Е. Партия конституционных демократов о целях и текущих задачах балканской политики Российской империи начала XX века. С.25.

157

Милюков П.Н. Воспоминания (1859–1917). М., 1990. Т.2.С. 100–102.

158

Селезнев Ф.А. О переговорах Столыпина с кадетами в апреле – июне 1907 года // Вопросы истории. 2002. № 12. С. 167–168.

159

Бестужев И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики накануне первой мировой войны (1910–1914 гг.). С. 62.

160

Котляревский С.А. Балканский кризис и европейский мир // Русские ведомости. 1912. 28 сент.

161

Русские ведомости. 1912, 5 окт.

162

Протоколы Центрального Комитета и заграничных групп конституционно-демократической партии: в 6 т. Т.2. Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1912–1914 гг. М.,1997. С. 104.

163

Там же. С. 108.

164

Агансон О.И. Указ. соч. С. 105.

165

Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1912–1914 гг. С.102.

166

Там же. С. 92–94, 105.

167

Игнатьев А.В. Русско-английские отношения накануне первой мировой войны (1908–1914 гг.). М., 1962. С. 148–151.

168

Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1912–1914 гг. С. 102–103.

169

Там же. С.95, 100, 101.

170

Русские ведомости. 1912. 7 окт.

171

Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1912–1914 гг. С.106.

172

Русские ведомости. 1912. 20 ноября.

173

Рыбачёнок И. С. Россия в Берлинской системе международных отношений. 1878–1914 годы. С.97.

174

Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1912–1914 гг. С.121.

175

Русские ведомости. 1912. 15 ноября.

176

Донесения Л. К. Куманина из Министерского павильона Государственной думы, декабрь 1911 – февраль 1917 года // Вопросы истории. 1999. № 2. С. 6–7.

177

Голубев А.В., Поршнева М.А. Образ союзника в сознании российского общества в контексте мировых войн М., 2011. С.62.

178

Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. М., 1991. С.85.

179

Брыков Д. С. Русская либеральная пресса о взаимоотношениях стран Антанты и Тройственного союза накануне первой мировой войны (по материалам газет «Речь» и «Русские ведомости»): автореф. дне…к.и.н. СПб., 2008. С. 17, 21, 24.

180

Котов Б. С. Германский милитаризм накануне первой мировой войны в оценках российской прессы // Вопросы истории. 2014. № 9. С.65.

181

Брыков Д.С. Ук. соч. С.24.

182

Русские ведомости. 1914. 14 мая.

183

Русские ведомости. 1914. 4,6, 8 июня.

184

Русские ведомости. 1914. 8 июня.

185

Речь. 1914. 10 июня.

186

Речь. 1914. 6 июля.

187

Русские ведомости. 1914. 8 июля.

188

Речь. 1914. 12 июля.

189

Милюков П.Н. Французский национализм и вооружения //Речь. 1914. 15 июля.

190

Полетика Н.П. Возникновение первой мировой войны. (Июльский кризис 1914 года). М., 1964. С.275. Издание «Речи» возобновилось 21 июля 1914 г. по ходатайству М.В. Родзянко.

191

Наследие Ариадны Владимировны Тырковой. Дневники. Письма / сост. Н.И. Каншцева. М., 2012. С. 144–145.

192

Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1912–1914 гг. С.359.

193

Русские ведомости. 1914. 24 июля.

194

Гелла Т.Н. Либерализм и «новый империализм» в Великобритании в 80-х – 90-х гг. XIX века // Новая и новейшая история. 2001. № 2. С.58. См. также: Eldridge С. England’s Mission. The Imperial Idea in the Age of Gladstone and Disraeli. London, 1979; Mackenzie J.M. Propaganda and Empire. The Manipulation of British Public Opinion: 1880–1960. Manchester, 1984; Гелла Т.Н. Геополитические интересы Великобритании и английские политические партии в конце XIX – начале XX вв. Орел, 2009.

195

Цит. по Думова Н.Г., Трухановский В.Г. Черчилль и Милюков против Советской России. М., 1989. С.19.

196

Покровский М.Н. Русская история в самом сжатом очерке // Покровский М.Н. Избранные произведения в четырёх книгах. М., 1967. Книга 3. С. 98.

197

Покровский М.Н. Очерки русского революционного движения XIX и XX вв. М., 1924. С. 201–202.

198

Там же. С.207.

199

Семенников В.П. Политика Романовых накануне революции (от Антанты к Германии). По новым документам. М. – Л., 1926. С.193.

200

Там же. С. 194.

201

Там же. С.201.

202

Семенников В.П. Указ. соч. С.211.

203

Там же. С.217.

204

Семенников В.П. Указ. соч. С.215.

205

История гражданской войны в СССР. Т.1. М., 1936. С.52.

206

История гражданской войны в СССР. Т.1. С. 53–56.

207

Мельгунов С.П. Легенда о сепаратном мире. Париж, 1957. С.314.

208

Там же. С.494.

209

Дякин В.С. Русская буржуазия и царизм в годы первой мировой войны (1914–1917). Л., 1967.

210

Там же. С.235.

211

Дякин В.С. Указ. соч. С. 242–243.

212

Там же. С.286.

213

Дякин В.С. Указ. соч. С. 288–289.

214

Там же. С.299.

215

Дякин В.С. Указ. соч. С. 300–303.

216

Там же. С.308.

217

Историографические обзоры проблемы см: Лебедев В.В. К историографии проблемы выхода России из войны накануне Февральской революции. Обзор // Вопросы истории. 1971. № 8; Евдокимова Н.П. Проблема сепаратных переговоров о мире между Германией и Россией в годы первой мировой войны в работах советских историков // Советская и зарубежная историография новой и новейшей истории. Вып.6. Л., 1981; Васюков В.С. К вопросу о сепаратном мире накануне Февральской революции // Исторические записки. Т.107. М., 1982; Соколов Б.В. К вопросу о сепаратном мире между Россией и Германией (1914–1917 гг.) // История СССР. 1985. № 5.

218

Черменский Е.Д. IV Государственная дума и свержение царизма в России. М., 1976.

219

Там же. С. 200–202.

220

Там же. С.204.

221

Там же. С. 203–204, 207.

222

Там же. С.211.

223

Там же. С.217.

224

Слонимский А.Г. Катастрофа русского либерализма. Прогрессивный блок накануне и во время Февральской революции 1917 года. Душанбе, 1975. С.20.

225

Там же. С. 43–44.

226

Старцев В.И. Русская буржуазия и самодержавие в 1905–1917 гг. (борьба вокруг «ответственного министерства» и «правительства доверия»). Л., 1977. С.212.

227

Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы первой мировой войны (1914–1917). Л., 1967. С.304.

228

Старцев В.И. Указ. соч. С. 198.

229

Дякин В.С. Указ. соч. С.307.

230

Старцев В.И. Указ. соч. С. 199.

231

Алексеева И.В. Агония сердечного согласия. Царизм, буржуазия и их союзники по Антанте. 1914–1917. С.39Щ4.

232

Там же. С.126, 138.

233

Там же. С. 212–213.

234

Там же. С.220.

235

Аврех А.Я. Распад третьеиюньской системы. М., 1985. С.111.

236

Там же. С. 122.

237

Думова Н.Г. Кадетская партия в период первой мировой войны и Февральской революции. М., 1988. С. 76.

238

Шелохаев В.В. Позиция русских либералов в годы первой мировой войны: от «священного единения» к конфронтации с исполнительной властью // Первая мировая война. Взгляд из XXI века. Россия и Нижегородская губерния в 1914–1918 гг. Сборник статей. Нижний Новгород, 2014. С.78.

239

Шелохаев В.В. Российские либералы в годы первой мировой войны // Вопросы истории. 1993. № 8. С.31.

240

Вишневски Э. Оппозиция: Прогрессивный блок в 1914–1917 гг. М., 2000. С. 28.

241

Гайда Ф.А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914 – весна 1917 г.). М., 2003. С.156, 230.

242

Там же. С.156, 230.

243

Там же. С.156, 232.

244

В основу данного параграфа легли две статьи, опубликованные мной совместно с А.В. Евдокимовым: Селезнев Ф.А., Евдокимов А.В. Увольнение военного министра В.А. Сухомлинова и негласные контакты между Россией и Германией в 1914–1915 гг. // Первая мировая война. Взгляд их XXI века. Россия и Нижегородская губерния в 1914–1918 гг. Сборник статей / сост. и науч. ред. Ф.А. Селезнев. Нижний Новгород, 2014. С. 203–218; Селезнев Ф.А., Евдокимов А.В. Военный министр как «козел отпущения»: к вопросу о причинах отставки генерала В.А. Сухомлинова // История в подробностях. 2014. № 6 (48). С. 30–35.

245

Тарсаидзе А. Четыре мифа о Первой мировой: Дело о мобилизации 1914 г.; Дело Мясоедова; Дело Сухомлинова; Дело Протопопова («Стокгольмская история»). М., 2007. С.414.

246

Апушкин В.А. Генерал от поражений В.А. Сухомлинов. Л., 1925.

247

РГВИА. Ф. 962. Он. 2. Д. 159. Л.6.

248

Там же. Л. 8–9.

249

Ронге М. Разведка и контрразведка. М., 1939.

250

Катков Г.М. Февральская революция. М., 2006. С. 141–155.

251

Шацилло К.Ф. «Дело» полковника Мясоедова // Вопросы истории. 1967. № 4.

252

Тарсаидзе А. Указ. соч. С.230.

253

Айрапетов О.Р. Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и революцию. 1907–1917. М., 2003.

254

Дякин В.С. Русская буржуазия и царизм в годы первой мировой войны 1914–1917 гг. Л., 1967. С. 78–79.

255

Черменский Е.Д. IV Государственная дума и свержение царизма в России. М., 1976. С. 86–87.

256

Гайда Ф.А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914 – весна 1917 г.). М., 2003. С. 88–89.

257

Куликов С.В. Бюрократическая элита Российской империи накануне падения старого порядка (1914–1917). Рязань, 2004.С.16–17.

258

Там же. С.45.

259

Там же. С.48.

260

Там же. С.52.

261

Фуллер У. Внутренний враг: шпиономания и закат императорской России. М., 2009.

262

Айрапетов О.Р. Рец. на: У. Фуллер. Внутренний враг: шпиономания и закат императорской России. М., 2009 // Русский сборник: Исследования по истории России. Том IX. М., 2010. С.335.

263

Фуллер У. Указ. соч. С.228.

264

Дневник генерала Сухомлинова // Дела и дни. 1920. Кн. 1. С.235.

265

[Сухомлинов В.А.] Воспоминания Сухомлинова. М. – Л., 1926. С. 261–262.

266

Там же. С. 260–261.

267

Там же. С.262.

268

Ганелин Р.Ш. Сторонники сепаратного мира с Германией в царской России // Проблемы истории международных отношений. Сборник памяти академика Тарле. Л., 1972; Васюков В. С. К вопросу о сепаратном мире накануне Февральской революции // Исторические записки. Т.107. М., 1982\ Дьяконова И.А. Сепаратные контакты царской России и кайзеровской Германии в Первую мировую войну // Вопросы истории. 1984. № 8; Евдокимова Н.П. Между Востоком и Западом. Проблема сепаратного мира и маневры дипломатии австро-германского блока в 1914–1917 гг. Л., 1985.

269

Дьяконова И.А. Указ. соч. С.83.

270

Черменский Е.Д. Указ. соч. С. 178.

271

Подробнее об этом см.: Евдокимова Н.П. Указ. соч.

272

Алексеева И.В. Агония сердечного согласия: Царизм, буржуазия и их союзники по Антанте. 1914–1917. Л., 1990. С.57.

273

Тарсаидзе А. Указ. соч. С. 121, 122.

274

Фуллер У. Указ. соч. С. 162.

275

Переписка В.А. Сухомлинова с Н.Н. Янушкевичем // Красный архив. 1923. № 3 (3). С.39.

276

Шацилло К. Ф. К попыткам сепаратных переговоров во время первой мировой войны (март – май 1915 г.) // Вопросы истории. 1970. № 9. С. 106–107.

277

Новикова И.Г. «Между молотом и наковальней»: Швеция в германо-российском противостоянии на Балтике в годы Первой мировой войны. СПб., 2006. С.275.

278

Черменский Е.Д. IV Государственная дума и свержение царизма в России. М., 1976. С.179.

279

Алексеева ИВ. Агония сердечного согласия: Царизм, буржуазия и их союзники по Антанте. 1914–1917. Л., 1990. С.71.

280

Шацилло К. Ф. Указ. соч. С. 109.

281

Сагинадзе Э. Смерть графа Сергея Юльевича Витте: отклики и суждения в российской прессе // Российская история. 2013. № 4. С. 98–99.

282

Алексеева И.В. Последнее десятилетие Российской Империи: Дума, царизм и союзники России по Антанте. 1907–1917 годы. М.; СПб., 2009. С. 136.

283

Переписка В.А. Сухомлинова с Н.Н. Янушкевичем // Красный архив. 1923. № 3 (3). С.45.

284

Дневник генерала Сухомлинова // Дела и дни. 1920. Кн. 1. С.229.

285

Переписка В.А. Сухомлинова с Н.Н. Янушкевичем. С.45.

286

Стогов Д.И. Салон князя М.М. Андроникова и система власти в Российской империи //Клио. 2006. № 3.

287

Мельгунов С.П. Легенда о сепаратном мире. (Канун революции). Париж, 1957. С.416.

288

РГВИА. Ф. 962. Он. 2. Д. 119. Л.135.

289

РГВИА. Ф. 962. Он. 2. Д. 119. Л.135.

290

Дневник генерала Сухомлинова // Дела и дни. 1920. Кн. 1. С.229.

291

Там же.

292

Там же. С. 229–230.

293

Там же. С.231.

294

Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного правительства. Т. I. Л., 1924. С.377.

295

Айрапетов О.Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). Т.2. М., 2014. С.74.

296

Крупина Т.Д. Политический кризис 1915 г. и создание Особого совещания по обороне //Исторические записки. М., 1969. Т.83. С. 58–63.

297

Дневник генерала Сухомлинова // Дела и дни. 1920. Кн. 1. С.232.

298

Дневник генерала Сухомлинова // Дела и дни. 1920. Кн. 1. С.232.

299

Глинка Я.В. Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917: Дневник и воспоминания. М., 2001. С. 138.

300

Дневник генерала Сухомлинова // Дела и дни. 1920. Кн. 1. С.234.

301

Гайда Ф.А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914 – весна 1917 г.). С.89.

302

Флоринский М. Ф. Кризис государственного управления в России в годы первой мировой войны (Совет министров в 1914–1917 гг.). Л., 1988. С.178.

303

Шацилло К. Ф. Указ. соч. 110.

304

Бьюкенен Д. Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910–1918. М., 2006. С.194.

305

Джунковский В.Ф. Воспоминания: В 2 т. М., 1997. Т.2. С.578.

306

Фуллер У. Внутренний враг: шпиономания и закат императорской России. М., 2009. С. 231–232.

307

Игнатьев А.В. Русско-английские отношения накануне Октябрьской революции (февраль – октябрь 1917 г.). М., 1966. С. 44–46, 91.

308

Дякин В.С. Указ. соч. С.83.

309

Там же. С. 86–87.

310

Там же. С. 89–90.

311

Там же. С. 91–96.

312

Там же. С.99.

313

Там же. С. 99–103.

314

Лаверычев В.Я. По ту сторону баррикад (из истории борьбы московской буржуазии с революцией). М., 1967. С.121.

315

Думова Н.Г. Кадетская партия в период первой мировой войны и Февральской революции. М., 1988. С. 54.

316

Думова Н.Г. Указ. соч. С.55.

317

Старцев В.И. Указ. соч. С. 133–134, 148–152.

318

Аврех А.Я. Распад третьеиюньской системы. М., 1985. С.41^14, 55, 63–64.

319

Шелохаев В.В. Российские либералы в годы первой мировой войны // Вопросы истории. 1993. № 8. С.ЗЗ.

320

Вишневски Э. Оппозиция: Прогрессивный блок в 1914–1917 гг. М., 2000. С.9.

321

Гайда Ф.А. Указ. соч. С. 75–76.

322

Там же. С. 99–103.

323

Дякин В.С. Указ. соч. С. 116.

324

Там же. С. 126–127.

325

Черменский Е.Д. IV Государственная дума и свержение царизма в России. М., 1976. С.123.

326

Игнатьев А.В. Указ. соч. С. 47–48.

327

Бовыкин В.И. Очерки истории внешней политики России. Конец XIX века – 1917 год. М., 1960. С.190.

328

Там же. С. 190–192.

329

Дякин В.С. Указ. соч. С. 172.

330

Аврех А.Я. Распад третьеиюньской системы. М., 1985. С.225.

331

Дякин В.С. Указ. соч. С. 194.

332

Черменский Е.Д. Указ. соч. С. 174.

333

Дякин В.С. Указ. соч. С.222.

334

Слонимский А.Г. Катастрофа русского либерализма. Прогрессивный блок накануне и во время Февральской революции 1917 года. Душанбе, 1975. С.20.

335

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.3546.

336

Алексеева И.В. Агония сердечного согласия. Царизм, буржуазия и их союзники по Антанте. Л. 1990. С.220.

337

Гайда Ф.А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914– весна 1917 г.). М., 2003. С.232.

338

Там же. С.230.

339

Все даты даются по старому стилю.

340

Милюков П.Н. Воспоминания (1859–1917). М., 1990. Т.2. С. 229–230.

341

См. один из новейших примеров анализа этого события: Новикова И.Н. «Между молотом и наковальней»: Швеция в германо-российском противостоянии на Балтике в годы Первой мировой войны. СПб., 2006. С. 284–288.

342

Милюков П.Н. Указ. соч. С. 229–230.

343

Алексеева И.В. Указ. соч. С.223.

344

Падение царского режима: Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного правительства. М. – Л., 1926. T.VI. С.338, 339.

345

Подробный анализ реакции прессы и политических кругов на назначение Б.В. Штюрмера министром иностранных дел см.: Васюков В.С. Внешняя политика России накануне Февральской революции. 1916 – февраль 1917 г. М., 1989. С. 183–231.

346

Речь. 1916. 17 июля.

347

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.3546. Л. 27–28.

348

Алексеева И.В. Указ. соч. С.221.

349

Алексеева И.В. Последнее десятилетие Российской Империи: Дума, царизм и союзники России по Антанте. 1907–1917 годы. М. – СПб., 2009. С. 338–339.

350

Басаргина Е. Ю. «Русский сезон» в Кембридже в 1916 г. // Вопросы истории естествознания и техники. 2014. № 2. С. 54–63.

351

Милюков П.Н. Указ. соч. С.231.

352

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.3546. Л.25.

353

Бестужев И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1906–1910. М., 1961. С.46, 137, 301.

354

Боткин 77. С. Картинки дипломатической жизни. – Париж, 1930. – С. 170–176.

355

Алексеева И.В. Последнее десятилетие Российской Империи: Дума, царизм и союзники России по Антанте. 1907–1917 годы. С.449.

356

Лопухин В.Б. Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел / отв. ред. С.В. Куликов. СПб., 2008. С.270.

357

Подробнее о нём см.: Сорока М.Е. Последний императорский посол в Лондоне граф А.К. Бенкендорф (1903–1916 годы) // Новая и новейшая история. 2010. № 1. С. 179–191.

358

Витенберг Б.М. П.Б. Струве и Комитет по ограничению снабжения и торговли неприятеля (1915–1917 гг.) // Санкт-Петербургское научное общество историков и архивистов: Ежегодник [1997]. СПб., 1997. С. 217–228.

359

Пайпс Р. Струве: правый либерал, 1905–1944. Том 2. М., 2001. С.292.

360

Алексеева И.В. Агония сердечного согласия. Царизм, буржуазия и их союзники по Антанте. С.61.

361

Бестужев И.В. Указ. соч. С. 137.

362

Монархия перед крушением. 1914–1917. Бумаги Николая II и другие документы. М. – Л., 1927. С.142.

363

Там же. С. 149–150.

364

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.3546. Л.21.

365

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.3546. Л.8-10.

366

См.: Трунов К.Н. Партия кадетов и польский вопрос (1905–1917) // Клио. 2014. № 12.

367

Русская парламентская делегация за границей // Красный архив. 1933. Т.З (58). С.6.

368

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.3546. Л.16.

369

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.3546. Л.17.

370

Речь П.Н. Милюкова, произнесенная в заседании Государственной думы 1 ноября 1916 г. // Российские либералы: кадеты и октябристы / Сост. Д.Б. Павлов, В.В. Шелохаев. М., 1996. С.182.

371

Милюков П.Н. Воспоминания. Т.2. С.232.

372

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.3546. Л.З, 4.

373

Милюков П.Н. Воспоминания. Т.2. С.232.

374

Падение царского режима. Т. VI. С.344.

375

Речь П.Н. Милюкова, произнесенная в заседании Государственной думы 1 ноября 1916 г. С.182.

376

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.3546. Л.11.

377

Падение царского режима. Т. VI. С.345.

378

Речь П.Н. Милюкова, произнесенная в заседании Государственной думы 1 ноября 1916 г. С.182.

379

Австрийский возлюбленный Е.К. Нарышкиной, Франц Лихтенштейнский с 1894 по 1898 г., занимал должность посла Австро-Венгрии в Петербурге. В этом время Е.К. Нарышкина родила от него сына.

380

Речь П.Н. Милюкова, произнесенная в заседании Государственной думы 1 ноября 1916 г. С.182.

381

Милюков П.Н. Воспоминания. Т.2. С.232.

382

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.3546. Л.З.

383

Падение царского режима. Т. VI. С.344.

384

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.3546.Л.З.

385

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.3546.Л.2.

386

Падение царского режима. Т. VI. С.345.

387

Падение царского режима. Т. VI. С. 345–346.

388

ГАРФ. Ф.579. ОпЛ. Д.3546. Л.2.

389

Н.Е. Марков, речь 3 ноября // Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918 в 4-х т. Т.2. Консерваторы: великие разочарования и великие надежды / отв. ред. А.В. Репников. М., 2014. С. 445–446.

390

Речь П.Н. Милюкова, произнесенная в заседании Государственной думы 1 ноября 1916 г. С.178.

391

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.3546. Л.2.

392

Падение царского режима. Т. VI. С. 344–345.

393

Евдокимова Н.П. Между Востоком и Западом. Проблема сепаратного мира и маневры австро-германского блока в 1914–1917 гг. Л., 1985. С.137.

394

Кускова Е. В дополнение…// Фелынтинский Ю.Г. Германия и революция в России. 1915–1918. Сборник документов. М., 2013. С.389.

395

Пайпс Р. Указ. соч. С.292.

396

Интересно, что это же имя носил эстонский революционер, позднее сотрудничавший с английской разведкой. Правда, в 1916 г. в Швейцарии он находиться не мог, поскольку служил в русской армии, в артиллерийской батарее под Сестрорецком.

397

Алексеева И.В. Последнее десятилетие Российской Империи: Дума, царизм и союзники России по Антанте. 1907–1917 годы. С. 450.

398

Падение царского режима. Т. VI. С.343.

399

Речь П.Н. Милюкова, произнесенная в заседании Государственной думы 1 ноября 1916 г. С.183.

400

Васюков В. С. К вопросу о сепаратном мире накануне Февральской революции // Исторические записки. М., 1982. Т.107. С. 121.

401

ГАРФ. Ф.ДП.ОО. Оп.1916. Д.27. 4.46. Л. «Б». Л.13-14об.

402

Россия в годы Первой мировой войны: экономическое положение, социальные процессы, политический кризис / отв. ред. Ю.А. Петров. М., 2014. С.404.

403

Измозик В. С. К вопросу о политических настроениях российского общества в канун 1917 г. (по материалам перлюстрации) // Россия и первая мировая война (материалы международного научного коллоквиума). СПб., 1999. С. 160.

404

Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918: в4 т. Т.1: Эволюция взглядов /отв. ред. В.В. Журавлев [предисл. В.В. Журавлева; сост. и коммент. Л.А. Лыковой, О.А. Шашковой]. М., 2014. С. 156.

405

Там же.

406

Иванов, А. А. Правые в русском парламенте: от кризиса к краху (1914–1917). М. – СПб., 2013. С.109.

407

ГАРФ. Ф.579. Оп.1. Д.4654. Л.7об.

408

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1056. Л.625.

409

Игнатьев А.В. Русско-английские отношения накануне Октябрьской революции (февраль – октябрь 1917 г.). М., 1966. С.79.

410

Васюков В.С. Внешняя политика России накануне Февральской революции. 1916 – февраль 1917 г. М., 1989. С. 213–219.

411

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1055. Л.194об.

412

Представительные учреждения Российской империи в 1906–1917 гг.: Материалы перлюстрации Департамента полиции /отв. ред., автор предисловия В.В. Шелохаев; сост. и автор коммент. и предисловия К.А. Соловьев. М., 2014. С.703.

413

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1056. Л.685.

414

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1058. Л.804.

415

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1057. Л.740.

416

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1057. Л.753.

417

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1057. Л.774.

418

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1059. Л.910.

419

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1061. Л.1123.

420

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1061. Л.1163.

421

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1057. Л.753.

422

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1057. Л.792.

423

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1057. Л.763.

424

ГАРФ. Ф.102. Оп.265. Д.1061. Л.1134об.

425

Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918: в 4 т. Т.1: Эволюция взглядов. С.408.

426

Там же.

427

Измозик В. С. К вопросу о политических настроениях российского общества в канун 1917 г. (по материалам перлюстрации). С. 165.

428

Представительные учреждения Российской империи в 1906–1917 гг.: Материалы перлюстрации Департамента полиции. С.515.

429

Там же. С.519.

430

Там же. С.529.

431

Там же. С.509.

432

Измозик В.С. К вопросу о политических настроениях российского общества в канун 1917 г. (по материалам перлюстрации). С. 165.

433

Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918:в4 т. Т.1: Эволюция взглядов. С.407.

434

Представительные учреждения Российской империи в 1906–1917 гг.: Материалы перлюстрации Департамента полиции. С.523.

435

ГАРФ. Ф.579. On. 1. Д.4654. Л.44.

436

Иоффе Г.З. «Белое дело». Генерал Корнилов. М., 1989. С.78; Чуракова О.В. Проблема политического авантюризма // Россия 1917: взгляд сквозь годы. Архангельск, 1998. С. 50–53.

437

Ганелин Р.Ш., Шепелёв Л.Е. Предпринимательские организации в Петрограде в 1917 г. К истории буржуазной контрреволюции // Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде: Сборник статей. М.-Л., 1957. С.310.

438

Лаверычев В.Я. Русские монополисты и заговор Корнилова // Вопросы истории. 1964. № 4. С.35.

439

White J.D. The Kornilov affair: A study in Counterrevolution // Soviet Studies. 1968. Vol. XX. P. 187–188.

440

Рабинович А.Я. Большевики приходят к власти: Революция 1917 года в Петрограде. М., 1989. С.356; Иоффе Г.З. «Белое дело». Генерал Корнилов. М., 1989. С.46.

441

ГАРФ. Ф.1780. Оп.1. Д.13. Лл. 2–5.

442

Мартынов Е.И. Корнилов (попытка военного переворота). Б.м., 1927. С.20.

443

Головин П.А., Завойко AM. Родственные связи дворянских родов Завойко, баронов Врангель фон Луденгоф и Унгерн-Штернберг // Электронная библиотека Музея антропологи и этнографии имени Петра Великого (Кунсткамера). [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.kunstkamera.m/lib/mbrikator/03/03_05/978-5-8 8431-176—3/

444

ГАРФ. Ф.1780. Оп.1. Д.13. Л. 3.

445

Подробную характеристику этого источника см.: Селезнев Ф.А. «В государственном управлении вся сила и залог успеха именно в плане и системе его осуществления»: Из показаний ординарца генерала Л.Г. Корнилова прапорщика В.С. Завойко. 1917 г.// Исторический архив. 2011. № 4. С. 115–139.

446

ГАРФ. Ф.1780. Оп.1. Д.13. Л. 3.

447

Витте С.Ю. Воспоминания. Т.2. М., 1960. С.241.

448

ГАРФ. Ф.1780. Оп.1. Д.13. Л.З.

449

Мартынов Е. Указ. соч. С.21; ГАРФ. Ф.1780. Оп.1. Д.13. Л.3–4.

450

Весь Петербург на 1912 год. Адресная и справочная книга г. С.-Петербурга. СПб., б.г. С.1480.

451

ГАРФ. Ф.1780. Оп.1. Д.13. Л.4.

452

Последние новости. 1937. 20 марта.

453

Монополистический капитал в нефтяной промышленности России. 1883–1914. Документы и материалы. 1883–1914. М. —Л., 1961. С.580, 735.

454

Весь Петербург на 1914 год. Адресная и справочная книга г. С.-Петербурга. СПб., б.г. С.1357.

455

Дело генерала Л.Г. Корнилова. Материалы Чрезвычайной комиссии по расследованию дела о бывшем Верховном главнокомандующем генерале Л.Г. Корнилове и его соучастниках. В 2-х томах. Т. 2. М., 2003. С. 203.

456

Китанина Т.М. Военно-инфляционные концерны в России 1914–1917 гг. Концерн Путилова – Стахеева – Ватолина. Л., 1969. С. 67–78.

457

Весь Петроград на 1915 год. Адресная и справочная книга г. Петрограда. Пг., б.г. С. 1266.

458

Китанина Т.М. Указ. соч. С.79, 81.

459

Монополистический капитал в нефтяной промышленности России. 1914–1917. Документы и материалы. Л., 1973. С.209.

460

Там же. С.211.

461

Мельгунов С.П. На путях к дворцовому перевороту. М., 2007. С. 190.

462

Подробнее об этом см.: Куликов С.В. Центральный военно-промышленный комитет накануне и в ходе Февральской революции // Российская история. 2012. № 1.

463

Мельгунов С.П. Указ. соч. С. 190.

464

Там же.

465

Галич Ю. Красный хоровод. М., 2008. С.43.

466

ГАРФ. Ф.1780. Оп.1. Д.13. Л.6.

467

Чернов В. Великая русская революция. Воспоминания председателя Учредительного собрания. М., 2007. С.324.

468

Куликов С.В. Бюрократическая элита Российской империи накануне падения старого порядка. Рязань, 2004. С.308, 312.

469

Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. М., 1991. С. 177.

470

Дякин В.С. Русская буржуазия и царизм в годы первой мировой войны (1914–1917). Л., 1978. С.187.

471

Историографические обзоры проблемы см.: Иванцова О.К. Предисловие // Дело генерала Л.Г. Корнилова. Материалы Чрезвычайной комиссии по расследованию дела о бывшем Верховном главнокомандующем Л.Г. Корнилове него соучастниках. Август 1917– июнь 1918 г. В 2-х томах. Т.1. М… 2003; Егоров А.Н. Кадеты и выступление генерала Л.Г. Корнилова: дискуссионные проблемы историографии // Вопросы истории. 2005. № 8.

472

Катков Г.М. Дело Корнилова. М., 2002. С. 189.

473

См.: Пайпс Р. Русская революция. М., 1994. 4.2. В англоязычной историографии наиболее подробно источники и научную литературу по указанной проблеме до 1987 г. изучил датский историк Мюнк: Munck J.L. The Kornilov Revolt: A Critical Examination of the Sources and Research. Aarhus, Denmark, 1987. См. также работы Абрахама Ашера, Харви Ашера и Джеймса Уайта: Asher A. The Kornilov Affair // Russian Review. 1953. Vol. 12. P. 235–352; Asher H. The Kornilov Affair: A History and Interpretation // Russian Review. 1970. Vol. 29. P. 286–300; White J.D. The Kornilov Affair: A Study in Counter-Revolution // Soviet Studies. 1968. Vol. 20. P. 187–205.

474

Цветков В.Ж. Лавр Георгиевич Корнилов // Вопросы истории. 2006. № 1. С. 72–73.

475

Семенов Е. Начало Корниловского движения // Русская неделя: журнал политики, литературы и искусства. 1925. 28 июня. № 1.

476

Вакар Н. Заговор Корнилова: Беседа с А.Ф. Керенским // Последние новости. 1937. 20 февраля. Я выражаю глубокую благодарность П.А. Трибунскому за возможность ознакомиться с этим текстом.

477

Там же.

478

Там же.

479

Ганелин Р.Ш., Шепелёв Л.Е. Предпринимательские организации в Петрограде в 1917 г. К истории буржуазной контрреволюции // Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде: Сборник статей. М.-Л., 1957. С.310.

480

Лаверычев В.Я. Русские монополисты и заговор Корнилова // Вопросы истории. 1964. № 4. С.35.

481

White J.D. The Kornilov Affair: A Study in Counter-Revolution // Soviet Studies. 1968. Vol. 20. P. 187–188.

482

Видясов Ф.И. Контрреволюционные замыслы иностранных империалистов и Корниловщина // Вопросы истории. 1963. № 5. С.60.

483

Иоффе Г.З. «Белое дело». Генерал Корнилов. М., 1989. С.46.

484

Рабинович А.Я. Большевики приходят к власти: Революция 1917 года в Петрограде. М., 1989. С.356.

485

Капустин М.И. Заговор генералов (Из истории корниловщины и её разгрома). М., 1968. С. 79–181.

486

Старцев В.И. Немецкие деньги и русская революция: Ненаписанный роман Фердинанда Оссендовского. СПб., 2006. С.30, 226.

487

ГАРФ. Ф.1780. Оп.1. Д.13. Л.6.

488

Дело генерала Л.Г. Корнилова. Т. 2. С. 80–81.

489

Речь. 1917. 17 марта; Рейхардт В.В. Русская буржуазия в борьбе за сохранение экономического господства (Февраль– Октябрь 1917 г.) // Красная летопись. 1930. № 1. С.11; Шепелев Л.Е. Акционерные компании в России. Л., 1973. С. 327–329.

490

Соловьев О. Ф. Империалистические державы против революции в России (март – октябрь 1917 г.)// Новая и новейшая история. 1987. № 1. С. 156.

491

Там же.

492

О политической позиции Путилова в 1917 г. см: Селезнев Ф.А. Путилов и выступление генерала Корнилова (апрель – август 1917 г.)// Падение империи. Революция и гражданская война в России. М., 2010.

493

Колоницкий Б.И. Издательство «Демократическая Россия», иностранные миссии и окружение Л.Г. Корнилова // Россия в 1917 году: Новые подходы и взгляды. Вып.2. СПб., 1994. С.30.

494

Там же.

495

Дело генерала Л.Г. Корнилова. Т.2. С.84.

496

Приношу искреннюю благодарность Б.И. Колоницкому за предоставленную информацию о В.Д. Плетневе.

497

Заславский Д. О. и Канторович В.А. Хроника Февральской революции. Пг., 1924. Т.1. С.130.

498

Последние новости. 1937. 20 февраля.

499

Последние новости. 1937. 20 марта.

500

Заславский Д.О. и Канторович В.Л. Указ. соч. С.130.

501

Иванов Н.Я. Контрреволюция в России в 1917 году и её разгром. М., 1977. С.47.

502

ГАРФ. Ф.1780. Оп.1. Д.13. Л. 1—135.

503

Дело генерала Л.Г. Корнилова. Материалы Чрезвычайной комиссии по расследованию дела о бывшем Верховном главнокомандующем Л.Г. Корнилове и его соучастниках. Т.2. С. 79–119.

504

Селезнев Ф.А. «В государственном управлении вся сила и залог успеха именно в плане и системе его осуществления»: Из показаний ординарца генерала Л.Г. Корнилова прапорщика В.С. Завойко. 1917 г.//Исторический архив. 2011. № 4. С. 115–139.

505

Там же. С. 122.

506

Там же. С. 124.

507

Там же. С. 128–129.

508

Там же. С. 130–135.

509

Там же. С.132.

510

Селезнев Ф.А. «В государственном управлении вся сила и залог успеха именно в плане и системе его осуществления». С. 120.

511

Цит. по: Трут В.П. Дорогой славы и утрат: Казачьи войска в период войн и революций. М., 2007. С.284.

512

Поликарпов В.Д. Пролог гражданской войны в России. М., 1976. С. 153.

513

Поликарпов В.Д. Указ. соч. С. 13 5.

514

Цит. по: Поликарпов В.Д. Указ. соч. С. 186.

515

Поликарпов В.Д. Указ. соч. С. 135.

516

Михутина И. Украинский Брестский мир. М., 2007. С.41.

517

Все даты даются с ноября 1917 г. по январь 1918 г. включительно приводятся по старому стилю; для дат за февраль – март 1918 в скобках указывается новый стиль.

518

Цит. по: Михутина И. Украинский Брестский мир. М., 2007. С.42. Пученков А.С. Украина и Крым в 1918 – начале 1919 года: Очерки политической истории. СПб., 2013.

519

Бьюкенен Д. Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910–1918. М., 2006. С. 362–363.

520

Поликарпов В.Д. Указ. соч. С. 158–159.

521

Вильямс А.Р. Путешествие в революцию. Россия в огне Гражданской войны. 1917–1918. М., 2006. С.256.

522

Садуль Ж. Записки о большевистской революции. 1917–1919. М., 1990. С.63.

523

Васюков В.С. Предыстория интервенции. Февраль 1917 – март 1918. М., 1968. С.225.

524

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Кн.2, т.2. Борьба генерала Корнилова; т. З. Белое движение и борьба Добровольческой армии. М., 2006. С. 138.

525

Большевики и фронт в октябре – ноябре 1917 г. // Покровский М.Н. Октябрьская революция: сборник статей. 1917–1927. М., 1929. С.228.

526

Там же.

527

Накануне перемирия//Красный архив. 1927. Т.4 (23). С. 196.

528

Мельгунов С.П. Как большевики захватили власть. М., 2005. С.346.

529

Цит. по: Поликарпов В.Д. Указ. соч. С.70.

530

Кириенко Ю.К. Крах калединщины. М., 1976. С.62.

531

Накануне перемирия. С.202.

532

Накануне перемирия. С. 212–213

533

Накануне перемирия. С. 213–214.

534

Садуль Ж. Указ. соч. С. 86–87.

535

Поликарпов В.Д. Указ. соч. С. 128.

536

Накануне перемирия. С.219.

537

Накануне перемирия. С.220.

538

Накануне перемирия. С. 221–222.

539

Накануне перемирия. С.215.

540

Большевики и фронт в октябре – ноябре 1917 г.// Покровский М.Н. Октябрьская революция: сборник статей. 1917–1927. М., 1929. С.230.

541

Бьюкенен Д. Указ. соч. С.366.

542

Кириенко Ю.К. Указ. соч. С.62; Поликарпов В.Д. Указ. соч. С.71.

543

Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 – март 1918 гг. М., 2006. С.24.

544

Михутина И. Украинский Брестский мир. М., 2007. С. 51–53.

545

Михутина И. Украинский Брестский мир. М., 2007. С.44.

546

Соловьев О.Ф. Указ. соч. С. 134.

547

Накануне перемирия. С.236.

548

Дэвис Д.Э., Трани Ю.П. Первая холодная война. Наследие Вудро Вильсона в советско-американских отношениях. М., 2002. С. 159.

549

Уорт Р. Указ. соч. С. 197.

550

Поликарпов ВД. Указ. соч. С. 238; Васюков В.С. Указ. соч. С.236.

551

Михутина И. Украинский Брестский мир. М., 2007. С.45.

552

Поликарпов В.Ц. Указ. соч. С.245.

553

Базанов С. Первая жертва Октября. – Электронный ресурс. Режим доступа: http:// his. 1 september.ru/2006/23/20.htm

554

Протасов Л.Г. Всероссийское Учредительное собрание: история рождения и гибели. М., 1997. С. 267–268.

555

Поликарпов В.Д. Пролог гражданской войны в России. М., 1976. С.324.

556

Бьюкенен Д. Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910–1918. М., 2006. С.370.

557

Бьюкенен Д. Указ. соч. С. 372–376.

558

Протасов Л.Г. Указ. соч. С.271; Поликарпов В.Д. Указ. соч. С. 334–335.

559

Протасов Л.Г. Указ. соч. С.270.

560

Поликарпов В.Д. Указ. соч. С. 335.

561

Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917– март 1918 гг. М., 2006. С.62.

562

Соловьев О. Ф. Великий Октябрь и его противники. О роли союза Антанты с внутренней контрреволюцией в развязывании интервенции и гражданской войны (октябрь 1917 – июль 1918). М., 1968. С.292.

563

Протасов Л.Г. Указ. соч. С.271

564

Новикова И.Г. «Между молотом и наковальней»: Швеция в германо-российском противостоянии на Балтике в годы Первой мировой войны. СПб., 2006. С. 227–228.

565

Локкарт Р.Б. История изнутри. Мемуары британского агента. М., 1991. С.183.

566

Садуль Ж. Записки о большевистской революции. 1917–1919. М., 1990. С. 136–137.

567

Садуль Ж. Указ. соч. С. 137.

568

Бьюкинен Д. Указ. соч. С.380

569

Тезисы ЦК РСДРП (б) об Учредительном собрании // Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1983. Т.2. С.19

570

Протасов Л.Г. Указ. соч. С.276.

571

Садуль Ж. Указ. соч. С. 143.

572

Вильямс А.Р. Путешествие в революцию. Россия в огне Гражданской войны. 1917–1918. М., 2006. С.267.

573

Ленин В.И. Вопросы делегатам общеармейского съезда по демобилизации армии // Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.35. М., 1962. С. 179–180.

574

Ленин В.И. Проект резолюции Совета народных комиссаров // Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.35. М., 1962. С.181.

575

Соболев Г.Л. Тайный союзник. Русская революция и Германия. 1914–1918. СПб., 2009. С.432.

576

Соловьев О.Ф. Великий Октябрь и его противники. О роли союза Антанты с внутренней контрреволюцией в развязывании интервенции и гражданской войны (октябрь 1917 – июль 1918). М., 1968. С.170.

577

Садуль Ж. Указ. соч. С.135.

578

Садуль Ж. Указ. соч. С. 139.

579

Садуль Ж. Указ. соч. С. 141.

580

Ленин В.И. Шарлю Дюма // Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.50. М., 1965. С. 20–21.

581

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. 1870–1924. Т.5. М., 1974. С. 152.

582

Брест-Литовок (Из мемуаров Оттокара Чернина) // Архив русской революции. Т. 1–2. М., 1991. С.120.

583

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. С. 154.

584

Протасов Л.Г. Указ. соч. С.276.

585

Ленин В.И. Из дневника публициста (темы для разработки) // Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.35. М., 1962. С.188.

586

Ленин В.И. Как организовать соревнование? // Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.35. М., 1962. С.204.

587

Ленин В.И. Как организовать соревнование? // Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.35. М., 1962. С.196.

588

Ленин В.И. Из дневника публициста (темы для разработки) // Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.35.М., 1962. С. 188–189.

589

Садуль Ж. Указ. соч. С. 152.

590

Протасов Л.Г. Указ. соч. С.279, 305.

591

Садуль Ж. Указ. соч. С. 157.

592

Садуль Ж. Указ. соч. С. 158.

593

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. 1870–1924. Т.5. М., 1974. С. 174.

594

Рис А.Р. Указ. соч. С.251.

595

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. С. 176.

596

Огановский Н. Дневник члена Учредительного собрания // Голос минувшего. 1918. № 4–6. С.148.

597

Рис А.Р. Указ. соч. С. 252–253, 258.

598

Протасов Л.Г. Указ. соч. С. 306.

599

Садуль Ж. Указ. соч. С. 158.

600

Поликарпов В.Д. Указ. соч. С.390.

601

Дэвис Д.Э., Трани Ю.П. Первая холодная война. Наследие Вудро Вильсона в советско-американских отношениях. М., 2002. С.215.

602

Протоколы Центрального Комитета и заграничных групп конституционно-демократической партии. В 6-ти т. / Т.З. Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1915–1920 гг. М., 1998. С.419.

603

Хандорин В.Г. Идейно-политическая эволюция либерализма в Сибири периода революции и гражданской войны. Томск, 2010. С.127.

604

Канищева Н.И. Конституционно-демократическая партия // Российский либерализм середины XVIII– начала XX века: энциклопедия / отв. ред. В.В. Шелохаев. М., 2010. С.449.

605

Фельштинский Ю.Г. Крушение мировой революции. Брестский мир: октябрь 1917 – ноябрь 1918. М., 2014. С.237.

606

Казаков В.А. Я.М. Свердлов в Н. Новгороде в 1918 году // Записки краеведов. Горький, 1975. С.60.

607

Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть советам. М., 1964. С.255; Гросул В.Я. Красные генералы гражданской войны // Военная интервенция и гражданская война в России. М., 2009. С. 78–79.

608

ГАРФ. Ф.579. ОпЛ. Д.1028. Л. 7-8об.

609

Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1915–1920 гг. С.424^26.

610

Наследие Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. Письма / Сост. Н.И. Канищева. М., 2012. С.222.

611

Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1915–1920 гг. С.426.

612

Думова Н.Г. Кадетская контрреволюция и её разгром (октябрь 1917–1920 гг.). М., 1982. С.112.

613

Локкарт Брюс Р. История изнутри: Мемуары британского агента. М., 1991. С. 249–250.

614

Думова Н.Г. Указ. соч. С. 112.

615

Там же. С. 111.

616

Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1915–1920 гг. С.431.

617

Там же.

618

Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1915–1920 гг. С.422.

619

Братолюбова М.В. Аджемов // Российский либерализм середины XVIII – начала XX века: энциклопедия /отв. редактор В.В. Шелохаев. М., 2010. С. 14–15.

620

Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1915–1920 гг. С.432.

621

Там же.

622

Там же. По словам П.И. Новгородцева схожего мнения придерживался Н.В. Некрасов.

623

Там же.

624

Стародубова А.Л. Нольде // Российский либерализм середины XVIII – начала XX века: энциклопедия /отв. редактор В.В. Шелохаев. М., 2010. С.652.

625

Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1915–1920 гг. С. 347–439, 441–442.

626

Там же. С. 439–442.

627

Щербiн Л. Українське питання в дiяльностi конституцiйно-демократичної партиiї Росiї (1905–1918 рр.). Iвано-Франкiвськ, 2010. С.142–143.

628

Наш век (Петроград). 1918. 9 мая.

629

Наш век (Петроград). 1918. 16 июня.

630

Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1915–1920 гг. С.443.

631

Романовский В.К. Николай Устрялов. От либерализма к консерватизму. Нижний Новгород, 2010. С. 139–141.

632

Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1915–1920 гг. С.450.

633

Краснов П.Н. Всевеликое Войско Донское // Архив русской революции: В 22 т. Т. 5–6. М., 1993.T.V. С. 190–191.

634

Дневник П.Н. Милюкова. 1918–1921. М., 2004. С.22.

635

Там же. С.23.

636

Милюков П.Н. При свете двух революций // Исторический архив. 1993. № 2. С.131.

637

Дневник П.Н. Милюкова. 1918–1921. С.21.

638

Думова Н.Г. Указ. соч. С. 111.

639

Съезды и конференции конституционно-демократической партии. В 3-х тт. / Т.З. Кн. 2. 1918–1920 гг. М., 2000. С.24.

640

Там же.

641

Романовский В.К. Указ. соч. С. 145.

642

Съезды и конференции конституционно-демократической партии. В 3-х тт. / Т.З. Кн. 2. 1918–1920 гг. С. 34–35.

643

Романовский В.К. Указ. соч. С. 145.

644

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Кн.2. М., 2006. С.446.

645

Съезды и конференции конституционно-демократической партии. В 3-х тт. / Т.З. Кн. 2. 1918–1920 гг. С.42, 45.

Content

Федор Селезнев
Революция 1917 года и борьба элит вокруг вопроса о сепаратном мире с Германией (1914–1918 гг.)

Введение

Глава 1 Антанта или Германия: геополитический выбор российской контрэлиты накануне Первой мировой войны

1.1. Отношение контрэлиты к русско-английским связям

1.2 Партия народной свободы и роль России в англо-германском противоборстве накануне Первой мировой войны (1908–1914 гг.)

Глава 2 Борьба элит по вопросу о сепаратном мире с Германией в 1914–1915 гг.

2.1. Партия кадетов в борьбе против сепаратного мира между Россией и Германией (1914 – февраль 1917): судьба теории «двух заговоров» в отечественной историографии

2.2. Предыстория увольнение военного министра В.А. Сухомлинова и проблема негласных контактов между Россией и Германией (август 1914 – июнь 1915 гг.)

2.3. Создание Прогрессивного блока и вопрос о продолжении войны

Глава 3 Накануне катастрофы: вопрос о выходе России из войны в 1916 – начале 1917 года

3.1. Контрэлита против Штюрмера: подготовка думской речи П.Н. Милюкова 1 ноября 1916 года

3.2. Вопрос о выходе России из Первой мировой войны в частной переписке

Глава 4 «Умеренная» часть контрэлиты и вопрос о войне в 1917 году

4.1. К вопросу консолидации «умеренной» контрэлиты вокруг генерала Л.Г. Корнилова: биография ординарца В.С. Завойко до Февральской революции

4.2. «Революционное оборончество» как идеология генерала Корнилова (апрель – август 1917 года)

Глава 5 Борьба элит вокруг переговоров в Бресте

5.1. Гибель генерала Н.Н. Духонина

5.2. Судьба Учредительного собрания и проблема войны с Германией

5.3. Партия кадетов после Брестского мира: вопрос о выходе России из Первой мировой войны

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания