Евгений Рашковский

Философия поэзии, поэзия философии

Рецензенты:

кандидат филологических наук И. Л. Багратион-Мухранели

доктор педагогических наук Е. Ю. Гениева

Введение

Раз, я проходил многолюдный город, врезая в мозг для будущей пользы его зрелища, здания, традиции и привычки…

Уолт Уитмен[1]

Название этой книги – «Философия поэзии, поэзия философии» – не случайно. И философия и поэзия – два сродные, но притом специфические, одно в другое без остатка не разменивающиеся, поля человеческого воображения и словесного творчества. Об их содержательных различиях – концептуальности философии и спонтанной образности поэзии – написано немало. Немало будет сообщено и на страницах этой книги.

Однако поначалу поговорим о том, что роднит оба эти поля. Поговорим, отталкиваясь от Аристотеля.

Философствование есть раздвижение границ нашего познания. И начинается это раздвижение с тех состояний и моментов, когда мы открываем в себе незнание, т. е. недостаток знания. Состояние же души между знанием и незнанием Аристотель определяет как удивление: будь то первые наблюдения над явлениями природы или первые попытки разобраться в мифе как в начальной стадии мысли[2]. И посему «удивление побуждает людей философствовать»[3].

Но это же самое удивление перед природой, мыслью и глубиной человеческих чувств, перед красотой слова пробуждает в поэте то состояние, когда

…Душа стесняется лирическим волненьем…[4]

Однако само это исходное состояние удивления в опыте философа и поэта реализуется по-разному. В философствовании – как раскрытие и развитие опыта мышления (не случайно Мераб Мамардашвили в своих многочисленных устных выступлениях и публикациях определял философию как «мышление мышления»). В поэзии же – как спонтанное выражение нашего удивления перед Богом, перед мiром, перед другим человеком, перед самими собой. Удивление, выраженное в ритмически организованном потоке образов и слов. И в этом различии – непреложный рубеж между философствованием и поэзисом.

Однако история знает случаи, когда великие философы оказывались и незаурядными поэтами: таков был Эмпедокл; таковы были некоторые из Отцов Церкви (напр., Августин или Андрей Критский), Фома Аквинский, Григорий Сковорода, Владимир Соловьев. Были и великие поэты, сумевшие в стихах выразить важнейшие философские смыслы: имена Данте, Шекспира, Расина, Гёте у всех на слуху. У нас в России это прежде всего Державин, Тютчев, Фет, Пастернак. Были и философы, пытавшиеся не только что совмещать, но и смешивать философствование и поэзис. Таковы были, напр., Хайдеггер или – отчасти – Деррида. Но одобрение, или осторожное признание, или же прямое неодобрение этих попыток совмещения вплоть до смешения – дело вкуса…

* * *

Основная познавательная и философская позиция автора этой книги как раз и сложилась на непреодолимых (по существу) гранях между неразрывными в человеческом опыте философствованием (как теоретическим дискурсом) и поэзисом (как стремлением прорваться к Бытию через красоту слова). И эту позицию, коренящуюся в глубоком личном опыте, я позволил бы себе определить как религиозный персонализм. Причем религиозный персонализм с весьма сильным и специфичным историческим акцентом.

Вкратце опишу характер этой позиции.

Бытие ищет, достраивает, развивает и перестраивает себя в творческом самосознании человека[5]; этот процесс может быть полон всяческих срывов и ошибок, однако в этом процессе природная, социальная и духовная необходимость претворяется в богоданную и осознанную свободу[6], во внутренний – хотя и не вполне осознаваемый нами – Договор, Союз, Завет (ha-Brith, Diathêkê, Testamentum, Covenant) человека с Богом. Собственно, этот Договор, когда две неравные и неравномощные стороны идут друг другу навстречу (на Встречу!) и составляет особый смысл Времени-Пространства и – одновременно – Бытия-Познания[7]. А уж формы проявления встречи могут быть самые разнообразные: мысль, искусство, любовь, сострадание, порой даже отчаяние (о чем повествует Книга Иова и на чем настаивали некогда Киркегор, а за ним – и Лев Шестов), подчас даже и протест: за отчаянием и протестом иной раз могут открываться новые горизонты веры, любви, мысли, социального устроения[8]… Человеческое творчество, в том числе и творчество поэтическое, – и здесь дань нашему «историческому акценту» – не обязательно вечно стойкое, но всё же некоторое вложение человека в общую – пламенно текучую (если вспомнить Гераклита) – динамику и самообновляющуюся преемственность Бытия. Динамику всегда недосказанную, превышающую имагинативные возможности нашего почти мгновенного человеческого существования. Как писал русский поэт позапрошлого века, —

И всё я в памяти желал бы сохранить,

Замкнуть в обдуманное слово!… [9]

Между человеком и Бытием есть неизбежный посредник, имя которому – история. История, понимаемая прежде всего как подлежащее осмыслению время. Время как чередование поколений и событий, чередование «форм и опытов» коллективной жизни[10], чередование стадий человеческого жизненного цикла, опосредованное нашей мыслью. Со времен Геродота – осмысливаемлое время.

Итак, Бытие не дается человеку помимо времени, вольным или невольным участником которого становится он сам. Представления о времени, о его структуре, периодах, ритмах и смыслах может быть сколь угодно различным для различных эпох и цивилизаций, но сама связка Бытие-Время-Человек остается онтологически и антропологически непреложной. И это в полной мере касается и человека-философа, и человека-поэта. И сколь бы ни были глубоки и проникновенны их удивленные помыслы о Божественном и Вечном, – человек не в состоянии пережить и высказать эти самой Вечности необходимые искания и помыслы помимо самого себя. Стало быть, помимо времени и истории. Историзм и личность – два необходимые лика религиозного персонализма.

А поэзия и философия – некие два крыла исторического опыта человека. Осмысленного опыта человека и человеческого слова во времени.

* * *

Если говорить о временной подоплеке этой исходной познавательной позиции – религиозного персонализма, – то на протяжении моей жизни эта позиция была подкреплена двумя областями знания, которые равно усилили мой интерес и к философствованию, и к поэзису. Причем интерес, сопряженный с моими постоянными историческими занятиями.

На переломе третьего и четвертого десятилетий своей жизни я должен был обратиться к штудиям из области науковедения[11]. Причем вынужден был – в силу своего исторического образования и своих философских и поэтических интересов – обратить особое внимание на общегуманитарную составляющую науковедческолго знания.

И дело, как мне кажется, не в случайных биографических подробностях. Дело в самом содержании феномена науки, в сложном единстве естественнонаучных, математических и социо-гуманитарных познаний. Науковедение оказалось для меня не только модной на протяжении второй половины прошлого века рецептурой научно-организационной деятельности и не только утешением для научных или околонаучных управленцев. Без науковедческих знаний, как я убедился, трудно представить себе весь ход истории знаний, истории творчества, интеллектуального общения и социальности. Один из важнейших общеисторических уроков науковедения заключается в том, что история творчества и наших познаний есть история преобразующихся во времени тысячелетних трудов наших предков и современников. И даже (в какой-то мере) предвосхищение трудов наших возможных потомков. Мыслительные и творческие процессы и драмы вершатся не только в конкретных людях, но и в сложных, подчас даже конфликтных процессах общения между людьми.

Философская, историческая и общекультурная ценность науковедения – не только в том, что это наука о работе мышления над природными, техническими, интеллектуальными и социальными объектами, но и о работе мышления во времени и между людьми (с их несхожими психологическими и экзистенциальными складами, навыками, традициями, институтами). Общий труд познания (или, по известному выражению о. Пьера Тейяр де Шардена – «единство человеческих усилий») вершится через многообразие индивидуального и группового опыта. Тонкая связь научного творчества с философствованием и поэзисом – тема множества исследований. Некоторые соображения на сей счет читатель обнаружит в этой книге.

* * *

А уж на шестом десятке жизни мне пришлось напряженно заниматься сюжетами из области библеистики (переводить, комментировать, редактировать, интерпретировать). При всём глубочайшем моем уважении к современному библеистическому mainstream’y – библейской филологии, – при всём постоянном моем сотрудничестве с ее представителями, лично мне всё же оказался самым близким исторический и религиозно-философский подход к библейским материям, а также вопрос о связи этих материй с судьбами русского поэтического языка.

Во всяком случае, библейские тексты, тексты Вечной Книги, оказались для меня незаменимым источником философских, исторических и поэтических познаний. Вслед за Полем Рикёром я понял Библию как Книгу о человеческих поражениях, которые, в конечном счете, и конституируют собой историю, оказываясь моментом призвания и оправдания человека в контексте Вечности[12]. Ибо временами, воистину, —

История не в том, что мы носили,

А в том, как нас пускали нагишом[13].

* * *

Мы живем в расколотом, фрагментированном мipe, причем подчас и внутренний наш мip также расколот и фрагментирован. И Большой мip, и внутренний наш мip задыхается без подлинной и высокой культуры, не мыслимой без опыта философского и поэтического. И этот внешний и внутренний опыт, собирающий наш внешний и внутренний мip, нашу Umwelt, в сплетениях которой соучаствуем и мы сами, выстраивается – если вспомнит формулу Бориса Пастернака – поверх барьеров[14]. Поверх барьеров дисциплин, психологий, идеологий, языков.

И это соображение лежит в основе послания, message’a, и структуры предлагаемой читателю книги, собранной из статей, погребенных в периодических изданиях и малотиражных сборниках:

Поэтика – К постижению истори – Философская мысль.

Часть Первая

Поэтика

Переоткрытие человека, или Похвала лирической поэзии

Поэзия, не поступайся ширью.

Храни живую точность: точность тайн.

Борис Пастернак. «Спекторский», гл. 8.

Проблема глубинных человеческих смыслов в лирической поэзии и, стало быть, духовной, а вместе с ней – и исторической ценности лирической поэзии как была, так и остается неисчерпаемой. А уж в периоды особого людского ожесточения и одичания, включая и нынешний, эта неисчерпаемость и насущность должна угадываться каждым из нас…

Вопрос о понимании и определении феномена поэзии занимал людей издавна. Вспомним, как пытался теоретически подойти к этому вопросу Аристотель.

Согласно Аристотелю, поэзия (уже по первоначальному замыслу поэта) есть внутренне оформленная речь, противостоящая по своем гармоническому и ритмическому строю «голым словам»[15]. По Аристотелю, поэзия – это особая форма нашей речи – речи, подражающей какому-то высшему порядку, воссоздающей (миметирующей) этот порядок в словесной гармонии и ритме. В этом смысле, если исходить из духа «Поэтики» Аристотеля, развитое поэтическое творчество, развитый словесный «поэсис», есть непременное условие самораскрытия и саморазвития языка.

Так, согласно античному воззрению, обстоит дело с предметом поэзии. А вот вопрос о том, кто есть подлинный деятель, подлинный субъект поэзии, оставался для античного мышления открытым. В платоновском диалоге «Ион» ответ на этот вопрос как бы невольно раздваивается: поэт и рапсод Ион усматривает источник поэтического вдохновения и творчества в самом себе, а Сократ – во вдохновляющей силе Божества. Силе, по сути дела, безотносительной к личности поэта, со всеми его достоинствами, со всем его субъективным недомыслием и тщеславием.

Позднее эта платоновская тема несоизмеримости поэта и Поэзии была подхвачена Пушкиным:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон…

В конце концов, чье же дело поэзия – Божеское или человеческое? И применим ли в трактовке этого вопроса античный логический принцип исключения третьего?

Христианский – Богочеловеческий (если вспомнить круг идей Вл. Соловьева) – дискурс издавна пытался преодолеть и «теоцентрическую» и «антропоцентрическую» крайности в подходах к проблеме творчества, в частности, и творчества поэтического. Реальность – в том числе и реальность высоких проявлений поэзии – мыслится под суверенитетом Бога, но она не дана нам помимо нас самих. Как религия, как философствование, как любовь – поэзия связана с нашей несамодостаточностью. Эту мысль точно формулирует Василий Жуковский в последней строчке своей драматической поэмы «Камоэнс»:

Поэзия есть Бог в святых мечтах земли.

Традиционная европейская культура, в частности, и культура поэтическая, была программно и осознанно теоцентричной. Последние же века – от времен Вико, Канта и Гердера до времен Маркса, Фрейда, Кроче, Выготского, Бахтина – были веками открытия человека в его особых – социоэкономических, социокультурных, психологических и биосоматических измерениях. Причем открытия, вольно или невольно опирающегося на старую европейскую теоцентрическую традицию[16].

И одновременно – особенно благодаря трудам великих религиозных мыслителей прошлого, XX века, включая и наших, российских мыслителей (таких, как Булгаков, Бердяев, Степун и др.) – временами некоего нового, строящегося на осознанном и глубоком внутриличностном опыте – переоткрытия Бога. И в свете опыта духовного и интеллектуального – переоткрытия человека.

Всё это сполна касается и поэтической сферы.

Собеседник

Одно из интереснейших свидетельств этого парадоксального поэтического переоткрытия – довольно ранняя статья Мандельштама «О собеседнике» (1913).

Согласно Мандельштаму, поэту не пристало «заискивать и оправдываться» перед читателем и обществом[17]. Ибо поэт, даже самый интимный и лирический поэт, – не должник, не беглец, но, скорее, самый активный, хотя подчас и с трудом угадываемый сопричастник человеческой реальности: «поэзия как целое всегда направляется к более или менее далекому, неизвестному адресату, в существовании которого поэт не может сомневаться, не усомнившись в себе»[18].

Но кто этот «собеседник» и «адресат», находимый и воздвигаемый поэтом в самом себе? Или, если говорить нынешним, пост-бахтинским, языком – в своем внутреннем диалоге? – Другой человек, вдохновляющий Ангел, Бог? Или все они вместе, иной раз почти что не различимые сознанием поэта в непосредственном процессе творчества? – Здесь нам даруется широкая, хотя и небезопасная свобода истолкования. Но ведь всякое обращение к «адресату» – так или иначе – надеется на ответ…

(И что любопытно: время написания статьи «О собеседнике» – время сложения ранней поэзии Пастернака с ее настойчивой темой поиска другого человека, – причем другого, конкретного человека, «ближнего», в сложном и многоедином контексте Бога, Вселенной, природы, общества, города. А зимой 1916-17 г., оказавшись на Урале, Пастернак работает над «Поэмой о ближнем»…)

В поисках себя

Стало быть, если свести воедино всё сказанное выше, то поэзию – в контексте современной мысли и современных проблем – можно было бы определить как намеренно облеченное в ритмически упорядоченные словесные формы собеседование художника с самим собой, а через себя – с другими. Определить, как расширяющийся в красоте монодиалог. Или – как внутренне напряженную коммуникацию, вершащуюся через ритмически упорядоченный речевой поток, через ритмически упорядоченную речевую игру.

Поэтический монодиалог есть процесс вольного или невольного воздвижения собеседника в самом себе. Кто он, этот собеседник? – Человек, творение, Бог? Или тот воображаемый, как бы полуразмытый, адресат, который может быть одновременно «полпредом» и того, и другого, и Третьего? – Философия поэзии не может достоверно ответить на этот вопрос. Да и слава Богу, что не может. Ибо лирическая поэзия живет игрой и переливом смыслов и умирает от прямолинейности и однозначия.

…И коль скоро в ходе нашего разговора вольно или невольно всплывает проблема личности, тот как раз именно в данный момент этой беседы, повинуясь ее логическому порядку, мне следовало бы высказать два соображения относительно связи феномена поэзии с проблемой человеческой личности. Ибо феномен этот соотнесен с двумя важнейшими – и притом взаимосвязанными – гранями человеческой личности, человеческого внутреннего самообретения:

со способностью к индивидуации, т. е. к нахождению своего уникального психологического, поведенческого и творческого стиля – и – со способностью коммуникации с Другим, нахождения Другого.

А тот, кто делает небезосновательный акцент на глубоком земном одиночестве, непонятости, непризнанности поэта, – тем самым лишь подчеркивает неупразднимую проблему вечной открытости и незавершенности, вечного становления и личности, и поэзии.

Метафизика во мгновение

Итак, коммуникативная природа поэзии осуществляет себя на многих уровнях, и отчасти именно благодаря этой многоуровневости непрерывно идет процесс становления и восстановления человека, а вместе с ним – и человечества. И я позволю себе выделить, по крайней мере, три уровня такового процесса становления-восстановления.

Уровень первый связывается с психофизическим статусом человека. Статусом элементарным, но всегда насущным: от стадии утробного развития – «до самыя смерти» (если вспомнить слова протопопа Аввакума).

Открытие полушарной активности человеческого головного мозга проливает своеобразный и во многом еще непривычный свет на феномен поэзии. Об онто– и даже филогенетической функции поэзии в развитии психофизического облика человека говорят и пишут ныне нейрофизиологи, нейрохирурги, психиатры, психологи, педагоги.

Через непривычные, небанальные ассоциации, через нетривиальную связь образов и понятий в информационных базах нашего подсознания и сознания формируются разнообразные и сложные ансамбли участков коры головного мозга, ответственные за богатство и творческий характер мысли и самого сознания[19].

Вот эта самая «мозговая игра», о которой с такой надменностью писал в своем «Петербурге» Андрей Белый, на самом деле сопровождает (по крайней мере, – должна сопровождать!) человека с первых моментов его жизни, с колыбельной песни матери, с прибаутки, с потешки, с импровизации родителей, бабушки или деда.

Замечательный швейцарский христианский проповедник Danilo Gay как-то говорил мне такие слова: «Там, где фольклор умирает, а профессиональная поэзия замыкается в себе, люди тупеют, становятся негибкими, неотзывчивыми».

Как человек, занимающийся не только философией, науками и поэзией, но и как человек, работавший со сложными детьми в школе, я беру на себя смелость заявить, что вопиющий недостаток поэтической струи в детском развитии – это страшная предпосылка зомбирования и ожесточения человека. Более того, видя по телевидению или просто на улице ребят, которые запятнали себя участием в насилиях и погромах и в разного рода фашистской активности, – я явно угадываю по их лицам, что они не слышали в раннем детстве ни колыбельной, ни потешки, – а если и слышали, – то крайне редко. Разумеется, поэтический опыт раннего детства не может быть достаточным условием для предотвращения последующего осатанения человека. Но, думается мне, он входит в число условий необходимых.

Так что, резюмируя разговор о важности поэзии в деле психофизического становления человека, давайте сойдемся на том, что, заботясь о красоте и гибкости мышления, а подчас и открывая эту гибкость в «неслыханной простоте» (Пастернак), поэтический опыт в той или иной мере отвечает за здравое психофизическое состояние каждого из нас.

Уровень второй связан с интеллектуальным статусом человека. Но к этому вопросу придется идти издалека.

Нынешнее науковедение – не вполне еще оцененный комплекс дисциплин, включающий в себя, в частности, логику науки, историю науки, психологию научного творчества и т. д., – дает нам огромный и разнообразный материал для размышлений о важности внезапных, нелинейных связей нашего сознания и мысли, о важности непредвиденных, казалось бы, контрастов и парадоксов.

Давайте припомним в этой связи пушкинское пятистишие из утраченного стихотворения 1829 года:

О, сколько нам открытий чудных

Готовит просвещенья дух,

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг,

И случай, бог изобретатель…

Так что, судя по логике Пушкина, парадоксальный акт поэтического вдохновения есть не просто платоновское припоминание (анамнесис) наших априорных интеллектуальных или духовных предпосылок и богатств, но некоторое существенное преумножение нашего опыта и, стало быть, самого Бытия; не только раздвижение его внешних горизонтов, но и содержательное преобразование его внутреннего состава, его – по словам английского философа и ученого Майкла Поланьи, – «спонтанную интеграцию»[20].

Как и в первом случае, речь идет о парадоксальном собирании и развертывании человека, но на сей раз – на уровне его интеллектуальной активности.

А уж далее позвольте перейти к третьему, собственно духовному, религиозному горизонту нашего разговора. Тому горизонту, где личности подчас свойственно проявлять себя с наибольшей подлинностью и глубиной.

Давайте припомним само содержание понятия религии. Re-ligio – восстановление связи, сообщенность. Стало быть – опять-таки – восстановление нашей коммуникации с другим человеком, с мipoм, с Богом. Но уже на уровне особом – сверхэмоциональном, сверхсознательном, сверхинтеллектуальном. А поэзия как раз и акцентирует и проясняет эту связь силою нежданных-негаданных словесных ассоциаций, силою ритмического сцепления образов простых вещей. Не случайно же Гастон Башляр определил поэзию как «некую метафизику во мгновение»[21].

И если припомнить историю русской поэзии, – то одним из самых наглядных подтверждений этого определения поэзии как «метафизики во мгновение» может послужить начало 2 главки поэмы А.К. Толстого «Иоанн Дамаскин»:

Благословляю вас, леса,

Долины, нивы, горы, воды!

Благословляю я свободу

И голубые небеса!

И посох мой благословляю,

И эту бедную суму,

И степь от краю и до краю,

И солнца свет, и ночи тьму,

И одинокую тропинку,

По коей, нищий, я иду,

И в поле каждую былинку,

И в небе каждую звезду!

О, если б мог всю жизнь смешать я,

Всю душу вместе с вами слить!

О, если б мог в свои объятья

Я вас, враги, друзья, и братья

И всю природу заключить! /…/

В этом отрывке непроизвольно сходятся важнейшие интуиции (и вместе с тем – смыслы) лирической поэзии: интуиция присутствия (Ты) и интуиция признания (я). А точнее – обоюдного присутствия и обоюдного признания «Ты» и «я».

Не случайно этот отрывок волновал таких корифеев нашей культуры позапрошлого века, как Чайковский и Вл. Соловьев. Чайковский написал на эти слова один из лучших своих романсов, Соловьев неоднократно цитировал эту поэму.

…Кстати, о Соловьеве. Будучи незаурядным поэтом, этот едва ли не величайший из российских философов глубже многих других проник в самое материю лирической поэзии и, стало быть, в сердцевину ее религиозной проблематики. Если самым кратким образом изложить эти взгляды Соловьева, по-разному звучащие в его статьях о Пушкине, Лермонтове, Мицкевиче, Тютчеве, Фете или Полонском[22], то можно было бы сказать примерно так.

Принимая на себя тревоги, хаос и отчаяние жизни, лирическая поэзия имеет свойство некоторым внезапным, недосказанным, открытым образом воссоздавать и пересоздавать жизнь в красоте упорядоченного слова. И в этом смысле, – если отбросить пышные соловьевские слова о поэзии как о форме «теургии» и, напротив, припомнить его слова на одре смерти, поэзия – часть нелегкой «работы Господней»[23].

Дон Бенедетто вопрошает…

Пришла пора подвести итог всему этому несколько сбивчивому дискурсу о религиозном и – шире – человеческом смысле лирической поэзии.

Боюсь, что этот дискурс может оказаться некоторым соблазном для мышления линейного, доктринерского. Мышления, наслышавшегося всяческих инвектив против эстетизма и спешащего обосновать свое настороженное отношение к поэзии обильными сведениями о личных недостатках поэтов.

И чтобы хоть немного обезопасить свою апологию лирической поэзии от доктринерских упреков, я опять-таки призову на помощь некоторую философскую редукцию идей позднего Соловьева.

Бог приоткрывает Себя нашему сознанию как неизреченное, таинственное единство Истины, Добра и Красоты. Полнотою связей между ними – мы не владеем.

Все эти формообразующие универсалии нашей мысли и духа, недостаточные сами по себе, тем и ценны, что ведут к Богу и непостижимым образом должны сходиться в Боге. В противном же случае, когда упускается из виду эта глубинная их соотнесенность, их неизреченное схождение, мистическая их конвергенция, – происходит низведение этих интеллектуально-духовных векторов до уровня абстрактных формул, – Истина подменяется непробиваемым наукопоклонством; Добро – лобовым морализаторством, крушащих множество тонких и хрупких связей, без которых немыслима человеческая жизнь; Красота – дерзким и черствым эстетизмом. Следовательно, разрушение этой с трудом уловимой, но всегда насущной соотносительной связи этих трех универсальных векторов ведет к подмене Истины ложью; Добра – ожесточением и злом; Красоты – той надменной и самоупоенной красивостью, которой так легко оправдывать и ложь, и нравственное и всяческое иное безобразие… Привычный гегелиано-марксистский дискурс отчуждения приобретает в свете идей позднего Соловьева отчетливые не только гносеологические, но и этические и эстетические акценты. Стало быть, и отчетливо важные для нашей беседы акценты поэтологические.

Поэзия, всегда насущная на разных уровнях существования и бытийствования человека, не умеет преследовать никакой видимой пользы и формально ничему не учит. Но, исподволь развивая в человеке подчас самому человеку не ведомое тонкое искусство взаимного соотнесения ритма, слова, чувства и образа, она тем самым ведет его к благодатному переоткрытию самого себя, своего ближнего, мipa и Бога.

Переоткрытию, которое необходимо во все эпохи и во всех поколениях и, которое, в конечном счете, делает нас людьми. И в этом плане представляется в высшей степени уместным припомнить тот риторический вопрос, который поставил некогда Бенедетто Кроче: «Что такое поэзия, как не человечность?»[24].

Остывающий контекст

К этому основному теоретическому тезису – еще насколько соображений. Мне кажется, что – вслед за великой кантианской традицией и за одним из лучших ее представителей в богословской мысли – Паулем Тиллихом, следует подходить к искусству, в частности, и к искусству поэтическому, как к автономной сфере человеческой действительности. А некоторый исторический опыт показывает, что в подлинно ценных произведениях поэзии гетерономное, т. е., по сути дела, звериное и бесноватое, со временем во многих отношениях выветривается, тогда как теономное, Божеское – прорастает и возрастает.

Можно соглашаться или не соглашаться с этим взглядом, но мною лично так мыслится и переживается историческая ойкономия поэзии.

Нередко, в своем отношении к поэтам и художникам мы как-то неуклюже торопимся с религиозной экспертизой. А подлинная историческая ойкономия культуры всегда требует некоторого времени. И некоторого терпения. Некоторого остывания непосредственного исторического контекста.

А негативными подтверждениями этого моего взгляда на относительную самоценность (или – если вспомнить не вполне удачный неологизм наших российских «будетлян» – самовитость) поэтической сферы и на историческую ойкономию поэзии могут послужить огромная литература и несметные полчища публики, озабоченные собиранием бытового «компромата» на поэтов – от Державина до Бродского…

Повторяю – не о субъективных художествах поэтов, но о феномене поэзии у нас разговор. Жизнь поэзии в личности и в обществе и всяческая нормативная рефлексия о поэзии – вещи, не вполне совпадающие…

Давайте вспомним, сколь мощна чисто лирическая струя в Псалтири, или, скажем, у Дамаскина или Романа Сладкопевца. О духовной – и притом канонической – основе дзэнской поэзии я уж не говорю… Давайте вспомним, сколь насущен полускрытый молитвенный или исповедальный элемент во всякой подлинной лирике.

И в то же самое время вспомним, сколь навязчиво и унизительно бездарно – противу Третьей заповеди Моисеева Декалога – обращение к Имени Божию в огромной массе нынешнего стихотворства. Ведь эта болезнь для поэзии, эта, как говорят нынешние постмодернисты, «пробуксовка» духовных и поэтических смыслов – болезнь похлеще всякого низкопробия. Уж лучше бы писали, как поется в песне Петра Мамонова, про «цветы на огороде»…

Но, думается мне, в этом случае Великий Российский Революционный Вопрос – «Что делать?» – смешон и неуместен. В данном случае – ничего не делать.

Есть время, есть история, есть культура, которые беспощадно выпалывают все эти псевдодуховные притязания на наших «огородах», в конце концов, спасая при этом эстафеты духовности подлинной[25].

Я не мистик и мало что понимаю в проблематиках запредельных. Но еще раз хочу подчеркнуть, – поэзия особо глубокими и интимными узами связана с земной реальностью, – с опытом нашего земного страдания, нашего земного общения, нашего земного томления по Вышнему. Связана с опытом земной циркуляции нашего языка. Точнее – наших языков.

Российским поэтам полезно знать церковно-славянский и всякие другие древние языки, прислушиваться к речи иных народов, изучать иные языки, читать в оригинале иноязычных поэтов[26]. А вот чтение в оригинале поэтов славянских – для меня, в частности, поэтов польских, чешских, болгарских и украинских – помогает приоткрывать новые поэтические возможности и пространства русского языка. В таких общеславянских контекстах как бы заново открываешь богатство ритмов, корнесловий и ассоциативных возможностей в работе самого русского слова…

Сами поэты могут быть людьми весьма нелегкими, пьющими какую-то свою и далеко не всегда сладкую чашу. Но поэзия – не само Небо, а лишь одна из наших необходимых лествиц в Небо. В Небо – через возделанность и осмысленность человеческого слова и человеческого лика. Если угодно – через переоткрытие человека. И всё это не отменяется, но – напротив – становится особо насущным в нынешний «жестокий век».

Кто окликает

А в заключение этого очерка позвольте мне кратко пересказать всё то же самое, но – в особо волнующих меня терминах: в терминах соотношения лирической поэзии и науки.

Каким образом? – спрашивает ученый.

Что это? – спрашивает философ.

Кто окликает? – спрашивает лирический поэт.

Теолог, правда, задается всеми этими тремя вопросами сразу. Правда, у теолога предмет особой заботы: вопрос об изъявляющей себя человеку Святыне. Однако, если наука предполагает процесс постижения окружающего нас мipa, философия – процесс постижения проницающей нас и воспроизводимой в нас мысли, религия (и теология как теоретическая проекция религии) – процесс постижения Божества, то поэзия, в самом нестрогом, интуитивном, но внутренне убедительном виде предполагает и первое, и второе, и третье. Правда, предполагает по-особому – через «магический кристалл»[27] ритмически упорядоченных словосочетаний. (Но нечто подобное можно сказать и о музыке, заменив последнее слово словом «звукосочетания». Но музыка – совсем особый разговор, к которому я почти что не готов…).

Воистину, «наука умеет много гитик». И каждая из ее «гитик» подлежит – по мере возможностей, по наличию дискурсивного, полевого или лабораторного инструментария – уяснению, обсуждению, оспариванию.

Тот, кто знает поэзию изнутри – будь то сам поэт, будь то даже умный ученый-филолог, будь то даже просто проникновенный читатель, – может немало порассказать о том, что в поэтическом труде присутствуют многие рутинные и технологические процессы, связанные с работой над рифмой, ритмом, размером, звукописью, с оттачиванием и контрастностью чередующихся мыслей и образов. Но всё это – на втором плане. Технология – как бы личное дело поэта, а также и некая res publica для немалочисленных спецов-филологов.

Но люди ждут от поэта не интеллектуальных технологий, пусть даже несущих в себе самые глубокие содержания (как ждут они их от ученого), но иного. Я бы отважился, повторяю, определить это «иное» как некую неприневоленную стенограмму мыслей, смыслов, страстей и внезапных образных чередований в потоке ритмически благоустроенной речи. Страсти и образы подчиняются языку и одухотворяются языком, а через язык – в законосообразностях и парадоксах языка – мыслью и самосознанием. И в этом смысле – снова сошлюсь на Бенедетто Кроче – поэзия синонимична человечности[28]. Более того, она – «квинтэссенция человечности»[29].

К самим себе – через собеседника – обращенные смыслы, – вот что образует суть тайного, но столь трудно понимаемого союза науки и поэзии. Но тайна эта нередко ускользает от самих же «научных» людей. Ученый, подобно детективу, должен искать процессы взаимных переходов и взаимных опосредований мысли; поэзия же, исходя из навыков, образов и нестрогих ассоциаций обыденной речи, делает акцент на стремительное, на дискретное, по пушкинским словам – «глуповатое»[30]. Акцент на неожиданное, нетривиальное, акцент на удивление вечной новизной мipa в обманчивой случайности мысли и образа[31].

И коль скоро сам я, будучи человеком из ученой братии, в какой-то мере принадлежу и диаспорному племени поэтов, то не могу не вспомнить одно из частных, но насущных для меня определений лирической поэзии, которое внезапно подарил мне в застольном разговоре саратовский историк Игорь Юрьевич Абакумов: лирическая поэзия есть, в некотором роде, историография понимания[32].

А ведь, действительно, это определение – в «десятку». Ибо весь круг научных знаний можно было бы условно по аналогии назвать историографией объяснения [33].

А что же поэтический процесс – этот процесс работы поэта и его читателя над «историографией понимания»? – Это, по мысли российского ученого, процесс собирания человеком себя-в-мipe и мipa-в-себе в потоке ритмической и образно упорядоченной речи, и в этом процессе необходимо присутствует некий «камертон, настраивающий жизнь на смысл»[34].

Лирическая поэзия как познание, или к вопросу о «внезапном» в творчестве и культуре

На мой взгляд, само обращение к понятию поэзии как познания позволяет вступить не только в разговор о лирической поэзии, но и – шире – через философское раскрытие феномена лирической поэзии – в разговор о познавательных возможностях человеческого творчества и о смысловых богатствах человеческой культуры.

Британский ученый-естественник, науковед и философ Майкл Поланьи (1891–1976) определил творчество – особенно в решающих, «прорывных» его моментах – как «спонтанную интеграцию (spontaneous integration)», спонтанное воссоединение и, казалось бы, внезапное взаимное соотнесение дискурсных и образных потоков в человеческом сознании. Потоков, с точки зрения обыденного опыта, несоотнесенных и разрозненных[35]. Это определение творчества как «спонтанной интеграции», выведенное Майклом Поланьи из историко-научного материала, можно было бы сполна отнести и к области лирической поэзии.

Действительно, мы смогли бы определить поэзию, поэтическое творчество как спонтанное, хотя, возможно, и годами вынашиваемое в глубинах «безмолвного знания» (tacit knowledge – категория, опять-таки принадлежащая Поланьи) взаимосвязанное самораскрытие речи в человеке и человека в речевом потоке. Это спонтанное преобразование «безмолвного знания» в осмысленный и упорядоченный в ритмической красоте речевой поток[36] было отмечено еще в ранней поэзии Пастернака, в книге стихов «Сестра моя жизнь»:

И сады, и пруды, и ограды,

И кипящее белыми воплями

Мiрозданье – лишь страсти разряды,

Человеческим сердцем накопленной[37].

И коль скоро речь у нас идет не столько о творчестве вообще, сколько о творчестве именно поэтическом[38], нельзя не подчеркнуть примат языка как основы поэтической «материи».

Вынашиваемые нами страсти и образы – во многих отношениях подсознательные или полуосознанные[39] – выходят в поэтическом акте на свет Божий, подчиняясь языку и одухотворяясь языком, а через язык – во всех законосообразностях и парадоксах языка – мыслью и самосознанием[40]. В поэтических ассоциациях, в их нелинейности, небанальности, неожиданности – именно через язык – проявляется и удостоверяется уникальность человеческого опыта и самого человеческого существования. Та творческая уникальность, которая до своих прямых проявлений выглядит почти непредсказуемой, – задним числом, post factum, великодушно позволяет анализировать свой творческий порядок и свою, если вспомнить понятийный аппарат Анри Бергсона, творческую эволюцию.

И вот этот-то парадокс заведомой непредсказуемости творческого акта и – в то же самое время аналитической его открытости задним числом – оказывается дополнительным аргументом в обосновании уникальности человеческого существования и связанных с ним интеллектуальных процессов. Процессов, когда вместе с новыми ответами на прежние вопросы меняются язык и содержание самих вопросов[41].

Однако уникальность эта – не замкнутая, не загнанная в себя, но объективно рассчитанная на другого человека, на реального или же виртуального, воздвигаемого в самом себе, приглашаемого в свой внутренний мip ведомого или неведомого, видимого или невидимого собеседника или адресата[42]. Иногда собеседник может именоваться в третьем лице, как это произошло в одном из вершинных произведений лермонтовской лирики – в стихотворении «Сон» («В полдневный жар в долине Дагестана…»). Но и здесь воздвигнутый силою поэтического воображения безмолвный собеседник не перестаёт быть собеседником.

И Сам Всевышний переживается и осмысливается нами в поэтическом процессе – или в непосредственном авторском творчестве или же в нашем, читательском, невольном «присоединении» к творческому акту большого поэта – именно как Собеседник. Отсюда и особый жанр лирической поэзии: поэтическая молитва, обращение к Вышнему «Ты». Так было у Псалмопевцев, так продолжается и поныне. И диапазон поэтического молитвенного опыта огромен: от вдохновенного поэтического славословия (державинская ода «Бог»[43]) до тихого, почти приглушенного – исповедального – собеседования.

Хотелось бы привести в этой связи два коротких стихотворения-исповеди. Одно из них принадлежит раннему Пастернаку (1915 г.). Вот это восьмистишие без заглавия:

Не как люди, не еженедельно,

Не всегда, в столетье раза два

Я молил Тебя: членораздельно

Повтори творящие слова.

И Тебе ж невыносимы смеси

Откровений и людских неволь.

Как же хочешь Ты, чтоб был я весел?

С кем бы стал Ты есть земную соль?

А вот еще одно собеседование – молитва-четверостишие, – на сей раз принадлежащее другому великому мастеру Славянского поэтического ареала: польскому поэту Леопольду Стаффу (1878–1957). Четверостишие, написанное Стаффом на исходе жизни, даю в собственном переводе:

Перешагнув рубеж последний,

Припомню ль, как зовешься Ты,

Мой неумолчный Собеседник[44]

Из мiра вечной немоты?

Оригинал:

Stojąc sam na milczenia progu,

Tracę na zawsze twoje imię,

Druga osoba dialogu,

Wiecznej mgławicy pseudonimie.

На мой взгляд, исповедальный мотив в лирической поэзии есть выражение самой ее сути: стремление каким-то образом понять и «высказать себя»[45] в благоупорядоченном речевом потоке и в этом же потоке расслышать и восчувствовать незримого, но столь необходимого нашему человеческому существованию Собеседника. И в этом смысле, как писал итальянский философ Бенедетто Кроче, поэзия синонимична человечности; более того, она сама – «квинтэссенция человечности»[46].

И что, действительно, важно: через эту, казалось бы, внезапную, заведомо непредсказуемую красоту соотнесения человеческих чувствований, идей и образов в контексте ритмически упорядоченной и благозвучной речи[47] оттачивается острота, небанальность и свежесть наших ассоциаций, острота «спонтанной интеграции» нашего опыта личной встречи с образом, мыслью и словом. Через эту «интеграцию» оттачивается и развивается мыслительный дар человека. И, следовательно, – сам человек во всём богатстве его художественного, жизненного и духовного опыта[48].

Более того, само это собирающее, спонтанно интегрирующее свойство поэтического мышления дает возможность человеческому сознанию собирать в себе не только Большой мip, обычно дробимый и раскалываемый приемами сознания обыденного, равно как и элементарными правилами элементарного дискурсивного мышления, – но и собирать в потоках внезапных ассоциаций, в потоках ритмически упорядоченной речи свой собственный внутренний мip, свой собственный Микрокосм. Так, в разговоре с Йоханном Петером Эккерманом от 27 января 1824 г. Гёте говорил, что опыт поэта – особенно на исходе жизни – связан с припоминанием богатства жизни через самого себя, через собственное внутреннее пространство, через собственную внутреннюю «летопись» (als Annalen) [49]… И не напоминает ли эта гётевская мысль о «летописи» одну из самых базовых и универсальных идей мipoвой философской мысли – платоновскую идею о припоминании (анамнесис) как об одном из оснований собирания мipa-в-мышлении и мышления-в-мipe?[50]

* * *

Так что за философской основой концепции поэтического познания – той самой, что была развернута выше, прежде всего исходя из материалов древнегреческой поэтики, оттененных, однако, учетом европейского и славянского поэтического опыта последних веков, – угадывается особый опыт внезапного соотнесения. Взаимного соотнесения языка, нашего внутреннего мipa и нашей универсальной, хотя и всегда недосказанной интуиции красоты. И сама эта идея внезапности отчасти вырывается за пределы философского наследия древней Эллады и Европы и отчасти сближает нас с духовным и художественным наследием Востока – древнего Египта, Израиля, Индии, Китая, Японии… И это же обстоятельство несомненно сближает нас с традициями христианской патристики и мистики Нового времени (вспомним хотя бы «Аврору» или «Христософию» Иакова Бёме, вспомним поэзию и поздние философские труды Вл. Соловьева, а ближе к нынешнему времени – мистическую антропологию Анри Бергсона).

И не случайно идея внезапного соотнесения (за которой – века и века медленной и упорной работы всечеловеческой мысли и воображения) стала одной из базовых идей европейского философствования XX–XXI столетий. И можно вспомнить в этой связи одно из замечательных философских наблюдений Гастона Башляра – “La poesie est une metaphysique instannee” – «Поэзия есть некая метафизика во мгновение»[51].

Собственно, это парадоксальное определение поэзии, данное Башляром, и подводит нас ближе всего к пониманию поэтического мышления не только как «познания» и не только как формы самоорганизации человеческой экзистенции (хотя и такая трактовка существенна), но и как некоей окрыленной мудрости. Этой мудростью отчасти созидается человек на ранних этапах его жизни[52]; эта же мудрость спасает весь комплекс внутреннего опыта человека от односторонне-отупляющей прямолинейности, от банальности и рутины; она выводит мысль и сердце из отчаяния и внтренних тупиков; эта же мудрость, если вспомнить платоновский диалог «Федон», исподволь готовит нас и к расставанию с земной жизнью[53].

Для многих миллионов людей поэтический опыт детских и отроческих лет, а также опыт насыщенных поэзией богослужений становится одной из важнейших предпосылок их интеллектуальной и духовной стойкости.

Но это не всё.

За долгую мою жизнь мне довелось услышать и прочесть множество устных и письменных свидетельств узников сталинских и гитлеровских тюрем и лагерей. И попадались среди них и такие (свидетельства, напр., австрийца Бенедикта Каутского, поляков Марии Зарембиньской-Броневской и Юзефа Чапского, россиян Варлама Шаламова, Евгении Гинзбург, Александра Солженицына, Алексея Эйснера, Георгия Демидова, Григория Померанца и др.), согласно которым памятование о поэзии, припоминание поэтических текстов оказывалось одной из предпосылок выживания или, по крайней мере, сохранения своего достоинства в тех условиях, которые были заведомо направлены на уничтожение человеческого в человеке. Поэзия – эта «квинтэссенция человечности» (еще раз вспомним определение, принадлежащее дону Бенедетто Кроче) – приходила на помощь обреченным.

О чем всё это говорит? – На мой взгляд, в первую очередь об универсализации человеческого существования в поэтическом опыте: будь то в опыте непосредственного творчества, будь то в опыте припоминания прекрасного стиха. И это соприкосновение с опытом поэтического познания оказывается одной из предпосылок исцеления и благоупорядочения нашего в каждом поколении распадающегося мipa.

Так что поэтический опыт – не только «отражение» мipa, но и воссоздание мipa через внутренние творческие силы человека.

* * *

Мне неоднократно приходилось читать и слышать суждения о том, что поэзия национальна. Живя и дыша в пространствах национальных языков и культур, она не только «отражает» их былые и текущие состояния, но и сама участвует в духовном самоопределении конкретных народов. И всё это святая правда. Только вот – не вся правда.

Высокие произведения поэзии, подсказанные единством человеческой природы, подсказанные базовыми и сквозными основами наших ощущений, чувствований, языков и мышлений, не только национальны, но и общечеловечны. Поэзии, в особенности поэзии лирической, свойственно, не отрицая национального, возводить его к универсальному. Конкретные, обусловленные спецификой национальных языков и национальных историй, поэтические образы, ассоциации, выражения и высказывания приобретают и со временем наращивают всеобщий смысл. И потому становится понятной насущная потребность поэтических переводов, их «высокое искусство»[54] переводить не только поэтические тексты, но и переводить нас самих из пределов наших привычных культурно-лингвистических ареалов в ареалы иные[55]. Задача воистину необходимая на том крохотном и чересполосно населенном сгустке космической материи, имя которому – Земля. В этом смысле лирическая поэзия воистину – magistra tolerantiae, наставница толерантности.

Вообще, надобно заметить, что поэтический перевод как соотнесение и сопоставление несхожих областей мысли, творчества и культуры – необходимый элемент индивидуального, группового и универсального развития человека и человечности[56].

Приглядимся в этой связи к истории нашей собственной российской культуры. Псалмопевцы, Экклезиаст, Омар Хайям, Шекспир, Гёте, Роберт Бернс или Федерико Гарсия Лорка оказываются в числе любимых «российских» поэтов. Стихи шотландца Уильяма Вордсворта («Вечерний звон») или поляка Владислава Сырокомли («Когда я на почте служил ямщиком…») благодаря русским поэтам Ивану Козлову и Леониду Трефолеву стали у нас народными песнями.

Можно привести и такой пример из культурной истории Индии прошлого столетия. Книга стихов «Гитанджали» («Приношение песен») Рабиндраната Тагора – как бы своеобразная индийская Псалтирь. Протооригинал – рифмованные стихи Тагора на бенгали. Английский же вариант был написан самим Тагором свободным стихом и отредактирован ирландским поэтом Уильямом Батлером Йейтсом. В мipe, как и в самой Индии, более всего популярна именно английская версия этой книги. У нас же в России первый и притом популярный среди интеллигенции перевод этой английской версии был выполнен еще до Революции русскоязычным литовским поэтом Юргисом Балтрушайтисом… Земные пути поэзии воистину неисповедимы.

* * *

А в заключение мне хотелось бы подкрепить теоретические тезисы этого рассуждения двумя конкретными поэтическими примерами: стихотворениями двух великих поэтов относительно недавнего прошлого – американки Эмили Дикинсон (1830–1886) и нашего соотечественника Бориса Пастернака.

Итак, ЭмилиДикинсон – “There came a Wind like a Bugle…” (1883); даю опять-таки в собственном, притом весьма свободном, переводе:

Сотрясая

Липы и клены,

Трубный Шквал

Ворвался к нам поутру.

Словно Холодом

Каким-то зеленым

Перечеркнуло

Покой и жару.

И в этот час – показалось мне —

Ворвáлась Судьба сама, —

И в Изумрудном

Горели Огне

Форточки,

Рамы,

Домá…

Вострепетали

Деревья и реки,

И ветер был,

Как холодный металл,

А колокол,

Словно сорвался с цéпи,

О прошлом и будущем

Провещал…

А мiр,

Недосказанный вовеки, —

Покуда стоит,

Как и прежде стоял!

Оригинал:

There came a Wind like a Bugle —

It quivered through the Grass

And a Green Chill upon the Heat

So ominous did pass

We barred the Windows and the Doors

As from an Emerald Ghost —

The Doom’s electric Moccasin

That very instant passed —

On a strange Mob of panting Trees

And Fences fled away

And Rivers where the Houses ran

Those looked that lived – that Day —

The Bell within the steeple wild

The flying tidings told —

How much can come

And much can go,

And yet abide the world!

Другое стихотворение – «Свидание» Бориса Пастернака (1949) – представляется мне одной из вершин русской любовной лирики прошлого, Двадцатого столетия:

Засыпет снег дороги,

Завалит скаты крыш.

Пойду размять я ноги:

За дверью ты стоишь.

Одна, в пальто осеннем,

Без шляпы, без калош,

Ты борешься с волненьем

И мокрый снег жуешь.

Деревья и ограды

Уходят вдаль, во мглу.

Одна средь снегопада

Стоишь ты на углу.

Течет вода с косынки

По рукаву в обшлаг,

И каплями росинки

Сверкают в волосах.

И прядью белокурой

Озарены: лицо,

Косынка, и фигура,

И это пальтецо.

Снег на ресницах влажен,

В глазах твоих тоска,

И весь твой облик слажен

Из одного куска.

Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

И в нём навек засело

Смиренье этих черт,

И оттого нет дела,

Что свет жестокосерд.

И оттого двоится

Вся эта ночь в снегу,

И провести границы

Меж нас я не могу.

Но кто мы и откуда,

Когда от всех тех лет

Остались пересуды,

А нас на свете нет?

* * *

Эти два стихотворения выбраны мною для разговора о специфике поэтического познания не случайно.

В стихотворении Дикинсон – внезапное открытие сил одухотворенной коммуникации (изумрудного пламени самой судьбы) в природе и в очеловеченных ландшафтах (форточки, рамы, колокол…).

А в стихотворении Пастернака – внезапное открытие сил одухотворенной коммуникации в человеке и между людьми.

В обоих случаях поэтический разговор идет о мгновенных прорывах вечности — воистину, если вспомнить определение Башляра, – о «метафизике во мгновение». Вспомнить о том, что таинственная основа мipa – не в покоящихся «сущностях», но в динамике и в живой, животворящей коммуникации. В коммуникации, проходящей через глубину наших собственных существований.

Определение лирической поэзии как «метафизики во мгновение», в конечном счете, помогает нам уяснить, что же такое есть поэтический способ познания. На мой взгляд, поэтический способ познания есть особое умение высказать в кратком, ритмически организованном слове эту самую метафизику живого и мгновенного взаимного соотнесения вещей, сознаний и сердец, на котором, в конце концов, и строится человеческая вселенная. И понять это соотнесение.

«Двери вечности». Вера и наука в поэзии Державина

Я в две́рях вечности стою.

Гаврила Державин. На смерть князя Мещерского.

Я предложил бы начать этот разговор со столь важного для современной культуры различения двух дочерей Гермеса Трисмегиста – столь популярной ныне герметики (hermetics) как некоей мистической практики выявления скрытых и таинственных содержаний и смыслов и более занимающей нас герменевтики (hermeneutics). Сам греческий глагол, употреблявшийся еще у Софокла, Платона, Аристотеля – hermeneo (переводить, истолковывать, говорить ясно) – возводился преданием к Гермесу; то же относится и к отглагольным существительным – hermeneus (переводчик), hermeneia – истолкование[57]. Не случайно же Гермес – олимпийский покровитель купцов, путешественников, толмачей. И не случайно же гермесов жезл и поныне остается символом просвещенной и удачливой коммерции, безусловно связанной с умением расслышать и понять собеседника, контрагента и партнера.

Из классической Эллады этот кластор понятий со временем переходит в христианскую патристику и уже касается тщательного и многостороннего истолкования священных текстов [58].

Итак, если герметика озабочена прежде всего смысловыми структурами Вселенной, то герменевтика – смысловыми структурами текстов. Но ведь и тексты так иди иначе входят в смысловые структуры мipов…

Один из важнейших принципов герменевтики, определенный европейской и отчасти российской философской мыслью прошлого, XX, столетия, в принципе, таков:

герменевтическая работа – это отнюдь не работа с отвлеченным объектом исследования. Это – опирающееся на строгое научное знание твоё глубоко личное собеседование с текстом, когда, собеседуя с тобою, текст разворачивает и развивает внутренние свои духовные пространства, а ты, собеседуя с текстом и тем самым взращивая духовные пространства в самом себе, внутренне преобразуешься сам.

В моих книгах введено и обосновано (прежде всего на материалах философии Вл. Соловьева) понятие «компрессивной герменевтики». И связано оно прежде всего с важностью раскрытия богатства взаимосвязанных конкретно-исторических и макроисторических пластов и смыслов в изучаемых нами текстах.

Именно такой метод «компрессивной герменевтики» применен мною к прочтению оды Гаврилы Романовича Державина «Бог» – едва ли не величайшего творения русской религиозной поэзии за все века ее существования.

(Nota bene: речь не об истории возникновения оды, но о ее духовноисторических смыслах. Хотя и об истории возникновения оды также будет сказано несколько кратких слов.)

А пока – предварительное замечание о поэтике этой оды. Мощные и проникновенные мистические, библейские и православно-гимнографические медитации – в живой и вдохновенной текстуальной и контекстуальной связи со следами тогдашней передовой философской и естественнонаучной мысли. Объективно, Державин был человеком не слишком образованным, но он был гением, сумевшим налету ухватить и вплести в единый поэтический контекст и в единый поэтический поток разнородные идеи времени.

Разумеется, нельзя в этой связи пройти мимо преемственной связи поэтики державинской оды с одической поэзией Михайлы Ломоносова, сумевшей именно в русском ямбе связать два столь несхожие дискурса – дискурс мистической медитации и дискурс естественнонаучного постижения Вселенной.

Действительно, если работать с текстом строка за строкой, – а нам и предстоит именно такая работа, – то в этом тексте можно обнаружить отголоски

– декартова Cogito, причем воспринятого с особой тонкостью и глубиной,

– космологии Ньютона,

– монадологии Лейбница,

– естественно-научной систематики Линнея,

– опытов Франклина с атмосферным электричеством.

В одной из своих импровизаций Пушкин писал: «гений – парадоксов друг»[59].

Так вот, есть некий окрыляющий парадокс державинского текста: современное (modern) рациональное знание, для многих разрушавшее традиционно-магическую картину мipa, для Державина – едва ли не величайшего религиозного поэта России – оказалось источником мистического вдохновения и источником утверждения таинственности человеческой мысли.

Кстати сказать, державинская ода проливает свет на один из фундаментальных исторических и духовных парадоксов «Века Просвещения»: полускрытую связь его рациональных и мистических исканий.

Вообще, как мне думается, одна из важнейших задач герменевтического знания – умение осмыслить и оценить глубочайшую и творческую амбивалентность всякой развитой человеческой культуры, ее свойство удерживать и соотносить в себе несхожие и дополняющие друг друга векторы и темы, господствующие и периферийные традиции, анализ и воображение, благоговение и сомнение, активность и рефлексию…

Но сказанное выше – лишь теоретическая присказка.

А уж далее – опыт интенсивного, герменевтического чтения державинской оды.

* * *

Немецкий богослов и филолог, переводчик трудов российских философов и поэтов, Людольф Мюллер как-то говорил мне, имея в виду Державина: «По-настоящему великий поэт иной раз может проявить себя великим теологом».

Действительно, Гаврила Романович Державин (1743–1816) – поэтический гений, по достоинству еще не оцененный, не укладывающийся в рамки художественных традиций, школ, стилей. Впрочем, несоответствие выдержанным нормам своего времени, твердым понятиям о стилистической чистоте – нормальная характеристика любого великого поэта. Оно и неудивительно. Всякая безусловная стилистическая упорядоченность означает, что внутренняя творческая динамика уже исчерпала себя и движение остановилось. В поэзии Державина было много такого, что казалось его современникам и людям последующих поколений варварским, «татарским». Благо, и сам поэт бравировал своими дальними ордынскими корнями – это опять-таки подтверждало глубину его творческой интуиции: без степняческого, тюркского, монгольского, угро-финского элемента трудно понять становление и культурную динамику не только России, Венгрии или Балкан, но отчасти и всей Европы.

Однако сейчас мы говорим не о хитросплетениях европейских судеб, но о поэтических смыслах. Прежде всего о том, что взрывная динамика великой поэзии чем-то сродни взрывной динамике Вселенной. Или, если угодно, динамике библейской[60].

Вторая половина XVIII века – время мощного, хотя и противоречивого, гражданского, культурного и духовного развития России. И что интересно, – в сфере духовной этот период ознаменовался особым ростом сознательного интереса к духовной проблематике и, в частности, к Библии, среди русского общества. Интереса, во многом подсказанного процессами тогдашней европеизации России и интересом просвещенной части русского общества к протестантской культуре. В 1751 г. увидело свет первое полное издание церковнославянской Библии (так называемая Библия императрицы Елисаветы). Исподволь – несмотря на всевозможные казенные препоны – шла подготовка к переводу Священного Писания на русский язык. В 1794 г. появился первый на русском языке полный перевод Послания к Римлянам архимандрита Мефодия[61]. Перевод, перегруженный славянизмами, стилистически выстроенный, скорее, в духе русской одической поэзии тех времен, нежели в духе Павлова взволнованно собеседующего дискурса[62]. Но так или иначе – это был текст на русском языке.

В дальнейшем в создании русского библейского свода принимали участие младшие современники Державина, так или иначе вдохновленные его поэзией. Это были такие выдающиеся церковные деятели и – одновременно – ученые, как митрополит Филарет (в мipy – Василий Михайлович Дроздов, 1783–1867), протоиерей Герасим Петрович Павский (1787–1863), архимандрит Макарий (в мipy Михаил Яковлевич Глухарев, 1792–1847). Не безоблачен был жизненный путь митрополита Филарета, Павский же и Макарий приняли в жизни немало гонений за свою деятельность ученых и переводчиков-гебраистов[63].

А уж первый полный русский текст Библейского Канона отдельным изданием страна получила только в 1876 году[64], т. е в ту эпоху, когда российская интеллигенция имела под рукой уже целую библиотеку подцензурных изданий позитивистской и социалистической мысли на родном языке (а уж об изданиях эмигрантских и подпольных – не говорю!). Так что многие десятилетия культурного созидания были потеряны страной, по существу, почти что безвозвратно…

Вернемся, однако, к державитнской эпохе. Вырванная преобразованиями Петра I из культурного средневековья, Россия стремительно, хотя и многозначно, формировала основы своей светской, во многом опиравшейся на достижения тогдашней научной мысли, культуры. И если говорить о словесной светской культуре России XVIII столетия, то обе несомненные ее вершины – поэзия Гаврилы Державина, философия Григория Сковороды, социальная, но одновременно и религиозная, рефлексия Александра Радищева – отмечены глубочайшими библейскими влияниями.

Величайший из поэтов русского классицизма, Державин не соответствовал его эстетическим меркам, в частности, постулату об иерархическом разграничении словесного материала на жанры и «штили» – «высокий», «средний», «подлый».

Как замечал исследователь творчества Державина Владислав Ходасевич (сам тонкий и глубокий поэт), щедро вводя в основной – одический – жанр классицистической поэзии элементы сатиры, иронии, просторечные отзвуки повседневности, Державин отчасти разрушал изнутри «высокопарную» эстетику жанра, хотя «внешняя шутливость» сопрягалась у него со «внутренним благоговением»[65].

Действительно, Державина переполняет та сила жизненного чувства, которую позднее уже утратила поэзия романтиков, изъеденная рефлексией и внутренними страхами. У него – воистину языческая, «вакхическая» упоенность красотою жизни: природы, открытых пространств, женщин, вина, картин, что «дышат» в зеркальных стеклах, многоцветной снеди на столах…

Между тем, российская одическая муза слишком тесно была связана с государством, с его притязанием на внешнее могущество, с борьбой за власть и политический контроль, с хитросплетениями придворных отношений и интриг, с «ласкательством» поэтов перед власть имущими. Всему этому Державин отдал свой долг сполна, равно как и множеству предрассудков своего времени и своей среды. Но внутренний напор державинской чувственности невольно подрывал казенный склад тогдашней поэзии. А трагический философский накал державинского созерцания был вообще несовместим с этой казенностью. По сути дела, исподволь упразднял ее. И в этом смысле, по словам Ходасевича, Державин есть несомненный «первый истинный лирик в России»[66].

Тварный мip, космический процесс, как переживал его Державин, – прекрасен: «тов мэод» (Быт 1:31). Вера Державина – вера зрячая, полная благоговения и признательности Богу за красоту и упорядоченность Вселенной, за всю роскошь Бытия. Но есть во Вселенной и глубокое неблагополучие, глубокая внутренняя печаль. Едва ли утешителен и самый порядок природы, подразумевающий заботы, страдание, дряхление и смерть. В системе державинских образов это фундаментальное неблагополучие знаменуется прежде всего темою потока времен, смывающего и растворяющего всю видимую тварь, а вместе с нею – и каждого из нас.

Вот отрывок из одной из самых глубоких поэтических медитаций Державина – оды «Водопад»:

Не так ли с неба время льется,

Кипит стремление страстей,

Честь блещет, слава раздается,

Мелькает счастье наших дней,

Которых красоту и радость

Мрачат печали, скорби, старость.

Не зрим ли всякий день гробов,

Седин дряхлеющей вселенной?

Не слышим ли в бою часов

Глас смерти, двери скрыл подземной?

Не упадает ли в сей зев

С престола царь и друг царев?

Время написания «Водопада» – 1791–1794 годы – совпадает с одной из великих европейских катастроф. В Париже грохотала гильотина, дымилось растерзанное Суворовым правобережье Варшавы, Европа втягивалась в так называемые «революционные», а в будущем – «наполеоновские» войны… Поводов сокрушаться было предостаточно.

Но трагический поток времен каким-то непостижимым образом устремляется в Божеское бессмертие и нас, наши крохотные людские «монады», увлекает за собой, в лоно Отчее. Если вспомнить строки из оды «Бог»:

Твоей то правде нужно было,

Чтоб смертну бездну преходило

Мое бессмертно бытие;

Чтоб дух мой в смертность облачился

И чтоб чрез смерть я возвратился,

Отец! – в бессмертие Твое.

Устремленность человека как неслиянной частицы жизненного потока к бессмертию вечного Отца – одна из важнейших тем державинской поэзии. 6 июля 1816 г., за два дня до кончины, поэт начертал на аспидной доске последнее восьмистишие о потоке времен[67]. По предположению Ходасевича, это были начальные строки замышлявшейся оды об уповании на воскресение и бессмертие:

Река времен в своем стремленье

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

«Бог, – писал Ходасевич, – было первое слово, произнесенное им в младенчестве, – еще без мысли, без разумения. О Боге была его последняя мысль, для которой он не успел найти слов»[68].

Державинская ода «Бог» – несомненная вершина его творчества. Равно как и одна из вершин мipoвой поэзии. Этой одой не устают восхищаться в течение двух с лишним столетий; она переведена на множество языков.

Замысел оды возник у поэта в 1780 г., во время православного Пасхального богослужения в Ревеле (нынешний Таллинн)[69] – в городе на гранях православного Востока и протестантского Северо-Запада Европы. Чувства и мысли верующей души приобретают в Пасхальную ночь особую полноту и окрыленность. Однако же, завершена была ода четыре года спустя, ранней весной 1784.

Основная тема оды – тема космической славы Отца, реализующей себя как в огромности, красоте и упорядоченной динамике Вселенной, так и в благоговейном и проницающем Вселенную полете человеческой мысли. Тема эта – библейская, скорее даже ветхозаветная, явившая себя в элохистической редакции Книги Бытия, в славословиях псалмопевцев, в космических медитациях Книги Притчей Соломоновых.

Но что поразительно – за державинским космическим славословием Единого «в Трех Лицах Божества» стоит не архаическое, не средневековое видение Космоса, а видение, свойственное научной мысли и мipocoзерцанию Нового времени. Это – Космос как сияющая, упорядоченная, продуманная Божественным Законодателем бесконечность. В державинские времена это пост-ньютоновское видение Космоса служило для многих умов немалым соблазном: происшедшее на протяжении XVI–XVIII веков крушение архаических воззрений на физический Космос оказалась для многих предпосылкою глубочайшего религиозного кризиса, предпосылкою обращения к деизму, а то и к атеизму[70]. Для Державина же ново-европейская физическая космология оказалась дополнительным источником поэтического, а затем и религиозного вдохновения, дополнительным источником восхищения Премудростью Бога, которая, по словам библейского поэта-мыслителя, существовала ранее «начальных пылинок Вселенной» (Притч 8:26).

Здесь державинская поэтическая интуиция во многом созвучна религиозной философии Лейбница и научно-философскому созерцанию и поэзии Ломоносова. Для Ломоносова же сама упорядоченная огромность и нелегкая познаваемость (но всё же – познаваемость!) Космоса суть свидетельства великодушия и премудрости Бога:

О вы, которых быстрый зрак

Пронзает книгу вечных прав [71],

Которым малой вещи знак

Являет естества устав,

Вам путь известен всех планет,

Скажите, что вас так мятет?

……………………………………….

Сомнений полон ваш ответ

О том, что окрест ближних мест.

Скажите ж, сколь пространен свет?

И что малейших дале звезд?

Неведом тварей вам конец?

Скажите ж, коль велик Творец?[72]

Как и у Ломоносова – но на несравненно более высоком уровне поэтического гения, – мы видим в державинской оде своеобразное «космологическое доказательство» бытия Божия, однако это доказательство вершится не средствами традиционной силлогистики. «Доказательством» здесь выступает вдохновенный акт осмысленного поэтического творчества, во многом прошедший интеллектуальный искус раннего Нового времени.

Можно было бы усмотреть в оде «Бог» и еще одно «доказательство». Назовем его пост-картезианским, «антропологическим»: если мне, человеку, количественно пренебрежимой и затерянной частице Вселенной, уделен дар «cogito», дар размышления и догадки, – значит, должен существовать Источник такового дара. Причем, если вчитываться в текст оды, – дара не только верить в Божественное Начало, но и рационально постигать структуры Вселенной.

Но странное дело – картезианская рефлексия (и это в логике лучших проявлений евро-североамериканской культуры раннего Нового времени) вновь отсылает нас к интуициям библейской поэзии[73]:

Когда смотрю я на небеса – дело перстов Твоих,

на луну и на звезды, направляемые Тобой, —

так что же такое человек, если Ты помнишь о нем?

Что такое сын человеческий, если Ты посещаешь его?

Немногим умалил Ты его пред высшими духами (me-'elohim),

славой и красою увенчал его [74].

* * *

В наследии Державина есть еще одно прямое обращение к Богу. Это написанная тридцать лет спустя (1814) ода «Христос». Увы, по своей риторичности и некоторой недостаточности поэтического накала, она проигрывает оде «Бог».

И дело не только в том, что ода «Христос» написана поэтом в глубокой старости. И не только в том, что во второе десятилетие позапрошлого века классицистическая поэзия в Европе и в России уже во многом избыла свою свежесть и, стало быть, художественную адекватность. Дело прежде всего в особой и вековечной трудности всей христианской поэтической традиции – в трудности запечатления Лика Христова формами поэтического славословия. Но об этом – чуть позже.

А пока – несколько слов об оде «Христос».

Условно прибегая к языку о. Пьера Тейяр де Шардена, можно было бы сказать, что она посвящена «космическому Христу». Эта ода – о парадоксальности Божественного нисхождения, которое разрешается Воскресением и несет в себе обетование спасения Вселенной.

Вот несколько самых, на мой взгляд, прекрасных строк (строфы 11, 12) из оды «Христос»:

Кто Ты? – И как изобразить

Твое величье и ничтожность,

Нетленье с тленьем согласить,

Слить с невозможностью возможность?

……………………………

О тайн глубоких океан!

Пучина див противоборных![75]

Зачем сходил Ты с звездных стран

И жил в селениях юдольных?..

Державин любил и знал не только Писание, но и чуткой душой философа-поэта воспринимал богатую гимнографию православных служб[76]. Вообще, следовало бы заметить, что в те времена светская культура России еще не вполне сроднилась с библейскими текстами как таковыми: восприятие Библии во многом опосредовалось текстами богослужений.

Есть в оде «Христос» нечто от православного акафиста. В основе же поэтики акафистных славословий лежит тема потрясенности человеческого сознания парадоксами раскрытия Божественных путей в тварном мipe.

Православная – византийская, а за нею и русская – гимнография во многом строится именно на «обыгрывании» этих парадоксов, что восходит прежде всего к теологии Иоаннова Евангелия и Павловых посланий.

Суть же этих парадоксов примерно такова: в качестве исходных и безусловных берутся предпосылки ветхозаветного иудаистского мышления (Бог – Невещественный, Невместимый, Невыразимый; тварная же Вселенная мыслится в модусе ее непреложного подзаконного порядка)[77].

Однако же с наступлением «полноты (или – исполнения) времен», а следовательно и полноты Вселенной, с исполнением Божеских предначертаний о подзаконности земных путей[78], Вселенная уже раскрывается человечеству в ином модусе – в модусе Благодати, «восполняющей» модус Закона [79].

И здесь – ради вящей встречи Бога и человека «чрез Христа, со Христом и во Христе – peripsum, etcumipso, etinipsum» – уже недостаточен и потому преодолевается и преображается в реальности остающийся в силе, но верою поставленный под вопрос порядок тварной природы, «естества устав»…

Но всё это из области теологии и метафизики, а также из области историко-научных разысканий, касающихся мистических и теологических предпосылок научного мышления раннего Нового времени. Что же касается поэтического процесса, – то Образу, Лику Христа тесно в рамках аристократической, одической поэтики. Слишком уж велики в этом Образе и внутренняя глубина, и амплитуда духовных парадоксов, и мощь их напряжения.

Людольф Мюллер, о котором я уже упомянал в этом исследовании, размышляя об оде «Христос», писал, что Личность Христа не поддается «высокому штилю»; она требует иного языка, иных изобразительных средств, не укладывается в рамки нормативной поэтики. И сам Державин в поздний период творчества пытался искать эти средства, но маньеризм так и не был им преодолен[80].

Образ Христа полнит Собою всю историю мipoвой словесности, но всё же остается неуловимым. Святыня этого вечно недосказанного образа – не только в сверхкосмической славе, не только даже в предельности земной простоты[81], но и в беспределе унижения и глумления. Или, по словам Апостола, в добровольном принятии Христом «образа раба»[82]. Можно вспомнить в этой связи и слова Торсийского протоиерея из романа Жоржа Бернаноса «Записки сельского священника»: «святыня – она не выспренняя» («La saintete n’est pas sublime…»)[83].

Проблема «выспренности» классицистической поэзии, проблема непреодоленного «высокого штиля», действительно, имеет немалое отношение к прошлым, настоящим и будущим судьбам восприятия Библии в России.

Ибо, как отмечал в начале прошлого века знаменитый русский библеист Иван Евсеевич Евсеев (1868–1921), выспренний и подчас заведомо архаизированный язык державинской эпохи, наложивший отпечаток на весь характер и восприятие переводов Библии в России, становится отчасти некоей преградой между российским читателем и мipoм библейско-евангельских смыслов[84].

Но – применительно к творчеству самого Державина – можно было бы сказать и так: внутренне свободная, перерастающая условности времени державинская муза наложила свой отпечаток на всю историю и эстетику русских библейских текстов. И, стало быть, на весь последующий характер российского творчества и духовности. Это уж воистину – «двери вечности».

И убедиться в этом читатель сможет, припомнив и не отрываясь от этой книги, не только оду «Бог», которую я специально снабдил подробными комментариями, но и с окончательной редакцией стихотворения Державина «Властителям и судиям» (1780–1787). Это стихотворение – переложение Псалма 82/81. Вольнолюбивый смысл и пафос библейского оригинала стоил поэту страхов и волнений на протяжении многих лет жизни[85]. Это переложение поражает сочетанием относительной точности воспроизведения текста псалма (поэт, скорее всего, знал его по церковнославянскому переводу) с удивительной свободой, музыкальностью и пластичностью русского четырехстопного ямба. Последний же, на мой взгляд, как был, так и остается некоей неразменной золотой «валютой» русской поэзии.

Итак, я предлагаю читателю некоторый опыт медленного и комментированного чтения оды «Бог» – вершинного произведения Державина и одного из вершинных произведений русской философской лирики, где смыслы духовные восполняются глубинными смыслами философского и научного знания. Во всяком случае, ода «Бог» – гениальный сгусток и духовных, и научно-философских исканий «Века Просвещения». Да к тому же – и «Века Просвещения» в послепетровской России. Таков самый главный урок «компрессивной герменевтики» великой державинской оды.

Гаврила Державин

БОГ

О Ты, пространством бесконечный,

Живый в движенье вещества,

Теченьем времени превечный,

Без лиц, в Трех Лицах Божества!

Дух всюду сущий и единый,

Кому нет места и причины,

Кого никто постичь не мог,

Кто все собою наполняет,

Объемлет, зиждет, сохраняет[86],

Кого мы называем: Бог.

Измерить океан глубокий,

Сочесть пески, лучи планет

Хотя и мог бы ум высокий, —

Тебе числа и меры нет![87]

Не могут духи просвещенны,

От света Твоего рожденны,

Исследовать путей Твоих:

Лишь мысль к Тебе взнестись дерзает,

В Твоем величье исчезает,

Как в вечности прошедший миг[88].

Хаоса бытность довременну Из бездн

Ты вечности воззвал,

А вечность, прежде век рожденну,

В Себе Самом Ты основал[89]:

Себя Собою составляя,

Собою из Себя сияя,

Ты свет, откуда Свет истек[90].

Создавый все единым словом,

В творенье простираясь новом [91],

Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек!

Ты цепь существ в Себе вмещаешь,

Ее содержишь и живишь;

Конец с началом сопрягаешь

И смертию живот даришь.

Как искры сыплются, стремятся,

Так солнцы от Тебя родятся;

Как в мразный, ясный день зимой

Пылинки инея сверкают,

Вратятся, зыблются, сияют,

Так звезды в безднах под Тобой.

Светил возженных миллионы

В неизмеримости текут,

Твои они творят законы,

Лучи животворящи льют.

Но огненны сии лампады,

Иль рдяных кристалей громады,

Иль волн златых кипящий сонм,

Или горящие эфиры,

Иль вкупе все светящи мipы —

Перед Тобой – как нощь пред днем[92].

Как капля, в море опущенна,

Вся твердь перед Тобой сия.

Но что мной зримая вселенна?

И что перед Тобою я?

В воздушном океане оном,

мipы умножа миллионом

Стократ других мipoв, – и то,

Когда дерзну сравнить с Тобою,

Лишь будет точкою одною;

А я перед Тобой – ничто.

Ничто! – Но Ты во мне сияешь

Величеством Твоих доброт;

Во мне Себя изображаешь,

Как солнце в малой капле вод[93].

Ничто! – Но жизнь я ощущаю,

Несытым некаким летаю

Всегда пареньем в высоты;

Тебя душа моя быть чает,

Вникает, мыслит, рассуждает:

Я есмь – конечно, есть и Ты! [94]

Ты есть! – природы чин вещает,

Гласит мое мне сердце то,

Меня мой разум уверяет,

Ты есть – ия уж не ничто![95]

Частица целой я вселенной,

Поставлен, мнится мне, в почтенной

Средине естества я той,

Где кончил тварей Ты телесных,

Где начал духов Ты небесных[96]

И цепь существ связал всех мной[97].

Я связь мipoв, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества,

Я средоточие живущих,

Черта начальна Божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю[98],

Я царь – я раб – я червь – я бог!

Но, будучи я столь чудесен,

Отколе происшел? – безвестен,

А сам собой я быть не мог.

Твое созданье я, Создатель!

Твоей премудрости я тварь,

Источник жизни, благ Податель,

Душа души моей и Царь!

Твоей то правде нужно было,

Чтоб смертну бездну проходило

Мое бессмертно бытие;

Чтоб дух мой в смертность облачился

И чтоб чрез смерть я возвратился,

Отец! – в бессмертие Твое [99].

Неизъяснимый, непостижный!

Я знаю, что души моей

Воображении бессильны

И тени начертать Твоей;

Но если славословить должно,

То слабым смертным невозможно

Тебя ничем иным почтить,

Как им к Тебе лишь возвышаться,

В бессмертной разности теряться

И благодарны слезы лить.

1784.

P.S. И как некое дополнение и приложение к предшествующему нашему исследованию привожу державинскую оду-псалом —

ВЛАСТИТЕЛЯМ И СУДИЯМ

Восстал Всевышний Бог, да судит

Земных богов во сонме их;

Доколе, рек, доколь вам будет

Щадить неправедных и злых?

Ваш долг есть: сохранять законы,

На лица сильных не взирать,

Без помощи, без обороны

Сирот и вдов не оставлять.

Ваш долг: спасать от бед невинных,

Несчастливым задать покров;

От сильных защитить бессильных,

Исторгнуть бедных из оков.

Не внемлют! Видят – и не знают!

Покрыты мздою очеса:

Злодействы землю потрясают,

Неправда зыблет небеса.

Цари! Я мнил, вы боги властны,

Никто над вами не судья,

Но вы, как я подобно, страстны

И также смертны, как и я.

И вы подобно так падете,

Как с древ увядший лист падет!

И вы подобно так умрете,

Как ваш последний раб умрет!

Воскресни, Боже! Боже правых!

И их молению внемли:

Приди, суди, карай лукавых,

И будь един Царем земли!

1780 (?).

Post Scriptum о «Памятнике»

«Памятник» написан поэтом в 1795 г., т. е. написан человеком, разменявшим шестой десяток. По тогдашним понятиям – в возрасте почти что преклонном.

Подобно своему горациеву или ломоносовскому прообразу, подобно будущему «Памятнику» Пушкина, державинский «Памятник» – опыт самосознания и самопознания поэта. Но в отличие от иных «Памятников», державинский содержит в себе некий скрытый момент самоиронии.

Присмотримся к четвертой строфе:

/…/ из безвестности я тем известен стал,

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возвестить,

В сердечной простоте беседовать о Боге

И истину царям с улыбкой говорить.

Провозвестие о Фелице в «забавном русском слоге» – не только и даже не столько полуиронический гимн конкретной Екатерине, но, скорее, – отражение континентально-европейской барочной утопии о просвещенной власти – той самой утопии, которая всякий раз и на свой лад двигала и Фридрихом Великим, и Иосифом II, и нашей Екатериной, и – mutatismutandis – утопистами Французской революции и даже реформаторскими трудами Наполеона. И даже – о ужас! – нашими отечественными последователями якобинцев.

«Беседа» же о Боге – далека от «сердечной простоты». Скорее – захватывающий порыв вдохновения и благоговения.

«Истина царям с улыбкой», – да где же у Псалмопевца улыбка пред царями? Скорее, грозное предупреждение об условности и подсудности земных властей. А уж если и был суровоый разговор с земным начальством, – разве что в оде «Вельможа» (1794 г.)…

Цимбалы Янкеля: Вновь о Мицкевиче и об истории польского мессианизма

Ты ж, сверхъестественно умевший

В себе вражду уврачевать…

Федор Тютчев[100].

Казалось бы, что можно еще сказать о мессианизме Адама Мицкевича и его отражениях в мышлении и творчестве Соловьева[101] после всего, что написано о Соловьеве и Мицкевиче в трудах о. Сергия Соловьева, Мариана Здзеховского, Ежи Мошиньского, Станислава Пигоня, Анджея Балицкого, Гжегожа Пшебинды, Яна Красицкого и многих-многих других. Однако тема едва ли исчерпана. Оно и не случайно.

1

Давным-давно, на исходе позапрошлого века, когда еще жил и творил Соловьев, на страницах немецкой социал-демократической газеты “Leipziger Volkszeitung” Роза Люксембург опубликовала статью «Адам Мицкевич». Статья, разумеется, написана на тогдашнем марксистском политическом жаргоне, но пронизана она любопытной и, по существу, неоспоримой мыслью: подобно тому, как в Германии высшим достижением национальной культуры, завещанным будущему, является немецкая классическая философия[102], так и в определении будущих судеб Польши аналогичную роль призвана сыграть дворянская романтическая поэзия XIX столетия[103].

Действительно, польское мессианство позапрошлого века – ив философии, и в поэзии (наследие Мицкевича, Красиньского, Словацкого, Норвида, Хёне-Вроньского, Цешковского и др.), впитав в себя несомненные влияния немецкой классической философии – и именно в тот период, когда национальная история польского народа и его культуры казались делом почти безнадежно проигранным, – поставило особый акцент на мышление, созерцание, рефлексию, поэзию как на неотъемлемые и существенные моменты человеческой деятельности: вплоть до повседневных трудов. И через человеческий праксис – как на неотъемлемые моменты самой истории[104].

И если говорить о проблеме «Мицкевич и история», то важно иметь в виду, сколь существенно было для Мицкевича погружение в трагическую историю многих поколений своего народа – в историю прошлого, в текущую историю, в историю чаемого будущего. А по принципу некоего поэтического и философского контрапункта – чувство того беспощадного одиночества, на которое обрекает истинного поэта его поэтическое, следовательно – и духовное служение[105].

А уж если говорить об истории, то одна из важнейших интуиций Мицкевича, подхваченных позднее Соловьевым, – неразрывная духовно-историческая связь славянских народов с судьбами еврейства. Тема эта – почти что неисчерпаемая, захватывающая огромные пласты не только историографии, но и библеистики, христианского богословия, социологии, истории мысли и поэзии.

Однако – «нельзя объять необъятного».

И посему ограничусь лишь частной задачей: трактовкой этой проблемы на страницах едва ли не вершинного труда Мицкевича – поэтической эпопеи «Пан Тадеуш» (1832–1834). Будем работать с польским оригиналом, давая к нему русские прозаические переводы[106].

Работа с «Паном Тадеушем», на мой взгляд, тем более важна, что сам взаимный перелив и некоторое мерцание поэтических, философских и исторических смыслов лишний раз убеждает нас в том, что поэзис, поэтическое творчество и поэтическое знание – вещь несомненно более емкая и богатая, нежели знание идеолога, стремящегося к инвариантным формулировкам и смыслам[107].

А уж если говорить о еврейской теме в «Пане Тадеуше», – то тема эта не случайна.

По землям Речи Посполитой, подвергавшимся неоднократным переделам со стороны окружающих держав на протяжении последней четверти XVIII – первой половины XX столетия пролегал «еврейский пояс» тогдашнего мipa. «Пояс» этот простирался от берегов Северного моря и Балтики до берегов Черного моря и Адриатики. Как известно, этот многомиллионный «пояс» был уничтожен гитлеровскими варварами на протяжении 30-х – 40-х годов прошлого века. Но память о нем до сих пор жива в мipoвой культуре.

Есть еще одна возможная предпосылка озабоченности Мицкевича еврейской темой: обстоятельство скрывавшееся, но непреложное. Известно, что Маевские, предки поэта по материнской линии, как и целый ряд иных шляхетских родов Речи Посполитой, начинали свое родословие от еврейских сектантов, перешедших в католичество в XVII столетии[108]. И эта родовая полутайна Мицкевичей, возможно, могла быть существенным стимулом для мышления и творчества поэта.

2

Итак – «Пан Тадеуш, или Последний наезд на Литве».

Время действия – 1811–1812 годы; трагический эпилог поэмы относится к началу 1830-х годов, ко временам «Великой эмиграции», последовавшей за восстанием 1830–1831 гг.

Место действия – фольварки, замки, деревни и леса Беловежского края (Новогрудский повет Гродненского воеводства бывшего Великого княжества Литовского, территория которого – вследствие разделов Речи Посполитой – перешла к Российской империи, а ныне входит в состав Республики Беларусь).

Сюжет – сюжет как бы своеобразной польской иронической «Махабхараты»: казалось бы, случайно вспыхнувшая братская война, смысл и ход которой оказываются непредвиденными. Однако смысл этот постигается не напрямую, но, скорее, некоторым косвенным, «боковым» зрением: в основе истории – не разрешение внешних людских противоречий, но становление дальних предпосылок внутреннего роста и очищения душ. Очищения – в виду всей преступной запутанности и неразрешимости прошедшей истории и открытости истории будущих времен.

Итак, «Пан Тадеуш» – романтический ирои-комический эпос о мучительном водоразделе двух эпох: эпохи глубокой архаики и эпохи современной, или – если прибегнуть к нынешней терминологии – модерн-эпохи. Наполеоновские войны были для народов Центральной и Восточной Европы едва ли только началом этого водораздела.

Отдаю себе отчет в том, что определение поэмы как ирои-комического эпоса на гранях современности может показаться кому-то парадоксальным, вопиюще нефилологичным. Однако ничего не поделаешь. Таков сам Мицкевич, с его надрывной самоиронией, такова и его поэма: поэма на разломах архаической и современной эпох.

Первая эпоха – уходящая, сгорающая в конкретной истории Наполеоновскимх войн. Эпоха как бы полуприродного, патриархального, ритуализированного и – не побоюсь сказать – отчасти предысторического существования. Предысторического – даже при всей этой вкоренившейся в польскую дворянскую жизнь латыни, галантных манерах и весьма развитой юриспруденции. И всё же в этой шляхетской действительности среди Беловежской пущи доминируют не «цивилизация», не «прогресс» или «демократия» (в этом полупатриархальном, былинном, анимистическом мipe сами эти слова произносятся лишь в иронических контекстах как обозначение чего-то чуждого, излишнего, несуразного)[109], но доминирует погруженность человека в природно-космические ритмы и в регрессию к легендарному «сарматскому» прошлому: решая свою дворянскую распрю, люди склонны, скорее, обращаться не к юридической волоките, но к вооруженному «наезду» (zajazd) на усадьбу оппонента…

Многие исследователи творчества Мицкевича обращают внимание на один характерный след архаического мышления в поэме. Такие обобщающие понятия, как, скажем, «дерево», «зверь», «фрукт», «овощ» – почти отсутствуют, но зато подлежащие этим понятиям предметы до тонкости детализированы. Правда, в Книге 3 поэмы («Игры любви», строки 260–289) существует целый вдохновенный гимн грибам, – но и то: с тончайшей художественной детализацией.

И как ей положено, эта полуприродная, былинная эпоха, словно чудом переехавшая в эпоху регулярных армий, революций и бонапартизма, оказывается эпохой братских клановых войн. Внезапно вспыхнувшая родовая война Горешков и Соплиц[110], вооруженный «наезд», а по существу погром, учиненный графом Горешкой и возбужденной им шляхетской мелкотой против усадьбы Соплиц, – это как бы полукомический вариант войны Горациев и Куриациев, войны Пандавов и Кауравов, кровавых усобиц среди племен Израилевых, как описаны они в «былинных» и хроникальных разделах Библии (Книги Судей, Книги Хроник – Паралипоменон).

Однако этот былинный, полупатриархальный мip, при всём вызываемом им поэтическом умилении (хотя и изрядно сдобренным авторской иронией), предстает в поэме как мip обреченный. Мip на грани распада. И сама былинная, разудалая психология героев – хотя и дополнительный, но всё же действенный фактор этой обреченности. На повестке дня – новый мip, новый эон неумолимой современности.

3

Ситуативное предвестие гибели старого мipa начинается на фольварке Соплицово и его лесных окрестностях: с праздника, который включает в себя и медвежью охоту. Клан Соплиц, возглавляемых Судьею (дядей юного заглавного героя поэмы), со своими клиентами и вкупе с молодым графом Горешкой, убивает медведя – как бы тотемного зверя этой патриархальной, шляхетской (можно было бы сказать – «беловежской») Польши[111].

Но вот за страшной гибелью медведя, который в своей агонии чуть было не задрал двух юношей – Тадеуша Соплицу и графа Горешку, – раздаются по всей округе торжествующие звуки рога Войского Гречехи [112], знаменующие победу людей, по существу, над собственным тотемистическим прошлым. И трижды повествует поэт о звуках рога Войского надо всей округой (Книга 4 – «Дипломатия и охота», строки 678–679, 685–686, 694–695):

…wszystkim się zdawało,

Że Wojski wciąż graje, a to echo grało.

(«… и всем казалось, // что Войский продолжает играть, но играло эхо»).

Воистину – отходная старому мipy.

Но только вот вослед за торжествующими звуками рога над поверженным медведем и разворачивается в ходе ирои-комического повествования неприглядная правда этого сантиментально-идеализированного, патриархального мipa: спесь, мстительность, коварство, предательские убийства, сутяжничество, насилие. И всё это возможно смыть лишь покаянием и страданием – вплоть до самоотречения и смерти.

Из дальнейшего повествования мы узнаём, что во время штурма екатерининскими войсками родового замка графов Горешек младший брат мудрого и гуманного Судьи – Яцек Соплица – исподтишка убивает некогда незаслуженно оскорбившего его владельца замка, старого графа, а самый замок отходит к Судье Соплице, умеющему при надобности налаживать отношения с российскими властями.

Короче, приоткрывается вся неприглядная «обратная перспектива» агонизирующей магнатско-шляхетской Речи Посполитой.

А что же Израиль? Каковы же еврейские судьбы на землях растерзанной Речи Посполитой? Евреи – как бы чужаки, но в то же время и неотъемлемые сопричастники этого уходящего в прошлое патриархальнобылинного мipa.

Корчма, арендуемая у панов Соплиц преданным им трактирщиком и музыкантом Янкелем, – как бы вестник о Ноевом ковчеге или о Соломоновом храме среди Беловежья (книга 4 – «Дипломатия и охота», строки 177–186); Большая Медведица над Беловежьем – как бы «колесница Давидова» (там же, строки 77–78), а созвездье Дракона – как бы подвешенный в небе Левиафан (книга 8 – «Наезд», строки 89–92), о чем «старые литвины» прознали у раввинов (там же, строки 87–88).

И – увы – в поэме мы встречаем и такой отзвук «нормального» архаического мышления о евреях, как кровавый навет: всего лишь неполные три строчки.

Мелкая «шляхтюра», возбужденная молодым графом Горешкой и его верным слугой – подпанком Гервазием Рембайлой (одна фамилия старого рубаки – rębaczu – чего стóит!) – против Соплиц, бесчинствует в захваченном доме Судьи. Бесчинствует и сам граф. И тогда –

…wszystkich zagłuszył wrzask Zosi,

Która krzyczała, Siędzię objąwszy rękemi,

Jak dziecko od Żydów kłute igełkami.

(«…Всё перекрыл визг Зоей, // обхватившей Судью руками, // словно дитя, которого евреи колют иголками». – Там же, строки 668–670).

К чести Мицкевича, следует сказать, что и здесь сохранена поэтом та ироническая дистанция, которая характеризует весь его поэтический дискурс при описаниях старой, шляхетской, былинной, «сарматской» Польши…

4

И за всем этим любованием-развенчанием архаической старины – во всём его амбивалентном блеске и драматизме – открывается другой, новый мiр: мiр собственно истории. Истории динамичной, пламенеющей, если можно так выразиться – огнестрельной[113].

Остановимся на активных и разнохарактерных героях этой Собственно-Истории, т. е. истории осознанной.

Сам заглавный герой поэмы – юный пан Тадеуш Соплица – борец за свободу Польши и освободитель (вместе с невестою Зосей) своих крестьян.

Император Наполеон – он как бы «за кадром», но именно с ним и с его воинством наивно связывают тогдашние поляки надежды на восстановление своего отечества.

Как известно, и сам Мицкевич заплатил немалую дань романтической наполеоновской мифологии. И всё же, текст поэмы свидетельствует, что «наполеонизм» Мицкевича далеко не безоговорочен.

Один из эпизодических персонажей поэмы – сельский мудрец, шляхтич-крестьянин Мацей Добжиньский, рыцарь без страха и почти что без упрека, отказывается сражаться за Польшу в подчиненном Наполеону легионе легендарного Домбровского:

Sam widziałem, kobiety w wioskach napastują,

Przechodniów odzierają, kościoły rabują!

Cesarz idzie do Moskwy! daleka ta droga,

Jeśli Cesarz Jegomość wybrał się bez Boga!

(«Сам видал: [французы] бесчестят женщин по деревням, // обирают путников, грабят храмы! // Император идет на Москву? Только далека Его Величеству дорога, коли отправился он [в поход] без Бога». – Кн. 12 – «Возлюбим друг друга!», строки 392–395).

Генерал Домбровский и его соратники. Они приходят в составе войск Наполеона на отторгнутую императорской Россией землю Великого княжества Литовского как освободители. Кстати сказать, в составе легиона Домбровского возвращаются в Беловежье и помирившиеся былые враги – Тадеуш Соплица, успевший получить боевую рану, и молодой граф Горешко.

Домбровский обращается к состарившейся шляхетской вольнице, чьи тяжелые, неудобные, устаревшие к началу XIX столетия мечи и сабли – как бы живые для их владельцев существа, носящие имена собственные:

Widzieć te Scyzoryki i te wasze Brytwy,

Ostatnie ekzemplarze starodawnej Litwy.

(«Видать, все эти ваши Перочинные Ножички да Бритвы – // Последние реликты старосветской Литвы». – Кн. 12 – «Возлюбим друг друга!», строки 250–251).

И мало кому из воинства генерала Домбровского, привыкшего к новейшему огнестральному оружию и легким штыкам, под силу поднять принадлежащий Гервазию Рембайле старинный меч по имени Перочинный Ножик (Scyzoryk). Разве что генералу-богатырю Князевичу, да и то – ненадолго.

Иеромонах-бернардинец Робак, под личиной которого скрывается убийца старого графа Горешки Яцек Соплица. Робак – всю жизнь казнящийся своей виной и скрывающийся от традиционного польского правосудия неведомый отец Тадеуша, но он же – и революционер-конспиратор, готовящий восстание поляков против власти российского самодержавия. И только на смертном одре ксендз Робак с покаянием открывает свои тайны почти двадцатилетней давности…

Пленительная юная Зося, возлюбленная, а затем и невеста Тадеуша, внучка некогда предательски застреленного Яцеком Соплицею-Робаком старого графа Горешки. Она родилась в сибирской ссылке, куда угодила после подавления восстания Костюшки ее семья. Зося говорит о себе:

O moim rodzie mało wiem i nie dbam o to;

Tyle pomnę że była ubogą, sierotą…

(«Мало что знаю о своем роду и не особо этим озабочена; // помню только, что была бедной, сиротой…» – Там же, строки 518–519).

Эротичная петербургская щеголиха Телимена – дальняя родственница Соплиц и одновременно – воспитательница сироты Зоей. Обеих приютил в своем доме Судья, а его неузнанный родной брат Яцек-Робак тайно мечтает о браке своего сына Тадеуша со внучкою погубленного им старого графа. Что вопреки влюбленной в Тадеуша, но всё же доброй Телимене, в конце концов и сбывается. Однако – уже после кончины Робака.

Молодой граф Горешко — вестник европейской образованности в Беловежской глуши.

И, наконец, среди вестников и протагонистов этого нового, собственно-исторического мipa – два благородных иноплеменника: русский офицер Никита Рыков (человек, верный своему императору и своей армии, но уважающий и понимающий поляков и умеющий с ними ладить) и еврей Янкель.

И что важно – во многих отношениях именно с Янкелем и – шире – с еврейством связана в поэме Мицкевича тема Собственно-Истории, иными словами – Современности.

5

Есть в заключительных разделах поэтического повествования два эпизода, связанных с триумipом и славословием этого мiра Собственно-Истории, истории как Испытания и Самопознания, истории как Искупления за все грехи, за всё яростное и поработительное «сарматство» прошлого.

Один эпизод – это свадебное решение Тадеуша и Зоей, приняв на себя бремя будущей бедности, освободить своих крестьян и наделить их землей. Действительно, из истории известно, что несколько польских шляхтичей-легионеров, вернувшись на Литву вместе с войсками Домбровского летом 1812 г., по идеалистическим мотивам приняли именно такие решения. Такие решения были возможны в связи с тогдашним стремительным пересменком властей и, соответственно, с упрощением бюрократических процедур: русские ушли, французы (с их освободительной риторикой) пришли, наполеоновское царствие – не вечно, а что дальше будет – Бог весть…

Однако в плане понимания поэмы Мицкевича и всего комплекса его наследия – не это главное. Главное же в том, что Мицкевич как бы «опрокинул в прошлое» свои народнические мечты о справедливом будущем примирении шляхты и крестьянства.

Другой эпизод – импровизируемое Янкелем на цимбалах на свадьбе Тадеуша и Зоей (где молодые господа, по старому шляхетскому обычаю, прислуживают своим крестьянам) и притом – в присутствии генерала Домбровского – славословие трагическому прошлому Польши и чаянию будущей польской свободы. Славословие – по всем правилам романтического симipонизма позапрошлого века. То был, по словам Мицкевича, «всем концертам концерт: koncert nad koncertami»[114]…

Ворвавшийся в Беловежское захолустье мip европейской динамики и свободы – мip нелегкий и проблематичный, навязывающий полуархаическим людям крутую перестройку и перекройку их вековых укладов. И не случайно один из самых зловещих и в то же время трогательных персонажей поэмы – графский ключник-шляхтич Гервазий [115] – говорит о решении своих патронов, Тадеуша и Зоей, освободить крестьян с наделами:

Wszak wolność nie jest chłopska rzecz, ale szlachecka!

Prawda, że się wywodzim wszystcy od Adama,

Alem słyszał, że chłopi pochodzą z Chama,

Żydowie od Jafeta, my szlachta od Sema,

A więc panujem jako starsi nad obiema.

Jużci pleban inaczej uczy na ambonie…

Powiada, że to było tak w Starym Zakonie,

Ale skoro Chrystus Pan, choć z królów pochodził,

Między Żydami w chłopskiej stajnie się urodził;

Niech i tak będzie, kiedy inaczej nie można! <…>

(«Всё же свобода – дело не мужицкое, но шляхетское! // Правда, все мы происходим от Адама, // но я слыхал, что мужики происходят от Хама, // жиды – от Яфета, а мы – шляхта – от Сима (sic!!!). // И посему мы, как старшие, властвуем над теми и над другими, // однако нынче приходской ксендз иначе учит с амвона… // Он говорит, что так было лишь по Ветхому Завету, //но коль скоро Христос-Господь, хоть и царского родословия, – // Он всё же родился среди жидов и в мужицком хлеву // и посему уравнял и примирил все сословия, // и да будет так, коли иначе невозможно!» – Там же, строки 539–549).

6

А трактирщик-цимбалист Янкель, захваченный эмансипационными веяниями новой эпохи, – кто он такой?

О социально-религиозном облике Янкеля из текста поэмы мы узнаём немало.

Он – верный клиент рода Соплиц, арендующий у них корчму, благочестивый еврей-митнаггед (т. е. религиозный традиционалист, противник хасидизма), оборотистый коммерсант, один из нотаблей местной еврейской общины, но – одновременно – и связанный с Яцеком Соплицею-Робаком польский революционер-конспиратор. Скорее всего, именно он первым занес в Беловежскую глушь польский революционный гимн – «Мазурку Домбровского»; именно он вместе с Робаком прячет у себя в корчме наконечники пик…

И что еще важно для нашего анализа: Янкель – некая духовная эманация самого Мицкевича, тайно носившего в себе памятование о своем дальнем еврейском backgrounds и – одновременно – сначала тайно, а затем и явно носившем в себе пламя польской революции.

Но это не всё. Мицкевич наделяет Янкеля собственным даром музыкально-поэтической импровизации[116], доверяет этому герою своей поэмы “koncert nad koncertami”: симipоническую (по существу) фантазию о судьбах Польши.

Здесь – самое время вспомнить о «Египетских ночах» Пушкина. Известно, что Мицкевич – один из прообразов итальянца-импровизатора, занесенного судьбой на петербургские гастроли. Мучительное промедление итальянца перед началом импривизации – промедление перед «приближением Бога»[117]…

Не случайно и Янкель мучительно медлит перед началом своего «концерта» и, уступая лишь ласковым уговорам Зоей, начинает импровизацию…

7

Оборотная сторона этой новой, освобождающей, пламенеющей истории открывается нам не только благодаря – если вспомнить Гершензона – «медленному чтению»[118] двенадцати книг поэмы, но даже благодаря самой ее композиции: от эйфорической 12-й книги – с героической щедростью Тадеуша и Зоей и янкелевым «Всеконцертом» – прыжок к первым строфам Эпилога, относящегося к событиям «Великой эмиграции», последовавшей за восстанием 1830–1831 г. Прыжок от величавого александрийского стиха двенадцати книг поэмы к нервному пятистопнику:

Biada nam, zbiegi, żeśmy w czas morowy

Lękliwe nieśli za granicę głowy!

Bo gdzie stąpili, szła przed nimi trwoga,

W każdym sąsiedzie znajdowali wroga,

Aż nas objęto w ciasny krąg łańcucha

I każdą oddać co najprędziej ducha.

(«Горе нам, изгнанники, когда в гибельное время //в страхе уносили мы головы за рубеж! // Ибо на какую бы землю не ступали – шла впереди нас тревога, // в каждом ближнем подозревали мы врага, // словно стягивало нас круговой цепью, // и дышать было всё труднее». – Эпилог, строки 5~10).

Вчитываясь в текст поэмы, мы постигаем всю многозначность этой новой, пламенеющей, раскрывающейся в своих, казалось бы, непредвиденных последствиях истории: общей истории и поляков, и евреев, и литовцев, и русских. Общей истории и Европы и мipa.

А огнестрельное оружие воспринимается как некая весть об этой многозначности, связанной, между прочим, и с порабощенностью человеческих судеб техническими усовершенствованиями.

Не случайно Яцек Соплица-Робак, некогда предательски застреливший старого графа, произносит в своей предсмертной исповеди:

Przeklęta broń ognista! Kto mieczem zabija,

Musi składać się, natrzeć, odbija, wywija,

Może rozbroić wroga, miecz w pół drogi wstrzymać;

Ale ta broń ognista, dosyć zamek imać,

Chwila, jedna iskierka…

(«Будь оно проклято, огнестрельное это оружие! Кто бьется на мечах, // должен отбиваться, изворачиваться, // он может, разоружив противника и замахнувшись, задержать налету удар меча; // но вот огнестрельное оружие – достаточно спустить курок, [достаточно] мгновения, искорки единой…» – Кн. 10 – «Эмиграция. Яцек», строки 754–758)[119].

И до самой кончины Мицкевича исповедовавшийся поэтом наполеоновский миф (Наполеон – обетование возрождения «распятой» соседними монархиями Польши и будущего, неприневоленного единства славянства и Европы, обетование будущей человеческой свободы [120]) – также весьма многозначен. Для поляков наполеоновская война с Российской империей – дальнее предвестие надежды. Но она же и вносит дисгармонию и ужас в первичный лад природы: птицы преждевременно улетают прочь; беловежский зубр, спугнутый свистом гранаты, скрывается в глубь своей Пущи (См.: Книга 11 – «Год 1812», строки 20–66).

А уж о скептической реплике Мацея Добжиньского по части наполеоновского похода на Москву говорилось в главке 4 нашего рассуждения…

8

Каковы же теоретические итоги представленного выше рассуждения о поэме Мицкевича?

В плане чисто концептуальном, они могут показаться не особо богатыми, но, как мне кажется, они небесполезны в плане постижения польской истории, духовности и самосознания. Ведь именно фактор самосознания подчас и является едва ли не единственной гарантией выживания и спасения польской нации, которая на протяжении XIX – первой половины XX века неоднократно присуждалась к ассимиляции, а подчас – как это было в случае с германским национал-социализмом – и к физическому уничтожению.

«Пан Тадеуш» – важнейшая «кодовая» книга польской истории и культуры. Книга печали и надежды. На этой книге воспитывались такие столь разные деятели польской общественной и духовной истории, как Юзеф Пилсудский, Юлиан Тувим, папа Иоанн Павел II, Чеслав Милош, Анджей Вайда…

И что еще важно в плане «медленного чтения» поэмы: как бы апокалиптически не слагалась ситуативная история минувших веков, каковы бы ни были многозначные перспективы века нынешнего, – еврейская проблематика глубочайшим образом вживлена в польский и общеславянский духовный космос[121]. Необратимо вживлена. Но нечто подобное – только в обратном порядке – можно сказать и о духовном космосе еврейского народа.

Так что мессианские темы мышления Мицкевича, во всём сплетении их архаических и остро-современных смыслов – не область единственно лишь чистых фикций и фантазий: за ними – реальный опыт истории прошедших столетий.

Думается, что это «медленное чтение» поэмы Мицкевича проливает и некоторый дополнительный свет на генезис и содержание той философии соотнесения подлинного «князя» философской мысли России – Владимира Сергеевича Соловьева. Той философии, где мысль берет на себя противоречия как собственные, так и самой истории, и, не пытаясь дать рецептуру окончательных решений, заставляет задумываться о духовных векторах наших судеб [122].

К самопознанию поэта: польская дворянская романтическая культура в поэтическом логосе Бориса Пастернака[123]

Эти заметки – заметки не литературоведа, не текстолога, но историка и философа. Речь, стало быть, пойдет не об истории текстов, не об истории стилей, художественного языка или художественных форм, но об истории самопознания и самосознания. Речь пойдет об истории следов польской дворянской романтической культуры в особом поэтическом мipe зрелого Пастернака – русского, по существу, антиромантического поэта XX столетия.

«…издали свет»

Важнейшим герменевтическим ключом для всего дальнейшего нашего рассуждения может послужить пастернаковский перевод десятой, заключительной строфы стихотворения Юлиуша Словацкого «Мое завещание» (“Testament moj”), написанного в оригинале на исходе 1839 или в начале 1840. Перевод был осуществлен по подстрочнику в Чистополе в 1942 г., но впервые, наряду с остальными переводами из Словацкого, за исключением лишь двух – «Кулига» и «Песни Литовского легиона», – он увидел свет лишь спустя 13 лет после смерти поэта, в 1973 г.[124]

Перевод первых девяти строф вы полнен относительно точно. Но вот к расхождению между оригиналом и переводом строфы десятой следует присмотреться особо.

В оригинале:

Jednak zostanie po mnie ta siła fatalna,

Co mi żywemu nic… tylko czoło zdobi —

Lecz po śmierci was będzie gniotła niewidzialna,

Aż was, zjadacze chleba – w aniołów przerobi.

У Пастернака:

И как раз глубина моего сумасбродства,

От которой таких натерпелся я бед,

Скоро даст вам почувствовать ваше сиротство

И забросит в грядущее издали свет[125].

Этот фрагмент перевода – «завещание» не столько Словацкого, сколько самого Пастернака. Для удобства русскоязычного читателя я взял бы на себя смелость предложить (в рабочем порядки – и не более!) свой перевод этой строфы. Может быть, куда менее искусный, нежели у великого поэта, но более жесткий, «крутой» и внутренне конфликтный. И в этом смысле более близкий оригиналу:

Я несу в себе силу таких принуждений, —

Это стоит при жизни тоски и морщин,

Но отродье людей, хлебоедное племя —

Всё же выйдет когда-нибудь в Ангельский чин.

Касаясь этого глубокого смыслового расхождения между оригиналом и переводом заключительной строфы “Testamentu”, не могу не вспомнить мысль польского поэта и переводчика стихов Пастернака Северина Полляка. Согласно Полляку, Пастернак, зная себе цену и исповедуя принцип не текстуальной и смысловой имитации, но внутренней свободы в поисках конгениального переводческого решения, всё же не мог отождествить себя с мессианско-космическими притязаниями великого польского романтика и честно последовал внутреннему логосу своего собственного поэтического языка, собственной поэтической философии[126].

Действительно, это наблюдение С. Полляка представляется мне бесспорным. Подобно Словацкому, Пастернак сохраняет мысль о высоком призвании поэта в Слове и в мipe[127], но категорически отказывается от претензии на роль несколько мизантропичного, как нередко и подобало последовательному романтику, социально-исторического или эсхатологического светоча – на ту самую роль, которую берет на себя Юлиуш Словацкий в десятой строфе “Testamentu”.

Но вот что любопытно: можно заметить текстуальную перекличку этой вольной пастернаковской интерпретации “Testamentu” с двумя пассажами из заключительных разделов романа «Доктор Живаго», писавшимися уже после Великой Отечественной войны на исходе сороковых – в начале пятидесятых.

1) В канун исчезновения из дома и последнего, предсмертного поэтического взлета в последнем земном своем приюте на Камергерском переулке Юрий Андреевич Живаго обращается к друзьям – Дудорову и Гордону – в ответ на все их «проповеди и наставления»[128] по части примирения с торжествующей советской действительностью – с невысказанным и безмолвным упреком: «Дорогие друзья… Единственное живое и яркое в вас это то, что вы жили в одно время со мной и меня знали»[129].

Исчезновение и смерть Юрия Андреевича – в двух шагах. Дудорову и Гордону предстоит воистину осиротеть, предстоит разделить свое сиротство с его родными. Да и по существу – со всей разоренной «годами безвременщины»[130], насильственно обезбоженной, расхристанной и бесправной страной.

А завершающий текст романа – стихотворение «Гефсиманский сад» – включает в себя строки:

Он разбудил их: «Вас Господь сподобил

Жить в дни Мои, вы ж разлеглись, как пласт.

Час Сына Человеческого пробил /…/»[131]

Сопоставление этих трех кратких высказываний, рассеянных по текстам Пастернака – перевода десятой строфы “Testamentu”, отрывочного речения заглавного героя из 15 части «Доктора Живаго» и слов Спасителя из пастернаковского поэтического апокрифа Страстей[132] – бросает воистину «издали свет» на важнейшие смыслы всей пастернаковской поэтологии. И, согласно последней, поэт не имеет права ни на какие мессианские притязания, ни на какое «председательство земного шара», но Сам Христос – в Своей земной жизни, в Страстях и во Славе сопричаствует судьбе поэта. Равно как и всякой человеческой судьбе[133].

«Живое чудо…»

Наследие Фредерика Шопена было одним важных образующих моментов в поэтическом мышлении и в самом поэтическом логосе Бориса Пастернака. Шопеновская тема проходит через всю жизнь поэта – от раннего детства до стихотворений предсмертной поры. Не случайно в письме Чукуртме Гудиашвили от 28 марта 1959 (об этом письме еще пойдет речь на исходе нашего исследования) поэт писал: «Вы любите музыку? Для меня больше всего, бездонно много по сравнению с другими, сделал Шопен» [134].

Действительно, мать поэта, известная пианистка Розалия Исидоровна Пастернак-Кауфман, много играла Шопена в часы домашнего музицирования и домашних концертов; Лев Толстой, даривший своим вниманием и симпатией отца поэта, художника Леонида Осиповича Пастернака, беззаветно любил музыку Шопена[135]; беззаветными почитателями и знатоками

Шопена были композитор Александр Николаевич Скрябин и пианист Генрих Густавович Нейгауз (1888–1964)[136], общение с которыми составляет важные вехи в жизни и творческом самоопределении поэта.

Позволю себе несколько кратких соображений по истории шопеновской темы у Пастернака.

Стихотворение «Баллада» из сборника «Поверх барьеров» (1914–1916 гг.) имеет две редакции: раннюю, 1916 и позднюю, 1928 года. Черновое название второй редакции– «Баллада Шопена»[137]. В обеих редакциях следующий пассаж сохранен без изменений:

Все счеты по службе, всю сладость и яды,

Чтоб, музыкой хлынув с дуги бытия,

В приемную ринуться к вам без доклада.

Я – меч полногласья и яблоко лада.

Вы знаете, кто мне закон и судья.

Впустите, мне надо видеть графа.

О нем есть баллады. Он предупрежден.

Я помню, как плакала мать, играв их,

Как вздрагивал дом, обливаясь дождем.

Позднее узнал я о мертвом Шопене.

Но и до того, уже лет в шесть,

Открылась мне сила такого сцепленья,

Что можно подняться и землю унесть.[138]

Что же это за таинственный и заведомо многозначный «граф», к которому – вопреки всем субординациям – рвется с балладами лирический герой стихотворения? Мне доводилось встречать самые разнообразные и отнюдь не перечеркивающие одна другую трактовки этого слова: это – и намек на Самого Бога как на непринудительного верховного Суверена музыкантов и поэтов, и намек на графа Льва Николаевича Толстого, перед которым музицировали Гольденвейзер и Розалия Исидоровна Пастернак и который обычно слушал музыку Шопена в слезах, и смутно персонифицированное представление о некоей безусловной норме (и, в частности, о силе музыкального наполнения) поэтического творчества[139]. Всё это – нормальная многозначность или, по известным словам Ю.М. Лотмана, – необходимое «смысловое мерцание» лирической поэзии. Но для меня несомненны и польские коннотации этого слова в пастернаковской «Балладе». Само это слово – как бы знак традиционной польской дворянской учтивости, grzecznosci. Той самой, которую устами Судьи славословит Мицкевич на страницах первой книги «Пана Тадеуша»[140]…

Вернемся далее к шопеновской траектории у Пастернака.

Второе стихотворение под названием «Баллада» написано полтора десятка лет спустя (книга «Второе рождение». 1930–1932) и посвящено шопеновскому концерту Генриха Нейгауза в Киеве:

Удар, другой, пассаж, – и сразу

В шаров молочный ореол

Шопена траурная фраза

Вплывает, как больной орел [141].

И в этот же сборник входит стихотворение, посвященное Шопену и только Шопену («Опять Шопен не ищет выгод…», 1931)[142]. Воспроизвести это стихотворение – на мой взгляд, одно из самых совершенных в русской лирике межвоенного периода XX века – в формате данной статьи едва ли возможно. Да и пересказывать лирическую поэзию в наукообразном дискурсе попросту смешно. Скажу лишь только, что со страниц этого пастернаковского стихотворения Шопен предстает художником, способным (если не сказать – обреченным, присужденным) принять на себя и красоту, и боль прошлых, настоящих и будущих времен.

…В конце 1941 – начале 1942 г., т. е. едва ли не в самую страшную из полос российской истории, Пастернак осуществляет целую серию переводов из Юлиуша Словацкого. Это – «Кулиг», «Песнь Литовского легиона», «Ода к свободе», «Песнопение», «Песня на Ниле», «Гимн», «Гробница Агамемнона», «Тучи», «В Швейцарии» и «Мое завещание», с которого мы и начали разговор о Пастернаке и о польской дворянско-романтической культуре. Из всей этой объемной серии свет увидели только «Кулиг» и «Песнь Литовского легиона» («Красная новь», 1942, № 7). Всё остальное было опубликовано лишь после смерти Пастернака. Этого обстоятельства мы касались выше. Почему повезло «Кулигу» и «Литовскому легиону»? – Может быть, лишь потому, что этот поэтический отклик Словацкого на Восстание 1830-31 гг. мог оказаться как-то созвучен революционаристскому и воинственному пафосу официальной советской культуры. Да и кроме того, события Великой Отечественной войны, объективно перечеркнувшие «пакт Риббентропа – Молотова», так или иначе вынуждали советское руководство готовиться к восстановлению польской государственности…

Но что важно именно для данного нашего разговора – в переводе «Кулига», в насыщенном особой энергетикой пастернаковском дактиле чувствуются ритмы и интонации многих произведений Шопена: ритмы и интонации стремительной конской скачки[143]:

Едемте с нами, в чем вас застали.

Свищут полозья. Кони, как птицы.

Это гулянье на карнавале.

Мимо и мимо, к самой границе[144]…

Тонкая музыкальность ямбических ритмов пастернаковского перевода «Литовского легиона» также говорит сама за себя. Но это уже предмет особого разговора…

Так что, на мой взгляд, шопеновское присутствие — немаловажный момент работы Пастернака над переводами из Словацкого.

* * *

В 1945 г. в № 15–16 журнала «Ленинград» (ставшего вскоре объектом травли и преследования со стороны руководства ВКП/б/) был опубликован сокращенный вариант очерка Пастернака «Шопен»[145]; позднее, и опять-таки посмертно – по машинке с авторской правкой этот текст был опубликован в газете «Литературная Россия» (19.04.1965). Авторская датировка очерка – 11 февраля 1945, т. е. время неизбежного конца войны и освобождения старых территорий Речи Посполитой от гитлеровских войск. Время радостного облегчения и не оправдавших себя в последующие годы надежд.

На мой взгляд, очерк о Шопене – один из важных (неотъемлемо важных!) документов творческого самопознания русского поэта. В более подробном исследовании статья Пастернака заслуживает того, чтобы быть не просто пересказанной и подробно проанализированной, но – не побоюсь сказать – даже и перепечатанной в полном объеме: столь насыщены ее идеи и смыслы. Но, опять-таки, вследствие относительно краткого формата этих заметок, я вынужден остановить внимание читателя лишь на двух принципиально важных теоретических ее положениях.

1. Произведения Шопена имеют не просто чисто музыкальную или музыкально-познавательную ценность. Их ценность – общеисторическая и, если рассуждать, исходя из пастернаковских смыслов, бытийст-венная и, стало быть, духовная. Подобно музыке Баха, музыка Шопена ознаменована безусловной «достоверностью», свойством быть «летописью» жизни[146]. Произведения Шопена, и в особенности, столь ценимые Пастернаком этюды, «…обучают истории, строению вселенной» [147]. А в неопубликованном машинописном варианте статьи слова о «строении вселенной» продолжаются так: «…и новой совместимости старых евангельских истин с нашей манерой рождаться, расти, одеваться, передвигаться, грезить и умирать»[148].

2. Один из принципиально важных моментов изучения очерка о Шопене – то, что я позволил бы себе назвать антиромантическим парадоксом Пастернака.

Зависимость Пастернака от наследия немецкой, русской, британской и польской романтической культуры первой половины позапрошлого века несомненна. Пастернак разделял идею великих романтиков старой Европы о том, что внутренние процессы человеческой мысли и творчества неотъемлемо входят в ткань и динамику Бытия и истории. Если говорить философски, европейский романтизм знаменовал собою открытие и осознанную акцентировку проблемы внутреннего мipa человека как одного из неотъемлемых субъектов истории, жизни, Бытия. И этой философской позиции он остался верен до конца:

Не потрясенья и перевороты

Для новой жизни очищают путь,

А откровенья, бури и щедроты

Души воспламененной чьей-нибудь[149].

Однако очерк о Шопене – одной из ключевых фигур польской дворянско-романтической культуры – включает в себя и жесткие антиромантические тирады. В чем их смысл? Как связаны они с общим строем идей и – шире – с самим творческим логосом русского поэта?

Скорее всего, антиромантические выпады Пастернака относятся не столько к классическому романтизму, к этой – не побоюсь сказать, от Гете до Блока – одной из основополагающих традиций европейской культуры последних веков, сколько ко вторичному эстетизму, к попыткам обосновать право художника или идеолога (а вслед за ними – и взбудораженного обывателя) на интеллектуальный и образный произвол, на из-обретение, на из-мышление мipa, на самовозвеличение в этом самочинно изобретенном мipe. Не случайно же, по мысли поэта, один из самых трагических и отчасти даже самоубийственных аспектов Русской революции и последующей советской государственности связан со стремлением человека создать мip по своему из-обретению и из-мышлению[150].

Но мip Пастернака иной. Он, по убеждению поэта, дан нам в замысле Творца и должен быть обретен человеком в трезвости и благоговении, хотя это вовсе не означает капитуляции перед несправедливостью и злом.

Посему позволю себе две выписки из пастернаковского очерка о Шопене:

«Говоря о реализме в музыке, мы вовсе не имеем в виду иллюстративного начала музыки, оперной или программной. Речь совсем об ином.

Везде, в любом искусстве, реализм представляет, по-видимому, не отдельное направление, но составляет особый градус искусства, высшую ступень авторской точности. Реализм есть, вероятно, та решающая мера творческой детализации, которой от художника не требуют ни общие правила эстетики, ни современные ему слушатели и зрители. Именно здесь останавливается всегда искусство романтизма и этим удовлетворяется. Как мало нужно для его процветания! В его распоряжении ходульный пафос, ложная глубина и наигранная умильность – все формы искусственности к его услугам.

Совсем в ином положении художник-реалист. Его деятельность – крест и предопределение. Ни тени вольничания, никакой блажи. /…/»[151]

Далее: «Шопен реалист в том же самом смысле, как Лев Толстой. Его творчество насквозь оригинально не из несходства с соперниками, а из сходства с натурою, с которой он писал. Оно всегда биографично не из эгоцентризма, а потому, что, подобно остальным великим реалистам, Шопен смотрел на свою жизнь как на орудие познания всякой жизни на свете и вел именно этот расточительно-личный и нерасчетливо-одинокий род существования»[152].

Вновь мы сталкиваемся с этой смысловой триадой, с этой темой преемственности творчества и самосознания: Шопен – Толстой – Пастернак. Причем, повторяю, между Шопеном и Пастернаком есть еще и мощное скрябинское опосредование. И в фортепьянных произведениях, созданных Пастернаком в юности, угадываются несомненные шопеновские и скрябинские следы. А уж об опосредовании нейгаузовском я писал выше.

А что касается опыта поэта-реалиста как опыта вечного риска вплоть до «полной гибели всерьез»[153], – то это одна из стержневых тем всей пастернаковской поэзии. Возможно, что для дальнейшего нашего разговора будет небесполезным вспомнить первую (она же и шестая) строфу пастернаковского перевода элегии Тициана Табидзе, опубликованного в 1934 г.:

Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут

Меня, и жизни ход сопровождает их.

Что стих? Обвал снегов. Дохнет – и с места сдышит,

И заживо схоронит. Вот что стих.[154]

В заключение этой главки – два слова о шопеновском и – шире! – польском дворянско-романтическом следе в последней поэтической книге Пастернака – «Когда разгуляется» (1956–1959). Книге, представляющей собой не только подведение итогов своего жизненного и духовного пути, но и своеобразный поэтический автокомментарий к роману «Доктор Живаго».

Предпоследняя строфа первого, программного стихотворения этой книги стихов – «Во всем мне хочется дойти // До самой сути…» посвящена именно Шопену и, думаю, в комментариях не нуждается:

Так некогда Шопен вложил

Живое чудо

Фольварков, парков, рощ, могил

В свои этюды[155].

Остается лишь поразиться образно-смысловой емкости этой строфы, возможно, как-то связанной с особо любимым Пастернаком этюдом № 3 ми мажор, опус 10.

Шопеновская тема – причем даже более развернутая, нежели в первом стихотворении цикла – звучит и еще в одном стихотворении – «Музыка» (1956):

Раскат импровизаций нес

Ночь, пламя, гром пожарных бочек,

Бульвар под ливнем, стук колес,

Жизнь улиц, участь одиночек.

Так ночью при свечах, взамен

Былой наивности нехитрой,

Свой сон записывал Шопен

На черной выпилке пюпитра [156].

Еще одно стихотворение последнего пастернаковского сборника, где проявилась польско-романтическая тема, – «Трава и камни». Это стихотворение есть некое славословие двух несхожих и всё же в чем-то родственных христианских, «востоко-западных»[157] культур, столь богатых человеческими смыслами, богатых чувством взаимосвязи природных стихий и внутренней свободы человека: культур польской и грузинской. В обеих этих культурах поэт видел глубокое сродство с родной ему российской культурой, прежде всего с ее дворянским – от Пушкина до Блока – творческим наследием. И это – при особом и внутреннем демократизме общественных воззрений поэта. Как и в книге «Второе рождение», Польша и Грузия[158] – взаимосвязанные и перекрещивающиеся топосы внутреннего мира Пастернака.

Стихотворение «Трава и камни» написано в 1955 г. к отмечавшемуся в тот год столетию со дня кончины Адама Мицкевича. Упоминание Мицкевича есть и в последней строфе этого стихотворения:

Где с гордою лирой Мицкевича [159]

Таинственно слился язык

Грузинских цариц и царевичей

Из девичьих и базилик[160].

Есть одно поразительное, как бы автокомментаторское признание Пастернака, относящееся, по существу, ко всему своду его поэзии, в особенности поэзии 30-х – 50-х годов. Так вот, в упоминавшемся мною письме Чукуртме Гудиашвили от 28 марта 1959 Пастернак черным по белому пишет о том, музыка Шопена, городское лето и красота Грузии – все эти поэтические темы внутренне пронизывают Пастернака и неразрывно сращены в его внутреннем – смысловом и образно-поэтическом – опыте[161].

…По всей видимости, всё сказанное выше – лишь самый первый приступ к вопросу прочтении Борисом Пастернаком художественного «послания» шляхетской романтической культуры прошлого века.

"… jak łyżkę lekarstwa””

Тема восприятия Пастернаком польского романтического «послания» как бы в обратной перспективе польской культуры XX века – тема будущих капитальных исследований. Я вынужден уклониться от этой темы. И всё же – не могу не предложить читателю один небольшой экскурс в эту тему – экскурс, основанный на моем собственном переводе.

В вышедшей в 1932 г. книге стихов Владислава Броневского[162] «Забота и песнь» (“Troska i piesri”) было помещено стихотворение «Борис Пастернак» [163].

Итак – «Борис Пастернак» Владислава Броневского:

Мчатся тучи под ветром

в черном ливневом шуме,

ртуть растет в термометре,

нарастает безумье.

Месяц синий и мертвый,

как стеклянный осколок.

Кровь стучит по аорте, —

в сердце – словно бы сполох —

и растет без предела

строф и образов груз, —

по разбитому телу

мчит взбесившийся пульс.

В этой ливневой жути

плоти женщин, кометы…

Окна настежь – и ртутью

разнесен термометр!

Из надрезанной жилы

льется стих невесомый…

Полшестого пробило.

Хватит. Надобно брому…

Кто по комнате рыщет?

Кто стоит у окна?

Листья пахнут кладбищем.

Осень. Вечность – темна.

Трудно тьму эту вынести.

В мip сырой и безгласный

ты стихи свои выплесни,

как из рюмки – лекарство.

В последней строчке «ложку лекарства» – в угоду образности и просодии русской поэзии – мне пришлось заменить «рюмкой». Но это неважно. Важно другое. Польский поэт еще в начале 1930-х годов уловил одну из главных поэтических интенций Пастернака: подлинное назначение поэзии – не «преобразование», не «переделка», – но ненавязчивое, непритязательное участие в процессах поддержания, исцеления (ис-целения!) нашего падшего, больного, расколотого, в каждом поколении гибнущего мipa.

Если вспомнить заключительные страницы «Доктора Живаго», то таким вкладом в исцеление, в российское чаяние свободы послевоенных лет рисуется в романе обретение тетрадки стихов врача и поэта Юрия Живаго[164]. Здесь, несомненно, – некоторое прозрение Пастернаком своей собственной судьбы и ее места в российских и мipoвых судьбах.

И это не случайно. Ибо основной движущей силой романа – я здесь согласен с Анджеем Дравичем – было стремление выразить и обосновать идею внутренней свободы как основной человеческой ценности сквозь века[165]. Но это же относится и ко всему поэтическому логосу Пастернака.

«Я люблю Твой замысел упрямый…»

Время подвести некоторые теоретические итоги.

Итак, поэт не властвует над мipoм, не повелевает мipoм, но соучаствует и бытийствует в мipe и вместе с мipoм. И тем самым непринудительно способствует его собиранию, просветлению, ис-целению.

Об этом аспекте поэтического логоса Пастернака писал датский философ Петер Альберг Иенсен. По словам Иенсена, если следовать поэтическому и духовному опыту Пастернака, основу пастернаковской поэтологии можно было бы описать так.

Поэт не может выбирать начальные внешние обстоятельства и предпосылки своего существования и творчества. Однако в скрещения этих предпосылок и обстоятельств он вольно или невольно выбирает самого себя и уже через свой творческий выбор, через реализацию этого выбора в поэтическом слове тем самым зачинает новые предпосылки и обстоятельства как своей собственной, так и всечеловеческой жизни[166].

Осмысливая польские культурные традиции, переводя Словацкого, Лесьмяна[167], Броневского, вникая в ритмы и смыслы польской романтической культуры, Пастернак не ставил перед собой никаких исследовательских, интерпретаторских или антологических задач[168]. Поэтический логос Пастернака вполне самостоятелен. Осознанно самостоятелен. И польские штудии были для Пастернака, по словам Северина Полляка, лишь «трамплином для собственного мipопонимания»[169].

И здесь, в этой связи, самое время сказать несколько слов не только о логосе пастернаковской поэзии, но и о макроисторическом и – шире – общечеловеческом, кафолическом, powszechnym, смысле поэзии вообще.

Поэзия – не только акт и результат спонтанного и в то же время отчасти даже осознанного самовыражения и самоосуществления человеческой личности, но – именно благодаря этому свойству сочетания осознанности и спонтанности в работе над ритмически упорядоченным речевым потоком – часть объективной стратегии сохранения и развития человеческой личности, народа, общества, мipa. Поэзия – если вспомнить заключительную строфу в оригинале “Testamentu” Словацкого – имеет свойство превращать человека в нечто большее, чем он есть на самом деле.

Это знали великие польские романтики – поэты, музыканты, философы, – для которых поэтическое слово, вбирающее в себя не только лингвистический и исторический опыт, но и ритмы польского мелоса[170], становились необходимой заменою утрачиваемой государственности, семейных и земляческих связей, да и самой земли. И возможно – в надежде на восстановление.

Труды многих нынешних нейрофизиологов, психологов, педагогов, историков, философов обращают наше внимание на это свойство поэзии и – шире – искусства обретать, сохранять и развивать наш мip в нас самих и через нас самих. Это познание заново, начинающееся в творческом акте художника или поэта[171] и входящее в широкий круг человеческой коммуникации, является неотъемлемой частью национальной и общечеловеческой духовной ойкономии. Поэзия возвращает нам утрачиваемое время, утрачиваемое Бытие. Возвращает нам самих себя. Возвращает и приумножает.

Вот таков, на мой взгляд, важнейший полонистический урок поэтического логоса Бориса Пастернака.

* * *

Last, but not least. Времена панславистских идеологий позапрошлого и прошлого столетий (полоноцентричных, российско-центричных, австрославистских, юго-славистских, католических, православных, консервативных, революционных, социалистических, посткоммунистических и прочих) благоуспешно исчерпали свой исторический потенциал[172].

Однако же проблема взаимосвязи и взаимозависимости культур России и славянских народов как была, так и остается непреложной. Их столь сродные друг с другом и столь непохожие друг на друга исторические воспоминания, языки, поэтики, элементы художественных традиций были, есть и будут как бы присуждены к непрерывному творческому взаимодействию[173] А судьба российского поэта XX века Бориса Пастернака – вслед за судьбами Пушкина и Мицкевича – лишний повод для размышлений на эту тему.

Часть Вторая

К постижению истории

Шифрограмма истории к востоковедному прочтению ветхозаветных текстов

Другие по живому следу

Пройдут твой путь за пядью пядь,

Но пораженья от победы

Ты сам не должен отличать.

Борис Пастернак.

«Время говорить»

Одно из «волшебств» востоковедной науки как одной из неотъемлемых основ исторического познания – умение объемного, «голографического», или же «двуполушарного», видения и понимания истории. С одной стороны, как бы левым полушарием, воспринимать мip в его относительной законосообразности и предсказуемости, в четко обозначенной специфике и, стало быть, в относительной замкнутости, неконвертируемости и потому временной обреченности социальных укладов, верований, ментальных структур, институтов. Но – с другой стороны – как бы правым полушарием, вслед за мистиками, пророками, поэтами, философами, путешественниками, а позднее – за великими политэкономами Нового времени, развивать в себе и сообщать другим некую культуру видения мipa в непреложном контекстуальном единстве, в неотступности и насущности общих человеческих проблем.

В нынешний отрезок времени словосочетания «общечеловеческие проблемы», «общечеловеческие ценности» подчас способны вызвать лишь снисходительную, спесивую ухмылку, как если бы коренные темы индивидуального и группового существования людей – темы любви, одиночества, власти, жертвы, нищеты, смерти, надежды, ревности, отчаяния, встречи – подлежали бы «разнесению»[174] по жестким формационным, цивилизационным, национальным, субкультурным или Бог весть еще по каким рубрикам.

Библейские занятия, в частности, и занятия Ветхим Заветом[175] – здесь я солидарен с покойным Тойнби периода расцвета его творчества – есть

одна из важнейших и всегда насущных востоковедных эвристик. И мой собственный внутренний опыт – опыт историка, вынужденного стечением личных обстоятельств по сей день параллельно заниматься библейскими, современно-востоковедными и славяно-российскими исследованиями, – чем дольше живу, тем более укрепляет меня в убеждении, что библейские занятия, как часть более широких востоковедных занятий, учат понимать историю в ее человеческой диалектике единства и дискретности, преемственности и возмущений, взрывов и восстановлений. Но, увы, зачастую под знаком людских поражений[176]. Воистину -

Всему свое время и всякой вещи под небесами /…/ —

время рыдать и время смеяться,

время сокрушаться и время плясать,

время разбрасывать камни и время собирать камни,

время обнимать и время прочь уходить от объятий,

время искать и время терять,

время беречь и время бросать,

время рвать и время сшивать,

время молчать и время говорить /…/ [177]

Но что есть история, как не странное созвучное единство рыданий и смеха, поисков и потерь, речи и молчания?

Несколько общетеоретических позиций

Мы прорастаем сквозь тысячелетия и тысячелетия прорастают сквозь-нас. И если всматриваться в историю своих собственных семейств, своих собственных местностей (да к тому же еще – в контексте турбулентной истории нашей собственной страны), то каждый из нас – как бы случайно выживший человек, survivor. За каждым из нас – в ретроспективе поколений – история обреченных человеческих массивов, субкультур, этносов и классов, обреченных человеческих поселений и ландшафтов. В этом смысле, каждый, по определению, уцелевший человек – живой памятник трагической дискретности и в то же время – континуальности истории, а тот, у кого хватает мысли и воображения задуматься о предпосылках и перипетиях своей судьбы – свидетель и осмысленный участник истории.

Итак, мы живем в истории, и история живет через нас. Эта почти что журденовская констатация отчасти и позволяет нам осмыслить тексты Ветхозаветного канона – при тысячелетиях их предыстории и исторического сложения, при всей хронологической растянутости, лингвистической сложности и при всём жанровом разнообразии библейских нарративов – как особый пласт общечеловеческого историографического наследия[178]. Прообразы ветхозаветных мифологем, сюжетов, идей и отдельных речений в древней словесности Месопотамии, Египта, хеттов, Ханаана, Ирана – тема, особо любимая историками Древнего Востока; парадоксальные предпосылки своеобразного историзма Ветхого Завета в архаичном своеобразии и структурах афразийских языков усматриваются в нынешних трудах по исторической лингвистике[179].

Здесь я не буду повторять свое обоснование и определение понятия историографии: эта работа проведена во вводном очерке одной из последних моих книг[180]. Если резюмировать это разыскание самым кратким образом, то историография – в одном из проверенных веками и едва ли не самом благородном значении этого слова – есть внутренне необходимая форма мыслительной деятельности человека, которая пытается описать и понять не только (и подчас даже не столько) временную последовательность фактов, событий, навыков, структур, институтов, сколько действующие во времени противоречивые процессы духовной сообщенности людей. Ныне, на новом уровне социально-экономического, технологического и интеллектуального опыта, мы возвращаемся к историографическим интуициям таких европейских мыслителей, как Гердер, Гегель, Чаадаев, Вл. Соловьев или Кроче, но уже интерпретируем их прежний философский идеализм не в былых терминах диалектической филиации идей, но, скорее, в терминах пульсации человеческих смыслов и взаимодействия структур в истории.

И вот в свете всего сказанного Ветхозаветный канон предстает нам как один из великих и определяющих историографических сводов в соборной памяти человечества – сводов, где постигаются (именно в модусе осмысляемого исторического времени) проблемы

сакрального и профанного,

малого и массовидного,

рабства и свободы,

солидарности и индивидуализации,

партикулярного и общечеловеческого…

Эту тематизацию ветхозаветного канона именно как историографического свода можно было бы продолжить до бесконечности. Но – при всём при этом – нельзя не отметить, что тексты Ветхого Завета, этого раннего основополагающего свода как иудейского, так и христианского канона священных текстов – не только «отражение», но и один из конституирующих моментов общечеловеческой истории. Это определило судьбы многих и многих народов всех континентов Старого и Нового Света, в той или иной мере усвоивших элементы священных библейских текстов и закрепивших их в своем культурном наследии.

Для того, чтобы нагляднее представить себе Ветхозаветный канон как фактор до сих пор еще толком не осознанной преемственной связи между нынешним человечеством и древними цивилизационно-культурными мipами Востока, построим некий условный зрительный образ.

Представим себе Ветхозаветный текстовой комплекс – во всём многообразии его временных, жанровых и смысловых пластов – в виде некоей сферы, объемлющей общую вершину двух переходящих друг в друга конусов: конуса предшествующей, добиблейской, и конуса последующей, постбиблейской истории человечества. Содержание и общий хронотоп Ветхозаветного канона подсказали этот схематический образ.

Хронотоп общей суммы повествований Ветхозаветного канона – вселенское время-пространство (иврит – олам, греч. – эон). Или, точнее, пространственно-временной континуум той самой Вселенной – взрывообразной Вселенной, в контексте которой сподобился жить человек[181]. Существовали ли и продолжают ли существовать иные времена-пространства, иные Оламы, или Эоны, до или же параллельно нашей Вселенной, – Канон об этом напрямую ничего не говорит, оставляя нам весьма широкую и опасную свободу собственных домыслов и исканий.

Но есть, согласно Канону, области Собственно-Божественной Жизни[182], области предмipные и надмipные, надвселенские, которые пронизывают собой и корректируют наш Эон. Они – по ту сторону данных нам пространственно-временных отношений, которые могут трактоваться как частная и несовершенная периферия этих вышних областей. Нашему же Оламу, имевшему начало в акте Божественного творения, надлежит и конец, связанный с чаемым Мессианским преображением, с пресуществлением в эти вышние области, именуемые в Книге пророка Даниила Веком веков, Эоном эонов – алая алмийя[183].

Как вероятно, догадался читатель, общий хронотоп библейского Олама, библейского подвижного Времени-Пространства совпадает с пространственно-временными рамками нашей Вселенной, которая мистически объемлется Творцом – всеобъемлющим и вседержительным, имманентным и трансцендентным.

Время и пространство в вихрях Богонаполненного и Богодвижимого Олама – динамичны и нераздельны. Но с точки зрения современного мышления, опирающегося на рациональные методологии и на фактологические приобретения последних веков, чрезвычайно важно выделить в этом мистическом и вихревом библейском Оламе его эмпирические, т. е. временные и пространственные измерения.

Я назвал бы эти измерения Большой и Малой хронологией, Большой и Малой топографией.

«Большая хронология» почти тождественна временным пределам Олама: от начала мipa (первые версеты Бытия) – до исполнения, искупления и освобождения мipa – до грядущего века (олам ха-ба), до грядущего преоборажения в божественном умиротворении – Шаломе [184].

«Малая хронология» Ветхого Завета – не космологическая, по сути дела, не мифологическая, не эсхатологическая, а, скорее, собственно историческая хронология библейских повествований: от начала бедуинских странствий Авраама до репатриации части еврейского народа из Вавилонского плена (XVIII–VI вв. до н. э).

«Большая топография» являет собой как бы пространственное измерение Олама, – но, скорее, в трехуровневом мистическом его преломлении: Небо, Земля, Преисподняя (шеол).

Что же касается «Малой», земной библейской топографии, то она центрирована Святой Землей (Ханаан, Земля Израилева, Палестина) и сопредельными ей землями. Территориальный разброс библейских повествований весьма широк: по оси Север – Юг – от Евразийской степи (скифы, Ашкеназ) до Верховьев Нила, или же Эфиопии (Куш), по оси Запад – Восток – от Испании (Таршиш) до Индии (Ходу).

Само прохождение человека сквозь времена-пространства и испытания времен описывается на страницах Ветхозаветного канона с поразительным реализмом. Персонажи ветхозаветных повествований – не героические схемы, но именно живые люди. Разумеется, у многих из них – сильная духовная и психологическая доминанта. Это – верность Богу, своему и одновременно вселенскому, хотя подчас сомневаются, ропщут и бунтуют даже лучшие из них. В своих поступках они могут руководствоваться не только духовно-нравственными внутренними велениями, но и личными похотями и амбициями, чувствами мести, соблазнами чисто ориентального коварства. И – напротив – нечто человеческое и достойное сострадания библейский нарратив описывает в тех, кто не прав, отвергнут, обречен… Но, во всяком случае, библейский реализм учит нас, что историю «населяют» не идеализированные схемы, но живые люди из плоти и крови, с уникальными страстями и типовыми человеческими срывами.

Если бы мне задали вопрос, каков сверхсюжетный и сверхжанровый стержень ветхозаветных повествований, то я бы ответил так. Этот стержень есть поставленная в духовный контекст древнееврейского «этического монотеизма»[185] сквозная сага, т. е. история собственно семьи (семьи-клана), народа как семьи, человечества как семьи, или совокупности семей[186]. Сквозная сага начинается от супружества Адама и Евы, возобновляется от семьи Ноя – прародителя послепотопного человечества, возобновляется от Авраама, исшедшего со своей семьей из распадающегося Шумеро-аккадского мipa, – до самой истории некоего санкционированного Ахеменидской империей, условно говоря, «первого сионизма»: истории возвратившейся из Вавилонского плена группы израильтян, сознательно и вопреки нападениям «террористов» восстановивших Иерусалимский Храм, а с ним и через него – древнееврейскую этноконфессию. Хотя процессы становления и канонизации Ветхозаветных текстов «зашкаливают» чуть ли не до первых веков нашей эры.

Сквозная библейская сага о судьбах древнего Израиля опирается на огромный пласт вовлеченных исторических источников – от мифов и устных преданий до авторских, авторизованных или вольно пересказанных личных и официальных документов[187]. А уж поэзия, назидания, паремиология – всё то, что обобщает и развивает традиции древней словесности

Ближнего Востока в духе «этического монотеизма» и в лингвистическом контексте древнего иврита (как сейчас говорят, «библита») невольно приобретает для исследователя статус документального свидетельства.

Так что история человека в контексте истории космоса, истории социальности, истории этнокультурных потоков, истории его ближайшего окружения[188] – это и есть тема ветхозаветной сквозной саги. Увиденная и воспринятая напрямую соотнесенность человеческих судеб с их сложным теокосмо-историческим контекстом[189] – непременная и важнейшая характеристика любого из разделов, любой из книг Ветхого Завета[190].

* * *

А в заключение этого нестрогого теоретического раздела – некоторые общевостоковедные рассуждения о языке ветхозаветных текстов.

Исторические пласты, историческая динамика «библита», нарастание в нем арамейских заимствований – тема особого, прежде всего профессионально-филологического разговора. Но в нашем сугубо историческом и отчасти философском рассуждении я хотел бы заметить следующее.

Для понимания традиционно-восточного мышления, в частности, и мышления библейского, важно помнить, что сложнейшие смыслы, сложнейшие виртуально-логические конструкции даются нам в формах проникновенных мифологических образов, притч, афоризмов, назидательных сопоставлений. И перед лицом всего этого архаического синкретизма перед нами встает неотступная трудность: облечение всех этих восточных «мыслеобразов» (выражение синолога Ю.К. Щуцкого) или «смыслообразов» (Я.Э. Голосовкер) в формы европейского, по существу аналитического, дискурса. Дискурса, ставшего как бы неотъемлемой частью соборной «природы» пост-традиционного человечества[191], озабоченного не только развитием собственного самосознания, но и сохранением всей глубины своей культурно-исторической преемственности. Да и сама специфическая наглядность, нетеоретичность, взрывная звукописная динамика «библита» как раз и особо ценна для нынешнего всечеловеческого культурного опыта: эти свойства древнееврейского языка акцентируют не столько предметную упорядоченность явлений, событий и чувств, сколько нечто противоположное – ощущение ценности и неповторимости происходящего, а вместе с ним – ценности и необратимости истории как таковой[192]. Что – наряду с классификационными, аналитическими и компаративными процедурами – также является непреложной потребностью нынешних наук о человеке. Само внимание к языковой, образной и повествовательной ткани Ветхого Завета вновь и вновь сталкивает нас с одной из важных и критических проблем социогуманитарного знания – с проблемой нахождения исследовательского пути между крайностями мертвяще-объективированного или же произвольно-самоцентрического восприятия текстов и смыслов истории человеческого духа[193].

Всё сказанное выше в обоснование ценности библейского мышления как неотъемлемой части «мудрости Востока» ни сном, ни духом не посягает на благоговение перед «мудростью Запада» (выражение Бертрана Рассела) – перед восходящим ко временам Пифагора и Сократа опытом проникновения мысли в самое себя, опытом познания мыслью самой себя[194]. Превознесение «Иерусалима» не означает принижения «Афин». Тем паче, что сама интеллектуальная традиция Запада строилась и продолжает строиться в диалогическом взаимодействии обеих «мудростей». Ведь недаром это взаимодействие определило собой такие интеллектуальные предпосылки двух тысяч лет становления «мудрости Запада», как талмудизм, Евангелие (включая и паулинистскую его интерпретацию), патристика, средневековая философия ислама и иудаизма, схоластика, идеи Ренессанса и Реформации, спинозизм, православная рефлексия Достоевского, Соловьева и Бердяева, европейский религиозный персонализм XX столетия…

Так, мы невольно сталкиваемся с проблемой взаимной дополнительности, но при этом неразменности несхожих духовных традиций, оформляющих собой, по сути дела, одни и те же глубинные человеческие смыслы. Причем едва ли правомерно сводить все эти смысловые разломы по линиям «Запад – Восток», «Север – Юг», «алфавитный – сино-иероглифический ареалы». Как соотнести друг с другом несхожие, но в глубинах сознания взаимосвязующиеся, взаимосцепляющиеся понятия, – такие, как, скажем, Тора, Nomos, Lex, Дхарма, Дао, или же – Дерех, Халаха, Methodos, Via, Тарик, Марга и т. д.?[195] Однако дело не только в условности этих демаркаций. Дело также и в потребностях миллионов и миллионов людей, чьи существования строятся на рубежах и разломах несхожих языков, верований, культур и цивилизаций, если не найти, то, по крайней мере, ощутить их связь. В потребностях, о которые разбиваются все притязания гелертерского или политиканского, «классового» или «цивилизационного» абсолютизма…

Впрочем, речь у нас, повторяю, не о востоковедении как таковом, и не о Ветхом Завете как таковом, но о рискованном, но столь насущном опыте востоковедного чтения Ветхого Завета. И шире – о самосознании европейско-христианской, а с нею и российской культуры в ее связи с ее дальними иудейскими предпосылками, которые, по словам Ап. Павла – «начаток», «корень и сок» христианского древа[196].

А весь дальнейший наш разговор будет выстроен из заметок по трем разрозненным, хотя отчасти внутренне связанным casestudies:

Деревня – город – степь (город, естественно, будет трактоваться как древневосточный царско-храмово-караванный город),

Народы и империи,

Исход и парадигматика свободы.

Деревня – город – степь

На каждом православном всенощном бдении поется славянский вариант версетов 1 и 2 из Псалма 129/128:

От юности моея мнози борют мя страсти…[197]

Так вот, среди интеллектуальных «страстей», что «теснили» и «бороли мя» от шестидесятнической «юности моея», были и продолжают оставаться споры вокруг марксистской концепции «азиатского способа производства», по сей день не утратившие ни политической, ни научно-теоретической актуальности. Беда только в том, что сами спорщики по сей день не вполне разобрались в том главном, что понимал, скажем, самый капитальный систематизатор этой концепции – Карл Август Виттфогель, что понимает один из самых вдумчивых российских ее теоретиков – Леонид

Сергеевич Васильев. А именно: эта концепция – не слепок с индийской, персидской или китайской, или же с ассирийской и российской[198], или же египетской, ацтекской, кхмерской или какой еще угодно реальности. Эта концепция – не более, чем эвристическая модель востоковедного исторического познания, сама по себе ничего не решающая, но небесполезная в плане понимания некоторых основополагающих, «матричных» особенностей традиционных обществ Востока. Особенностей, отчасти воспроизводимых и поныне в категориях пролетарского или почвеннического авангардизма. На это обстоятельство неоднократно указывал и Виттфогель, за что этот старый коминтерновец и антифашист и заслужил такую лютую ненависть со стороны как нашего конформистского, так и западного леворадикального и востоколюбивого научного истэблишмента.

Будучи долгие годы свидетелем «азиатских» баталий среди советско-российской «научной общественности», я так и не сумел бы сформулировать свое собственное источниковедчески обоснованное отношение к этой проблематике, когда бы не библейские занятия. Тем паче, что на страницах Книги Бытия мы встречаем некое описательное предвосхищение всей проблематики «азиатского способа». Ставший визирем бывший раб Иосиф, слуга фараону не за страх, а за совесть, – создает страховые царские фонды зерна, призванные избавить Египет от голода в случае неурожая. При этом Иосиф расширяет хозяйственные и патримониальные прерогативы царской власти, формально переводя в царскую собственность земли общин и до предела урезая личные свободы подданных «дома фараонова». Тем самым честный визирь невольно выстраивает историческую ловушку и для своих же собственных соплеменников и потомков…

Итак, только в 90-е годы пришла для меня пора формирования собственного взгляда на «азиатскую» проблематику.

У марксистской интеллектуальной традиции – особые заслуги в деле обоснования «азиатской» концепции. Однако сложность в том, что эта форма макроисторического дискурса воспринимается нами слишком обедненно – как прямолинейное выведение феномена «восточного деспотизма» из технологических и институциональных условий «гидравлического общества» и общинной организации сельскохозяйственного производства и – шире – деревенской жизни.

Слов нет: институциональные и культурно-исторические «матрицы», сложившиеся в зонах великих речных цивилизаций Древнего Востока, наложили свой несомненный отпечаток на всю последующую общечеловеческую историю.

Но еще Виттфогель предупреждал, что связь этих «матриц» с последующими цивилизационными и универсальными судьбами – далеко не прямолинейна и опосредуется множеством экологических, социальных, технологических и духовных факторов. Вплоть до того, что формы «восточного деспотизма» способны со временем отрываться от своих исходных технологических (то бишь «гидравлических») предпосылок. А кроме того – добавил бы я от себя – те высокие эстафеты человеческого духа, которые так или иначе полагают пределы властным поползновениям «восточных деспотизмов», так или иначе (прямо или опосредованно) повлияли и на генезис либеральных ценностей Нового времени. Ибо уходящий в глубину тысячелетий генезис этих ценностей также многозначно связан с духовным и интеллектуальным наследием великих речных цивилизаций. Об этом – труды К. Ясперса, А.Дж. Тойнби, Дж. Бернала, Шм. Н. Айзенштадта, Я. Ассмана, прот. А. Меня, а также – отчасти – и пишущего эти строки.

Длительные занятия библеистикой, иудаикой, в какой-то мере исламоведением (т. е. теми комплексами знания, что содержат в себе огромные и восходящие к глубокой древности востоковедные пласты) заставили меня отчасти пересмотреть сложившиеся в востоковедной науке условные конструкты «азиатского способа производства».

На мой взгляд, весьма продуктивным может быть обращение не к привычному конструкту дихотомическому (земледельческая община, жизнедействующая на основе системы «гидравлического» землеустройства и землепользования, versus система патримониального священновластия), но к конструкту по формуле библейской числовой прогрессии (см. Притч. 30:15–23) 3 +1:

/…/ Три вещи поражают меня,

четырех понять не могу:

путь орла в небесах,

путь змеи среди скал,

путь корабля среди морей[199],

путь мужчины к невинной деве /…/

От трех вещей содрогается земля,

четырех она вынести не может:

раба, воссевшего на царство,

разъевшегося глупца,

продажной девки, что становится хозяйкою в дому,

служанки, что захватывает место госпожи своей /…/

Смысл же этой, казалось бы, случайной формулы (3+1) применительно к сюжету нашего разговора таков.

Судя по источникам по истории древнейших обществ великих речных цивилизаций (Египет, Месопотамия, Индия, Центральная Азия, Китай), общества эти складывались из взаимодействия трудно сочетаемых, но как бы присужденных к хозяйственному и культурному симбиозу элементов: общинно-«гидравлического» земледелия, торгово-ремесленных и культурных групп, исторически составлявших технологическую и социокультурную основу архаического городского общежития, кочевой Степи, бравшей на себя не только функцию «тяжкого млата» (Пушкин) в отношении оседлого населения, но и функцию налаживания дальних караванных связей. И, стало быть, относительно дальних экономических, информационных и духовных коммуникаций.

И вот над этой-то триадой и надстраивался четвертый элемент – жесткий элемент-медиатор, силовым, сакральным и информационно-культурным образом связывавший эти три «несовместные» элемента в относительное хозяйственное, институциональное и символическое единство[200]. Имя ему – традиционное священновластие. Таков употребляемый в моих статьях и книгах смягченный псевдоним закрепившегося в марксистской традиции жестко-оценочного понятия восточного деспотизма.

Мне думается, что изложенная выше структурная (и в сущности – либеральная) ревизия одной из ценнейших макроисторических интуиций марксистской мысли может помочь новому прочтению истории – не просто как истории дурной бесконечности форм перманентного гнета, но и как истории глубочайшим образом связанных с историей становления сознания и – шире – с процессами антропогенеза эстафет самосознания, протестов, компромиссов и вечных чаяний Святыни, достоинства, примирения и свободы[201]. Чаяний, непрерывно отчуждающихся в эмпирическом ходе истории, но воспроизводящихся и

осмысливающихся в ней и животворящих весь комплекс ее непрерывных и дискретных процессов.

…отступление о воде…

Впрочем, и «гидравлическая» составляющая традиционно-восточных форм общежития, понятие о которой было выработано историками на материалах великих «речных» цивилизаций, не чужда и социальности и истории древнего Израиля. Думаю, что любой человек, сколько-нибудь вдумчиво следящий за трудами нынешних израильских археологов, согласится с этой мыслью.

Действительно, древний Израиль не знал искусственных оросительных систем в земледелии: последнее было приспособлено к дождевому орошению поздней осени, зимы, ранней весны. Лето здесь, как правило, засушливое, бездождевое (сухой земледельческий сезон маркируется праздниками Пасхи/Песех и Кущ/Суккот). Но древние жители Ханаана, а за ними и израильтяне знали иные типы гидравлических работ.

Крохотная и лежащая на перекрестках ближневосточных путей территория Израиля была как бы «проходным двором» для кочевых орд, «народов моря» и любых завоевательных империй. Само физическое выживание народа требовало возведения мощных фортификационных систем на холмах, скалах и городищах («телях»)[202] – систем, способных выдерживать долговременные осады (о которых немало повествуется на страницах Библии). И непременным условиям стойкости этих систем являлись именно гидравлические работы: накопление дождевых вод в вырубленных в скальных породах цистернах, прокладывание в глубине этих скальных пород тоннелей к водным коллекторам, пещерным озерам и колодцам. И все эти гидротехнические труды требовали немалого вложения мысли, искусства, организационных навыков и физических усилий. Так что доставалось трудов и царям, и вельможам, и священнослужителям, и рядовым общинникам, и данникам, и пленным рабам…

* * *

Возможно, предлагаемый мною взгляд на становление восточных обществ, связанный с библейскими занятиями, но одновременно – и с генезисом нашей собственной, российской социальности и культуры, менее детерминистичен, нежели те, которые, как правило, закрепляются строгими и выдержанными теориями «азиатского способа». Смею предполагать, что она может как-то помочь в осмыслении многообразия и многозначности характерных для последних полутора-двух столетий мучительных процессов переходов от социальной архаики к отношениям более гибким и свободным. И, следовательно, к отношениям, более отвечающим понятиям о человеческом достоинстве. А ведь последнее предполагает за человеком не только право на отстаивание самого себя, но и на познание самого себя. Следовательно, право не только на будущее, но и на прошлое. А права эти, как мне думается, – взаимосвязаны и взаимозависимы…

Вернемся, однако, в свете всего сказанного, к нашей ветхозаветной материи.

Еврейский народ – в его «сквозной саге», в его предыстории и древней истории – относительно поздний актор на культурно-историческом вулкане древнего Ближнего Востока, где коллизия полупервобытного варварства и высокой культуры составляла одну из важнейших культуротворческих тем[203]. Каноническая «сквозная сага» Ветхого Завета – сага истории семейно-кланово-национального предания – начинается где-то в XVIII веке до н. э. (история Авраамовых скитаний) и косвенно подходит (вместе с нарративом Книги Даниила) ко II в. до н. э., когда Израиль сполна испытал на себе натиск Античной цивилизации. Но что интересно и поучительно для востоковеда: библейские повествователи за эти долгие века социокультурной и духовной эволюции испытали и осмыслили самые разные позиции в этой условной формуле 3+1: они были и на стороне Степи против Цивилизации (повествования о злодеянии Каина, о Вавилонском столпотворении, о Египетском рабстве, Исходе и скитаниях в пустыне, о завоевании Ханаана), а позднее – разделяли страх Цивилизации перед Степью [204]; они описывали национально-государственное самообретение древнего Израиля в своевольных мужицких царях-атаманах Сауле и Давиде[205]; описывали возвышение, произвол и упадок (по законам династийных циклов) высокоцивилизованных царей, своих и пришлых; с крестьянской «упертостью» проклинали избыточность и тяготы Древневосточного (содомского, вавилонского…) урбанизма, но и для них самих именно город оставался неизбывной идиомой Царства Божия в чаемом искуплении Космоса-Олама[206]:

Потоки речные веселят Град Божий —

святое жилище Вышнего!..[207]

Обойдите Сион по кругу,

сочтите башни его,

сердцем вглядитесь в твердыни его,

осмотрите дворцы его,

чтобы рассказать грядущим родам…[208]

Так, разговор об «азиатском способе» вновь и вновь подводит нас к целой серии неразрешимых культурных антиномий, которые, вопреки всем правилам, изворотам и каверзам исторических времен, сообщают истории ее подлинный человеческий смысл: смысл нахождения и обретения человеком самого себя в, казалось бы, самых непредвиденных и невыносимых внешних и внутренних обстоятельствах.

Но важно вот еще что: спорящие, непримиримые, непримиренные тенденции социальности, истории и культуры подчас, хотя и редко, но всё же могут понять друг друга и выйти с пониманием и почтением друг другу навстречу, – как это случилось между Авраамом-Степняком (Аврам ха-Иври)[209] и Мелхиседеком, царем-жрецом Шалема, священником Бога Вышнего (коэн ле-Эль Эльон)[210], что вышел навстречу Аврааму, благословив его хлебом и вином и приняв его дары. И такие редкие моменты освещают собой века и века социальной и культурной истории[211].

Народы и империи

Еще раз повторяю: еврейский народ, чье осознанное сложение можно условно отнести к XIII в. до н. э., т. е. ко времени круговой войны Рамсесидов против окружающих народов – весьма поздний гость на культурноисторическом «пире» древнего Ближнего Востока. И что поразительно: едва ли не самая ранняя из исторически фиксированных вестей об этом народе (стела фараона Меренптаха, царствовавшего в 1234–1220 гг. до н. э.) сообщает о том, что еврейский вопрос решен окончательно и бесповоротно (привожу фрагмент стелы Меренптаха в поэтическом переложении прот. Александра Меня):

Враги повергнуты и просят пощады,

Ливия опустошена, Хета присмирела,

Ханаан пленен со всем своим злом,

Захвачен Аскалон, Гезер полонен,

Племя Израиля обезлюдело, семени его больше не стало,

Сирия осталась вдовой для Египта,

Все земли успокоились в мире,

Скован всякий бродяга царем Меренптахом[212].

Может быть, мои слова об «окончательном решении» – некоторая модернизация. Но факт остается фактом: от самых времен Меренптаха угроза истребления или, по крайней мере, «этнических чисток» оказалась одной из констант истории еврейского народа.

Но вопреки всем «окончательным решениям» (Ассирия, Нововавилонское царство, Селевкиды[213] и т. д.), израильский народ, вобравший в себя разнообразные расовые, этнокультурные и религиозные потоки и сумевший в ходе тысячелетий сохранить осознанную преемственность своей духовной и словесной, а через нее и этнической истории, имел нелегкую, но уникальную возможность обобщить опыт наблюдений над судьбами множества народов, регионов и царств, над возвышениями, завоеваниями и упадком, над социальными и экологическими катастрофами. И что еще более любопытно – все эти нелицеприятные наблюдения творцов ветхозаветной историографии касались не только соседей Израиля, но и превратностей его собственной судьбы. Более того, подчас саморазоблачения, самоугрызения Израиля, самого себя судившего в свете абсолютной нормы Откровения, – выглядят несравненно более жестокими и горькими, нежели критика в адрес иных народов и царств[214].

Так, Книга Исайи начинается с жесточайших инвектив против собственной страны, собственного народа: государство, народное благополучие, даже сами ландшафты рушатся вместе с упадком нравов. Тем самым упадком, который люди слепо компенсируют обрядовым благочестием [215]:

Князи твои – отступники да ворам сотоварищи (ве-хаврей ганнавим), все они – взяток любители да за мздою охотники…[216]

* * *

Историки, филологи, философы, богословы солидарны в том, что обостренное, на монотеистическом видении утвержденное историческое сознание (творение – падение – коллапс первичных цивилизаций – выстраивание будущей истории через последовательность Заветов[217] – жестокая и нередко несправедливая череда исторических событий, требующая от человека перманентной и в каждом поколении возобновляемой закалки верой и самосовершенствованием, – преодоление, спасение и Искупление[218] истории в реальности Будущего века, т. е. Будущего космоса[219]) – уникальный результат ветхозаветной историографии. Можно поражаться ее логичности (и одновременно: тео-, антропо-, социо-логичности), можно упрекать ее в излишней прямолинейности. Но что интересно: векторная, контекстуально единая, но ситуационно разорванная история людей – при всех ее чудесах – вершится в упорядоченном и математически обоснованном (на вавилонский лад обоснованном!) космосе. Описание условного Шестоднева творения – описание законосообразности космического и биологического контекста людской истории. Вот версет, касающийся условного Четвертого дня:

И сказал Бог (Элохам):

Да будут светила на тверди небесной,

чтобы отделять день от ночи,

чтобы были и знамения (ле-отот) и времена (у-ле-моадим)[220],

и дни и годы [221].

Сама история мыслится как непрерывность порождений (толедот – корень: йод-ламед-далет) космоса, людей, семей, народов[222]. За корнем й-л-д стоит кластор понятий, связанных с порождением, преемственностью рождений, чередований, происхождений, родословий. Так что история есть история мipoпорождений, человеко-порождений, народо-порождений[223]. История преемственности отечества и сыновства. История выражает и продолжает себя не только в эстафетах жизнепорождений, но и в эстафетах смерти. «Умереть» – подчас обозначается эвфемизмом «приложиться (асаф) к народу своему», даже когда народа, по сути дела, почти что и нет[224].

Стало быть, история как таковая, по определению связанная с историей народа, продолжается, «порождается» не только в чередах жизни, но и в чередах смерти[225]. А уж позднее – в послепленный период – представление об истории как порождении было сопряжено и с идеей личного бессмертия.

Вокруг Израиля возникали, разлагались и падали народы, царства, империи. И сам Израиль переживал и трибалистскую военную демократию Судей (шофетим)[226], и военно-крестьянские царства, и Соломонов утонченный полуимперский деспотизм X столетия до н. э., и последующие полосы упадка, почти что исчезновения и – возрождения. Грозное пророчество Исайи Первого о близящейся гибели Бодры – столицы близко-родственных евреям эдомитян – имеет прямое отношение к возможным историческим злоключениям самого Израиля:

Колючками зарастут дворцы ее,

крапивой и репьем – твердыни ее,

жильем шакалов станет она,

прибежищем страусов…[227]

Впрочем, для авторов текстов Ветхого Завета, Израиль имеет несказанно трудную, но спасительную альтернативу этой общеориентальной циклике и всераспаду. Это – верность избранному договору-Завету. Верность не только в нравственной области (честность, солидарность в собственном народе, милосердие к иноплеменнику и рабу), но и в сфере религиозно-культурной: исполнение Моисеева Декалога, непрерывная эстафета изучения священных текстов и литургических традиций, красота рецитации и пения, понимание связи богослужения, поэзии и праздника[228]. Это – то самое, что дает силу выносить все ужасы и превратности истории. Опыт бережения и благоговения сквозь превратности времен сообщает истории некоторый запас прочности. Но тогда акцент на этно-физическое родство отходит на второй план, уступая место осознанной духовной преемственности[229]. Не случайно же последующая рефлексия и Евангелия и Талмуда – каждая на свой лад – говорит о легкости духовного бремени перед лицом мipских тягот[230].

«Сквозная сага» малого и, казалось бы, перманентно обреченного народа, сложившегося и осознавшего себя на стыке Евразии и Африки, перерастает в Священную историю человечества – перманентно обреченного, но отыскивающего пути и силы самовосстановления.

…отступление об инцесте…

Тема кровосмешения – одна из центральных в мифологиях и преданиях народов самых различных пространственных и духовно-исторических ареалов человечества: от Эллады до Кореи. Обращает на себя внимание и множество описаний кровосмесительных ситуаций на страницах Ветхозаветного канона. Кровосмесительные эпизоды мы встречаем в жизнеописаниях патриархов, царей, праведников и их родных. Причем нередко эти эпизоды обусловлены не только распущенностью и бескультурьем чувств тех или иных персонажей (Рувим в отношениях с наложницей отца Валлой/Бильхой, сын Давида Амнон в отношениях со своей единокровной сестрой Фамарью/Тамар, родной брат Тамар и единокровный брат Амнона Авессалом/Авшалом в отношениях с наложницами своего отца), но и беспощадной потребностью создать и сохранить потомство в экстремальных жизненных положениях (дочери Лота, аравитянка Фамарь/Тамар в отношениях со своим тестем – патриархом Иудой)…

Земная предыстория страданий праведника Иова начинается с тех «пиров и возлияний» (миштэ), которые устраивали (асу) его сыновья и дочери и за которые отцу приходилось «освящать» их всех, «вставая утром рано» и «вознося всесожжения по числу каждого из них»[231].

Инцестуальные связи и постоянно возобновлявшиеся меры пресечения этих связей были воистину одним из трагических бичей первобытного и архаического человечества. Как указывал знаменитый американский этнолог Лесли Уайт, определение инцеста, запрет на инцест, выстраивание тех или иных принципов экзогамности – тот доселе не избытый болезненный процесс, который позволил древнейшему человечеству создавать системы социальности и культуры, превознося их над чисто биологическим существованием[232]. Или, если вспомнить труды Клода Леви-Стросса и его последователей, определения и запреты инцеста, по-разному формулируемые в разных, столь не похожих друг на друга людских сообществах, всё же составляют необходимый элемент общей грамматики человеческой культуры во всём многообразии конкретных ее проявлений.

Но процесс становления, внедрения и институционализации этой «грамматики» был процессом многотрудным, растянувшимся на тысячелетия, да и поныне глубоко пульсирующим в недрах «цивилизованных» обществ[233]. Кровосмесительные ситуации не могли не быть бичом малых традиционных человеческих сред. Сама навязчивость их описаний в архаических и древних текстах, возможно, уже мало понятна нынешнему урбанизированному и оснащенного средствами стремительного передвижения человечеству, уже привыкшему к анонимному рынку любовных услуг, адюльтеров и случайных встреч. Однако в малых традиционных социумах самая близкая, ежедневно зримая, самая желанная человеческая плоть, самые желанные человеческие взоры – всё это оказывалось запретной плотью, запретными взорами.

И в таких условиях разного рода экзогамные комбинации, вплоть до смешения с иноплеменниками, выступали альтернативою близкородственным человеческим скрещениям, ведущим к деморализации и физическому вырождению[234]. Инцест – неизбежный спутник замкнутых этнокультурных пространств.

Однако, будучи по существу глубинной альтернативою инцесту и потому предпосылкою выживания малых народов, смешанные браки – как и браки близкородственные – несли в себе и угрозу историческому существованию этих народов, их идентичности и преемственности. Озабоченный своим физическим и моральным выживанием в вечно критических обстоятельствах своей истории (обстоятельствах, как бы изначально подсказанных его нахождением на крохотном стыке трех континентов), Древний Израиль создал мощные и отлаженные этнозащитные механизмы. Смешение с иноплеменниками обставлялось множеством препятствий, но сами эти препятствия обставлялись (по крайней мере, в текстах Моисеева Пятикнижия) множеством путей их обхода: правилами обращения иноплеменников, регуляции смешанных браков, достойного принятия в «сообщество Израилево» (адат-Йисраэль) вольноотпущенных рабов, буде таковые пожелают в него войти, женитьбы на пленницах[235].

Ветхозаветные тексты содержат в себе множество противоречий на сей счет, – противоречий, систематизировать которые, распутывать и приспосабливать к новым обстоятельствам приходилось последующей раввинистической культуре.

Вот одно из таких противоречий. Синайское законодательство налагает запрет на смешение с этническими родственниками евреев – моавитянами, потомками соития Лота и его старшей дочери[236], и на смешение с потомками моавитян даже до десятого колена[237]. Однако верная и кроткая моавитянка Руфь не только принимается в израильский народ, но и становится одной из праматерей Мессианского рода Давидова[238]…

Вообще, надобно заметить: «чистых» народов, культур и языков не существует. Предки любого из человеческих массивов, проницая друг друга, тысячелетиями передвигались по ойкумене. Челночные – добровольные или вынужденные – движения этносов и групп с Востока на Запад и с Запада на Восток образуют один из центральных сюжетных стержней библейских повествований. Этот процесс продолжается и поныне. История непрерывно как бы тасует колоду своих биогенетических и культурных кодировок…

Так что один из важнейших историологических библейских уроков заключается в том, что история строится не только по правилам, но и по обходам правил. Или, точнее, по одним правилам, которые помогают обойти другие, тем самым образуя сложнейшие, едва ли не минные поля человеческой свободы. Но, в конечном счете, как полагают библейские повествователи, – не сегодня, не завтра, но в некоем почти не предсказуемом в земных перспективах будущем – враждующие на протяжении истории народы могут оказаться присужденными друг другу во благе. Если вспомнить пророчество Первоисайи:

В сей день будет Израиль третьим с Мицраимом и Ашуром[239],

благословением посреди земли,

которую благословит Господь Вселенной[240] словами:

«Благословен народ Мой Мицраим, и создание рук Моих – Ашур,

и наследие Мое – Израиль»[241].

Речь здесь, конечно, не просто о судьбах трех веками не примиренных народов. Речь, скорее, об эсхатологической разомкнутости времен[242]. Троекратно употребляемые в этом пассаже слова из кластора с трехбуквенным корнем бет-реш-каф (благословлять) – как бы знак этой разомкнутости.

Исход и парадигматика свободы

Легендарный исход взбунтовавшейся толпы полуподневольных государственных рабочих из Египта, из «дома рабства» (бейт авадим)[243]под предводительством Моисея – центральное событие ветхозаветной истории. И более того: по определению Книги Исхода – основное событие в личной судьбе каждого иудея сквозь поколения и века[244]. Согласно словам из чинопоследования Пасхальной трапезы (Седера), Исход есть «время нашей свободы», или же – по полисемичности этого словосочетания – «празднество нашей свободы (зман херутену)».

Если искать реально-исторические прообразы ветхозаветной мифологемы Исхода из Египта в Степь, в пустынную волю, – то, согласно исследованиям Б.А. Тураева, эпоха Рамсесидов (XIII в. до н. э.) ознаменована целой чередой волнений (забастовки, драки, грабежи, жалобы по начальству) занятого в оборонном, храмовом и гробничном строительстве «государственного пролетариата» [245]…

Итак, рабство синонимично смерти[246]; противление рабству как смерти знаменует собой рубеж неподлинной и подлинно-человеческой реальности, рубеж пассивного погружения в социальную эмпирику и пророческой одухотворенности как некоей смутной, нечеткой, рискованной, но долговременной и насущной стратегии человеческой свободы, рубеж деградации и Искупления, рубеж жизни потерянной и жизни обретенной[247]. Согласно предписаниям Ветхого Завета, иудей, находясь в рабах у иудея, подлежит освобождению (причем с материальной поддержкой) на седьмой год рабства; иудей, находясь в рабах у иноплеменника, подлежит (в принципе) выкупу единоверцами; иноплеменник, находясь в рабах у иудея, должен иметь минимум гарантий жизни, здоровья и достоинства (в том числе субботний отдых, право участвовать вместе с хозяевами в праздниках Седмиц и Кущей[248], право – по вере – присоединяться к израильскому народу и тем самым преодолевать свой рабский статус[249]). Разумеется, что в ходе территориальной и социально-государственной стабилизации Древнего Израиля в этом обществе стали выстраиваться естественные для любого из традиционных обществ субэтнические и полукастовые внутренние барьеры, однако почти утратившие свой смысл после разрушения Второго Храма и наступления безусловно диаспорного существования[250].

Рабству попущено в истории, но – в конечном счете – Сам Господь (причем через историю Израиля и его текстов) противостоит рабскому мipопорядку в падшем человечестве:

Если спросит тебя сын /…/,

скажешь тогда сыну своему:

«Рабами были мы у фараона в Египте,

но вывел нас из Египта Господь

рукою могучею /…/»[251]

Как считает семитолог из Принстонского университета, афро-американский раввин Ephraim Isaac, сама библейская антитеза свободы и рабства оказалась в истории Западной цивилизации как бы духовно-нравственной бомбой замедленного действия под всем институтом рабства и предпосылкой пророческого сознания среди самих рабов. Рабби Эфраим пишет в этой связи: «Как не манипулируй библейским текстом, во зло или во благо, самым важным для них – рабов – оказался образ Моисея и то, как народ Израилев одержал победу над египтянами. Песни, которые пели рабы[252], сказки, которые они слагали, вдохновлялись историей Исхода»[253].

Действительно, как замечает польский библеист, нарратив Исхода поневоле ставит каждого, кто относит себя к библейской традиции, в положение внутренней солидарности с теми, кто порабощен и обездолен[254]. Другое дело сколь искрения и продумана или же сколь демагогична эта солидарность и где грань между творческим синдромом сострадания и свободы и заново порабощающим синдромом отмщения и злорадства. Но это – уже особый разговор…

* * *

Сюжет свободы и рабства (в откровенных и прикровенных формах последнего) как был, так и остается центральным среди сюжетов всечеловеческой саги. Рабство у бесчинной власти, у бесчинных экономических интересов, у зарвавшихся институций, у фантомов коллективного сознания, у другого человека, у незрелых страстей собственного сердца может иметь какие угодно – восточные и западные, южные и северные, консервативные и революционные, религиозные и антирелигиозные, традиционные и информационные – обертоны. Но «внутренняя форма» рабства всегда едина: один из нынешних русских востоковедов и африканистов определил ее как «присвоение человека»[255]. Рабство всегда так или иначе вплетено в эмпирическую данность наших социокультурных и психологических состояний. Свободе же никогда не дано наглядно овеществиться и актуализироваться в истории. Она – именно как свобода – всегда недосказана. Не случайно же Гегель описывал произвол и бесчинство во имя свободы как на самом себе помешавшееся рабство[256]. Но вектор свободы – и это один из центральных историологических уроков Ветхого Завета – есть то, что осмысливает историю и чем осмысливается история. Стало быть, то, что делает историю носителем некоторого смысла и – одновременно – предметом познания. И это притом, что история – как учили нас и Кроче, и Вебер, и Кареев – не несет в себе никаких «законов» и «субстанций». Она несет в себе другое: реализуемые в структурах и противоречиях языка, социальности и культуры человеческий опыт и человеческие смыслы. Смыслы, преломляемые и транслируемые во времени.

А что же касается нарративов Ветхого Завета – история осмысливается и в самой себе и в нас и через любовь, терпение и веру Пророков, и через горькие вопрошания Иова, а подчас и через непокорство Авраама (смертельно рискующего из-за защиты осужденных городов потерять благоволение Бога)[257], и через покаяние Ионы, и через Моисеев протест, и через его же кротость, и через понимание неизбывных противоречий человеческой жизни творцами Экклезиаста, Притчей и Псалтири, и через любовную верность Руфи или Эсфири[258]. Избыточность нарративных, культурных и духовных ассоциаций ветхозаветных текстов, открываясь разнообразию жизненных ситуаций и человеческих типов, открываясь внутренней многогранности индивидуальных душ, – оборачивается нашей собственной свободой.

Собственно, обо всём об этом – и стихи одного из величайших выразителей духовного и поэтического опыта Христианской России – Вл. Соловьева:

Заключены в темнице мipa тленной

И дань платя царящей суете,

Свободны мы в божнице сокровенной

Не изменять возвышенной мечте.

Пусть гибнет всё, что правды не выносит,

Но сохраним мы вечности залог, —

Того, что Дух бессмертный тайно просит,

Что явно обещал бессмертный Бог.

Здесь одно лишь малое уточнение: интуиция свободы, которая в старомодном поэтическом дискурсе русского мыслителя именуется «возвышенной мечтой», на деле явила себя на протяжении последних тысячелетий как духовная шифрограмма истории. Или даже – как некая неуловимая, но всегда трепетная и живая ее «материя», как хлеб авино истории.

Феноменология свободы, или Разговор о структурах и смыслах человеческой свободы

Предлагаемое читателю рассуждение есть некая схолия, или, если угодно, некий самочинный «довесок» к гегелевской «Феноменологии духа». Благо, что этот, казалось бы, чисто европоцентрический труд немецкого философа на самом деле содержит в себе некую глубокую востоковедную эвристику [5].

Свобода – понятие загадочное и не поддающееся прямолинейной расшифровке. Но понятие всегда насущное. Люди живут и умирают ради неотступной интуиции свободы, равно как и ради неуловимой идеи свободы. Свобода неотступна, ибо, как мы убедимся далее, она радикальным образом вживлена в самое сердцевину человеческого существования. Свобода неуловима, ибо в любой из ситуаций человеческой истории и культуры она проявляет и изъясняет себя по-разному. И всегда – в разных, противоречащих одна другой модальностях: как свобода от, и как свобода для (по Эриху Фромму: freedom from и freedom for [9]).

Великий итальянский философ Бенедетто Кроче настаивал, что эта самая неуловимая и неотступная свобода оказывается едва ли не основным объяснительным понятием истории, – однако понятием, которое можно обосновать исключительно лишь из самого себя. Или – точнее – из самоценности этого понятия (или даже его предощущения) для внутренней и общественной жизни человека [2:208–235].

Тогда может возникнуть вопрос: уж не фиктивно ли это пронизывающее и отчасти определяющее собой историю это чаяние (или интуиция) свободы? Не есть ли это чаяние, если вспомнить выражение Пушкина, не более, чем «нас возвышающий обман»?[259]

Однако, на мой взгляд, этот вопрос содержит в себе сразу две ошибки: ошибку логическую: трудность в определении предмета не означает отсутствия предмета – и – ошибку содержательную: отрицая существование одного из неотъемлемых элементов истории, мы тем самым перечеркиваем и самое историю.

А уж повинуясь порядку послегегелевской философской культуры, мы в праве выйти из традиционной плоскости разговоров об идеальной «сущности», или «субстанции» свободы в иное теоретическое пространство: в пространство разговора о феномене свободы. Вспомним в этой связи одну из шуточных философских миниатюр Вл. Соловьева:

Стихотворение «Герой», написанное 29 сентября 1830.

Субстанций нет! Прогнал их Гегель в шею;

Но и без них мы славно заживем![260]

В российской культуре чаяние свободы и понимание насущности этой самой неуловимой свободы оказались едва ли не стержневой темой и жизни, и мышления многих среди самых светлых наших соотечественников: от Радищева и Пушкина до Пастернака, Сахарова, о. Александра Меня или о. Георгия Чистякова [261].

Чтобы почувствовать, как воспринимается эта неуловимая интуиция в лучших образцах нашей культуры, достаточно вспомнить четвертую строфу пушкинского «Памятника»:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Попрошу читателя присмотреться к словам, которые я дерзнул выделить в этом четверостишье. Поэт вольно или невольно вводит чаяние («восславление») свободы в некоторую связку, а точнее – в некоторое общее смысловое поле с человеческим взаимопониманием и солидарностью («буду… любезен я народу»), с высоким нравственным настроем человеческих душ («чувства добрые»), с даром снисходительности и прощения – т. е. с милосердием, «милостью»[262]. Тонкость также еще и в том, что свобода – не только «за», но и «против»: против недолжного и несправедливого в наличной жизни («жестокий век»).

Таким образом, обращаясь к пушкинской строфе, мы в самых общих и приближенных чертах поставили вопрос о вечно недосказанном, ускользающем от прямых определений, но насущном, как хлеб, феномене свободы и о его преломлении на самых высоких уровнях культуры российской. Попытаемся же разобраться в этом феномене более пристально.

1.

Приглядимся поначалу ко внутренней форме этого слова (т. е. к его смысловой, образной и исторической нагруженности) в разных языках. И приглядимся ко многозначному характеру этой нагруженности.

Коль скоро наше европейское (а вместе с ним и российское) теоретическое мышление коренится прежде всего в мышлении древней Эллады, приглядимся к греческому слову «свобода»: eleutheria.

Eleutheria – понятие, обозначающее прежде всего свободное состояние человека; понятие это этимологически связано с представлениями не только о неприневоленности человека, но и о его благородстве, великодушии, щедрости, бескорыстии[263]. Поданным британских лингвистов, историческая этимология этого греческого понятия восходит к протоиндоевропейским корнесловиям, обозначающим, с одной стороны, совокупность людей, народ, а с другой – рост, произрастание, динамику возрастания [12] [264].

Латинское же “libertas” (и оно, возможно, восходит к тем же самым корнесловиям) так или иначе наводит нас на мысль на связанную в общим «юридизмом» культуры Рима мысль об общезначимой ценности статуса свободного человека. Эти древнеримские смыслы и несет в себе слово «свобода», перешедшее из латыни в романские языки и – да простится мне такая лингвистическая вольность – в полуроманский (по множеству латинских корнесловий) английский язык.

Кстати, об английском языке. Смысловое богатство интуиции свободы подчеркивается здесь различием слов “liberty” и “freedom”. Свобод-liberties может быть множество, свобода же freedom едина и неделима. Однако в последнем слове – как и в немецком Freiheit – силен и некоторый негативный смысл: акцент на свободу от рабских, крепостнических и даже вассальных уз.

И еще о германском корнесловии fr[a…]: этноним французского народа также прямо или косвенно связан с этой древнегерманской интуицией свободы.

В польском языке слово “swoboda” акцентирует право и свойство человека обладать чем-то «своим», тогда как более принятое в этом языке слово “wolnosc” акцентирует его право на изъявление собственной воли, отличной от иных воль [14:126].

В русском же языке (во всяком случае, в языке, взращенном нашей классической литературой) слово «свобода» акцентирует глубину не сводимого ко внешним обстоятельствам внутреннего мipa человека, тогда как «воля» старой простонародной речи подчеркивает некоторую ситуативную способность человека вырваться из тисков внешних принуждений.

Возможно, читатель заметил, что некоторую взаимную дополнительность обеих смысловых нагрузок этой единой и недосказанной интуиции свободы именно так, как выражена она в русском языке. И пушкинская поэзия вновь подсказывает нам мысль о взаимном соприкосновении этих, казалось бы, несхожих смысловых акцентов:

На свете счастья нет, но есть покой и воля…[265]

* * *

Коль скоро мы коснулись отражения идеи-интуиции свободы в двух великих славянских языках – польском и русском – нельзя не обмолвиться парой слов (именно в контексте нашего разговора о феноменологии свободы!) об их историческом взаимодействии. Причем о взаимодействии именно в плане трактовки свободы.

История Санкт-Петербургской России (XVIII – начало XX столетия) несла в себе несомненные элементы тогдашней евро-американской эмансипационной общественной и культурной динамики [7]. В России парадоксальным историческим актором этой динамики выступало прежде всего «первое», дворянское сословие: «второе» – духовенство было бесправным, а самоорганизованного «третьего сословия» (в европейском смысле этого слова) в России, по крайней мере, до Революции 1905 г., вообще не было. Первоначально эмансипационные чаяния передовых групп дворянского сословия искали свое обоснование в опыте соседней дворянской «республики» – Речи Посполитой. И это наложило отпечаток на богатый полонизмами язык русской дворянской элиты XVIII – первой четверти XIX столетия: дворянство именовалось «шляхетством», закон – «правом», проповедник – «казнодеем» [266], свобода – «вольностью».

Вспомним знаменитый Манифест о вольности дворянства 1762 года; вспомним радищевскую и пушкинскую оды «Вольность»… А Грибоедов запечатлел употребление этого слова (с его мощными и рискованными политическими коннотациями) в дворянском быту:

Ах, Боже мой, он карбонара!

/…/

Он вольность хочет проповедать![267]

Впрочем, в народном и народническом лексиконе обозначении свободы как «воли» (т. е. независимости от внешних принуждений) держался на Руси чуть ли не до конца XIX столетия: «царь-батюшка волю дал», «Земля и воля», «Народная воля»… А уж описать всерьез, как взаимодействовал в русской речи позапрошлого века полонизм «вольность» с простонародной «волей» – это дело историков русского языка…

* * *

А как обстоит дело в том внеиндоевропейском, азиатском языке, который – через Библию – во многом определил собой пути европейской мысли, словесности и культуры: в языке библейском, в иврите?

В текстах Ветхого Завета, столь насыщенных интуицией свободы [1], категории свободы вообще нет. Встречается лишь субстантивированное прилагательное «свободный» (хуфши)[268], обозначающее бывшего раба, избавившегося от рабской доли [4:26–29]. Есть еще и слово хацала, означающее освобождение как избавление от беды [269].

Собственно же понятие свободы (херут), этимологически восходящее к субстантивированному прилагательному «хор» (достойный, благородный), появилось лишь где-то в первые века нашей эры. Но это уже касается не библейского, но талмудического иврита. Однако и здесь, на мой взгляд, проявляется еще одна небезынтересная для нашего рассмотрения акцентировка.

Согласно раннему мишнаитскому трактату «Пиркей авот (Наставления отцов)», рабби Иехошуа сын Леви (III в. н. э.) постоянно слышал некий голос Свыше (Батколь), предупреждавший о том, что не следует путать кинжал (харут) со свободою (херут)[270].

Стало быть, слово «свобода» омографически и почти что омофонически, но вовсе не этимологически, связано со словом «кинжал». Без огласовок оба слова пишутся одинаково: хет-реш-вав-тав. Но, так или иначе, несмотря на неоднократные предупреждения Небесного гласа, свобода невольно ассоциируется с потребностью самозащиты. Ведь издревле Земля Израилева была (да и поныне остается) как бы проходным двором между континентами, между несхожими и конфликтующими культурами, этническими массивами, религиями, государствами, ордами, вооруженными шайками и т. д. Так что в данном случае свобода ставится во многозначное отношение к натискам внешнего насилия и к побуждениям собственного произвола.

А если продолжить разговор о традиции библейской, – греческое слово eleutheria (свобода) появляется в Апостольском разделе Нового Завета. Вспомним, напр., характерное речение ап. Павла: «где Дух Господень – там и свобода (oude pneuma kyriou, eleutheria)»[271].

О чем же говорит нам весь этот представленный выше многофокусный лингвистический экскурс? – Да прежде всего о насущности и об особой смысловой объемности этой всегда ускользающей интуиции человеческой свободы.

Тогда: каков же возможный философский «сухой остаток» из этого экскурса? – Думается, что сформулировать его можно было бы следующим образом.

Свобода есть существеннейший в культуре и в истории, но почти не поддающийся строгому описанию медиатор между внутренней динамикой человеческого духа и объективной динамикой Вселенной (включая и динамику социальной Вселенной). Или – если вспомнить известное речение Канта – между «звездным небом надо мной» и «нравственным законом во мне». Т. е. речь идет о свободе как о медиаторе в непреложной коллизии мipa и личности, коллизии объективных обстоятельств жизни и нашего внутреннего опыта, когда смерть выступает в качестве последнего довода объективной Вселенной, а чаяние бессмертия – в качестве последнего довода нашей субъективной человечности, которая и сама – через историю и культуру – так или иначе входит в динамику Вселенной.

И, стало быть, уместно, вслед за трудами Н. А. Бердяева, говорить о «субъект-объектности» нашей человеческой свободы[272].

2.

Откуда вырастает, откуда приходит наша свобода? – В свете всего сказанного выше, думается, что прежде всего – из ситуативной неопределенности нашего нахождения в мipe, из сложности и многозначности предпосылок нашего существования.

Тогда – новый вопрос: каково соотношение свободы и необходимости в этом самом нашем существовании? – Вся сложность, однако, в том, что, как и свобода, сама необходимость – далеко не однозначна и не монолитна.

Да, мы во многих отношениях детерминированные существа. Только вот чем и как мы детерминированы? – Сами воздействующие на нас детерминации многочисленны, многозначны в своих соотношениях, многоуровневы, с разной силой давления на человека. И во многом наши мысли, слова и поступки выстраиваются на пересечениях этих разнонаправленных, разнопорядковых и разноуровневых предпосылок / детерминаций.

Наши психо-физические влечения (проще говоря – плоть), язык, сама структура нашего мышления, житейские интересы, социальность, культура, юридические нормативы, иной раз почти безотчетные нравственные интуиции, художественный и духовный опыт[273] – всё это сталкивается, пересекается, спутывается, обостряется или подавляется в каждом из нас. Каждый из нас – не просто «поле», но внутреннее подвижное пространство взаимодействующих и часто дисгармоничных предпосылок. И каждый раз мы должны – осознанно, полуосознанно, неосознанно – делать свой уникальный выбор, лавируя между ними и находя себя в этом выборе.

Таким образом, самим фактом своего человеческого существования мы присуждены к свободе, причем каждый акт нашего речевого или ситуативного поведения так или иначе связан с выбором, который мы должны так или иначе осмыслить и осознать. А иной раз – с разной степенью искренности или неискренности – оправдывать перед собой и перед окружающими[274]. За любым мгновенным, интуитивным и, казалось бы, неосознанным выбором – века и века транслируемой в поколениях работы памяти, слова мысли и культуры. Посему свобода наша – не «осознанная необходимость» (т. е., по существу, добровольная капитуляция нашего внутреннего мipa перед силою внешних обстоятельств), но именно – осознанная свобода как осмысленное и подчас стремительное нахождение себя в вихревых потоках этих самых обстоятельств.

3.

Но что очень важно в нашем подходе к феноменологии свободы: человек – не жизнедействует сам по себе. Свобода, равно как и речь, мышление, практика, поступок – вершатся не только в человеке, но и между людьми. В коммуникативном пространстве людей.

Стало быть, за свободой – не только мое хотенье, не только щучье мое веление, но и нечто иное: присутствие в моей жизни другого человека и моя соотнесенность с другими людьми. С другими человеческими жизнями и свободами. Осознанная и во всех своих частностях и нюансах избираемая нами соотнесенность (а другое ее имя – ответственность), и делает наш выбор именно свободой. Она и есть то, что коренным образом отличает нашу нелинейную свободу от своеволия и произвола.

Но коль скоро каждый из нас соотнесен с другими людьми, – следовательно, и внутренняя, духовная наша свобода каким-то образом соотносится со свободою общественной и гражданской. Каким именно образом? – Это вопрос всегда открытый, не имеющий абстрактного и прописного решения. Только бы наша всегда недосказанная свобода не стала бы жертвою политической и идеологической софистики, что так часто происходит в истории. Однако же требования безусловной формулировки свободы (наподобие глумливого вопроса Понтия Пилата об истине[275]) проходит мимо проблематики как истины, так и свободы.

Ясно только, что безграничная и не соотнесенная свобода разрешается лишь безграничным рабством (на этом строятся сюжет и проблематика «Бесов» Достоевского), а заведомое пренебрежение к свободе оказывается предпосылкой прямого пути к Освенцимам и ГУЛАГам. В частности, и к ГУЛАГам «технотронным» – к этой нынешней, предугаданной еще Олдосом Хаксли или Джорджем Оруэллом вариации «бравого нового мipa».

А уж если говорить о цивилизациях внезападных ареалов – недурно было бы вспомнить о том, что глумливое отношение к человеку и его свободе подсказывало и злодеяния японских монархо-фашистов в отношении народов Китая, Кореи, Индокитая и Филиппин; недурно было бы вспомнить о кровавых художествах «красных кхмеров» или яростных исламистов, или же о каннибальских режимах Иди Амина и «императора» Бокассы в Тропической Африке.

Разговоры об интуиции свободы как об исключительном достоянии народов Европейско-христианского ареала представляются мне основанными на некотором недомыслии. Действительно, родовая интуиция универсальности свободы, с особой силой акцентированная в античном и библейском наследии, была впервые отчетливо осознана среди народов Европы и – в период антиколониальных и антирабовладельческих революций XVIII–XIX веков – среди народов Нового Света. Именно народы Христианского ареала первыми отчетливо связали интуицию свободы с принципами и институтами гражданского общежития[276], а мыслители этих народов (Августин, Кант, Джефферсон, Гердер, Гегель, Маркс, лорд Актон, Соловьев, Кроче, Бергсон, Бердяев, Поппер, сэр Исайя Берлин, прот. Александр Мень и многие-многие другие) – каждый на свой лад – философски обосновали эту связь. Однако религиозное, философское и художественное творчество и чаяния достоинства, сострадания, милосердия и справедливости среди внезападных народов также – опять-таки на свой лад – свидетельствуют об универсальности, всечеловечности этой интуиции.

Изучение же связи становления европейского опыта свободы с заимствованиями из духовных и культурных достижений народов внезападных ареалов (не говоря уже о востоковедных и этнологических исследованиях ученых Европы и Северной Америки) – непочатое поле для обобщающих трудов философов, историков, теологов, юристов, искусствоведов…

* * *

К чему же пришли мы в итоге постановки и анализа нашей проблемы – проблемы феноменологии свободы?

Пушкинская связка понятий: «народ – чувства добрые – свобода – милость» остается в силе. Однако всё сказанное выше не есть простая теоретическая иллюстрация к пушкинской строфе, но именно попытка осмыслить всегда насущное и вечно недосказанное и не умещающееся ни в какие ситуативные рамки чаяние свободы в свете сегодняшнего опыта мысли и истории.

Рассуждая философски, мы можем условно охарактеризовать свободу как родовую человеческую интуицию, или как родовое чаяние неподвластное™ человека гнету внешних обстоятельств и внешнего насилия. Как интуицию, подсказываемую самим статусом человека как мыслящего, любящего, страдающего, надеющегося и соотнесенного в потоке времен с другими людьми существа.

Иными словами, свобода есть жизненно необходимое внутреннее пространство человека, определяющее его достоинство: как достоинство-в-себе, так и достоинство в контактах с другими людьми. Так что понятию свободы будут антонимичны рабство, глумление, бескультурье, бесправие.

Говоря же языком богословским, свобода может быть описана как необходимое и требовательное («взыскующее») преломление Царства Божия в человеческой реальности: в проницающем собой времена и пространства вселенском Адаме, таинственно воссоединяющем и воссоздающем в себе времена, пространства и поколения во всём живом их многообразии.

Библиографический список

1. Исаак Э. Рабство и права человека в Ветхом Завете // Философия права Пятикнижия / Отв. ред. А. А. Гусейнов и Е. Б. Рашковский / Сост. П. Д. Баренбойм. – М.: ЛУМ, 2012. С. 545–558.

2. Кроче Б. Антология сочинений по философии, История. Экономика, Право. Этика. Поэзия / Пер., сост. и комм. Св. Мальцевой. – СПб.: Пневма, 1999.

3. Мень А., прот. От рабства к свободе. Лекции по Ветхому Завету. – М.: Жизнь с Богом, 2008.

4. Пинес Ш. Иудаизм, христианство, ислам / Избр. произв. – М.: Мосты культуры; Jerusalem: Gesharim, 2009.

5. Рашковский Е. Б. Из истории будущего: опыт востоковедного чтения «Феноменологии духа» // «Феноменология духа» Гегеля в контексте современного гегелеведения / Ответ. Ред. Н. В. Мотрошилова. – М.: Канон +; РООИ «Реабилитация», 2010. С. 449–467.

6. Рашковский Е. Б. Осознанная свобода: материалы к истории мысли и культуры XVIII–XX столетий. – М.: Новый хронограф, 20005.

7. Рашковский Е. Б. Санкт-Петербургский период в истории российской. Цивилизационная динамика // Историк в России между прошлым и будущим / Статьи и воспоминания. – М.: РГГУ, 2012. С. 222–237.

8. Соловьев В. С. Философия искусства и литературная критика / Вступ. ст. Р. Гальцевой и И. Роднянской. – М.: искусство, 1991.

9. Фромм Э. Бегство от свободы / Пер. с англ. Г. Ф. Швейника. – М.: Прогресс, 1990.

10. Тимофеев-Ресовский Н. В. Истории, рассказанные им самим с письмами, фотографиями и документами. – М.: Согласие, 2000.

11. Чистяков Г., свящ. Пятикнижие: дорога к свободе. – М.: ВГБИЛ им. М. И. Рудомино, 2011.

12. Eleutheria. – http://en.wiktionary.org/wiki/Appendix: Proto-In-do-European / h % Е2 % 82 % 81 lewd % CA % BO-#Proto-Indo-European

13. LisowskyG. Konkordanzzurhebraischen AltenTestament / 3verbess. Auflage besorgt von H. R. R-ger. – Stuttgart: Deutsche Bibelgesellschaft, 1993.

14. Newerly I. Zywe wi^zanie. – W-wa: Czytelnik, 1978.

Mip социотуманитарных знаний и Мiр Науки

“…ergo sum”

Речь в этих философических заметках пойдет о вещах, по сути дела, общеизвестных. О вещах, достоверных, как признание мсье Журдена:

– Вот те на! Сорок лет живу на белом свете, и не ведаю, что говорю прозой!..

Речь пойдет о заведомой проницаемости барьеров между «физиками и лириками», между «двумя культурами» (термин сэра Чарлза Перси Сноу): между культурой «Большой Науки», т. е., по существу, культурой физико-математических и естественно-научных знаний, и культурой знаний о человеке, т. е. знаний социо-гуманитарных. Хотя полезность и плодотворность обращения последних к достижениям Науки-Science всерьез никогда и никем не отрицалась.

Впрочем, таков уж жребий философствования: осмысливать вещи привычные, в основе своей всех и каждого касающиеся. Однако – осмысливать в особых, непривычных ракурсах и подходах. Если угодно – и здесь философ, со всем его концептуальным багажом, всё же сродни лирическому поэту – в особом модусе удивления[277].

До недавнего времени корпус социо-гуманитарных знаний рассматривался большинством представителей интеллектуального мipa (включая и самих гуманитариев)[278] как некая недо-наука, которой не хватает не только что точных, отработанных и общезначимых процедур, но и договоренностей об исходных предпосылках и аксиомах исследований[279].

Однако пристальный анализ истории, методологий и предметных содержаний современной неклассической науки показывает, что те же самые упреки в несогласованности аксиом и методологическом разнобое могут быть отнесены и ко всему корпусу Большой Науки[280]. Более того, благодаря столь несхожим между собой трудам К.Р. Поппера, Т. Куна, И. Лакатоша[281], П.Фейерабенда и др. стало ясным, что и классическая европейская наука – наука пост-картезианская и пост-галилеевская, при всём ее стремлении к строгости теоретического анализа и непротиворечивости концептуальных описаний, – способна навлекать на себя те же самые упреки, что и мip социо-гуманитарных знаний[282]. Хотя, разумеется, классический картезианский принцип познания, осознанно самоанализирующего и тем самым удостоверяющего свой бытийственный статус (cogito, ergosum)[283], стал непреложным принципом всей последующей научной мысли и практики, включая мысль и практику ученых социогуманитариев.

Что же касается последних, то на протяжении XX в. они немало потрудились в плане преодоления прежнего и едва ли заслуженного своего статуса служителей мнимой недо-науки. К достижениям именно высокого научного плана можно было бы отнести философию символических форм и прямо или косвенно связанные с нею успехи языкознания и семиотики, учение об амбивалентности человеческой психики и культуры, учение о транскультурных и трансцивилизационных тенденциях в глобальной истории и о многозначности проявления и восприятия этих тенденций в несхожих человеческих средах…

Но все эти открытия отнюдь не упраздняют, но, скорее, более тонко акцентируют своеобразие социо-гуманитарной сферы и ее статус в общем контексте «Большой Науки».

Так или иначе, глубинная проблематика декартова “cogito” – активный статус мысли, сопричаствующей вечно недосказанному, но стремящемуся высказать себя через человеческую мысль Бытию, – эта проблематика как была, так и остается в силе.

И в свете сказанного я бы отважился определить природу и назначение социо-гуманитарного знания следующим образом.

Если мip научного знания как такового ориентируется на рациональное постижение и описание объективной реальности, то социо-гуманитарной сфере свойствен особый акцент на познание человеческого субъекта этой реальности (в ее подчас иррациональных как индивидуальных, так и групповых преломлениях[284]) и на его многозначных взаимосвязях с этой реальностью. Или, если прибегнуть к несколько рискованному для данной темы языку экзистенциальной философии, – на столь трудном человеческом присутствии, на человеческой вовлеченности в эту реальность.

Что же касается «Большой Науки» в целом (с ее физико-математическими и естественно-научными доминантами), то любой из ее разделов и любая из ее дисциплин уж тем «гуманитарны», что вольно или невольно должны ставить собой, по крайней мере, три чисто гуманитарных вопроса:

вопрос об истории становления данной дисциплины и данной проблемы внутри этой дисциплины (здесь – непреложное указание на всегда актуальную ценность историко-научных исследований); вопрос о языке проблемы;

вопрос о познавательном статусе исследователя данной проблемы, будь то индивидуальном, будь то групповом (коллективном), будь то социальном [285].

Однако постановка и, по крайней мере, частичное разрешение этих трех вопросов прямо или косвенно требует от исследователя некоторой научно-гуманитарной подготовки и владения некоторым корпусом научно-гуманитарных навыков и знаний. На этих трех вопросах, входящих в ткань любого серьезного научного исследования, мы кратко остановимся в ходе последующего нашего рассуждения.

Есть, правда, еще один вопрос. Суть его в том, что область социо-гуманитарных знаний отвечает за учебную инфраструктуру Науки как таковой. Иными словами – за человеческое воспроизводство Науки, за ее manpower. Но этот вопрос, при всей его самоочевидности и значимости, вопрос сложный и требующий особого рассмотрения. Так что на сей раз я вынужден вывести его за рамки нашего разговора. Хотя из некоего недосказанного контекста нашего разговора его всё равно вывести невозможно.

Важность этого вопроса я в данном случае только постулирую…

Вопрос об истории

Исторический момент в философском подходе к Большой Науке и ее социо-гуманитарной периферии становится особо наглядным, когда исследователь науки осознаёт взаимную дополнительность двух уже порядком исчерпавших себя в своей односторонности подходов к историко-научным сюжетам:

– подхода «интерналистского», акцентирующего внутреннюю динамику предметных содержаний научного знания,

– и подхода «экстерналистского», акцентирующего связь этой динамики с запросами и давлениями со стороны исторически меняющейся социокультурной среды, в рамках которой и вершится процесс саморазвития и непрерывных внутренних перестроек научного знания.

Я далек от того свойственного философии позапрошлого и прошлого века (гегелианство, марксизм, крочеанство) и отчасти возрожденного в постмодернистской философии историцистского подхода к изучению науки[286], когда содержание мысли прямолинейно связывается с императивами истории, или же – напротив – прямолинейно навязывает себя истории. Ибо мы уже немало знаем о сквозных, метаисторических моментах и в биологическом, и – если так можно выразиться – в «зоопсихологическом» статусе человека, и в языке, и в собственно человеческой психее, и в мышлении человека. И всё же, принцип историзма в подходах к научной и, в частности, к гуманитарно-научной реальности остается непреложным. Наука если не всецело подчинена, но всё же во многих отношениях обречена истории.

И это касается как «интерналистских», так и «экстерналистских» измерений истории знаний.

Действительно, если говорить об измерениях «интерналистских», – историчность феномена посткартезианской науки обусловливается одним из глубочайших противоречий в развитии самого научного знания.

Стремление к строгости анализа, к доказательности, к непротиворечивым описаниям – одна из непреложных предпосылок жизнедеятельности и жизнестойкости науки. Но одновременно это же стремление оказывается в числе предпосылок «системной» склеротизации и взаимного отрыва дисциплин, – в числе предпосылок сепаратизма, а подчас и яростного соперничества несхожих научных школ, стилей и лидерских групп даже внутри одной и той же дисциплины. А в качестве столь важной в истории науки компенсации этих негативных процессов выступает потребность междисциплинарного сотрудничества и контактов между научными группировками, направлениями и школами [287].

И вот здесь, в сфере внутринаучных и даже внутридисциплинарных диалогов особую роль научного интегратора приобретает личная (т. е., по определению, связанная с историей и сферою социо-гуманитарного познания и – шире – со сферою пронизывающих историю духовных ценностей) культура и личная креативность. Без этих дарований и ценностей никакое осмысленное развитие, никакая позитивная история научных знаний невозможны[288]…

А уж если говорить об «экстерналистской» стороне вопроса, то поиски некоторой равнодействующей в противоречиях между дорогостоящими запросами креативных людей науки (помещения, инструментарий, архивно-библиотечно-музейная и – шире – информационная база, научная пресса, некоторый минимум личного благосостояния и свободы ученых) и текущими запросами остального общества – одна из непреложных характеристик глобальной истории и национальных историй последних двух-трех столетий[289]. Государство и общество – особенно в периоды революций, контрреволюций, кризисов и разрух – так или иначе вынуждены лавировать между собственными наболевшими потребностями, между потребностями индивидуальной и групповой человеческой креативности (без учета которых сколько-нибудь эффективное национальное строительство попросту невозможно) и – как это нередко происходит в истории – между психологически вполне понятными завистливо-уравнительными чаяниями масс и выражающими эти чаяния демаршами популистских вождей[290].

Люди мысли и интеллекта не только живут в истории, но и – выражаясь словами ряда русских религиозных мыслителей (о. Сергий Булгаков, архим. Софроний Сахаров) – «живут историю», т. е. отчасти пересоздают ее через свой внутренний мip… Но ведь жизнь человека в истории и через историю, без которой невозможно представить себе и содержательные, и институциональные судьбы науки, и есть сердцевина социо-гуманитарных знаний.

Вопрос о языке

Это – один из коренных вопросов научного познания, равно как и познания науки.

Действительно, в каких словах, рассуждениях и формулах, в каких сочетаниях слов, рассуждений и формул организует, развивает, изъявляет и пересматривает свои интуиции и свой опыт научная мысль? В каких словах, рассуждениях и формулах и в каких их сочетаниях доносит она свои идеи и смыслы до окружающего общества и взаимодействует с культурой национальной, региональной и мipoвой? Как сказываются эти новые идеи и смыслы на институтах и человеческих ландшафтах самой науки?

Всё это, конечно, прежде всего волнующая и ученых, и общество философская, науковедческая, но также и историческая проблематика. Стало быть, проблематика именно социо-гуманитарного плана.

Чтобы подтвердить важность пристального подхода к этой проблематике языка науки, предложу вниманию читателя один исторический экскурс.

В течение почти что двух столетий популярная философия и публицистика возлагали и продолжают возлагать ответственность за все мipoвые беды на механистическую научно-философскую мысль XVII–XVIII столетий. Из прямолинейно-рационалистических конструкций, из “modo mathematico”, присущих этой мысли, из ее жесткой трактовки причинности, из ее требований непротиворечивости в обосновании научных идей – досужее сознание тем же прямолинейным образом выводит всё, что угодно: и жестокости Французской революции, и дегуманизирующие тенденции «первой промышленной революции», и буржуазно-калькуляторский подход к любой человеческой проблематике, и ту вспышку квазинаучного и квазифилософского нигилизма 40-х – 60-х гг. XIX в., без которого немыслимо становление тоталитарных идеологий последующего XX века, и нынешний экологический кризис, и передержки «потребительского общества» и рыночного хозяйства…

Всё же, некоторая культура научного и философского дискурса учит нас не торопиться интерпретировать хронологическую и даже генетическую преемственность идей, воззрений и событий как жестко детерминированную преемственность причин и следствий и – тем паче – как жесткую преемственность исторической вины[291]. И это – тоже проблема языка мысли и науки.

Однако – если вспомнить труды Дэвида Юма – важно уметь рассматривать историю духовных и интеллектуальных явлений (и – соответственно – языков и дискурсов научного познания) не только в прямолинейной временной и генетической последовательности, но и в уникальных обстоятельствах их собственного времени, в уникальных сплетениях их не всегда учтенных предпосылок, in situ[292].

Разумеется, в трудах таких идеологических предтеч механистического научно-философского дискурса, как Френсис Бэкон или Гоббс, можно найти множество соображений и речений, заставляющих вспомнить о жесткости и «крутости» средневековых и ренессансных нравов. Среди перлов «крутого» и категоричного языка Бэкона Веруламского[293] можно вспомнить постулат о необходимости «пытать» природу, как пытают подследственных, чтобы она выдавала свои тайны. Отсюда – и последующее и до сих не изжитое понятие – «естествоиспытатель». В этом постулате – несомненная дань тем допросветительским инквизиционно-юридическим воззрениям и самому юридическому языку допросветительской эпохи, когда выбитые под пыткою признания самого обвиняемого считались «царицей доказательств». В этой презумпции виновности и заключается юридическая суть инквизиционного процесса[294].

Однако, в самом научно-философском языке таких мыслителей, как Декарт, Паскаль, Спиноза, Ньютон действовала совершенно иная познавательная доминанта: при всех их внутренних тревогах – удивительное, по существу молитвенное чувство Порядка, или Смысла в Мipoздании.

Сейчас, когда мip болен непреодоленными социальными и экологическими издержками тесно связанного с классическим рациональным знанием механистического мipосозерцания, последнее не без основания представляется (хотя, как уже говорилось выше, представляется несколько упрощенно!) фактором великого технологического порабощения всей человеческой реальности. Но есть и другая – историческая! – сторона медали. В реальных условиях своего становления идея космоса-механизма как раз и противостояла тому безумию религиозных войн, оккультистских истерий и инквизиторской «охоты за ведьмами», которыми отравлена была вся социокультурная атмосфера тогдашней Европы. Представлениям тогдашнего обыденного сознания о космосе, полном бесов и противостоящих им феодалообразных небесных и земных иерархий классическое рациональное знание противопоставило идею космоса как огромного, святого и благоустроенного супермеханизма. По тонкому наблюдению Эйнштейна, классическое рациональное знание противопоставило внешнему мipy крови и костров веками вызревавшее в недрах человеческой культуры «космическое религиозное чувство»[295]. Вспомним кстати: упомянутые выше ученые-мыслители, задним числом относимые нами к эпохе механицизма, – почти что старшие современники Баха, Гайдна, Моцарта, с их общей темой восхищения сияющей красотой Бытия, среди которой продолжает «мыслить и страдать» [296] смертный, но чающий бессмертия человек.

Как указывает один из современных философов науки, механицистские издержки трудов мыслителей этой плеяды – не вина, но, скорее, беда. И причем беда, связанная именно со сложностями истории научно-философских языков. Наследники эпохи схоластического «рационализма», эпохи благочестивой принудительной силлогистики – они не располагали тем концептуальным языком, который позволил бы более гибко интерпретировать всё то новое, что привнесли в мip человеческого знания открытия и научный инструментарий предшествовавших десятилетий[297]. Воистину – если вспомнить стихи Пастернака, —

Ты – вечности заложник

У времени в плену…[298]

«Ладанка» Паскаля, с ее словами о внутреннем «огне», сжигавшем ученого, и с ее заключительными словами – «Не Бог философов и ученых, но Бог Авраама, Исаака и Иакова» – одно из великих свидетельств этой мыслительной, духовной, но и вместе с тем – языковой драмы. Можно с любой степенью аргументированности оспаривать категоричность этой формулировки Паскаля, но она всегда будет важным указанием на то обстоятельство, что между всегда стремящимися ко внутренней слаженности и цельности языками научного и философского познания и между вечной открытостью бытия и неутоленными исканиями человеческой мысли и души всегда существует некое болезненное несовпадение. И в этом несовпадении – источники личных драм и разочарований, но одновременно – и творческих стимулов не только для множества людей науки, но и просто – для множества людей.

И как дополнение к «Ладанке» – один из паскалевских фрагментов:

– Почему Бог не открывается нам?

– А вы этого достойны?

– Да.

– Вы очень самоуверенны и потому недостойны.

– Нет.

– Вот потому-то вы и недостойны[299]…

В этом фрагменте сам ученый выговаривает проблему недостаточности (и, стало быть, конвенциональности и временной ограниченности) языков научного познания и на века вперед предсказывает непрерывность интеллектуальной самокритики и ревизий в вечно открытом и вечно собеседующим с человеческой мыслью контексте Бытия.

…Однако, что удивительно: социо-гуманитарные знания, вытесненные из «чистой» науки (Science) эпохи Барокко и Просвещения, уже в XIX в., в пост-наполеоновскую эпоху, начинают вторгаться в содержание и языки естественно-научных познаний; статистика вторгается в сферу химических и физико-математических знаний, а уж на исходе позапрошлого столетия – происходит триумфальное вторжение проблем философской гносеологии во весь корпус Науки-Science [300].

Во всяком случае, взаимообогащающий и вечно открытый диалог между содержаниями и языками Науки-Science (с ее неотъемлемым стремлением к выверенным, непротиворечивым и концептуально обоснованным описаниям) и социо-гуманитарными знаниями (с их вечно ускользающим конвенциональным, но всегда непреложным предметом, имя которому – человеческая реальность, и где сами вопросы – важнее ответов) представляется неупразднимым.

Вопрос о человеке

Я не имею ни малейших намерений и ни малейших прерогатив оспаривать право целых групп нынешних социологов, историков, политологов, культурологов, востоковедов и т. д. выдвигать на первый план мысли вопрос о «субъективном факторе», о «субъектности» в истории, науке или культуре. Иной раз и сам пользуюсь этими понятиями, хотя и отдаю себе отчет в том, что злоупотребление этими понятиями как бы закрепляет субъектно-объектный раскол нашего мыслительного мipa, а через него – и мipa как такового. Иными словами, на мой взгляд, вынесенная в заголовки всевозможных научных текстов и проектов проблема «субъектности» есть сциентистская передержка той философско-антропологической (проще говоря – человеческой) проблематики, которая неотъемлемо присутствует в любых социо-гуманитарных сюжетах. В частности, и в сюжетах науковедческих.

Издревле научные знания – при всех эзотерических увлечениях их носителей (будь то пифагорейцы в древней Элладе, будь то ученые древнего Китая или европейского Возрождения) – в той или иной мере стремились к некоторой общезначимости, к некоторому универсализму своих формулировок и идей. При всём многообразии стилей, группировок и школ, наука – от ранних, докартезианских ее стадий – всё же универсальна, или, как говорят некоторые науковеды Запада, «кафолична». Но при этом, как настаивают историки науки, существенно важны именно конкретно-человеческие (и, следовательно, партикулярные) моменты историко-научных процессов. И прежде всего – творчество отдельных личностей и активность относительно малых человеческих сред: ученых коллективов, сообществ и институций, меценатов, учащихся и – попросту – бескорыстных почитателей знания. Именно в этих человеческих контекстах и происходят процессы порождения, накопления, усовершенствования и трансляции знания «поверх барьеров» малых групп, сословий, классов, народов, государств и цивилизаций[301].

Разумеется, недоброжелатели, завистники и гонители знаний также оказываются неотъемлемой частью этого человеческого контекста.

И вот только приняв во внимание изложенный выше круг чисто гуманитарных (гуманистических!) соображений по части историко-научного процесса, мы получаем, на мой взгляд, некоторое право рассуждения о человеческом «субъекте» науки. «Субъекте», где индивидуальное, групповое и вселенское находятся в состоянии многозначной, но неразрывной взаимосвязи.

Восприятие информации, мышление, памятование, творчество и, наконец, умудрение – всё это процессы не только в человеке, не только внутри человеческой личности, но и процессы между людьми. Или, по словам Макса Шелера, «я» всерьез не дано без «мы», а «мы» всерьез не дано без «я» [302].

Так что, повторяю, если ставить вопрос о человеческом «субъекте» науки, то нельзя не заметить многомерности и многоуровневости этого субъекта. Это не только личность, но и Лик. Не только отдельный творческий индивидуум, но и группа, и большие человеческие массивы, и – в конце концов – человечество в целом. Причем человечество, понимаемое не как механическая суммация всех индивидов на Земле, но, скорее, как контовское Grand Etre: как некоторое одухотворенное и стремящееся понять себя единство прошлых, жизнедействующих в настоящем и будущих[303] людских поколений.

Однако эти интеллектуальные процессы межчеловеческой коммуникации едва ли возможно понимать как чисто прогрессистские и кумулятивные. Историко-научные исследования свидетельствуют не только о количественном накоплении знаний, и не только о самокритике мысли, и не только о парадигмальных ревизиях, перестройках и скачках, но и об обесчеловечивающих накатах варваризации и антиинтеллектуализма. Прямые или косвенные расправы над учеными и научными коллективами в периоды разгула инквизиторских или же тоталитарных идеологий и институтов, в периоды разгулов революций и контрреволюций [304], в периоды разгула низменных деляческих стихий и экономических (а вместе с ними – и социокультурных) коллапсов – всё это слишком хорошо известно и едва ли нуждается в пространных иллюстрациях. Хотя, разумеется, с точки зрения аналитической истории, эти процессы осмыслены еще не в полной мере.

Эпилог: сверяемся с Максом Шелером

Во времена оны Огюст Конт разработал учение о трех последовательно сменяющих (и соответственно – вытесняющих) друг друга в истории стадиях (les etats), или, как говорил Вл. Соловьев – «фазисах», человеческого познания:

– теологической,

– метафизической,

– научно-позитивной.

Сама по себе, не выдерживающая серьезного гносеологического анализа и исторической верификации, эта контовская схема оказалась в некотором роде гениальной, ибо стала важнейшим эвристическим стимулом для последующих религиозных, философских и науковедческих идей, – прежде всего для идей Вл. Соловьева и Макса Шелера.

Оба они, каждый в своей системе категорий, показали, что три описанные Контом базовые формы человеческой интеллектуальности – религия, философствование, научное мышление, – доминируя в те или иные эпохи в тех или иных культурах, не «сживают» друг друга с оси времен и не упраздняют предметное содержание друг друга, но, скорее, постоянно находятся в отношениях довольно нелегкого, но взаимоподдерживающего диалога: оспаривая, провоцируя, взаимно дополняя, питая и восполняя друг друга, они (не только в своей обособленности, но и в процессах своего взаимодействия) отвечают за пути всей ойкономии человеческих знаний, а через нее – и за пути человеческой жизни[305].

В контексте данного нашего разговора предпринятая Шелером ревизия контовской «трехчленки» представляется мне особо интересной.

Согласно Шелеру, в истории жизнедействуют, соперничают и воспроизводят друг друга три основополагающие формы человеческого познания:

– та, которая связана с областью верований и – шире – отношений религиозных: Erlosungswissen (знание избавительное, разрешающее, освобождающее);

– та, которая непосредственно обращена к личности и связана с ее формообразованием – Bildungswissen (знание отображающее, образующее, образовательное); что особенно важно для нас – само корнесловие Bild, Bildung (образ, образование) – выступает здесь как определяющее;

– та, которая связана с овладением внешним мipoм – Herrschaftswissen, оно же – и Leistungswissen (знание овладевающее, производительное, приумножающее) [306].

И уж если говорить о судьбах Науки, о мipe Науки – не только классической, но и пост-классической, – то, на мой взгляд, этот мip проницается и формируется всеми этими тремя условными шелеровскими «познавательными формами» (Wissensformen).

Разумеется, это разграничение трех основных «познавательных форм» есть разграничение сугубо условное, теоретическое, почти что не проявленное напрямую в истории науки. Но без их теоретического разграничения и само познание мipa Науки становится зыбким и эфемерным, ибо теряет всякие исторические и смысловые ориентиры.

«Овладевающее знание» (Herrschaftswissen) в Большой Науке безусловно доминирует. И особенно (это касается последних полутора веков) – не столько даже в этосе покорения, подчинения, сколько в ее технологических, управленчески-бюрократических и околополитических структурах.

Фактор «освобождающего, избавительного, разрешающего знания» (Erlosungswissen) проявляет себя более скрыто, и прежде всего – в мотивационных структурах научной деятельности: как непреложный экзистенциально-творческий императив, как мотив сострадания (такой мотив может быть весьма силен и в медицинских, и в экологических, и в инженерных, и, наконец, в социо-гуманитарных исследованиях) [307].

Но вот именно знание-Образ, знание отображающее, образующее, образовательное (Bildungswissen), – знание, напрямую связанное с базовой проблематикой философской мысли, акцентирующей самое мысль, – именно это знание представляется мне подлинной «душой» не только внутренней жизни ученого, но и многих подлинно творческих научных коллективов. Ибо связано оно не только с научением мыслить, но и с научением быть. Cogitare, ergo essere. Или – если вспомнить круг идей великого богослова Пауля Тиллиха – с «отвагою быть» (courage to be).

Более того, почти полвека моих работ в области истории социо-гуманитарных знаний (в сочетании с изучением трудов по популяционной генетике человека[308]) привели меня к мысли о том, что бескорыстное познание, равно как и бескорыстная творческая самоотдача (может быть, столь редкие в повседневной жизни) входят в число базовых и родовых характеристик исторически подвижного человеческого жизнеустройства.

Отчасти продолжая идеи Шелера, можно было бы отметить, что сам концепт Отображающего / Образующего познания проливает некий новый свет на декартово “cogito”’ – этот непреложный методологический постулат любой развитой науки. Ибо, так или иначе, в этих идеях заложен столь актуальный для современного научного знания принцип многозначной взаимной соприкосновенности и взаимного развития в историческом времени образа мipa, образа познания (cogitatio) и образа познающей человеческой личности (cogitans).

Немецкого философа всегда заботил вопрос о возможностях интеллектуального упорядочения [309] головоломного многообразия тех теоретических, стилевых, эстетических, социальных, религиозных и иных содержаний, с которыми приходится иметь дело нашему познанию. И как частный случай этого фундаментального вопроса – вопрос об упорядочении процессов взаимодействия человеческого духа и его «продуктов»[310].

Так что, по всей видимости, шелеровский взгляд на персоналистичность бескорыстного Bildungswissen должен быть и весьма важен для понимания смысла и ценности гуманитарного присутствия в мipe Науки.

И вот что хотелось бы сказать в заключение этого относительно краткого и нестрогого науковедческого дискурса, помещенного на страницах именно философского издания.

За бескорыстным познанием стоит прежде всего именно философский императив: philo-Sophia.

Действительно, Bildungswissen (т. е. знание социо-гуманитарное в своей основе) – есть то, что напрямую связано со стремлением мысли дать не абсолютное, но именно конвенциональные, открытые к процессам дальнейшей работы сознания отклики на всегда недосказанные, но всегда непреложные темы человеческих вопрошаний: о смерти и бессмертии, об отверженности и любви, о сомнении и вере, о меняющихся в каждую эпоху условиях и пределах познания Бытия-в-человеке и человека-в-Бытии[311].

Но это не всё. Известно, что на шелеровское философствование оказали немалое влияние традиции немецкоязычной иудейской и католической культур. Так вот, корнесловие Bild / Bildung отсылает нас к оказавшему грандиозное влияние на весь поликонфессиональный комплекс немецкой культуры лютеровскому переводу Библии. Условно переводимое нами как «образ» библейское понятие «целем» (Быт 1:26)у Лютера воспроизводится именно как Bild: “Und Gott sprach: Lasst uns Menschen machen, ein Bild, das uns gleich sei…”

Перевод начала 26 версета Быт 1 («Вэ-йомер Элохим: наасе адам бэ-цальмену, ки дмутену…») представляет собой множество трудностей. В Синодальном переводе, вслед за Септуагинтой и Вульгатой, это сложное грамматическое соотношение двух категорий – «образ и подобие» – опущено («И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему…»); перевод И.Ш. Шифмана, выдающегося российского семитолога, выглядит так: «И сказал Бог: сделаем человека по образу Нашему, как подобию Нашему…»[312].

Так что за этой вольной или невольной библейской аллюзией Макса Шелера угадывается идея гуманитарно-научного познания и творчества не только как необходимости и не только как «функции», но и как дара родовому человеку – Адаму. А ведь принцип дара – один из трудных, но непреложных принципов человеческого жизнеустройства. Жизнь, свет, воздух, язык, мышление, любовь, внутренние творческие императивы – всё это во многих отношениях человек получает именно в дар. Не потому ли и сказано в Евангелии от Матфея (10:8): «даром (в греческом оригинале – darean) получили, даром давайте». Не задешево, но именно – Даром.

Кстати, к вопросу о даре.

Мне бы хотелось подкрепить все эти изложенные выше рассуждения из области философии науки и науковедения одним жизненным свидетельством.

Так уж случилось, что на протяжении последних двух десятков лет судьба связала меня с системами среднего и высшего образования – от первого до одиннадцатого класса «детской» школы – и до вузовских дипломных работ и кандидатских диссертаций вчерашних аспирантов. И в этой связи могу отметить следующее. Те, кто, по моим наблюдениям, был с детства или с ранней юности «облучен» (одарен!) подлинной гуманитарной культурой (в семье, на школьной скамье, или же под влиянием «харизматического» вузовского преподавателя), – как бы ни сложилась дальнейшая их судьба, обычно проявляют не только более высокую степень креативности, но и более высокую степень человеческой состоятельности, нежели окружающая «среда».

По всей видимости, реальность бескорыстного («отображающего» и – одновременно – активно «образующего») познания – это как раз та реальность, к пониманию которой можно отнести блоковские строки, хотя, возможно, и взятые в совершенно особом контексте:

Там воля всех вольнее воль

Не приневолит вольного,

И болей всех больнее боль

Вернет с пути окольного!

Но – так или иначе – рассмотренное выше шелеровское понятие может оказаться одним из достойных эвристических ключей для понимания не только современной науки, но и сегодняшних и возможных завтрашних судеб мысли, общества и культуры.

Многомерность развития, или на путях к гуманитарной глобалистике

Глобальный современный теоретический подход к пониманию современного мipa как такового и, в частности, столь насущной проблематики толерантности – вещь, издавна волнующая не только ученых, но и политиков, духовенство, людей искусства.

Так что предлагаемый ниже дискурс имеет едва ли не главной целью поиски теоретических основ такого подхода – подхода междисциплинарного, но коренящегося главным образом в нынешнем опыте исторических и философских наук.

Если угодно, речь идет об архитектонике толерантности.

* * *

Категория развития – едва ли не центральная категория, проницающая все области нашей жизни и мысли: от областей интимных до глобальных. С этой категорией связано пересечение интересов ученых, политиков, бизнесменов, художников, священнослужителей несхожих мipoвоззрений и специализаций. Задачи познания такого рода пересечений подчас не только и даже не столько облегчаются, сколько осложняются тем обстоятельством, что чаще всего мы пользуемся понятиями автоматически, не входя в их историю и смысл.

И когда мы автоматически употребляем эту занимающую нас категорию применительно к изучению так называемых «развивающихся стран», то становится непонятным: в каком направлении и чего ради осуществляется это самое «развитие»? Да и в чем оно выражается? Что общего, скажем, в «развитии» стран Южноамериканского Конуса с их внутренне конфликтным, но бесспорно богатым и открытым человеческим потенциалом и Зимбабве и иных, как говорят в испаноязычном ареале, «фатальных» (fallidos) стран Тропической Африки, где вождь однопартийного государства несет в себе одновременно черты и тоталитарного властителя, и племенного князька, и шамана?[313] Каков статус огромных и разнообразных посткоммунистических пространств, разжалованных нынешней политической словесностью из «передовых» в «развивающиеся»? Каков «развивающийся» статус нынешней России во всём многообразии и взаимодействии ее действительно развивающихся и депрессивных, «дотационных» регионов и растерявших свои ориентиры социальных массивов? В какой мере те регионы земли, которым мы обычно присваиваем статус развивающихся, «экспортируют» себя (через массовую легальную и нелегальную эмиграцию, сырьевые потоки, «отмывание» капиталов, потоки «мозгов», религиозные и идеологические влияния) в регионы передовые?

Предлагаемое рассуждение не претендует на решение всех этих базовых проблем нынешнего глобального мира. Задача наша – неизмеримо скромнее: попытаться разобраться в категории развития как одной из центральных универсалий человеческой жизни.

А что говорят словари?

Обратимся прежде всего к материалам Большой Советской энциклопедии, к статье безвременно ушедшего из жизни российского философа Э.Г. Юдина (1930–1976) «Развитие».

Согласно Юдину, развитие есть одно из центральных определений Бытия как такового, приложимое к осмыслению материальных, социальных и универсальных объектов. Развитию, по его словам, присущи три неотъемлемые и структурно взаимосвязанные характеристики: необратимость, направленность, закономерность[314].

Со времен Гегеля, идея развития, во многом коренившаяся в опыте естественных наук, оказалась неразрывно связанной с принципом историзма; позднее эта связь, отнесенная Гегелем прежде всего к сфере мысли, закрепилась благодаря успехам не только философии, но и всего комплекса естественных и социальных наук. Более того (что очень важно для дальнейшего нашего рассуждения!), если мысль XIX столетия универсализировала категорию развития[315], то мысль последующего, XX столетия подчеркнула именно принцип структурного взаимодействия между развивающимися объектами; и эта же мысль акцентировала два несхожих, но многозначно взаимосвязанных модуса социального развития: эволюцию и революцию[316].

«Универсальный Большой Ларусс» указывает на многозначность понятия развития и, исходя из реальностей современной (для сегодняшнего нашего дня – относительно современной) жизни и современного обыденного языка, выделяет рубрику “Le developpement historique”, причем радикально сближает содержание этой рубрики именно с судьбами «развивающихся», прежде всего постколониальных стран, вплоть до того, что подчеркивает характерное для обыденного (да и что греха таить – и для «научного») сознания 1950-х – 70-х годов смешение понятий развивающихся стран и тогдашнего «движения неприсоединения»[317]. Что же касается последующего периода, то авторы «Большого Ларусса» уже ставят проблематику развития и «развивающихся стран» в прямую связь с проблемой «слаборазвитости», в качестве одного из важнейших критериев коей они выделяют гипертрофию сырьевых производств в ущерб всем остальным формам жизнедеятельности общества. В качестве возможных предпосылок преодоления слаборазвитости выделяются:

– внутренняя дифференциация народного хозяйства,

– дифференциация экспорта,

– разработка более сложных систем внешних связей, включая и региональное сотрудничество,

– оптимизация механизмов использования внешней помощи и т. д.[318]…

…Разумеется, энциклопедические или словарные тексты являются текстами справочными, отражающими мышление вчерашнего и позавчерашнего дня. Концепция «Большого Ларусса» – чисто позитивистская, менеджерская. Представления сегодняшнего дня уже отошли от утопий «эффективного менеджерства» и пытаются заглянуть в более глубокие и непреложные – человеческие – аспекты проблематики исторического и социально-экономического развития. Так, индийский христианский богослов Нинан Коши указывал (именно в словарной своей статье), что «требуется новая парадигма развития, которая ставит в центр процесса развития именно людей, которая трактует экономический рост прежде всего как средство, но не как самоцель, которая защищает предпосылки существования будущих поколений и уважает те природные основы, на которых зиждется жизнь»[319]. А исповедующая религию бахай профессор Калифорнийского университета (Беркли) Erin Murphy-Graham, выступая на семинаре Комиссии ООН по устойчивому развитию (8 мая 2008), заявила: «Развитие – это не просто облегчение бремени бедности. Развитие связано с выстраиванием человеческих способностей»[320]. Но последнее определение – уже за рамками наших словарных разысканий…

Что, однако важно: эти последние два высказывания современных исследователей, за которыми стоит огромная традиция мысли, в том числе и восточной мысли, еще пригодятся для дальнейшего нашего разговора…

Вернемся, однако, к работе со словарями, чтобы уяснить судьбы понятия развития в нашей собственной стране.

Согласно этимологическому словарю Макса Фасмера, наше понятие «развитие» является калькою немецкого Entwiklung, которое в свою очередь, калькирует латинское evolutio и французское developpement[321]. А «Словарь современного русского литературного языка» связывает употребление понятия развития (именно как теоретической категории) с текстами Белинского, Герцена, Достоевского, Тургенева[322].

Т.е., по существу, речь идет о языке и творчестве мыслителей и писателей, так или иначе, но глубоко «облученных» диалектическим историзмом Гегеля.

А уж далее, как известно, это понятие широко внедряется в российскую мысль и семантику под влиянием переводов Спенсера, Дарвина и Маркса и – одновременно – под влиянием трудов отечественных наших философов (Лавров, Михайловский, Вл. Соловьев, Плеханов…).

Коррективы к проблеме развития

Начну с констатации того простого обстоятельства, что сама проблематика развития вырывается из жестких дисциплинарных рамок социогуманитарных наук и – шире – из привычных рамок самого социогуманитарного мышления.

Действительно, категории развития, развивающихся стран вошли в мipoвой обиход во второй половине 50-х гг. прошлого века и были связаны с попытками осмыслить новые реальности, которые выступили на передний план истории в период тогдашней антиколониальной революции. И действительно, со временем эта категория развития существенно сблизилась с категорией Третьего мipa и легла в основу того специфического третьемipского дискурса, который во многом определил собой сознание не только политических элит и интеллигенции, но отчасти – и широких масс в самых различных регионах Земли[323].

На мой взгляд, небесполезно вспомнить, что на чисто человеческий аспект категории развития было обращено внимание еще в 1920-е гг. в трудах Жана Пиаже и Льва Выготского: речь шла о психологии детства, о сложном процессе координации и корреляции психологических и интеллектуальных функций в ходе становления ребенка. Собственно, этот сложный процесс и описывался как развитие. Однако, перейдя из специфической и тонкой области психологии детства в более широкую сферу общественных наук и общественной практики, категория развития утратила былую сложность и былое эвристическое наполнение. Более того, свойственные периоду второй половины 50-х – первой половины 70-х гг. планократические и технократические увлечения приводили к тому, что «развитие» чаще всего трактовалось как одностороннее наращивание обществом (или, точнее, государством) его материального богатства, или – что почти одно и то же – его силовых функций. Отрезвление начало приходить лишь с последней четвертью прошлого столетия, понуждая к более тонкому и коррелятивному подходу к понятию развития. К подходу, который пытается взаимно соотносить судьбы и личные, и национальные, и региональные, и глобальные.

С тех пор изменились и мipoвые производительные силы, и политическая карта мipa, и структура международных отношений, и даже многие черты мышления людей. Однако вопрос об эвристике развития, которая пыталась бы осмыслить сквозные мотивы в несхожих судьбах людей и народов, – вопрос, перерастающий рамки любых цивилизационных теорий, любых политических и экономических классификаций, – как был, так и остается нерешенным. Речь идет о предпосылках некоторой гуманитарной глобалистики как особого ракурса научного познания по ту сторону публицистической суеты и «историософских» воздыханий. А собственную дисциплинарную позицию я определил бы как позицию философствующего историка, т. е. историка, не навязывающего истории произвольные смыслы, но работающего с источниками по истории человеческой мысли и человеческого духа и пытающегося понять их внутреннюю динамику.

Настоящее рассуждение не претендует на комплексное решение всех соответствующих задач. Исходя из своих профессиональных интересов, я хотел бы прояснить один из частных, но, на мой взгляд, недооцененных и непреложных вопросов в общей проблематике человеческого развития.

Это – вопрос о религиозных аспектах человеческого существования. Суть вопроса – не в подчас запутанных в своей скрупулезной разработке конфессиональных догматиках и практиках (значительная, не побоюсь сказать, большая часть человечества живет вне этих догматик и практик), но в некоторых коренных экзистенциальных сторонах человеческой жизни, которые, по существу, проходят через любой человеческий опыт, так и оставаясь почти что без ответа. Так или иначе, вся эта неотступная проблематика, ставящая перед человеком экзистенциальные вопросы и не дающая однозначных ответов, и образует основу неотъемлемой от человеческой жизни, от индивидуального и коллективного развития людей религиозной сферы. Что же это за вопросы?

К трем традиционным, по существу религиозным, вопросам, не имеющим прямых ответов:

– откуда я?

– кто я?

– куда иду? – практика, мысль и культура истекшего XX столетия добавили еще один, четвертый вопрос:

– что существенно связывает меня с другим человеком, а через другого человека – и со всем остальным Универсумом?

Четыре области знания помогли поставить этот четвертый, прямолинейно не разрешимый и потому, в существе своем религиозный вопрос:

– марксизм поставил вопрос о социальных предпосылках другого человека и моих отношений с ним,

– психоанализ поставил вопрос о психологических предпосылках другого человека и моих отношений с ним,

– филологические науки и философия языка поставили вопрос о предпосылках лингвистических и – шире – коммуникативных,

– современное правоведение, и прежде всего философия права, поставило вопрос о формальных предпосылках и гарантиях толерантной связи между человеком и человеком и, стало быть, между человеком и обществом.

Все эти четыре класса предпосылок не размениваются, не конвертируются друг в друга. Но из этой неконвертируемости вырастает потребность в религиозной оценке человеческой личности, исторически конкретной и метафизически недосказанной.

Так что за понятием развития стоит и потребность людей в некоторой стратегии понимания и осуществления своего присутствия в мipe и своего взаимодействия с другими людьми.

Боюсь, что без учета этих духовных аспектов всемipной истории мы и социо-экономические и технологические предпосылки становления нынешнего глобального мipa трактуем не столько по Марксу, Веберу или Броделю, сколько, скорее, по «куплетам Мефистофеля».

Из убеждения в ценности и непреложности религиозной сферы как неотъемлемой предпосылки или ресурса человеческого развития не вытекает постулат необходимости религиозных верований и практик для всех и каждого. Принудительная в обществах традиционного типа, эта сфера действует в человеческой коммуникации и культуре нетрадиционных, трансформационных[324] обществ безотносительно к показателям религиозности, агностицизма или неверия конкретных людей. Сколь бы яростны ни были попытки разноконфессиональных фундаменталистов принуждением заставить людей веровать, мыслить и жить на свой лад, – в обществах трансоформационного типа религиозная сфера свободно и непреложно развивается через внутреннюю и коммуникационную активность тех, кого она явным или неявным образом «избирает» для своего служения[325].

В своем подходе к проблематике развития я вынужден обратиться к двум как бы «полюсам» своих исторических исследований. Первый «полюс» связан с религиозными и религиозно-философскими сюжетами в истории, второй «полюс» – с историей научной мысли и научных знаний. Так что первый знаменует собой всегда недосказанные, всегда недораскрытые, мистические смыслы в истории человеческой культуры, а второй – смыслы сугубо рациональные, стремящиеся к самоизъяснению и самораскрытию. Собственно, на противоречиях, взаимной дополнительности и взаимодействии этих смыслов и строится история человека как мыслящего и пытающегося отыскать и познать себя и свой мip существа.

Духовные эстафеты – сквозь века

Есть один важный урок для тех, кто занимается современной проблематикой развития именно в глобальном ее преломлении. Смысл этого урока в том, что нынешняя проблематика развития, объемлющая и соотносящая друг с другом разные и подчас несхожие области человеческой мысли и практики имеет громадную, прорастающую через тысячелетия и века, историческую ретроспективу. Громадные исторические предпосылки своего генезиса. Творчество Фернана Броделя и его последователей немало сделало для изучения социо-экономических и отчасти социо-психологических сторон этой ретроспективы.

Но есть и другое направление исторической мысли, которое изучает эту ретроспективу в плане истории человеческого духа. В плане, как мне представляется, не менее важном, ибо эта история, источниковедчески опирающаяся на материалы истории религиозных и философских учений, концентрирует наше внимание на тех изменяющихся во времени, но сохраняющих свою преемственность человеческих смыслах, на попытках человеческого самоосознания, которые, собственно, и делают историю историей, а не просто временной последовательностью поколений и событий [326].

Итак, религиозная сфера – в ее нынешнем понимании – принадлежит к далеко не самым ранним феноменам в истории человеческого общества, мысли и культуры. Разумеется, взаимосвязанные духовные и нравственные искания, искания в области мифологического и художественного символизма пронизывали историю со времен глубочайшей древности. Вероятно, чуть ли не от кроманьонских времен. Но осознание непреложности и самоценности этих исканий, да к тому же еще и отлившихся в развитые текстовые, теоретические и институциональные формы, началось почти синхронно в несхожих регионах мipa – и притом – сравнительно поздно: лишь где-то в середине первого тысячелетия до н. э. Это – как раз та самая эпоха, которая обозначена в трудах Карла Ясперса и Шмуэля Ноаха Айзенштадта как «осевое время» (Achsenzeit)[327], а в трудах Арнольда Джозефа Тойнби – как «великая религиозная революция»[328].

Несхожим религиозным системам свойственны различия в представлениях об Абсолюте и о конкретных путях нравственного соотнесения человеческой личности с Абсолютом. Каждая из систем разрабатывала да и поныне продолжает разрабатывать свои уникальные представления о молитве, литургике, медитации, комплексе благих дел, о рационализации общественного статуса и практики человека. Однако все эти системы (теистические, дуалистические, космоцентрические и иные) воспринимают существование сверхрационального Абсолюта как нечто чрезвычайно сложное, вечно недосказанное, но всегда насущное, всегда тем или иным образом являющееся людям[329]. И потому – всегда облеченное в относительно условные символические формы.

Отсюда – и центральное для любых форм религиозного (но отчасти – и философского и художественного) опыта о Святыне[330] как о нравственно обусловленной, но всегда тайно волнующей и непреложной связи сокровенного внутреннего опыта человека с Абсолютом[331]. Так что Святыня – эта проходящая сквозь толщи времен, но постоянно возобновляемая в глубине человеческих экзистенций связь (religio!)[332],– составляет основной предмет, основную заботу и основное несводимое содержание религиозной сферы. И не случайно Георг Зиммель описывал эту неотъемлемую от всего комплекса индивидуального и коллективного человеческого развития сферу как сферу непрерывного собирания вечно недосказанного опыта человека в его индивидуальных, коммуникативных и коллективных измерениях[333].

Огромен и диапазон способов самоорганизации и оформления религиозного опыта и религиозной практики в разные времена и в разных регионах: от исповеданий централизованно-иерархических до диссипативных, почти что анархических; от строго привязанных к местности или к этничности до почти что космополитических; от экономически активных до экономически безразличных; от сращенных с традиционными системами государственности и власти – до экстерриториальных и ориентирующихся на контакты с гражданским обществом; от самых миролюбивых и кротких – до террористических. И самое любопытное: все эти характеристики временами могут выглядеть статичными, но временами – они преобразуются, казалось бы, самым неожиданным образом: изначальные духовные содержания несхожих верований вступают в процессы самых сложных взаимодействий с обстоятельствами локальной, национальной, региональной и глобальной истории.

Коль скоро эта сочетающаяся в себе внутреннюю устойчивость и динамизм религиозная сфера предполагает процессы непрерывного собирания, восстановления, символического переоформления, – отсюда и необходимая связь религиозной активности с потребностью компенсации и преодоления социально-исторических кризисов. Особенно – в моменты их сгущения и осознания[334]. Уникальность религиозной сферы и ее многозначное взаимодействие с проблематикой развития именно на протяжении последних десятилетий как раз и связаны с глобальными процессами перехода от относительно замкнутых традиционных обществ к системе осознанно и противоречиво сообщающихся друг с другом обществ трансформационного типа. И следовательно – от примата ритуальной регуляции структур повседневной жизни (то, что социологи называют «малой традицией») к примату внутренних процессов самооформления человеческой личности и построения ее духовных и не всегда внешне ритуализуемых связей[335].

Сказанное не означает радикального отвержения или сверхупрощения обрядово-символических языков религиозного опыта, хотя и эти процессы имеют место. Но сами эти упростительные процессы, отчасти защищающие религиозный опыт людей от периодически нарастающего обрядоверия, или же – напротив – от периодических волн агрессивного нигилизма, не безбрежны. Ибо само формообразование религиозного опыта и весь ход религиозной коммуникации без этих языков попросту не существуют. Дело прежде всего – именно под натиском многообразных процессов современного развития – в перемещении нынешних приоритетов религиозного опыта из области ритуальной (календарь, богослужебный чин, регламентация ритуальной чистоты, дневной обиход, жизненный цикл и т. д.) в область внутренней жизни и – отчасти социального служения человека [336]. Хотя и это перемещение – также не абсолютно.

Нечто о проблематике развития в истории отечественной

Весь этот разговор во многих отношениях связан с тем теоретическим дискурсом, который мог возникнуть лишь в нынешней российской ситуации: ситуации некоей вторичной слаборазвитости, связанной с глубочайшими и долговременными последствиями распада системы мобилизационно-этатистского и программно-антирелигиозного социализма[337]. Распада не только на советско-российской, но и на глобальной шкале. То есть социализма, поставившего во главу угла «усеченное»[338], редуцированное к индустриальным и силовым функциям понятие о развитии. И само тогдашнее понятие о развитии («догнать и перегнать!»), сама похвальба будущими гипотетическими свершениями исходили именно из такого упрощенного и редуцированного понятия о развитии [339]. А ведь учили еще мудрецы Древнего Египта и Древнего Израиля: не кичиться завтрашним днем, которого может и не быть! А разочарование в несостоявшихся розовых картинках завтрашнего дня, ставшего днем сегодняшним и даже вчерашним – дополнительный источник человеческих фрустраций, ожесточения, нетерпимости…

Именно в этом грустном контексте исторических похмелий тем более явной и обнаженной предстает проблематика многомерности и внутренней коррелятивности процессов развития. Но эта проблематика непреложна для понимания судеб и исторических превратностей индивидуального и коллективного человеческого развития в любом из регионов мipa.

И в этом плане мне кажется небезынтересным некоторый параллелизм российских и латиноамериканских культурно-исторических судеб. Ибо в этих судьбах, наряду со множеством различий, обнаруживается и много общего: родство их европейских и христианских традиций[340], исторически заданная сложность их этнокультурного и субкультурного состава и весьма раннее осознание всемipно-исторической важности модернизационного вызова[341], стремление осмыслить как достижения, так и горький опыт процессов развития[342].

Динамика творчества и динамика развития

Один из ведущих нынешних специалистов по глобальным проблемам – проф. Эрвин Ласло – условно выделил четыре основные интеллектуальные сферы, в которых заключены важнейшие человеческие ресурсы оптимизированного социо-культурного и, стало быть, социо-экономического развития на самых различных уровнях:

– внутриличностном,

– групповом,

– локальном,

– региональном

– и, наконец, глобальном.

К этим сферам проф. Ласло относит —

– науку (в самом широком понимании этого слова, включая область социо-гуманитарных и чисто гуманитарных исследований),

– искусство,

– религию,

– образование[343].

Разумеется, такая четверная, «четвероногая», классификация основных сфер нашей интеллектуальной жизни – весьма приблизительна и условна. Возможно множество недоумений и вопросов по части статуса, скажем, философии, теологии, юриспруденции, не говоря уже об особом статусе политических идеологий как вторичной, связанной с редукцией человеческой мысли к отношениям власти и борьбы за властную гегемонию и потому – недостаточной, ублюдочной сферы интеллектуальной активности[344]. Возможны и всякие иные недоумения и придирки. Но не в этом дело.

Ценность трудов Эрвина Ласло – не в произвольном выделении четырех условных сфер человеческой интеллектуальности, но в ином, а именно в области постижения многомерной проблематики человеческого развития. Конкретнее, в чем же эта ценность?

– В обосновании того обстоятельства, что интеллектуальный опыт человека и человечества слагается из несхожих, несводимых и зачастую противоречащих одна другой форм мipоосмысления;

– в обосновании позитивной и незаменимой роли самого многообразия нашего интеллектуального опыта как предпосылки не только рациональной стратегии развития, но и самого выживания человеческого рода;

– в осознании и описании тенденций сепаратизма, отчуждения и нетерпимости, которые имманентно действуют в любой из этих сфер[345]. Исходя из опыта XX столетия, проф. Ласло усматривает в подобного рода тенденциях существенные угрозы всему комплексу задач развития и выживания.

Эти три кратких наблюдения по части идей Эрвина Ласло о дискретности и – одновременно – взаимной соотносительности несхожих и несовпадающих форм интеллектуальности в общей динамике человеческого развития открывают возможности для более структурированного и современного понимания глобальной истории как таковой.

Действительно, вникая в общую ретроспективу истории – во всем многообразии ее периодов, цивилизационных общностей и форм социо-экономической организации, – мы не можем не заметить, что в разных исторических условиях, в несхожих формах и акцентировках, доминируют и несхожие формы интеллектуальности. Иной раз такого рода доминирование может подавлять несхожие сферы, иной раз оплодотворять их непривычными идеями и содержаниями, иной раз развиваться (или же деградировать) в блистательной изоляции по отношению ко всем остальным. А иной раз эти отношения могут быть столь сложны и многозначны, что работающие с источниками исследователи обрекаются на бесконечные головоломки и споры.

Позволю себе несколько примеров на сей счет.

По материалам лингвистических, этнологических, фольклорных или историко-мифологических исследований и даже по материалам современных психологических исследований по части архаических пластов в сознании современного человека можно представить себе обстановку доминирования проторелигиозных, или протонаучных (то бишь магических, основанных на анимистических представлениях) форм интеллектуальности, присущих архаическим, «доосевым» эпохам.

Можно представить себе доминирование в человеческой культуре самым несхожим образом артикулированных законнических (легалистских, номократических) установок. Таковы, напр., столь непохожие друг на друга человеческие общности, как древний Рим, традиционный Китай, в известном отношении мipы традиционного иудаизма и ислама[346], тибетского буддизма, в какой-то мере – даже мipы Византии и традиционного католичества.

Многие традиционные или полутрадиционные общества явно и активно развивали чисто религиозную интеллектуальную доминанту. Подчас это делалось настолько рьяно, что сама сокровенная и интимная религиозная сфера могла приобретать устрашающе репрессивный облик (так было от времен разгула «святой инквизиции» и «охоты на ведьм» до нынешних диктатур Талибана и подобных ему воинствующих исламистских движений).

Сциентизму XIX–XX вв. было свойственно жесточайшим образом третировать весь комплекс человеческого религиозного опыта. На Западе, в Новом Свете или в дореволюционной России это третирование, как правило, носило характер иронический (нередко завуалированной) печатной или лекционной полемики. Но горе было тем странам и народам, где в одежды сциентизма рядились воинственно-репрессивные режимы (от якобинского деистического культа «Верховного Существа» до «марксистско-ленинских» или «национал-социалистических» диктатур [347]). Здесь уж наступала очередь кровавых антирелигиозных гонений: поначалу – против тех или иных особо неугодных конфессий или религиозных направлений, а уж далее – против религиозной сферы вообще.

Романтическому эстетизму XIX – начала XX в. нередко свойственно было – под флагом борьбы с «рассудочностью» и «плебейством» – травить и мipы рациональной философии и естественных наук, и либеральное правосознание, и социальные чаяния низов.

И, наконец, идеологически одержимые тоталитарные системы третировали и пытались истреблять все без разбора проявления человеческой мысли и духа, которые так или иначе не укладывались в их прописи и нормативы.

А что касается нынешней постмодернистской эпохи, то многие направления постмодернистской философии, провозглашая предельную толерантность, толерантность «без берегов», постулируют некоторую форму безразличного сосуществования несхожих форм мысли, проповеди, индоктринации. Однако на деле эта ироническая всетерпимость лишь санкционирует притязания самых организованных, нетерпимых и яростных (если не сказать – террористических) течений в нынешней общественной и культурной жизни, а также и открывает пути новому, электронному коммерческому «люмпен-пролеткульту»[348]…

Стало быть, изучая историю человечества именно в глобальном ее преломлении, мы сталкиваемся не только с проблемой отчуждения и самоцентризма внутри любой из интеллектуальных сфер. Важно иметь в виду, что недостаток взаимопонимания между этими сферами может также оказаться разрушительным для человеческой действительности. Однако задача такого взаимопонимания, такого непрерывно возобновляющегося диалога тем более трудна, что каждая из этих сфер, как правило, ориентируется на несхожие и несводимые смыслы и структуры человеческого духа. Нельзя свести религиозную веру (т. е. веру в вечно недосказанную встречу человека и Святыни) к доказательному научному дискурсу или художественным интуициям; нельзя строить научное знание на благоговейном переживании теоретических символов (хотя в некоторых случаях и такое может быть небесполезно в плане внутренней мотивации ученого); нельзя воспитать талантливого ученого, художника или священнослужителя на одних лишь принципах самой лучшей педагогики и доверительного общения, – хотя и это небесполезно. Стало быть, каждый из нас объективно заинтересован в доброй воле к культурным диалогам и в отработке правил этих диалогов[349]. Каждый из нас рано или поздно вынужден будет столкнуться с той проблемой, что «коллажное» или магическое смешение несводимых форм и структур интеллектуального творчества ничего доброго, кроме властных притязаний дерзких дилетантов, не сулит. Мip интеллектуального творчества был и остается внутренне конфликтным. Но тем сильнее и значимее его потребность в культуре фиксации, осмысления, институционализации и – по возможности – преодоления конфликтов.

Остается лишь говорить о сложных, хотя и основанных на доброй воле и на добрых смыслах, но всё же включающих в себя моменты конфликтности и спонтанности формах со-развития (co-development, со-desarrollo) несхожих интеллектуальных сфер. И этот процесс со-развития, отчасти требуя сочувственного внимания к себе и поддержки со стороны разного рода управленческих структур (государственных, деловых, общественных, партийных, церковных), не может быть сведен к верхушечной активности. Более того, любой исследователь истории может немало рассказать о пагубных плодах верхушечной гиперактивности в разные времена и в разных регионах земли. Ибо любой властный аппарат, не ведающий сдержек и противовесов, в частности, и культурных коррекций, преследует цели не столько «развития», сколько свои чисто властные и посему иррациональные и разрушительные (вплоть до саморазрушения) интересы.

Император Цинынихуан закапывает живьем ученых-конфуцианцев, византийские власти вырывают язык у Максима Исповедника, Кальвин сжигает Сервета, Ленин изгоняет Бердяева и его коллег – философов и ученых – из России, Гитлер борется с «еврейской физикой» и «дегенеративным искусством», Сталин ставит к стенке и загоняет в лагеря сотни тысяч верующих – духовенства и мipян, травит Владимира Маяковского, Осипа Мандельштама, Николая Вавилова, Дмитрия Шостаковича и Сергея Прокофьева, отдает целые области человеческой мысли и культуры под власть идеологизированных невежд: Ждановых, сусловых, авербахов, ермиловых, иовчуков, лысенок, презентов и иже с ними… И всё это – ради призрачного блага большинства. Ради призрачного блага миллионов запуганных и понурых.

Еще раз повторяю. Я не собираюсь отрицать ценность и целесообразность активности светских или религиозных верхов в интеллектуальном обеспечении многомерных процессов развития. Но притязания на абсолютную роль в этих процессах разрушительны. В частности, и для самих верхов.

Ибо внутренняя динамика интеллектуального творчества коренится не во властных решениях и не в групповых или верхушечных сделках и компромиссах, но в процессах внутреннего человеческого опыта (в категориях Анри Бергсона – в человеческой duree), в повседневной практике и коммуникации конкретных людей, несущих на себе всю тяжесть жизненных и мыслительных процессов. А уж если исходить из столь занимающих меня сюжетов религиоведческих, то нельзя не охарактеризовать творческую активность верующих интеллектуалов как неотъемлемый, хотя подчас и весьма рискованный элемент жизнедеятельности Народа Божия (populi Dei). Однако само богословское понятие Народа Божия полагает существенные пределы проявлениям разного рода бюрократического или же интеллигентского «мессианства».

Человеческое существование, по духовному своему статусу, – не «предмет». И теми паче – не предмет манипуляций или честолюбивых притязаний. Хотя в социально-исторической эмпирике всё, разумеется, выглядит несколько иначе.

Ибо развитие чаще всего характеризуется некоторыми (и даже немалыми!) перекосами, сгущениями акцентов. Зачастую, именно благодаря этим перекосам и сгущением обеспечивается столь важное для истории и для жизни в целом такое разнообразие личностей, групп и человеческих массивов. Без этого содержательного и функционального разнообразия развитие не было бы развитием. Последнее всегда связано со взаимозависимостью людей. Даже развитие ребенка – вспомним труды знаменитого психолога Эрика Эриксона – требует в идеале и непрерывного развития родителей. Развития именно в процессах общения с ребенком, с неуклонной внутренней динамикой и трудностями его становления[350].

К дискурсу со-развития

Иными словами, мы сталкиваемся с наболевшей потребностью в разработке особого дискурса человеческого со-развития. Дискурса, свободного от этатистских, клерикальных или от воинственно-секуляристских амбиций, не говоря уже о нынешнем натиске разного рода расистских, оккультистских (включая и сатанистские) течений, организаций и групп [351].

На мой взгляд, едва ли плодотворны попытки начинать построение такого дискурса, исходя прежде всего из разного рода национальных, конфессиональных, цивилизационных, геополитических и прочих критериев[352]: целесообразно исходить прежде всего из критериев прежде всего антропологических, в частности, из понятий о конфликтности, взаимотяготении и внутреннних диалогических потребностях несходных интеллектуально-духовных форм человеческой активности. Форм, которые проходят и развиваются через внутренние мipы отдельных личностей, малых групп, больших человеческих массивов. И этот принцип несводимости / взаимозависимости представляется особо насущным для разработки и налаживания самой культуры человеческих диалогов. Насущным для постоянного выстраивания диалогического климата человеческих отношений, которые развивались бы, исходя из понятия о принципиальном многообразии форм внутреннего опыта людей, о многообразии как культурных традиций, так и инновационных исканий.

Уточним в этой связи понятие диалога как одно из стержневых понятий современной философской и теологической мысли.

Многие до сих пор понимают диалог как прикладную форму своего стремления «внушить», стремления интеллектуально подавить, разоблачить или ассимилировать противника. Как некое – если вспомнить Трасимаха из платоновского «Государства» – подобие интеллектуального кулачного боя. Но нынешний смысл этого понятия (исходя из трудов М. Бубера, М. М. Бахтина, Э. Левинаса, В. С. Библера) – в ином: глубже понять самого себя и своего собеседника в сходстве, несходстве и неразменной ценности собеседующих сторон. Стратегия диалога – не в задачах умаления, но в задачах нахождения другого. А, стало быть, и нахождения самого себя, причем не просто «себя», но себя в новом модусе отношений с другим. В этом смысле диалогический настрой сознания является непреложной предпосылкой и саморазвития, и развития в более широком понимании этого слова. И причем – на разных уровнях: от индивидуального до глобального.

А некоторые наработки современного как религиозного, так и научного опыта, – в частности, и наработки целого ряда осмысливших этот опыт христианских богословов и философов – представляется мне в этом плане весьма продуктивным[353].

Действительно, само традиционное, но толком далеко еще не освоенное историческим христианством (как и другими историческими религиями) уважение к внутренней уникальности человеческого духа и человеческой души, уважение к самой сложности процессов человеческой коммуникации – незаменимая часть работы по построению нового климата интеллектуальных и духовных контактов как предпосылки именно многомерности развития.

Мы переживаем ныне некую великую реформационную эпоху глобальной истории[354]. Реформационную не в плане безоговорочной экспансии протестантских конфессий (хотя и это имеет место, скажем, в Латинской Америке, на Филиппинах, в Южной Корее, в ряде «племенных» территорий Индии, в ряде регионов России и бывшего СССР) и даже не в плане генетически связанных с протестантизмом и столь распространенных в мipe «новых религиозных движений», но в чем-то существенно ином.

В чем же состоит оно, это традиционное «иное», далеко перерастающее рамки традиционных конфессий, а также традиционных конфессиональных притязаний, распрей и свар?

Историки и аналитики реформационных движений – со времен Гегеля – обратили внимание на то обстоятельство, что движения эти в себе не только и подчас даже не столько принципы отрицания, сколько переосмысления и структурной перестройки огромных накоплений интеллектуального и духовного опыта предшествующих эпох[355]. Строго говоря, никогда структуры, идеи и категории развитой религиозности не замыкались рамками исповеданий, этнических массивов или ареалов. Контакты были всегда – чаще всего едва различимые, капиллярные, но подчас – мощные и открытые. И прежде всего – в маргинальных зонах исповеданий и ареалов[356], включая, между прочим, и Индию, и Россию, и Юго-восточную Азию, и Латинскую Америку, и субкультурные и субцивилизационные зоны самого Запада.

Пожалуй, то, что противостоит в мipe реформационным процессам развития именно в плане реальности чисто человеческой – это прежде всего характерное для традиционных или же неотрадиционных обществ представление о заведомо предписанном статусе человека. Англоязычный индийский писатель Салман Рушди описал этот традиционалистский синдром в своем одноименном романе как «Стыд» (“Shame”)[357]. Причем роман имеет в виду «стыд» не как необходимую внутреннюю интуицию или потребность нашей совести, необходимую для развития нашей духовности и познания[358], но как чисто внешний страх «потерять лицо», страх быть непохожим на других, страх признать свою неправоту или ошибку, страх, пересилив себя, выйти навстречу другому человеку, если тот не богаче, не знатнее, не влиятельнее тебя. Но этот стыд потерять не личность, а именно предписанную личину – стоит на пути развития гражданственности, научной мысли, философствования, на пути подлинно глубокого религиозного опыта. А ведь самокритика, умоперемена (на языке Евангелия – метанойя), постоянный процесс открытой рефлексивной самокоррекции и перерешения самого себя и образует главную тему христианского наследия, а вместе с ней, – и «мудрости Запада» (Бертран Рассел), и человеческого, диалектического прогресса и самого развития в подлинном, а не подменном смысле этого слова. И вот эта-то недостаточная способность ко внутренней умоперемене, к метанойе, представляется одной из немаловажных культурно-исторических предпосылок массовых неврозов, «инверсионной» психологии (т. е. стремительных метаний между психологическими и идеологическими крайностями)[359], индивидуальных и коллективных «виоленсий» на латиноамериканский манер…

Однако всякие глубокие интеллектуально-духовные сдвиги и перестройки оказываются существенными и долговременными испытаниями для человеческой психеи, мысли и духа. Свойственные этим сдвигам сомнения человека в самом себе, в мipe, в Боге – особенно в периоды крутых социально-исторических переломов – изыскивают самые разнообразные пути преодоления. Попытки конструктивного преодоления этой сверхрациональной и многозначной человеческой драмы связываются с обретением человеком некоторого представления о смысле, значении – или даже о назначении – своего пребывания в мipe. Стало быть, о своей внутренней связи с другими людьми[360].

Именно на этой выстраданной и осмысленной связи и строится человеческое стремление обосновать самого себя, – причем обосновать себя через имагинативную сферу. Таков, по существу, некий общий знаменатель сколько-нибудь существенных и продуктивных исканий в истории религиозных, философских, общественных, художественных и научных движений. Некий общий знаменатель креативной практики человека[361].

Собственно, человеческое самообоснование (которое едва ли следует приравнивать к безрассудно принимаемой на веру «идентичностью») – это и есть то самое, что образует один из неотъемлемых параметров истории, тот – по выражению нынешнего российского философа – ее «экзистенциально-креативный фактор», который и сообщает историческому развитию его подлинное творческое измерение и человеческий смысл[362]. Ее внутреннюю свободу, ее способность к разворачиванию новых социокультурных и духовных пространств человеческой жизни и человеческого общежития. Собственно, в обосновании этой способности-в-свободе, способности различать и соотносить высшее и элементарное в «жизненном порыве» (elan vital) и внутреннем опыте человека[363] и заключается суть историологических идей целого ряда великих мыслителей прошлого столетия: от Бергсона и Бердяева до Иоанна-Павла II и Эриха Фромма…

Однако, как показывает аргентинский ученый, на этом пути нашего внутреннего переоформления (в буквальном смысле слова – нашей внутренней «реформации») нас подстерегает множество не только духовных, но и интеллектуальных ловушек. Самые творческие и продуктивные пропозиции веры и познания, перемещаясь или обмениваясь в непредвиденных социальных, психологических или экзистенциальных контекстах, могут легко превращаться в собственную противоположность. В нынешнем, «постмодернистском» мipe это особо очевидно: эстетизация или сугубо прикладное употребление этих пропозиций могут легко превращать пластичные, подвижные и объемные структуры мipa в плоскую цветистую поверхность текстовой игры. Причем – со всевозможными печальными и непредвиденными последствиями[364].

Все эти глобальные культурные испытания и переоформления, наметившиеся в начале прошлого века, при всех спровоцированных ими духовных, интеллектуальных и социальных срывах, открывают и качественно новые и еще толком не востребованные и не осмысленные горизонты перед сферами и религиозных, и интеллектуальных, и социальных отношений. Так, прежние традиционалистские и абсолютистские религиозные представления о Величии, Мощи и Правде Бога – во многом благодаря трудам глубоких богословов Запада – Карла Барта и Пауля Тиллиха[365], а в православной мысли – благодаря трудам митрополита Антония Сурожского, священников Александра Меня или Георгия Чистякова – приобрели трактовку более тонкую и проникновенную: люди стали искать Святыню не в грубости природных и социальных стихий, но в интимнейших проявлениях природы Бога и мipa в человеческом духе, страдании и общении[366]. Да и сам верующий человек, будь то мipянин, будь то священнослужитель, обретает новые и притом более тонкие горизонты духовности и познания – в осознанно конфликтных, но равно насущных контекстах человеческих служений: государственности, деловой активности, конфессиональных структур, гражданского общества. Служений, подчас не знающих жесткой и прямолинейной субординации. Но, как пишет Леонардо Бофф, когда нет соотнесения этих служений в процессах внутреннего религиозного опыта, в частности, в процессах оценки личных даров каждого человека, – тогда могут выстраиваться лишь отношения господства-подчинения, ведущие к вящей маргинализации, к вящему ожесточению и верующих людей, и общества в целом [367].

Это рассуждение бразильского богослова и социального мыслителя имеет, как мне кажется, особый смысл для нас, россиян, испытавших 70 лет тоталитарной атеистической и антиинтеллектуалистской диктатуры, и результаты реформ, построенных на редукционистски-рыночных теоретических посылках, и натиск опасных и остро-конфликтных (это еще пока мало кто понимает!) тенденций этатизма и клерикализма.

Думается мне, весь этот нерадостный опыт может послужить лишь негативным подтверждением той коренящейся в природе человека как мыслящего, коммуникативного и, по сути дела, универсального существа идеи co-развития, которую я попытался обосновать выше. Со-развития как призвания и человеческой личности, и человеческого общества, и множественности человеческих сообществ на Земле.

Повторяю. Целый ряд прискорбных явлений нынешней российской духовной истории (электронный «люмпен-пролеткульт», «накат» клерикального национализма, сращивание церковных структур со структурами криминально-бюрократического капитала, разгул оккультно-сатанистских и расистских течений) – вся эта факто-фантасмогория способна оспорить весь выстроенный выше исторический и религиоведческий дискурс.

Но, как говорил Гегель, – тем хуже для фактов. Только б не было еще хуже для и без того мучительных процессов российского развития.

Что же касается аргументов позитивных, то таковым может послужить изучение личных историй и наследия целого ряда замечательных российских мастеров в разных областях интеллектуального творчества, каждый из которых – на свой лад, – причем не только на российской, но и на мipовой шкале, послужил делу воспитания человеческого достоинства, мысли и культуры. Я мог бы вспомнить в этой связи жизнь и труды Бориса Пастернака, академика Андрея Сахарова, протоиерея Александра Меня, Сергея Аверинцева, Александра Солженицына (при всём моем несогласии с элементами исторической ностальгии в его мipосозерцании)…

Кстати сказать, одна из стержневых идей позднего Сахарова может быть софрмулирована следующим образом: человеческая свобода конституирует собой не только подлинный философский смысл глобального развития, но и – отчасти – предпосылку реального глубинного хода самих процессов развития[368]. Сходные идеи – но в особом, богословском преломлении – развивал в своих поздних трудах и прот. Александр Мень[369].

Однако Россия состоит не только из одной творческой элиты. Мне встречались на жизненном пути сотни малоизвестных или почти никому не известных людей (и священнослужителей, и мipян, прошедших Великую Отечественную или ад ГУЛАГа), внесших огромный вклад в интеллектуальное и – шире – в человеческое развитие страны.

Да и во многих странах мне встречались люди, которые воистину являются – если вспомнить слова Нагорной проповеди – солью земли[370]…

А можно эту же самую и столь важную для проблематики человеческого развития мучительную и неотступную проблему «званых и избранных»[371]в глобализирующемся мipe сформулировать следующим образом[372].

Миллиарды людей трудятся, занимаются утехами любви, ходят в школы разных уровней, приступают к религиозным обрядам, пляшут, рисуют, поют. Но далеко не до всех доходят в некотором экзистенциально важном объеме глубинные смыслы труда, любви, познания, веры, красоты. Экзистенциальное усвоение и экзистенциальная трансляция этих смыслов – удел далеко не каждого. А для значительной части человечества – это лишь необходимые, иной раз даже принудительные формы психологической и социокультурной регуляции. Хотя одни могут взращивать, а другие – «закапывать в землю» или попросту транжирить или пропивать и прокуривать эти внутренние смыслы, «таланты»[373]. А некоторые – в силу давления «заедающей» среды – попросту не догадываться о существовании этих смыслов[374]. Но отыскание, действие, возобновление, поддержание, возрастание и обновление этих смыслов в универсальной, соборной человеческой среде имеют непреложную ценность. И этот сложный процесс пульсации в каждом поколении очеловечивающих смыслов во внутренней жизни и коммуникации людей как раз и есть то самое, что о. Пьер Тейяр де Шарден назвал «Божественной Средой» – “Le Milieu Divin”.

Воистину, эта экзистенциально-креативная Среда – как раз то самое, что противостоит «заедающей среде» с ее безнадежностью, отчаянием, насилиями, самоубийствами, пьянством и наркотой.

В традиционные эпохи внешняя, социально значимая акцентировка этих экзистенциально-креативных смыслов предполагала выделение особых, имеющих предписанный статус человеческих групп в иерархизированных социальных структурах (гетеры и ритуальные блудницы, учителя, жрецы, книжники, презираемые касты или группы артистов, монахи…). В нынешнем же национальном и глобальном знако– и смыслообмене, в нынешнем культурном круговороте, когда основными ценностями стали не эзотеризм и канон, но демократизм и инновация, – эти процессы приобрели качественно новые не только социокультурные, но и духовные очертания.

Банальные языки прогрессизма и катастрофизма для описания этих явлений неприемлемы.

То, над чем я работаю, – это попытки отыскать новые теоретические языки для новых реальностей человеческого развития.

Мысль как «ревизия»

Разумеется, гегелиано-марксистская абсолютизация познавательных возможностей исторического метода и исторической мысли выглядит в наши дни некоторым анахронизмом. Но едва ли можно подойти к проблематике человеческого развития без обращения к фундаментальной исторической науке, без попыток представить историю регионов, стран, народов, местностей и отдельных личностей как неотъемлемую часть истории как таковой. Без той своеобразной и несводимой науки истории, которая включает в себя сложное, но неразрывное единство представлений об историческом процессе и историческом познании. Иными словами – представлений о долговременной архитектонике и долговременных предпосылках непреложно свершавшихся в прошлом явлений и событий и о кратковременной, но насущной архитектонике идей и представлений работающего над историческими источниками исследователя. И это жребий исторической науки, равно как и всякой науки – вечная переоценка, вечный пересмотр, вечная ревизия не только представлений об объективной реальности и представлений о путях собственного познания, но и ревизия соотношений обоих классов представлений[375].

Разумеется, можно много рассуждать о векторном характере вселенского развития, о телеологии, об антропном принципе в истории Космоса и в собственно истории. В частности, и о концентрации тех экзистенциально-креативных моментов, которые и оказались важнейшим движителем человеческого развития. Однако – ив этом потрясающий парадокс всякого учения об историческом (и – шире – космоисторическом) развитии, – с точки зрения чисто статистической, сам вселенский процесс, сама вселенская динамика выглядят как череда исключений.

Жизнь – исключение из общего порядка физической Вселенной, хотя она и коренится в этом порядке.

Человеческое мышление – исключение из общего порядка жизни, хотя и коренится в естественно-исторической динамике жизни.

Моменты институционализированной свободы (в отличие от моментов бунтующего своеволия) – своего рода исключение из общего исторического порядка мыслящих существ, хотя отчасти они и коренятся в самой природе мышления.

Нынешний же, в существе своем наукоцентрический, мыслецентрический мip – также исключение из социоцентрического порядка всей предшествующей истории [376].

Историография не может объяснить эту вселенскую телеологию, эти сгустки и вспышки вселенского смысла. Это, скорее, дело теологов и философов. Но никто не может отобрать у историка право всматриваться в эту архитектонику свершившейся истории и попытаться дать ее документальное описание и осмысление. Собственно, в попытках документального постижения этих почти непостижимых проблем и заключается душа и призвание исторической науки. Это же, кстати сказать, касается и историографии востоковедной, вынужденной вольно или невольно смиряться с тем запечатленным в исторических источниках обстоятельством, что где-то на исходе Средних веков из «нормального», «восточного» развития человечества[377] выпала согреваемая Гольфстримом, изрезанная морями и преломившая в себе множество социальных, экономических и духовных потоков и влияний северо-западная окраина Евразийского континента[378]. Та самая, что сумела правдами и неправдами навязать значительной части остального человечества многозначный и с болью усваиваемый дар институционализируемой свободы. Дар, коренящийся в непрерывных процессах мыслительных переоценок[379]…

Так что история конституируется не только факторами больших чисел, но и факторами больших смыслов. Факторами, которые подчас выглядят статистически пренебрежимыми.

И таковая сложная и парадоксальная архитектоника истории как истории противоречивого человеческого развития требует от своих исследователей сложной и парадоксальной архитектоники мысли.

Утверждение инновационности европейских (в широком смысле этого слова, включая и высокие срезы культур народов Северной Америки, Латинской Америки и Российско-славянского ареала) культурно-исторических традиций вовсе не означает безоговорочной «застойности» Востока. Дело, скорее, в разнице векторов и оценок, лучше всего уясняемых в глобальной «ойкономии» человеческого общежития. В плане глобальной структуры истории (этот термин принадлежит Фернану Броделю) «европейскому» акценту на инновационность и эксперимент контрапунктно, но притом весьма драматически, соответствует «восточный» акцент на преемственность и традицию. Инновационность и преемственность – две незаменимые и взаимосвязанные универсалии всечеловеческого развития. Одна в отрыве от другой, в конечном счете, знаменует собой варваризацию и эрозию человека и общества.

Так что антитеза Запада и Востока – именно на шкале глобальной – не абсолютна, но существенна. Те паче, что и сам принцип инновационности обладает свойством становиться традицией[380]. Но – повторяю – в глобальном преломлении эта антитеза дана нашему сознанию в некоторой внутренней контрапунктной связи. И в этом смысле, как пишет российский ученый-индолог, «…и до сих пор взаимодействие Запада и Востока – одна из движущих сил истории»[381].

Так что условный культурно-исторический дуализм Запада и Востока силою вещей, а точнее – силою мысли – вводится в более широкий, хотя и всегда недосказанный контекст духовно-исторического единства человеческого развития.

Пять наблюдений

В заключение я позволил бы себе условно свести развернутый выше теоретический дискурс по гуманитарным измерениям проблем глобального развития, по крайней мере, к следующим пяти теоретическим наблюдениям.

Наблюдение первое. Развитие – в самом широком понимании этой категории – есть процесс многомерный, многоаспектный, несущий в себе момент некоторой внутренней координации, или, по крайней мере, некоторой внутренней соотнесенности его параметров. Параметры возможны самые разнообразные: культурные, чисто экономические, ресурсные, географические и многие-многие другие. Это процесс многоуровневый. Коренясь в глубинах человеческого существования, он действует на разных шкалах человеческого общежития: от шкалы малых групп до шкалы глобальной.

Наблюдение второе. Однако сердцевиной проблемы развития является, на мой взгляд, проблема развития человеческого, а вместе с нею – и проблема развития креативного интеллектуально-духовного потенциала на самых разных уровнях: от индивидуального до глобального[382].

Наблюдение третье. Такая постановка проблемы развития наводит на мысль о существенной устарелости «третьемipской» парадигмы социального знания не только вчерашнего, но и отчасти сегодняшнего дня. Приходится балансировать на гранях парадигм «Центр – Периферия», «Традиционное – Современное – Постсовременное». Что же касается парадигмы цивилизационной, то она, на мой взгляд, не имеет решающей объяснительной силы, но отнюдь не бесполезна как вспомогательная и эвристическая. Ибо раскрывает не столько само содержание, сколько мотивации творческой активности человека. Чем и ценна. Об этом я писал в своих книгах и статьях на протяжении четырех с лишним десятков лет.

Наблюдение четвертое. Процессы развития – на всех уровнях – всегда трудны и не всегда предсказуемы, ибо сопровождаются структурными преобразованиями, переоценками ценностей, перекосами, перестройками, а подчас и революционными ломками.

Если вспомнить «Философию истории» Гегеля, никакие прецеденты – как ни важен их учет – всё же не могут исчерпать собой открытости и свободы настоящего.

Отсюда – предпосылки и возможности подчас непредвиденных (или же с трудом предвидимых) «прогрессивных» и «регрессивных»» исторических флуктуаций, к которым всегда нужно быть внутренне готовыми.

И, наконец, наблюдение пятое. Что же касается процессов отечественного развития, то явно избыла себя – увы, лишь только в теории избыла! – многовековая (чуть ли не со времен Киевской Руси и Ордынского ига) стратегия «сырьевого» отношения и к природным ресурсам, и к пространствам, и к людям. А если и есть какая-то надежда выхода из исторического круга срывов и «усеченных» развитий, – то разве что на не избытый до конца креативный потенциал россиян.

Религиозная динамика эпохи постмодерна: Латинская Америка и Россия[383]

Латинская Америка и Россия – два великих человеческих континента, на протяжении многих десятилетий пребывающих в состоянии некоей внутренней человеческой нерешенности, неопределенности, спорности, проблематичности своего культурно-исторического статуса, своего нахождения на перепутьях несхожих потоков всемipной истории.

Строго говоря, нерешенность, недосказанность самого себя – мучительное, но в то же время и вполне характерное свойство индивидуальных и коллективных людских существований. В эпоху постмодернистской глобальной «культурной революции» эта нерешенность имеет свойство сознательно и демонстративно выдвигаться на первый план индивидуальных и общественных сознаний. И в этом смысле, оба наши человеческие континента – как бы континенты победившего постмодерна[384].

Однако оба эти наши «континента» сложились и осознали себя, не имея ни мощной и осознанной памяти традиционных обществ, ни мощных закрепившихся внутренних модернизаторских традиций. И это их затянувшееся на века внутренне неопределенное (или – в терминах крупнейшего нашего ученого-латиноамериканиста Я.Г. Шемякина – цивилизационно-пограничное) положение[385] оказалось духовно-исторической предпосылкой не только исторических срывов, культурных и общественных неврозов, но и удивительных порывов религиозного[386], художественного и гуманитарно-научного творчества. Творчества, объективно рассчитанного на века вперед. И не только для «местного потребления».

О «латинском» предикате

Среди целого ряда ключевых понятий нашего последующего разговора – само понятие Латинской Америки. Нельзя понять эту условную Латиноамериканскую цивилизационную общность без учета разнообразия ее истоков и нынешних ее составляющих. О множественности автохтонных, тихоокеанских, европейских, африканских, североамериканских, азиатских и славянских предпосылок можно говорить до бесконечности. Но согласимся, по крайней мере, с тем простейшим суждением, что относительно молодые народы относительно молодого Латиноамериканского региона имеют сложнейшую и до сих пор толком не изученную и теоретически не осмысленную цивилизационную предысторию.

И вот как раз на духовно-смысловой стороне цивилизационной предыстории и цивилизационной динамики сего Индейско-Латинского континента мне и хотелось бы задержать внимание читателя.

Понятие Латинской Америки впервые ввел в 1897 г. Папа-реформа-тор Лев XIII, определивший земли к югу от Рио Гранде дель Норте как «обитель расы латинской и католической»[387]. Да и само слово «Америка», отсылая нас к имени Америго Веспуччи и, стало быть, ко временам итальянского Возрождения, также имеет сильную «латинскую» коннотацию.

Если говорить о языковой предпосылке этой «латинской» коннотации, то она, разумеется, бесспорна: доминирование романских – испанского, португальского и французского – языков во всём их диалектном своеобразии. Но этот же «Латинский» человеческий континент включает в себя и миллионы англоязычных людей (Ямайка и многие иные острова Антильского архипелага, Белиз, Гайяна), сотни тысяч людей голландскоязычных, не говоря уже о миллионах носителей автохтонных, индейских языков.

Тем более важно иметь в виду и те «предлатинские» культурные и духовные смыслы, что действовали на Континенте до прихода «латинских» людей, да и продолжают действовать поныне и, в частности, в религиозном сознании латиноамериканцев. «Задумчивые люди», изваянные из вулканических пород древними скульпторами Мезоамерики, – не мыслью (в нашем европейском, сократическом понимании этого слова) заняты. Или – мыслью, но иной. Это – шаманы, погруженные в ритуальный транс и созерцающие оккультные мipы. И в этой странности погружения «задумчивых людей» в себя и в иные мipы угадывается эмоциональная глубина, импульсивность и нередкая поведенческая непредсказуемость их дальних потомков, смешавшихся с «латинскими» и всяческими иными пришельцами.

Далее, мы не вполне понимаем церковно-исторический аспект цивилизационной предыстории и становления народов Индейско-Латинского континента. А между тем, испано-католическая Церковь, во всех сложнейших коллизиях ее истории, несла в себе как бы компрессированный опыт древней и средневековой Европы, опыт расцвета и упадка средневековой Арабо-исламской цивилизации, опыт еврейского народа (и через Библию, и через духовную проблематику “cristianos nuevos”, сыгравших столь значительную роль в созидании испанской и латиноамериканской культур[388]). Связь латиноамериканского сознания с его дальними предпосылками из Старого Света и озабоченность осмыслением этой связи прослеживается не только в многочисленных произведениях Хорхе Луиса Борхеса, но и в трудах писателей менее изощренных. Например, в одном из бестселлеров новейшей бразильской литературы – в романе Паоло Коэльо «Алхимик». Согласно содержанию романа, душа только и тогда постигает мip-в-себе и себя-в-мipe, когда худо-бедно, но всё же начинает познавать богатство своих отдаленных финикийских, еврейских, арабских и средневеково-европейских предпосылок [389].

Традиционно-католическая культура – при всех инквизиторских ее передержках – принесла в мip, включая и латиноамериканские просторы, уникальное умение тематизировать и понимать духовный статус человека. Здесь, в качестве ключевых фигур, можно было бы вспомнить Августина, Фому Аквинского, Франциска Ассизского, Данте, Бартоломе де лас Касаса, Хуана Луиса Вивеса. Кстати, сами испанский и португальский языки, отчасти унифицируемые благодаря учебным технологиям и радио– и телевещанию последних десятилетий, сама испано– и португалоязычная поэзия – носители этого уникального дара тематизации и понимания.

Разумеется, латиноамериканская католическая традиция – не застылая, не статичная. Более того, по мысли ряда исследователей, неотъемлемой частью духовной и цивилизационной динамики народов Континента был медленный, но неуклонный (но так и не завершившийся!) процесс отхода от «креоло-феодальных» и патримониальных начал «иберо-католического» наследия; отталкиванием от традиций «господской» культуры[390] во многом объясняются и сильные популистские обертоны в латиноамериканской мысли и политической практике, в религиозности и художественном творчестве[391].

К области романских, «иберо-католических» предпосылок духовного и цивилизационного своеобразия Латинской Америки, несомненно, принадлежит и мощная эстетическая доминанта в культурном облике ее народов. Столь характерные для иберийского и в особенности для испанского «эстесиса» нарративы жизни как изнанки смерти и смерти как необходимой и даже подчас желанной платы за жизнь (поскольку и сама жизнь – желанна)[392], карнавальное разыгрывание этих нарративов, причем не только в праздничные дни, но и во дни политических переворотов, – всё это стало важнейшей частью самовосприятия и самоописания латиноамериканской мысли и культуры[393].

Однако, наряду с «иберо-католическим», а нередко и в самых причудливых переплетениях и смешениях с ним, на Континенте действовал и иной поток евро-североамериканских влияний: поток модернизаторской, эмансипационной, по сути дела, рационалистической мысли и практики. Здесь в качестве ключевых имен можно было бы назвать имена Декарта, Юма, Канта, Гердера, североамериканских «отцов-основателей», позднее – Гегеля, Конта, Маркса, Вебера, Фрейда, Кроче, Ортеги и Гассета. И уже со времен испанского владычества, не говоря уже о последних декадах, Континент в той или иной степени располагал пусть ограниченной, но всё же несомненной институциональной базой для восприятия, осмысления и распространения этого нового типа человеческого опыта. Таковы были автономное университетское дело, местные предпосылки которого восходят к XVI веку[394], издательское дело, библиотеки, архивы, музеи, научные кружки, ботанические сады и лаборатории[395].

Характерное для нынешнего цивилизационно-культурного опыта латиноамериканских народов к осознанному наблюдению своей же собственной внутренней динамики в самых разнообразных областях (наука, технология, социальные, религиозные и эстетические инновации, освободительные устремления) – следствие этого уникального новоевропрейского опыта. Правда, в отличие от Запада и подобно России, для латиноамериканского мышления, для латиноамериканской рефлексии, характерен более сильный акцент не на судьбы личности, но на коллективные судьбы. Однако рефлексия всё же остается рефлексией. Так вот, речь идет – и пойдет еще в ходе дальнейшего нашего рассуждения – об опыте, по существу, картезианском, об опыте самонаблюдающего сознания.

Речь об опыте того, по выражению Юргена Хабермаса, «модерн-проекта», который приобрел на протяжении последних трех столетий, по существу, универсальные черты. И само мощное присутствие настоенного на опыте веков и веков «модерн-проекта» и всех его постмодернистских последствий на Континенте – лишний повод для более осторожного подхода к досужим рассуждениям о его цивилизационной молодости.

В философской и культурологической литературе много говорится о существенной двойственности этого новоевропейского дара самоанализирующего сознания. Дара и самой Европе, и всему остальному мipy[396]. Ибо, с одной стороны, этот дар несет в себе несказанные потенции интеллектуального, эстетического, социо-экономического (а вместе с ними – и духовного!) роста, а с другой – гнетущую мощь сверхразвитой, чуть ли не садомазохистской рефлексии, когда размышления и сомнения о жизни подчас подавляют самое жизнь. Я уж не говорю о процессах технологического, идеологического и управленческого отчуждения интеллектуального творчества. Это духовно-историческое противоречие мысли в самой себе и в структурах человеческого существования может оказаться и источником нетривиальной творческой динамики, и конфликтов между духом и очевидностью, и многозначных разнонаправленных протестов и против самой очевидности, и против манипуляций очевидностью. Читатель должно быть, заметил, что вся эта проблематика не может не иметь важных религиозных обертонов.

Далее. Весь предшествующий наш разговор подвел нас к осмыслению процесса вопиющей смысловой и культурной многосоставности человеческой жизни. Многосоставности, всегда действовавшей в истории, но принявшей особо наглядный и напряженный характер именно в современную эпоху массовых коммуникаций, многомиллионных людских миграций и электронных технологий. Многосоставности, столь очевидной в эпоху постмодерна и столь ярко проигрывающейся в нынешних духовных состояниях и Латинской Америки, и России.

Взор и слух

Кто бывал в Сантьяго де Чили, возможно, обратил внимание на удивительное бело-голубое панно, исполненное в технике майоликовой плитки. Оно помещено на «красной линии» тамошнего метрополитена (станция Санта Лусия) и исполнено по эскизам португальского художника Рожериу Рибейру. Монтаж панно был завершен в ноябре 1996 г.

Тема панно – столь существенная для народов Латино-Карибской Америки (да и всего Нового Света!) мистика корабля: ведь большинство населения Континента – прямые и косвенные потомки тех европейцев и африканцев, которые поневоле иль по воле[397] вынуждены были пересечь на кораблях Атлантику – пересечь, испытывая неимоверные физические и нравственные страдания, страх смерти и – одновременно – чувство надежды на твердую землю и на лучшую жизнь. И вот – темы панно:

Дева Мария одаривает людей на кораблях сосудами, их которых, словно пар, струятся белые паруса (надо ли говорить о том, сколь спасительно драгоценны были для вольных или невольных трансатлантических путешественников глотки горячей пищи?);

Ангел из облаков жестом, полным сострадания, благословляет плывущие по океану парусные корабли;

Христос, распятый на мачте, а фон Распятия – надутые ветром паруса…

Во всяком случае, панно на станции Санта Лусия повествует о теме вечно недосказанного страдания и сострадания как об одной из важнейших осознанных культурно-исторических предпосылок и тем латиноамериканской истории. Причем тема эта, глубоко вживленная в культурно-исторический опыт людей, лежит в основе всего исторического, художественного и религиозного дискурса нынешней Латино-Карибской Америки и пронизывает собой восприятие всех пластов истории Континента: доколониального, колониального, пласта ущербной постколониальной модернизации, пласта нынешнего постмодернистского развития.

Этот подход к собственной истории как к истории страдания и неприкаянности несет в себе немалую познавательную ценность: опыт осознанного сопереживания (даже вопреки нарциссизму), опыт уважения к предкам. Всё это – необходимые условия сколько-нибудь развитой и жизнестойкой культуры. Однако издержкою такого подхода могут быть моменты самовиктимизации и мазохизма, элементы «надрыва»[398] – виоленсии.

«Надрывный» характер подхода к себе-в-мipe и к мipy-в-себе не чужд и нашим российским историческим, религиозно-философским и художественным нарративам. Не говоря уже об обыденном сознании. У тех ученых, мыслителей и художников, для которых христианские ценности не были просто знаковыми, но внутренне существенными, «надрыв» мог становиться предпосылкою катарсиса, пресуществляясь во внутренний опыт примирения с Богом, людьми и мipoм. Если вспомнить в этой связи строки русского поэта, ученого и священника Сергия Соловьева (1885–1941), загубленного в казанской спецпсихобольнице, —

Вся Россия – лишь страданье,

Ветра стон в ветвях берез,

Но из крови и рыданья,

Вырастает ожиданье

Царства Твоего, Христос.

Однако там, где духовные и, в частности, религиозные ценности не были внутренне существенны, «надрыв» мог и может легко превращаться в момент позы и манипулятивной игры.

Всё же, невольно повинуясь постмодернистской дискурсной методе, переведем разговор о взоре и слухе из области патетики в область несколько ироническую.

Несколько лет назад я оказался на выставке знаменитого колумбийского художника Фернандо Ботеро, уроженца достославного города Медельина. И одна из его картин – благодаря мастерской ее композиции – запомнилась мне с наибольшей отчетливостью.

Интерьер картины представляет собой ванную комнату. Упитанная сеньора возлежит в ванне. Головы не видно – срезана рамкою. Однако голова и плечи отражаются в зеркале. И видим мы в зеркале усатую мужскую физиономию (шаржированный автопортрет самого художника), мохнатую грудь и плечи с эполетами шерсти. Обмен не только тел, но и душ: communication des ames, – как сказал бы Клод Леви-Стросс.

На мой взгляд, Фернандо Ботеро высказал в этой ироничной картине одну из существенных (и притом не чуждых российскому опыту) тем латиноамериканской мысли и творчества последних десятилетий: неприкаянность личности, сложность и запутанность ее земного статуса, момент случайности в ее нахождении и самосознании на этой Земле. Если вспомнить строчки нашего Грибоедова,

– Шел в комнату, попал в другую.

– Попал или хотел попасть?[399]

И думается мне, эта проблематика «обмена», казалось бы, случайных и неприкаянных душ – одна из предпосылок популярности латиноамериканского творчества в нашем плазменном и неприкаянном (постмодернистском!) мipe…

…Цивилизационная история народов Латино-Карибской Америки четко датирована (начиная Колумбовой экспедицией) и документирована. Однако у этой истории – громадное цивилизационное apriori: доколумбова, да и пост-колумбова история автохтонных американских культурных мipoв, Востока, Запада, Африки, в какой-то мере даже и Океании [400]. И за каждым из пластов Латино-Карибского Континента – сложная и, по существу, не поддающаяся досужему или дилетантскому взору комбинаторика фактов, предпосылок и человеческих смыслов исторического становления[401].

Но нечто подобное (хотя и при всём возможном множестве оговорок) можно было бы сказать и о российских судьбах. Подлинная и пронизывающая нынешний день многозначная культурно-историческая комбинаторика этих судеб начинается не только (и даже не столько) с Киевской, «ордынской» или Московской Руси, сколько с Петровских преобразований. Последние же означали изменения не только в самих основах технологии, общественной организации и власти (или, если вспомнить выражение из Песни третьей пушкинской «Полтавы», – «в трудах державства и войны»), но и изменения – причем на уровнях глубочайших – мipoвоззрения, языка и мышления[402]. А дилетантский, раскачивающийся на стереотипах обыденного сознания, подход ко всему этому комплексу культурно-исторических явлений чреват не только познавательными аберрациями, но и социокультурными срывами[403].

Так вглядимся же и вслушаемся в историю…

Недостаточная внутренняя (социальная, этно-лингвистическая, духовная) соотнесенность[404] человеческого состава Америки южнее Рио Гранде дель Норте, жестокие традиции воинствующего иберийского Средневековья, полуколониальная зависимость от стран Европы и Северной Америки на протяжении позапрошлого и прошлого веков – всё это во многом определило некоторое общее звучание, некоторый общий культурный настрой в цивилизационно-культурном опыте народов «Латинского» Континента. Испанское, португальское, также отчасти и французское колониальное владычество было свергнуто Континентом на протяжении 1810-х – 1890-х гг. Однако иберийская – во многих отношениях полувосточная – авторитарная традиция, да еще и подкрепленная колониальным произволом, исторически оказалась едва ли не единственной несовершенной силой, но всё же силой, которая вольно или невольно взяла на себя труд цивилизационно-культурного собирания, цивилизационно-культурной консолидации народов Латинского Континента…

(Замечу в скобках: не напрашивается ли некоторая аналогия с трагической историей Санкт-Петербургского самодержавия в полуевропейской и крепостнической православной России, где представители основного народа, исповедовавшие Православие в рамках «синодской» Церкви, составляя чуть более половины населения Империи, оказались невольно противопоставленными не только «иноверцам» и «инородцам» [405], но и массам – выражаясь тогдашним казенным жаргоном – «расколосектантских», а также агностических или же вовсе атеизированных великороссов?)

В Латинской же Америке этот многозначный процесс авторитарного собирания, во многом опиравшийся на жестко-иерархические и патерналистские понятия иберийской католической ортодоксии, обусловил господство на Латинском Континенте особой модели сознания и мышления. Хоуард Дж. Вярда опрелелил эту модель как «органицистско-корпоративную». По мысли Вярды, эта модель, худо-бедно, но способная собирать фрагментированное общество и внутренне фрагментированных («одиноких» – если вспомнить великий роман Габриэля Гарсии Маркеса!) людей в некие на время покорные, но дискретные множества, была способна усваивать и поглощать любые организующие идеи – от томизма до ленинизма. Усваивать и поглощать, перекодируя, однако, все заимствования на элитистско-вождистский («каудиллистский») лад[406].

Описанная выше, казалось бы, безнадежная культурно-историческая ситуация не означает, что Латинский Континент был обойден передовыми тенденциями современной ему европейской культуры (не напрашивается ли очередная аналогия с историей Санкт-Петербургской, советской и пост-советской России?). Однако исторической бедой передовых кругов латиноамериканской интеллигенции было их анклавной положение в океане авторитарного корпоративизма, а исторической бедой передовых форм человеческой мысли было то обстоятельство, что порой их трудно было расслышать в тех шумах по-разному акцентируемой риторики и идеологического празднословия, которым жили и олигархи, и политики, и философствующие публицисты, и полуинтеллигентские массы[407].

Во всяком случае, постмодернистская ситуация идейной и культурной коллажности, недостаточность внутренних национальных и региональных связей, компенсация этой недостаточности наращиванием тенденций сетевого глобального и локального общения (человеческий интеллект не может долго существовать в авторитарных средах и замкнутых анклавах, – ему свойственно созидать свои особые пространства), – вся эта ситуация отчасти воспроизводит устоявшиеся тенденции и латиноамериканского, и российского развития…

Собственно, здесь мы и подошли вплотную к более всего занимающей нас религиоведческой материи…

К проблеме религиозного опыта

Столь важная для последующего нашего рассуждения категория религиозного опыта (religiousexperience) является, на мой взгляд, одной из важнейших в религиоведческой науке. Она была разработана еще на рубежах позапрошлого и прошлого веков американским философом-прагматистом Уильямом Джеймсом (1842–1910). Experience, по Джеймсу, есть прежде всего внутренний, внтуриличностный, но также и общительный и деятельный опыт, включая и опыт религиозный. В том числе и опыт восприятия и переживания важнейших жизненных смыслов человека [408]. Или – в терминах самого Джеймса – неотступный опыт «реальности невидимого»[409]. Однако со времен Джеймса не только история, не только мысль и практика людей, но и само содержание этой категории претерпело серьезные изменения. Ибо опыт как внутренней жизни человека, так и его пребывания в сложных системах общения между людьми, имея дело с вопросами, что называется, вечными (жизнь и смерть, любовь и отверженность, общение и одиночество, обретение и самопожертвование…), всё же историчен. Историчен не только потому, что накапливает в себе процессы предшествующей истории как таковой, но также и процессы осмысления прошлого: своего личного прошлого, прошлого своей группы, местности, страны или народа. А подчас – будь то даже в самых популярных и мифологизированных версиях – прошлого общечеловеческого. Объективно прорастая сквозь тысячелетия своей биогентетической, лингвистической, культурной, социоэкономической, политической истории, каждый человек и каждая человеческая общность несет в себе огромные пласты вольно или невольно сохраняемой в подсознании и сознании и внутренне преобразуемой во времени и пространстве исторической памяти.

Так или иначе, в своем внутреннем и коммуникативном опыте человек – сознательно или полусознательно – несет в себе целые пласты своей родовой и групповой истории. Более того, человек в той или иной мере стремится выразить свое прошлое, свою личную историю и групповую предысторию в сложных сплетениях своих чувств, переживаний, мыслей, жестов, слов и поступков.

Вся эта проблематика в значительной мере определяет собой и сферу религиозного опыта – опыта восприятия, переживания и благоговейной символизации тех таинственных и недосказанных моментов Бытия, которые присутствуют в жизни каждого из нас и – прежде всего – в критические моменты нашей жизни. Само собой разумеется, что всё это вещи – при всех глубочайших их социокультурных и коммуникативных основах – дискретные, глубоко личные, механической унификации и стандартизации не поддающиеся. И никогда в прошлом – вопреки всем клерикальным или казенно-государственным «накатам» – не поддававшиеся. Слов нет, религиозная сфера, связанная с символическим оформлением межчеловеческих связей, в частности и отношений власти, зачастую сама провоцирует эти «накаты». Но она же и противится им. Вот почему история религий полнится памятью о распрях, фракционности, расколах, личном свободомыслии, но также – и памятью о подчас неизбежных сделках и компромиссах.

Я позволил бы себе условно выделить, по крайней мере, пять пластов того общекультурного и одновременно религиозного опыта, которые несет в себе современный человек и которые прослеживаются на материалах самой что ни есть ближней истории. Разумеется, пласты эти существуют, живут и действуют в человеке не наподобие пластов неподвижного многослойного торта, но напротив – в постоянном движении и перемещении, в процессах непрерывного и подчас неожиданного взаимодействия и смыслообмена. Однако разграничение этих пластов, по определению условных, всё же – с точки зрения избранной нами проблемы – представляется необходимым. Итак, что же это за пласты?

История в нас

Самый первый, ранний и архаичный, религиозно-культурный пласт в каждом из нас – пласт, во многом конституирующий не только элементарные формы подсознания, но и подчас развитые формы художественного и религиозного опыта, – связан с мифологией первобытных и архаических обществ, с человеческим восприятием не только своей зависимости от стихий природы, но и с потребностью выбрать и дать свой ответ этим стихиям: приноровиться к ним в своей практике выживания и хозяйствования, в уходе за собственным телом, в поддержке окружающих, в выстраивании систем личных, внутригрупповых и межгрупповых отношений. Темы одушевленности природы, круговращения мipoвых сил (природно-космические, жизненные, охотничьи, рыболовные и сельскохозяйственные циклы), архаическое моделирование мipa как некоего Древа, со всеми процессами его прорастания из семени, роста, ветвления, постоянного обновления листвы и засыхания, – Древа, пронизывающего собой «трехслойный» космос (мip подземный, «преисподний» – мip наземный, мip живых – мip небесный, мip высших сил)[410] – всё это темы глубочайшей культурной архаики, пронизывающей собой огромные области нашей жизни: от подсознательных и инфантильных переживаний до самых развитых и разработанных форм религиозного, поэтическиго и даже научного символизма [411].

Не случайно российский ученый-латиноамериканист А.Ф. Кофман обращает внимание на тему дерева (оно же – и мipoвoe Древо) как на одну из самых важных тем латиноамериканской поэтической и – шире – словесной культуры: через образ дерева раскрываются и неизбывная драма человеческой жизни, и культурно-исторические судьбы Индейско-латинского Континента[412].

Что же касается религиозного сознания, то обращение к его дальним, – по существу еще дорелигиозным – подсознательным, мифо-символическим – предпосылкам может служить как мощным эмоциональным резервом религиозного и – шире – общекультурного опыта, так и источником его регрессивных тенденций, когда важнейшие духовные и личностные проблемы сводятся к их элементарным, стихийным основаниям. И еще страшнее – когда это обращение драпируется в одежды вульгаризированной «фольк-науки»[413] – в формах будь то вульгарного материализма или вульгарного психоанализа, расизма и т. д. или даже в рафинированных формах натуралистической «культурологии»[414].

Второй существенный пласт общечеловеческого религиозного опыта связан с так называемым «осевым переворотом», с «осевой эпохой» всемipной истории. Само понятие «осевого периода» истории (Achsenzeit) – периода становления основных смысловых векторов, или «осей», общечеловеческого развития – было введено Карлом Ясперсом и означало целую полосу религиозно-философских и пророческих исканий последней половины первого тысячелетия до н. э.: от Китая до народов Восточного Средиземноморья. Несколько позднее Ясперса А.Дж. Тойнби, а насколько позднее – и Ш.Н. Айзенштадт развили идею «великой религиозной революции», обозначив этим понятием не только выделенный Ясперсом период, но и последовавший за ним период становления мipoвых религий, обросших мощными организационными структурами: буддизма махаяны, христианства, талмудического иудаизма, ислама[415]. В историографии, однако, закрепилось не тойнбианское понятие «великой религиозной революции»[416], но закрепилось именно понятие ясперсовское – «осевое время», по умолчанию вобравшее в себя и идею «религиозной революции». Так что масштаб «осевого времени» разросся почти что на целую тысячу лет.

В чём, однако, смысл этой расширенной «осевой» концепции?

«Осевой» период всемipной истории (именно как истории человеческого духа) выдвинул, акцентировал и развил идею непреложной смысловой и нравственной связи между сокровенным внутренним мipoм человека и вечно недосказанным, но всегда насущным для человеческой мысли и культуры духовным порядком Вселенной. Эта идея, хотя и по-разному акцентированная в разных цивилизациях и в разных ареалах Земли, оказалась непреложной предпосылкой последующего выстраивания высокоразвитых традиционных цивилизаций, выстраивания великих религиозно-философских и эстетических систем не только древности [417] и средневековья, но и последующих времен, включая и наше нынешнее время.

Разумеется, в течение последних двух-трех веков абсолютистский накал прежних «осевых» идей существенно ослаб (разговор об их пароксизме в нынешних религиозно-радикалистских, или «фундаменталистских» течениях ожидает нас впереди), но нередко эти идеи имеют свойство принимать весьма утонченные и компромиссные формы. Но всегда важно иметь в виду: первая, религиозно-нравственная «ось», действуя сегодня в более сложных, нежели в традиционные эпохи, системах смысловых, информационных и социально-исторических координат, непреложно присутствует в истории.

И, более того, сама эта «осевая эпоха» во многом обусловила последующую динамику духовной, политической и социально-экономическёой истории вплоть до сегодняшнего дня.

Наиболее подробно эта проблема нынешнего динамического присутствия первой, религиозно-философской смысловой «оси» истории разработана в трудах израильского макросоциолога Шмуэля Ноаха Айзенштадта.

Согласно Айзенштадту, характерная для расширенно трактуемой «осевой эпохи» сквозная идея конфликтности метафизического и земного порядков – конфликтности сущего и эмпирического, должного и данного, «небесного» и «земного», – идея, по-разному варьируемая в разных цивилизациях, всё же является сквозной и действующей «поверх барьеров» универсальной истории. Будучи социально связанной с процессами выделения и организационного оформления систем интеллектуального труда, эта идея привела на рубежах древности и средних веков к становлению совмещавших в себе собственно интеллектуальные и – отчасти – управленческие функции «духовных сословий» (clerics). Духовные же сословия, акцентировавшие в своей практике идею заведомого несовпадения умопостигаемого и наличного порядков Бытия, оказывались не только объективными хранителями, «консерваторами» устоявшихся в обществе понятий и ценностей, и не только их распространителями через барьеры народов и цивилизаций, но и критиками явных или вымышленных недостатков общественной и духовной жизни; корпорации «клерков-клириков» оказывались не только организационными и идейными хранителями наличных социальных и духовных отношений, но и порождающей средой новаторских, протестных и утопических движений. Так, согласно Айзенштадту, через индивидуальное и корпоративное сознание интеллектуалов-клириков, «осевая эпоха» объективно оказалась предпосылкой неизбывной инновационной и революционной динамики всей последующей истории.

Причем истории не только в рамках конкретных цивилизаций, но и в системе межцивилизационного смыслообмена и динамики межцивилизационных и межнациональных отношений. Действительно, великие религиозные, философские, научные, художественные, социальные и правовые идеи – какие бы местные оттенки они не обретали – всё же не ведают цивилизационных и локальных границ и становятся неотъемлемыми моментами сознания, общественной практики, государственного строительства, культуротворчества и протестных движений в разных областях Земли.

Этим идеям не только свойственно частично перерабатываться цивилизациями и народами. Им свойственно еще и частично перерабатывать цивилизации и народы. Сила образов и идей – это как раз то самое, что в нынешнем политическом лексиконе и принято обозначать как soft power.

Без учета этого комплекса «осевых» обстоятельств трудно понять всю специфику истории и весь характер социокультурной динамики таких великих человеческих континентов, как колониальная и постколониальная Латинская Америка или же предпетровская, петровская и послепетровская Россия. В обоих случаях интеллектуальные и духовные конфликты и искания среди культурных элит и народов этих континентов определили многие черты их последующей духовной и гражданской истории.

Но что очень важно для понимания сегодняшнего мipa, – наследие «осевой» эпохи присутствует не только в религиозных, философских или правовых областях нынешнего человеческого опыта, но и в области научной мысли и научного творчества. Ибо свойственная «осевой» эпохе идея неоднозначной, но всё же непреложной связи объективного порядка Вселенной с противоречивой, вечно импровизирующей, но всё же – нацеленной на искание истины человеческой мыслью вошла и продолжает входить в круг общих предпосылок научного познания и научной деятельности[418].

Далее, еще одно важное – на все последующие века – интеллектуальное достижение «осевой эпохи»: представление о высоком статусе текста, о важности и ценности бережения, комментирования и анализа текстов, лежащих в основе веры, мышления и культуры.

И всё это особенно важно для понимания именно сегодняшнего, нашего-с-вами, наукоцентрического мipa, во многом определяющего и религиозную динамику нынешнего дня. Но об этом – в последующем ходе нашего рассуждения.

Новый, третий, выделяемый нами пласт духовной и – вместе с тем – религиозной истории человечества открывается особым всемip-но-историческим феноменом XVI–XVIII столетий. Этот период истории (период, условно говоря, от Коперника до Юма и Канта включительно) нередко определяется в историографии как «коперниканская революция», или же – начало эпохи Модерн-проекта. Последнее определение обосновывается в трудах в трудах Юргена Хабермаса.

На мой взгляд, концентрированным смысловым выражением этого третьего пласта (или же, по словам Ясперса, «второй оси») всемip-ной истории оказалось краткое латинское речение Декарта: “cogito ergo sum” – «мыслю, следовательно я есмь».

Действительно, принцип самонаблюдающего, самоанализирующего и самокорректирующего познания – принцип познавательного процесса как удостоверения Бытия в человеческом опыте, – этот принцип оказался важнейшей предпосылкой научных, технологических, географических открытий последующих веков. Оказался предпосылкой внутренней перекройки всех государственных, социальных, технологических, географических и космологических схем тогдашнего мipa. Рационализм и в его сугубо теоретических – кабинетных и лабораторных – версиях, и как мобилизующее знаковое оформление весьма иррациональных по своей природе массовых движений определил собою лик не только Европы, но и тех цивилизаций, которые прямо или косвенно были облучены влиянием европейской «цивилизации знаний»[419].

Без учета этого фактора триумфального шествия европейского рационализма не только по пространствам самой Европы, но и по пространствах «облученных» ею ареалов и цивилизаций невозможно понять культурноисторическую динамику ни пост-наполеоновской России, ни Латинской Америки эпохи антиколониальных революций (вплоть до второй половины прошлого, XX столетия).

Одно из важнейших измерений модернизационного процесса на мipoвой шкале – интенсивный и в той или иной мере осознанный процесс межцивилизационного взаимодействия. Взаимодействия, что называется, поверх барьеров[420].

Разумеется, и европейская мысль и культура (включая даже и самые утонченные их проявления) не могли не включать в себя и сильные моменты антирационалистического протеста. Но и эти моменты, иной раз связанные с критикой незрелых и безоглядных притязаний рационализма[421](«наука всё может», «разуму всё дозволено»…) всё же вписывались в картезианский принцип самонаблюдающей и ищущей своего бытийственного статуса мысли: человеческий разум пытается контролировать не только внешнюю действительность, но и собственные свои претензии[422].

Конфликт этой новой Модерн-реальности, реальности самонаблюдающего сознания, с архаическими (поклонение силам природы) и «осевыми» (вера в пророческие откровения) пластами сознания был очевиден. И не только в недрах европейской «цивилизации знаний» (с ее коллизиями позитивизма и романтизма), но и – с особой силой – на ее мipoвых перифериях. Особенно это касалось судеб местных интеллигенций. Интеллигенты периферийной Европы и внеевропейских ареалов, будучи сами порождением «цивилизации знаний», оказались в двойственном положении ходатаев за рационалистические понятия перед местными «почвами» и одновременно ходатаями за местную специфику перед лицом торжествующей теоретической и оперативной (и, по существу, европоцентрической) рациональности[423]. Эта двойственная – по существу романтическая – ситуация ходатаев за рационализм перед мистицизмом и за мистицизм перед рационализмом имела чрезвычайно важные последствия для религиозного опыта людей: мистические чаяния спасения и искупления облекались в рациональные наряды социал– и национал-революционных движений; сугубо рациональные понятия прогресса, класса, класса, нации, цивилизации, социальной справедливости и т. д. превращались в объекты заведомого обожествления. Без этого момента интеллигентского и полуинтеллигентского («бедно-рационалистического») смешения рациональных конструкций и традиционно-религиозных чаяний, без смешения мистических и рационалистических тем в индивидуальном и общественном сознании трудно понять не только мipoвую политическую, но и религиозную динамики последних двух столетий. Не приняв во внимание этот момент, невозможно изучать динамику народнических, марксистских и религиозных исканий как в отечественной истории, так и в истории латиноамериканских народов (вплоть до нынешних попыток смешения марксистских идей эгалитарного устройства с символиками и эсхатологическими чаяниями традиционных религий).

Четвертый, едва ли не самый критический пласт религиозной истории и динамики последних веков падает на прошлое, XX столетие. И начало его имеет почти точную датировку, когда условное историческое затишье на гранях позапрошлого и прошлого столетий с самоуверенной и самоуспокоенной идеей рационалистического прогресса – belle epoque, – это затишье оборвалось залпами Первой мipoвой войны[424].

Две мipовые войны, а вслед за ними базирующаяся на технологиях ядерных вооружений, военных и «идеологических» угроз «холодная война», тоталитарные революции в Европе, антиколониальные революции в Азии и Африке, диктатуры и правые и левые «триконтиненталистские» идеологии и движения в Латинской Америке [425] – всё это знаменовало собой затяжной крах Модерн-проекта и не могло не иметь огромных последствий для общей религиозной динамики планеты. Тем паче, что все эти социально-политические сдвиги глобального порядка шли как бы рука об руку с переворотом в научном мышлении той эпохи: с замещением рационалистической и линейно-эволюционистской картины мipa представлениями иного порядка (допущение многообразия исследовательских познавательных установок, научных стилей и школ; допущение взрывных, скачкообразных и регрессивных моментов в эволюции Вселенной; признание наличия во Вселенной конфликтных, но взаимодополняющих и структурно несходных предпосылок развития)…

Все эти, связанные с глубочайшим кризисом (если не частичным крахом) Модерн-проекта сдвиги в истории социальности и в истории сознания не могли не сказаться на общем состоянии религиозной сферы. Во многом оказались расшатанными не только институциональные, но и познавательные позиции великих традиционных религий, а заодно – и «модерн-религии» рационализма. Перед людьми на разных континентах вставали мучительные и неотступные вопросы: если есть Разумность и Святыня, – то где же они? Как может вынести Вселенная такие накаты жестокости и безумия? Как можно говорить о смысле человеческой жизни среди таковой вопиющей бессмыслицы? Что может остаться от былых верований после трагедий Освенцима, ГУЛАГа и Хиросимы? Как можно рассуждать о всеобщем благе, когда мы, люди, общими усилиями изводим экологическую основу собственного существования, не говоря уже о существовании наших детей? Да и как, в конце концов, можно говорить о единстве человеческого мышления, когда в конкретной истории оно проявляет себя в многообразии не конвертируемых друг в друга форм? Не случайно же словечко «полиморфность» стало на исходе прошлого столетия одним из ключевых понятий мэтров и корифеев постмодернистской философии…

Именно для XX века – т. е. для века краха Модерн-проекта – оказалось характерно вольное или невольное массовое отпадение от традиционных верований и конфессий, массовое замещение собственно религиозных представлений (т. е. вечно недосказанных представлений о человеке-во-Вселенной и о Вселенной-в-человеке) представлениями идеологическими. Последние же означают сведение религиозных представлений к представлениям об изменениях в скоропреходящих принципах общественного устройства…

Однако, как это ни парадоксально, – принципы научной рациональности, ценности научного поиска всё же не только удержали, но и отчасти усилили свои позиции на исторической арене XX столетия. Научная деятельность и связанные с нею технологии (прежде всего – электронные) неимоверно усилили свои позиции и в бизнесе, и в государственном строительстве, и в системах образования, и в рекреационной сфере. И это означало не только несомненные и всем очевидные процессы отчуждения, массовизации и милитаризации научной деятельности. И не только процессы возрастания манипулируемости и отупения среди значительной части масс.

Насыщение человеческой действительности новыми теоретическими идеями и технологиями приводило к новым философским, а вместе с ними – и религиозным исканиям. Возникая среди узких интеллектуальных элит, эти разнообразные идеи – через среду массового научно-технического «пролетариата», через популярную печать[426], через средства массовой коммуникации, через художественные круги – так или иначе передавались остальному обществу, так или иначе обусловливали собой культурную и религиозную динамику последней четверти XX – начала XXI столетия.

Религиозный облик постмодерна

А теперь мы подошли к тому пятому пласту религиозной истории человечества, в недрах которого выпало жить людям последних трех-четырех десятилетий: к пласту истории нынешней, постмодернистской.

Но этот период, или пласт, религиозной истории человечества есть во многих отношениях порождение периода предшествующего – периода краха Модерн-проекта и несбывшихся людских стремлений подчинить область духовных отношений, область «невидимой реальности» (Уильям Джеймс), рациональным притязаниям «от мipa сего». Действительно, приказавший долго жить XX век внес в мip множество элементов иррациональности и – одновременно – динамической и подчас непредсказуемой взаимосвязи разных регионов Земли, разных цивилизаций, разных народов и групп человечества в сферах информации, экономики, технологии и научных знаний, духовных и культурных взаимовлияний. Привычные религиозные, философские, научные представления людей, связанные с наследием предшествующих цивилизаций и эпох, уже не в силах совладать со всем этим множеством противоречивых понятий, идей, форм организации.

Потребовались новые формы восприятия и новые языки описания глобальной действительности и, стало быть, всей предшествующей истории.

Вся эта постмодернистская ситуация, весь этот новый, в значительной мере основанный на глобальных, всепроникающих информационных технологиях жизненный процесс во многих отношениях знаменовал собой расшатывание и разлом устоявшихся базовых жизненных смыслов, знаменовал собой новые сочетания элементов архаической, традиционалистской («осевой») и рационалистической памяти современного человека. Постмодернистская ситуация – именно в беспрецедентной своей новизне – означает частичную эрозию, с одной стороны, многовековых культурно-исторических традиций (если угодно – традиции традиций), а с другой – традиций модернизации. Ибо и сам модернистский жизненный процесс XVIII – начала XX века успел приобрести в истории силу устоявшейся традиции[427].

Нахождение человека в мучительных смысловых зазорах современного мipa есть, по существу, проблема религиозная: проблема – если несколько переиначить терминологию романов Марселя Пруста – поисков утраченных смыслов. Причем в тех условиях, когда само сознание – включая и сознание самих коммуникаторов – не в силах сопротивляться тенденциям прогрессирующего клиширования и упрощения. Тем более, что этот процесс эрозии-упрощения с особой силой бьет по малым этносам, малым культурным группам и малым государствам, благодаря которым в значительной мере и держится именно живое, пронизанное историей, а не механическое многообразие мipa…[428]

И в этой связи – один, на мой взгляд, не лишенный интереса исторический экскурс в первые десятилетия XX века, связанный с ранними культурными контактами России и Латинской Америки.

Еще в 1922 г. Илья Эренбург, чуткий и ироничный свидетель и совопросник европейской истории, включая и историю Русской революции, вменяет своему литературному герою – мексиканцу Хулио Хуренито [429] – такие наставляющие слова: «В том-то и вся хитрость, что всё существует и ничего за этим нет»[430]. Воистину, в этой максиме демонического «Учителя» – уже предсказываются смысловые коллизии постмодернистского мipa, когда человеческое сознание испытывается постоянными смысловыми провалами и зазорами в условиях напора стремительно меняющихся условий жизни и понятий о мipe. Напора обстоятельств и понятий, за которыми – как это может показаться многим, – воистину «ничего нет». Т. е. нет никакого глубокого внутреннего содержания, никаких внутренних смыслов.

Но сами вызовы бессмыслицы (для чего я живу: чтобы всплыть на поверхность жизни и натешиться скоропреходящими ее удовольствиями, чтобы лучше приспособиться к противоречивым вызовам действительности, чтобы добиться того, чтобы меня вообще оставили в покое?..) объективно подсказывают людям нынешнего мipa потребность в религиозных исканиях, т. е. в исканиях некоторых неявных смысловых основ и скреп распадающегося человеческого существования.

Искания эти могут происходить в самых разных формах и на самых разных уровнях культурного опыта людей.

Одно из самых поверхностных и – не побоюсь сказать – одиозных выражений нынешнего религиозного «бума» связано с прямолинейным самоотожедествлением части религиозных деятелей и институций и манипулируемых ими масс со скороспелыми светскими интересами (государственные, силовые и партийные аппараты, бизнес, включая бизнес развлекательный или спортивный).

Еще одна из массовых форм постмодернистской религиозности – развитие синкретических сект, во многом опирающихся на гальванизацию или сознательное оживление полузабытых анимистических верований или же новейших «эзотерических» (то бишь оккультных) увлечений; этими сектами полнится религиозная история Латинской Америки последних десятилетий, когда пошатнулась религиозно-политическая монополия местного католицизма; явления сходного порядка – но уже на базе распадения духовной монополии «марксизма-ленинизма» и частичного кризиса традиционных форм религиозности – распространение «неоязыческих» течений в России, на Украине, в республиках Балтии.

Есть еще одна аналогичная предшествующей форма постмодернистского религиозного «бума» – обращение к культам и религиозно-философским традициям Востока, когда собственное наследие кажется исчерпанным, а чужое, заемное – всеобъемлющим и беспредельным. Уже существует огромная литература о распространении на Континенте разнообразных восточных религий и о численном росте числа их приверженцев (в первую очередь ислам, но также индуизм, иудаизм, бахай, буддизм…).

Едва ли не самая одиозная из нынешних этого «бума» связана с жестким и подчас агрессивным упорствованием в идее возвращения к первоначальной «чистоте» и «неизменности» своих же собственных традиций (это – как раз те самые формы традиционалистского религиозного радикализма, которые современная мысль определяет не вполне удачным понятием «фундаментализма»)[431]; таким образом, религиозный «фундаментализм» представляется прямолинейно-постмодернистским ответом на постмодернистскую же ситуацию расшелушившихся человеческих смыслов: моя вера прямолинейно и безусловно права не столько потому, что выражает некоторые истинные проблемы Бытия, Вселенной и человека, но потому, что она – моя вера в том мipe, где утрачен вопрос о сквозных и универсальных смыслах.

Есть еще одна, чрезвычайно характерная для нынешней Латинской Америки форма религиозных исканий. Форма, имеющая за собой немалую историческую традицию, но особо характерная для сегодняшнего дня. Это – массовые коллективные и индивидуальные обращения в протестантизм: обращения, связанные со стремлением сохранить и переоформить укорененную в культуре народов Латино-Индейского континента христианскую идентичность, но – в качественно новых условиях последних полутора столетий, когда пошатнулась духовная монополия католического традиционализма[432].

Позволю себе привести некоторые цифровые данные на сей счет.

Разброс статистических сведений по части разнообразных протестантских верований в испаноязычной части Континента чрезвычайно велик. На первую декаду наступившего столетия самый низкий показатель распространения протестантизма (2 %) демонстрируют Аргентина, Эквадор, Венесуэла, Уругвай, тогда как самый высокий процент (аж 40 %) демонстрирует Гватемала [433]. В последнем случае размах протестантских обращений связан с идейным и организационным переоформлением тамошних индейских общин.

А вот в самой большой стране континента – португалоязычной Бразилии – удельный вес католического населения, составлявшего некогда безусловное большинство, сократился до трех четвертей. Большую часть некатолического населения Бразилии составляют протестанты; но эта же четверть включает в себя приверженцев возродившегося и легализовавшегося среди части африканского и индейского населения страны неоанимизма[434], а также и приверженцев религий Востока[435].

Однако духовные искания на Латинском Континенте могут вершиться и в формах положительного поиска нового интеллектуально-духовного синтеза, связанного с реалиями постмодернистской, информационной эпохи. Синтеза, который в качественно новых условиях постмодернизационной эпохи глобального развития способен был бы заново переосмыслить и освоить наследие двух величайших «революций» (или – по Ясперсу – «осей») человеческого духа: собственно «Осевой эпохи» и эпохи Модерн-проекта. Ибо обе эти «революции» – каждая на свой лад – утверждали и обосновывали идею человека как мыслящего, любящего, страдающего и «жаждущего правды»[436] существа.

Эти поиски связаны и с интеллектуальными, и с духовными исканиями (в частности, и с развитием богословской мысли), и с развитием религиозно обусловленной каритативной деятельности, осуществляемой зачастую коллективными усилиями людей среднего или малого достатка. (Кстати сказать: нечто подобное имеет место и в некоторых приходах Русской Православной Церкви, однако у нас размах этой народно-каритативной работы едва ли сопоставим с латиноамериканским)…

Во всяком случае, эпоха победившего постмодерна внушает нам весьма сложный и подвижный образ сегодняшней и завтрашней динамики религиозной сферы.

Но, как мне кажется, каковы бы ни были дальнейшие формы развития этой сферы, – в нынешнем мipe, где, по словам экстравагантного эренбурговского героя, «всё существует и ничего за этим нет», – ее присутствие непреложно. Ведь еще Макс Вебер отмечал, что стремление выстроить религиозную картину мipa[437] уж тем рационально, что связано с поисками выхода из невыносимых и абсурдных условий наличного индивидуального и коллективного существования людей. Ведь, собственно, и возможный чаемый выход из этих условий и обозначается в религиозном опыте людей базовым для религиозной сферы понятием спасения[438].

И каким бы таинственным и недосказанным образом не определяли бы мы цели, предметы и пути религиозного опыта, – всё равно, как и в предшествующие века, – их нужно каким-то образом обозначить, высказать, обосновать[439]. Даже притом, что предметы веры, во многих отношениях – как это подметил еще Тертуллиан – «невероятны».

И есть еще один важный, почти что неведомый прежним эпохам стимул религиозного опыта, характерный именно для эпохи постмодернистской, информационной.

Религиозная сфера так или иначе связана с опытом переживания ограниченности человеческой жизни, – стало быть, с опытом человеческого страдания, с вопрошаниями о причинах страдания и о путях его преодоления. Так вот, в прежние эпохи человек немало знал о страдании своем собственном, а подчас – в меру своей отзывчивости и чуткости – о страдании своих ближних. Благодаря же нынешним информационным технологиям человек эпохи постмодерна знает не только о многообразии культур и форм организации жизни, а также о процессах причудливого и непрерывного взаимодействия этих форм. Он знает и о сквозных, всё многоединое человечество собою пронизывающих, темах страдания не только своих «ближних», но и «дальних». И в этом смысле, благодаря сегодняшним средствам массовой информации, «дальние» становятся не только абстракцией, но и – отчасти – именно «ближними». Становятся мгновенными живыми свидетелями человеческой боли и вечной недосказанности жизни общества, природы и Вселенной. Живыми и конкретными свидетелями террора, социальных и этнических насилий, войн, технологических и природных катастроф.

Эти новые, «информационные», стимулы человеческого опыта – повторяю – поневоле возвращают нас к религиозной проблематике «осевой эпохи» и эпохи Модерн-проекта: к проблематике искания базовых человеческих смыслов. Смыслов, что связаны с попытками человеческого воссоздания интеллектуально и духовно распадающегося мipa. Тем паче, что тенденции распада мipa (т. е. распада своих культурно-исторических и хозяйственных укладов, государственных образований, этносов, верований, языков) и тенденции обновления мipa через внутренние усилия человеческого духа переживались людьми на всём протяжении их осознанной истории[440].

Сырьевое и человеческое

То, что описано мною выше, касается всей сложной и неустойчивой системы нынешнего глобального общежития – и Севера, и Юга, и Запада, и Востока. Постмодернистские тенденции маргинализации, т. е. выпадения из общих жестких закономерностей и классификаций, прослеживаются повсеместно, включая и религиозные ландшафты нашего Отечества[441].

И в этих условиях очевидна потребность нового подхода к восприятию предшествующих и современных мipoвых вызовов, потребность созидания новых форм духовности и рациональности, критически принимающих в себя и на себя опыт прошлого и настоящего. Новых – не в смысле отторжения прошлого и настоящего, но в плане их постоянного и всестороннего переосмысления в свете меняющихся жизненных – национальных, региональных, глобальных – условий. Мексиканский историк и философ Леопольдо Сеа (Zea) еще в 70-е годы определил этот новый, по существу, постмодернистский, но преодолевающий постмодернистские нигилистические соблазны подход как «проект самообретения (el proyecto asuntivo)»[442]. Если угодно, это проект непрерывного, пристального и критического диалога сознания с прошлым и настоящим, со «своими» и «чужими». Проект реабилитации самосознания в век поспешных комбинаций образов, лозунгов и обрывков мыслей.

Стремление сознания принять на себя всю эту сложность и многосоставность глобального мipa, – однако принять не как «смесительное упрощение» (выражение старого и весьма многозначного русского философа К.Н. Леонтьева, 1831–1891), но как некий трудный вызов к осмысленному созиданию духовно-нравственной Вселенной внутри человеческой личности, а через нее – ив сложных цепочках человеческой коммуникации, – становится непреложной потребностью глобального выживания. Без внутренней работы совести и веры это выживание едва ли возможно. Глубочайшие внутриличностные процессы, не требуя себе никаких привилегий, никакого шумного publicity, никаких властных прерогатив, – всё же объективно выходят на авансцену сегодняшней истории.

Может быть, некоей невольной данью этому процессу и оказывается суетливый коммерциализированный спрос на религиозную символику, суетливое смешение религиозно-нравственных исканий и понятий со множеством массовых предрассудков и скороспелых суеверий. Не случайно этот процесс массового псевдорелигиозного, а по существу, оккультистского, «смесительного упрощения» так заботит и множество нынешних богословов, и просвещенную часть священнослужителей, и ученых (которые подчас даже и не понимают всерьез разницу между областями собственно религиозного и оккультного, но озабочены нынешним натиском оккультизма на сферу научного мышления) [443]. Действительно, за этим «смесительным упрощением» стоит всё тот же потребительский и «сырьевой» подход к духовной сфере. Подход истощающий и эксплуататорский.

Но потребность в процессах духовно-нравственного переосмысления человеком себя в мipe и мipa в себе, потребность в «проекте самообретения» – всё же остается непреложной. А что может быть противопоставлено этой насущной потребности? – Разве что ставка на экстенсивный рост, по определению предполагающий примат природо– и культуроразрушающей сырьевой экономики, сырьевой манипуляции людьми и воинствующий идейный примитивизм. Ныне это предмет забот не только богословов, ученых и светских интеллектуалов, но даже и части политиков[444].

Во всяком случае, эта потребность противостоит тем симптомам всеобщего внутреннего разрушения, которые покойный русско-грузинский философ М.К. Мамардашвили определил как симптомы «антропологической катастрофы» [445].

Однако – вопреки всем индивидуальным, коллективным и глобальным «виоленсиям», вопреки всем столь характерным для обоих наших человеческих Континентов – Латинской Америки и России – метаниям между бытовым скептическим фатализмом и синдромом дорвавшегося до власти мстительного «преторианца»[446], – глубинная работа сознания над поисками присутствующих в истории базовых человеческих смыслов, над поисками не взвинченных деклараций, но именно духовных знаков человеческого присутствия в Бытии и присутствия Бытия в человеке, – продолжается[447].И эти поиски составляют живую душу и религиозного, и художественного, и философского, и научного, и – в конечном счете – социального творчества.

И посему мне хотелось бы завершить всё предложенное выше рассуждение о неотступности поисков подлинных и глубинных жизненных смыслов переведенным мною стихотворением чилийского поэта Омара Лары “El lenguaje mas querido”[448]. Смыслов, которые пронизывают весь наш опыт богопознания, познания жизни, истории, повседневности и любви. Итак, —

Омар ЛАРА

ЯЗЫК ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ

Язык заветный и непонятный

которым я мог бы назвать твое имя

единственное из тысяч и тысяч

вёдомых или неведомых имен

язык заветный и непонятный

на нем я когда-то распрощался с тобою

а после звал тебя и звал до отупенья

надеясь без надежды на встречу

язык заветный и непонятный

где встречи превращаются в расставанья

язык

в котором ищу тебя бесконечно зову —

да только не слышу ответа

язык

который – не узнавая – теряю

язык тоски и ожесточенья

ускользающий

утекающий

неповторимый

Библиотека и «электронная революция»: к осмыслению социокультурного кризиса начала XXI столетия

Всякое развивающееся знание – включая и знание библиотековедческое – всегда будет неполным и застигаемым врасплох «накатами» исторических и жизненных обстоятельств, если оно не располагает достаточной теоретической и философской оснащенностью и потому лишь вынуждено подстраиваться к этим, казалось бы, внезапно нагрянувшим обстоятельствам. Так что необходима некоторая – хотя бы в самых нестрогих и предварительных разработках – философия современной библиотеки, принимающая в расчет важнейшие технологические, социальные и духовные характеристики нынешнего мipa, включая и Россию.

Недостаточная компетентность властей в отношении всего неразрывного блока Науки-Образования-Культуры и наблюдаемое в последние годы снижение интеллектуально-духовного уровня огромных пластов нашего общества лишний раз свидетельствуют о том, сколь насущна такая философская работа, пытающаяся обобщить весь комплексный опыт сегодняшних социогуманитарных знаний.

В этом сугубо начальном, предварительном рассуждении я позволил бы себе обозначить, по крайней мере, три последующие теоретические позиции.

1. Электронная революция / социальная контрэволюция[449]

Чтобы понять уникальный и незаменимый статус библиотеки именно в нашу эпоху, требуется осмыслить, по крайней мере, некоторые определяющие черты эпохи – черты ее технологического, социального и духовного своеобразия.

Во всяком случае, можно было бы обозначить нашу эпоху как эпоху беспрецедентной революции интеллектуальных и материальных производительных сил на качественно и беспрецедентно новой основе – на основе электронных технологий, когда информация, сохраняемая и мгновенно передаваемая посредством электронных импульсов, становится основным и во многих отношениях определяющим богатством и могуществом общества. Электронная революция в области производительных сил несет в себе огромные и многозначные сдвиги в сферах социальности и сознания. Эти сдвиги касаются и социальной организации, и новых эвристик мышления, и новых форм повседневного общения между людьми[450], и даже самих новых горизонтов культуры. Действительно, поисковые системы, онлайн-библиотеки, обеспечивающие широкий (в частности, и бесплатный) доступ к книгам и рукописям, нуждающимся в особом режиме хранения[451], – всё это создает беспрецедентные возможности приобщения огромного числа людей к подлинной культуре. Вопрос только в том, какого рода информационных продукт запрашивается тем или иным конкретным пользователем[452]…

Да и кроме того, эвристика эвристике рознь. Электронная революция внесла неоценимый вклад в современный опыт приумножения, сохранения и творческих перестроек наших знаний. Однако побочным продуктом этого процесса оказывается антиэвристика взлома баз данных и денежных депозитов, рассылки компьютерных «червей»…

И здесь – коль скоро речь зашла об электронной революции в современной культуре – самое время обмолвиться несколькими словами о природе революций. Многие революционные события в истории человечества предопределяли собой великие и благоприятные сдвиги долговременного порядка (напр., в сферах технологической, социо-экономической, правовой, общекультурной, религиозной и т. д.).

Однако в кратковременных перспективах истории революционные ломки – вещь весьма болезненная и подчас непоправимо драматичная. Взрывая основы старой, устоявшейся, хотя и внутренне ослабевшей жизни, взрывая ее институты и смыслы и не успевая создавать новые традиции, – революционные ломки приоткрывают и высвобождают огромные и глубокие залегания «коллективного бессознательного», высвобождают и выводят наружу целые пласты архаических ментальных структур: иждивенчество, жажду передела благ и уравнительной «справедливости», мстительные страсти[453]… Русская литература прошлого столетия (как критики или печальные ироники «Великого Октября», так и его апологеты – весь спектр нашей словесности от Ивана Бунина до Александра Серафимовича) подробнейшим образом описала весь этот круг явлений.

Развитие современных производительных сил вызвало к жизни многомиллионные пласты духовного люмпен-пролетариата, ставшего объектом и социального, и культурного отчуждения.

Действительно, если говорить об отчуждении, – миллионы и миллионы нынешних людей рождаются, живут и умирают, будучи объектами, по крайней мере, двойного отчуждения:

– отчуждения социального (они в той или иной мере вытеснены из материального и интеллектуального производства[454], хотя общество и способно до поры до времени обеспечить эти новые массивы по большей части вынужденных бедняков или социальных маргиналов некоторым минимумом «хлеба и зрелищ»[455]),

– отчуждения культурного (я бы сказал даже жестче: отчуждения когнитивного).

И вот на этом последнем типе отчуждения – именно с точки зрения библиотековедческой – стоит остановиться подробнее.

Культура предшествующей эпохи (по Маршаллу Мак-Люэну – культура «гуттенберговской галактики», по Юргену Хабермасу – культура «модерн-проекта») имела в своей основе опыт работы с бумажной книгой и связанный именно с бумажной книгой опыт картезианского самоанализирующего и саморазвивающегося знания. На этой культуре бумажной книги-кодекса (как правило, светской) строились и наука, и поэзия, и образовательные процессы. Причем последние касались не только культурных элит, но и широких масс: объяснить грамматическое правило, доказать теорему, описать (хотя бы даже самым поверхностным образом) причинную связь явлений и событий в естествознании или в истории, показать последовательность тем и событий в литературном тексте, – все эти навыки в той или иной мере усваивались даже хорошими учениками средней школы.

Но вот пост-модерная культура, электронная культура оперирует en masse не столько саморазвивающимися понятиями и смыслами, сколько комбинаторикой образов, подчас случайных ассоциаций, острых и далеко не всегда продуманных парадоксов… Короче, принуждающая логика (которая также может иметь свои провалы и тупики) теснится произвольной комбинаторикой. Тем самым отчасти подрывается и логическая основа мыслительных способностей человека[456]. Не факт, не доказательство, но произведения в жанре «фэнтази» с их несдержанным авторским произволом выглядят как бы эмблемой этой новой электронной массовой культуры. Произвольные «фэнтази» – через компьютерные игры – входят как бы в самую сердцевину этой отчужденной от самой себя культуры.

12 лет занятий с аутичными детьми укрепили меня в этом мнении: подлинная жизнь электронного аутиста – его владычество в мipe компьютерных «фэнтази»: он взрывает виртуальные замки и сбрасывает в пропасти виртуальные машинки, уничтожает неугодных ему виртуальных человечков; здесь, в этом владычестве – его главная и подлинная жизнь. Жизнь же в мысли и во плоти воспринимается им как некая досадная помеха, возмущающая его виртуальный мip и виртуальный «покой». Дело доходит до ненависти к реальной окружающей жизни – особенно у тех детей, которые не получили потребную им меру внимания, заботы и любви. Возможно, здесь кроется одна из причин участившихся в последние годы случаев немотивированных, в том числе и серийных, убийств и демонстративных групповых избиений, совершаемых школьниками и студентами.

Может быть, со временем эта электронная революция, преодолев свои отчуждающие издержки, раскроет перед множеством людей новые горизонты не только интуитивного, но и рационального познания. Но сегодня этими плодами электронной революции способны пользоваться лишь немногие. По глобальному счету – тысячи среди многих миллионов. А огромные массы людей погружаются в сети поверхностного электронного общения. Социальное иждивенчество дополняется интеллектуальным и информационным.

Таким образом, из мipa нынешнего культурного люмпена уходят и книга-кодекс и – одновременно – живой другой человек. А современная библиотека оказалась лицом к лицу с кризисом социокультурного, психологического и когнитивного отчуждения.

В горизонте сегодняшнего дня противостояние библиотеки объективным силам человеческого отчуждения и оскудения (в частности, и у нас на Руси) кажется почти что проигранным. Однако, на мой взгляд, у библиотеки есть свое вечное теперь, которое так или иначе востребуется не только и даже не столько сегодняшними, сколько, как мне кажется, завтрашними поколениями человечества. Если, конечно, как говорили древние мудрецы, «будущее будет».

2. Статус книги

Исторически, вся библиотечная реальность, всё библиотечное строительство последних веков строилось вокруг бумажной книги-кодекса. И особенно – в пост-гуттенберговскую эпоху – в печатном ее варианте.

И поныне книги-кодексы, как были, так и остаются золотой валютой мipoвой и отечественной культуры. Сегодня они более долговечны, нежели книги на электронных носителях, менее зависимы от сбоев или капризов энергосетей или от компьютерных диверсий.

Но это не всё. Работа с книгой на современных электронных носителях вполне достаточна для общего ознакомления с предметами нашего интереса или наших исследований. Однако для тонких культурно-исторических исследований (источниковедение, археография, история искусств, книговедение, библиотековедение, музеология…) нужны именно книжные оригиналы[457]. Да и как оцифровывать и возобновлять на электронных носителях образцы уникальных старых или редких книг, не имея под рукой оригиналов?

Но и это не всё. Важность сохранения и развития современной культуры библиотечного (как, впрочем, и архивного, и музейного) дела, включая работу и с традиционными, и с электронными носителями, входит в состав необходимых предпосылок познания самого феномена человека.

Еще Блаженного Августина поражало таинство человеческой памяти: таинство собирания человеческим мышлением разрозненных сведений, воспоминаний, образов и идей, а также мгновенных, поражающих наше сознание сцеплений и связей между ними[458]. Тех самых «нелинейных» и подчас парадоксальных сцеплений и связей, на которых и строится подлинное интеллектуальное творчество.

Труды библиотекарей, архивистов, информатиков, психологов, нейрофизиологов и компьютерщиков последних десятилетий немало сделали для понимания этого таинства. Однако важно иметь в виду, что эти таинственные сцепления и связи – не просто информационны. Они и духовны: они выстраиваются и питаются не просто информацией, но и смыслами, глубокими и творческими страстями, мудростью – всем тем, без чего нет ни науки, ни искусства, ни правосознания, ни религиозного опыта.

Мip современных знаний и – шире – мip познания как такового, не может быть сведен к утилитарно-прикладным тематикам и задачам. То, что воспринимается обыденным сознанием как «бесполезное», может оказаться (да нередко и оказывается!) необходимой предпосылкой и функцией не только чисто познавательного, но и социального опыта [459]. Действительно, что бы представляла собой человеческая жизнь без таких – с обывательской точки зрения – «бесполезных» вещей, как философия, богослужение, искусство, самоценный мip детства, игра, рекреация? То, что третируется как бесполезное, на самом деле – именно как высшее познание – оказывается в числе предпосылок нормального развития; за недооценку этих предпосылок экономика, социальность и государственность расплачиваются надломами и распадами[460].

И сами пространства библиотеки – в сочетании ее традиционных и современных навыков и функций – являются необходимой для человека, общества, государства школой такого высшего познания. Познания приумножающего и обновляющего. Познания, которое противостоит силам отчуждения и энтропии[461].

И вот на чисто человеческих сторонах современной библиотечной деятельности мне бы и хотелось остановиться особо.

3. Человек – Книга – Человек

В предшествующей главке я попытался показать, как в библиотечном пространстве человек невольно припоминает самого себя и как противостоит библиотека современным процессам культурного и когнитивного отчуждения. А теперь коснемся вопроса о противостоянии отчуждению социальному.

Со времен античности, когда стали создаваться первые публичные библиотеки, библиотека стала местом Встречи. Местом Встречи Человека и Книги. Один на один. Но с этих же седых времен библиотека развивала в себе другую, подспудную функцию: она оказывалась местом Встречи Человека и Человека в связи с Книгой[462]. Люди не могли не обсуждать прочитанное и осмысленное.

На моей памяти – полуподвальные «курилки» Ленинской библиотеки и Фундаментальной библиотеки по общественным наукам (прежняя ФБОН им. В. П. Волгина АН СССР, куда я поступил на работу в 1964 г., – прямая предшественница нынешнего ИНИОН РАН). В полумгле, в едком табачном дыму люди – уже почти как свободные люди – обсуждают волнующие их проблемы философии, религии, социальности, истории и по-шестидесятнически пытаются соотносить эти проблемы с ортодоксией тогдашней «марксистско-ленинской идеологии». Разговоры такого рода были небезопасны: повсюду маячили недобрые уши. Старые библиотечные друзья (мир их праху!) рассказывали мне, что библиотечные «курилки» нередко навещались полупрофессиональными доносчиками еще с тридцатых годов.

Но потребность Человека в Книге, а через Книгу – более глубокая и зрелая потребность Человека в Человеке всё же брала свое. Система отношений Человек-Книга-Человек перемогала внутреннюю зашоренность и внешние страхи.

Так или иначе, вопреки всем репрессиям и страхам, библиотека оказывалась очагом собирания распадающегося человека, общества, государства, – собирания не через силы внешнего принуждения, но через длительные, негромкие, но проникновенные процессы интеллектуально-духовного общения.

Сказанное выше касается жизни интеллигентской, элитарной. Но была и еще одна памятная мне форма библиотечной жизни. Библиотечные заведения – клубные, районные, детские – также были частью процесса непринудительного собирания народа: «вечера самодеятельности», встречи с писателями, читательские конференции, выставки детских рисунков – всё это было неотъемлемой частью собирания народной жизни.

Ныне изменился весь технологический строй и народной, и библиотечной жизни. Через Интернет и электронную книгу Книга сама приходит к Человеку в дом, в общественный транспорт, в мip дачного, туристского или санаторного отдыха. Число читательских посещений библиотек у нас в России резко сократилось. Однако показатели читательских посещений в Соединенных Штатах, в Канаде или в Китае говорят как раз об обратном. Дело здесь не только в потребностях библиографических консультаций и подсказок или в громоздком «парке» сопутствующей и справочной литературы и каталогов (не говоря о современных информационных услугах), которые предлагает читателю современная библиотека. Дело также и в том, что противостоящая силам современного социального и психологического отчуждения человеческая потребность Встречи, потребность обмена мыслями и впечатлениями остается неупразднимой. И в этом смысле библиотечное общение – как неформальное, так и организованное (выставки, презентации, конференции, круглые столы, литературные, кинематографические и музыкальные вечера и т. д.) – объективно противостоят столь характерным для нынешней жизни мертвящим силам склеротизации, отъединения, отчуждения.

В этом смысле присущая именно библиотеке система общения Человек-Книга-Человек оказывается необходимым моментом той демократической интеграции, того долговременного демократического собирания общества и государства, без которых и общество, и государство обречены на внутреннее омертвение и распад.

Слов нет, системы разделения властей, многопартийности, парламентарного и муниципального представительства, строящегося на разветвленном гражданском обществе, – необходимые моменты самосохранения и демократической эволюции современного общества..

Но вот эволюция эта невозможна без существенных культурных гарантий: без культуры осмысленного повседневного общения, без богатства интеллектуальных и культурных ассоциаций, без дискурсного взаимодействия, без уважительного и благожелательного диалога[463].

Но помимо библиотеки, помимо современных форм профессиональной и научно-общественной организации библиотечного и – шире – книжного дела выучиться этим премудростям, на мой взгляд, невозможно.

Библиотека – именно в современной ее специфике и современном ее понимании, – повторяю, противостоит мертвящим силам беспамятства и отчуждения. И – возможно даже – находится на переднем крае этого противостояния. Ибо нет человека без Книги, нет культуры, общества и государства без Книги. Безотносительно к проблеме конкретных форм и технологий бытования Книги в истории.

* * *

Окончу тем, с чего начал.

Противостояние научно-гуманитарной культуры «накатам» психологического, социального и политического неоварварства есть одна из констант истории последних веков. Но в том тексте, который предложен читателю, мне хотелось бы обосновать мысль, что в уникальных условиях последних десятилетий проявляется особая роль именно библиотеки в этом противостоянии. Легко соглашусь с мыслью, что жизнестроительная миссия библиотеки в современном обществе – сама по себе – недостаточна. Но, тем не менее, она необходима.

Библиотека, архив, музей: наукотворческое призвание в эпоху электронных коммуникаций

1

Эту сквозную и животрепещущую проблему нынешней интеллектуальной, общекультурной и – не побоюсь сказать – общественной жизни мне бы хотелось рассмотреть в самом близком и понятном для меня теоретическом ракурсе – в ракурсе науковедения.

Но прежде, чем приступить к разговору, хотел бы заметить следующее.

И в нормативном, и в юридическом плане функции библиотек, архивов и музеев – как хранителей национальной и общечеловеческой памяти и как резерва дальнейшего интеллектуально-духовного и социального развития – несводимы и специфичны. У них не вполне схожие нормативные и творческие установки, не вполне схожие стратегии и методы повседневной практики. Однако, как раз в этой самой повседневной практике их функции и труды не могут не пересекаться друг с другом.

Действительно, и архивы, и музеи должны комплектовать, хранить и использовать свои внутренние профильные библиотеки; многие библиотеки и музеи располагают законодательно предусмотренными рукописными отделами или же рабочими рукописными материалами, сопутствующие отдельным коллекциям; коллекционные собрания библиотек трактуются как уникальные ценности, приравненные к достояниям музейным; наряду с музеями, и библиотеки, и архивы ведут экспозиционные, а подчас и экскурсионные работы. Наконец, и библиотеки, и архивы, и музеи ведут серьезные и высокопрофессиональные публикаторские работы, не говоря уже о популяризаторских трудах для широкой публики (лекции, радио– и телепередачи, статьи и заметки в популярной прессе)[464]. Об этих практических пересечениях можно говорить и писать до бесконечности [см. напр.: Экспозиция…, 2014]. Но мне хотелось бы поговорить – именно с науковедческой точки зрения – об общих и сквозных темах в проблематике и трудах библиотек, архивов и музеев.

2

Начну прежде всего с существенных современных сдвигов в самом понятии Науки. На мой взгляд, прежнее категорическое различение «строгой» Науки-Science и «нестрогих» Humanities ныне утратило смысл. Самый облик Науки предстоит современному взору как некое рациональное единство дисперсных, но, тем не менее, взаимосвязанных знаний о природе, мышлении и человеке. И – в конце концов – знаний Науки, этой особой формы взаимодействия человека и Вселенной, о самой себе.

Так или иначе, нормально развивающаяся Наука-Science не может обойтись без некоторой гуманитарной подоплеки (которая бы включала в себя и теоретически упорядоченные представления о мышлении, о языке и символе, об истории, о конкретно-исторических, социальных и психологических предпосылках научной деятельности) [Рашковский, 2010]. Что же касается наук-Humanities, то последние издавна включали в себя массу строгих и теоретически выверенных познаний, методов и процедур. Кроме того, благодаря «компьютерной революции» Наука-Science (с ее развитыми поисковыми, ассоциативными и логическими навыками, с ее особой культурой выстраивания виртуальных моделей) необратимо вросла в общий процедурный и содержательный склад по-прежнему специфических, человечески ориентированных, гуманитарных знаний. А уж о чисто технологическом оснащении нынешних научно-гуманитарных исследований я не говорю…

Далее, традиционная для научной мысли привычка относить мip библиотек, архивов и музеев к служебной «инфраструктуре» Науки также ни в коей мере не оправдывает себя.

Если со вниманием обращаться к историко-научным сюжетам от времен Античности и Средневековья (не говоря уже о временах великих буржуазных революций – т. е. о временах почти что современного наукотворчества), то, скорее, следовало бы определить этот мip как одну из содержательных и источниковедческих сердцевин Науки. Или – как одну из непреложных творческих лабораторий Науки. Ибо никакие серьезные теоретические обобщения и прорывы, никакие теоретические ревизии, на коих, собственно, и строится история научной мысли, невозможны без прямого или косвенного обращения к первоисточникам нашего познания – инструменту, рукописному или вещественному памятнику, книге, документу (на традиционных или современных носителях), справочному или экспериментальному материалу, прямому человеческому свидетельству (интервью, устному сообщению, личному наблюдению самого исследователя).

На вопросе о сердцевине позволю себе остановиться подробнее.

3

Наряду с университетами, научными обществами и академиями, институтами, клиниками, лабораториями, заповедниками и ботаническими садами, – комплекс библиотек, архивов и музеев издавна был очагом не только хранения, накопления, развития, но и порождения знаний. Ибо – повторяю – никакое научное знание невозможно без работы над его источниками и без трудов тех людей, которые берут на себя задачи хранения и преумножения источниковедческой базы наших знаний. Более того, именно комплекс библиотечных, архивных и музейных учреждений в значительной степени берет на себя (ныне это во многом происходит благодаря интернету) задачи информирования научного сообщества о своих сокровищах. И в самих процессах собирания, хранения, научного описания, каталогизации и информирования (вплоть до популяризации!) содержится, на мой взгляд, огромный науковедческий смысл.

…Кстати, два слова о науковедческом смысле именно популяризации, каковые труды во многом ложатся именно на библиотечно-архивно-музейный комплекс.

При всех упростительных его издержках, процесс популяризации играет незаменимую интегративную роль в жизни как научных сообществ, так и Науки в целом: «полнота» специалиста, как замечал еще Козьма Прутков, «одностороння»; средний ученый, как правило, недостаточно ориентируется за пределами относительно узкой сферы своих интересов и трудов. Учет этого обстоятельства тем более важен, что – если вспомнить многих методологов науки – прямое источниковое знание составляет хотя и необходимую, но лишь сравнительно малую часть в интеллектуальных запасах каждого из нас. Так что некоторая доля дилетантских знаний за пределами своей узкой сферы жизненно необходима не только для конкретного научного спеца, но и для Науки в целом. Тем паче, что через область популяризации вершится и воспитание научной молодежи (одаренные старшие школьники, студенты), и процессы непрерывного и конструктивного собеседования Науки и Общества…

Вся эта работа по взаимному соотнесению разнообразных источников нашего познания – соотнесению, включающего в себя моменты не только логической упорядоченности, но и, казалось бы, случайного, внезапного соотнесения предметов, документов, текстов и идей, – эта работа оказывается непреложной частью научной эвристики, наукотворческого процесса. Ибо научная деятельность включает в себя и элементы искусства – именно как прорыва к реальности через интуитивное, внезапное соотнесение вещей, образов, ритмов и понятий.

Более того, это творческое – и вместе с тем требовательное, строгое отношение к источникам наших познаний приобретает особую актуальность именно в нынешнюю, «электронную» эпоху с ее верхоглядством и навязчивой publicity, с ее постоянной тягой к безответственным играм и «симулякрам». А некоторая осведомленность в проблематике как сопредельных, так и общенаучных познаний, не говоря уже об осведомленности общекультурной, лишь подкрепляет и поддерживает эту строгость. Подлинный лик ученого складывается из глубокой внутренней специализации и – одновременно – широты кругозора.

В связи же с проблемой первоисточников научного познания мне представляется особо насущным подчеркнуть значение публикаторской и археографической работы с этими первоисточниками – работы, которая может вестись не иначе, как в стенах учреждений библиотечно-архивно-музейного комплекса. Кто ведет эту работу – сотрудники ли этих учреждений, или приходящие исследователи, или те и другие вместе – вопрос второго порядка. Но важно понимать, что такого рода работа – не только источник выявления полузабытых или вовсе «уснувших» познаний, не только источник оживления и расширения пространств нашей памяти (еще Августин дивился рациональным процедурам и интуитивной быстроте ее организации! – Confess., lib. 10, cap. IX, 16)[465], но и стимулирования инновационных сил на «передовом крае» Науки [Прусс, 1985. С. 26].

4

Библиотечно-архивно-музейный комплекс издревле, по выражению одного из создателей современного науковедения – Дерека де Солла Прайса – “since Babylon” [Price, 1961] был областью общекультурных и научных коммуникаций и контактов – формальных и неформальных – включая и воспитание научной молодежи.

Ныне же, когда обнаруживает свою вопиющую недостаточность индивидуальное и даже коллективное «зависание» в поисковиках и особенно в социальных сетях и когда сама отечественная наука, повинуясь официальным сырьевым приоритетам, переживает период временного (хотелось бы надеяться!) организационного и содержательного упадка и когда – одновременно – развиваются новые формы общения, популяризации и взаимного информирования, научные контакты в стенах и на сайтах библиотек, архивов и музеев приобретают некий новый актуальный и – не побоюсь сказать – спасительный смысл.

В нынешний нелегкий период истории отечественной науки интегративное научное призвание библиотечно-архивно-музейного комплекса приобретает особое значение.

Нынешним затяжным похмельем после революционной эйфории на гранях 80-х – 90-х годов прошлого столетия оказывается высокая степень атомизации внутри научно-гуманитарного сообщества и его отрыв от широкого контекста общественной и культурной жизни [Живов, 2005].

Можно много рассуждать о причинах этой атомизации: о том, что значительную часть своего рабочего времени ученый проводит наедине с обезличивающим интернетом; о том, что освобождение от мелочной идеологической опеки властей обернулось и сокращением финансирования; о том, что сам грантовый характер новых форм финансирования научных исследований – при некомпетентности чиновников, управляющих Наукою извне – способны сделать ее бессловесной жертвой произвола и вкусовщины «сверху» [Там же. С. 32–33]. О многом можно рассуждать…

Однако опыт историко-научных и науковедческих исследований показывает, что Наука – это не только работа над теоретическими содержаниями и над их фактологической базой и не только безличное «управление». Наука есть еще и определенная культура человеческого общения, где дар учительства и ученичества, демократизм и доброжелательство, готовность помочь коллеге органически сочетаются с открытостью и критицизмом [Кузнецова, 2012; Розов, 2012]. А принцип подневольных «шарашек» может быть эффективен лишь на короткий срок, но отнюдь не в плане долговременного развития Науки и Общества. И посему именно в нынешние, трудные для отечественных социо-гуманитарных знаний времена стоит лишний раз вспомнить мысль Н. В. Тимофеева-Ресовского о важности личных контактов и связей именно на крутых переломах истории и – соответственно – в условиях крутых казенных преобразований. Ибо во многом именно культурой личных контактов и связей спасаются и индивидуальные исследования, и теоретические направления, и целые научные коллективы [Тимофеев-Ресовский, 2000. С. 142–143].

Как и любая развитая живая система, Наука обладает некоторыми свойствами самоисцеления и самовосстановления [Налимов, Мульченко, 1970]. И, думается, в этом процессе исцеления «схлопывающейся» в нынешних условиях общественной жизни (а Наука есть неотъемлемый и несводимый элемент всего комплекса жизни человеческой) библиотечно-архивно-музейному комплексу – комплексу памяти и общения – принадлежит существенная роль [Рашковский, 2013].

5

Что еще важно для нашего науковедческого рассуждения: относительно малые формы библиотечно-архивно-музейного дела изначально вживлены в структуры «Большой», «академической», «номенклатурной» Науки (академии, университеты, исследовательские центры и институты). Без подобного рода структурных вкраплений институты Большой Науки вообще не могли бы, да и поныне не могут развиваться и существовать. А уж в эпоху электронных коммуникаций, в эпоху информационной проницаемости дисперсных научных коллективов, в эпоху интенсивных междисциплинарных связей – это обстоятельство представляется особо наглядным. И, по всей видимости, эти малые формы также призваны стать одним из необходимых каналов пока еще не вполне налаженных взаимосвязей (взаимосвязей не обязательно формальных) Большой Науки и библиотечно-архивно-музейного комплекса в целом.

6

Итак, в нынешний непростой период истории отечественной науки интегративное научное призвание библиотечно-архивно-музейного дела приобретает особое значение.

Действительно, общим местом сотен и сотен нынешних устных и письменных выступлений стало указание на коллапс институциональной структуры Науки в сегодняшней России. И при этом выдвигается наш извечный российский вопрос: «кто виноват?» – Одна лишь история? Одна лишь цивилизационная специфика России? Одно лишь государство? Одна лишь система бюрократического капитализма? Одни лишь технологические новации электронной эпохи? [Яковенко, 2014].

Однако – при всех наших справедливых репримандах в адрес истории, государства и технологии (этого побочного детища фундаментальной научной мысли) – иной раз небесполезно задаться и таким вопросом: а есть ли и некоторая доля вины научного сообщества и его лидеров в нынешних злоключениях научного знания, институтов и людей Науки?

Можно переформулировать этот же вопрос и таким образом: не является ли превращение Науки в дискретные и бюрократизированные сгустки спецов свидетельством процессов отчуждения, бюрократизации и обессиления всей содержательной и организационной системы научного знания, в том числе и знания социо-гуманитарного?

На мой взгляд, именно этот вопрос о нынешнем отчуждении и атомизации науки с особой силой наводит на мысль об особом и несводимом и толком еще не осмысленном наукотворческом призвании всего библиотечно-архивно-музейного комплекса во всём многообразии и богатстве его учтенных и неучтенных функций (не говоря уже о человеческом его составе). И среди этих функций я позволил бы себе особо подчеркнуть важность и наукотворческую ценность человеческих интеллектуально-духовных контактов между —

– между московскими учеными различных социо-гуманитарных специализаций,

– между учеными Москвы и российских регионов,

– между учеными России и Зарубежья,

– между поколениями среди самих ученых,

– между учеными, с одной стороны, и артистическими и конфессиональными средами – с другой,

– между исследователями-социогуманитариями и исследователями иных специализаций,

– между учеными и широкой публикой (включая и молодежь).

7

Нынешний, постсоветский человек, чье эконом-центрическое мышление воспитано не на Марксе, не на Вебере, не на Шумпетере, но, скорее, на куплетах Мефистофеля, да к тому же и привыкший сидеть на «сырьевой игле», прочтя этот текст, вправе задаться вопросами:

– А как же экономика?

– А где же отдача всей этой Науки со всей этой громоздкой массой библиотек, архивов, музеев?

– Какая польза нашему благосостоянию ото всех этих затрат?

Возможен даже недоуменный вердикт с последней страницы гоголевского «Носа»: «…пользы отечеству решительно никакой…».

Однако на эту гроздь вопросов я бы ответил так.

Наука как таковая прямой экономической отдачи не сулит. Ее экономическая отдача вершится через область теоретически зависимых от нее прикладных исследований и технологических разработок – через область R&D. И, вероятно, не меньшая, если не большая отдача – через возделывание человеческого капитала нации. В частности, и через область «человеческих вложений» (human input). Причем отдача в самых разных областях жизни: в экологии, в медицине, в педагогике, в университетском деле, в высокой культуре общения… А сама по себе научная мысль – вещь всегда рискованная и разветвленная. Ибо имеет дело не столько с вещественными продуктами производства, сколько (и притом – в первую очередь!) именно с самой мыслью и с людьми, посвятившими себя мысли. Но там, где наука порабощена внешними по отношению к ней силами – идеологией, властью, чистоганом – она, в конце концов, перестает питать и технологию, и экономику, и общество.

Наука, действительно, затратна. Но когда у нее не отбиты память и интеллектуально-духовный потенциал – она сторицею окупает себя, раскрывая перед людьми новые горизонты, но также – и новые проблемы. Страх новизны психологически понятен. Всякая новизна означает сложное переплетение обретений и потерь. Возможно, однако, что многотрудное расширение проблемного поля жизни и есть непреложная часть нашего всё еще продолжающего человеческого филогенеза.

Филогенеза, переместившегося из области чисто физических и вещественных отношений[466] прежде всего в проблематичную область мысли и культуры.

Список литературы

Живов В. М. Наука выживания и выживание науки // Новое литературное обозрение. М. 2005. № 74. С. 25–33.

Кузнецова Н. И., Розов М. А., Шрейдер Ю. А. Объект исследования – наука. – М.: Новый Хронограф, 2012. – 560 с., илл.

Налимов В. В., Мульченко 3. М. Наука и биосфера: опыт сравнения двух систем // Природа. М. 1970. 3 11. С. 55–63.

Прусс И. Е. Куда, откуда, почему // Знание – сила. М. 1985. № 7. С. 25–27.

Рашковский Е. Б. Библиотека и «электронная революция»: о призвании современной библиотеки // Материалы Международного конгресса «Библиотека как феномен культуры» (Минск, 23–24 октября 1913 г.) // Минск: Национальная библиотека Беларуси, 2013. С. 16–24.

Рашковский Е. Б. Мир социогуманитарных знаний и мир Науки // Экзистенциальный опыт и когнитивные практики в науках и теологии. Под ред. И. Т. Касавина и др. – М.: Альфа-М, 2010. С. 113–130.

Рашковский Е. Б. Новый лик библиотеки в эпоху электронных коммуникаций //150 лет на службе науки и просвещения. Сб. материалов Юбилейной международной научной конференции. – М.: ГПИБ России, 2014. С. 395–408.

Розов М. А. Философия науки в новом видении. – М.: Новый Хронограф, 2012. – 440 с.

Тимофеев-Ресовский Н. В. Истории, рассказанные им самим, с письмами, фотографиями и документами. – М.: Согласие, 2000. – 880 с., илл.

Экспозиция литературного музея в современном мире. Традиции и новации. История литературного музея: коллекции, экспозиции, сотрудники… / Сост. Г. В. Великовская. – М.: Летний сад, 2014. – 180 с.

Яковенко И. Г. Россия и модернизация в 1990-е годы и последующий период: социально-культурное измерение. – М.: Новые Знания, 2014. – 320 с.

Price D. de S. Science since Babylon. – N. Haven: Yale Univ. Press, 1961. – X, 149 p.

Часть третья

Философская мысль: от библии к XXI-му веку

Библия как источник философского вдохновения

Мне бы хотелось, чтобы последующее краткое рассуждение стало скромным приношением памяти Евгения Борисовича Пастернака.

В нередких беседах со мной Евгений Борисович Пастернак (1923–2012) затрагивал целый ряд постоянно волнующих меня тем: библеистики, церковной истории, гебраистики. И действительно, без интереса к этим, возможно, полускрытым, но столь насущным для мысли и культуры темам трудно понять весь внутренний облик не только его великого отца, но и самого Евгения Борисовича. Человек редкой образованности, редкой душевной и интеллектуальной отзывчивости, Евгений Борисович до последних дней своей жизни проявлял интерес к самым разнообразным областям знаний и притом всегда умел соотносить новые познания с задачами анализа и понимания наследия своего отца.

Вообще, я заметил, что особый интерес и особую чувствительность к библейским материям свойственно проявлять людям, наделенным высокой внутренней культурой и человеческой отзывчивостью. И к этим качествам – как бы автоматически – прилагается всё остальное: эрудиция, трудолюбие, умение нетривиально соотносить опыт познания с опытом жизненным. Воистину, —

…Но быть живым, живым и только,

Живым и только до конца.

* * *

По неоднократно слышанным и читанным мною словам Мераба Константиновича Мамардашвили, философия есть «мышление мышления».

И если подходить к библейским материям, исходя именно из этого теоретического постулата, то Библия – отнюдь не сама философия. У нее иной предмет: внутренняя, нерасторжимая, хотя и подчас драматическая связь Божеского и человеческого. Но Библия содержит в себе те глубочайшие мipoвоззренческие интуиции, которые во многих отношениях определили собой всю последующую историю философского знания[467].

Говорить об этой проблематике можно бесконечно. Ибо без опыта библейского мышления, коренящегося в долгих тысячелетиях мыслительного и социального опыта народов Древнего Востока, еврейства, а за ним – и христианской Церкви, – истории европейской, а с нею и мipoвой философии нам попросту не дано. Однако то, что я предложил бы читателю, – не рассуждение вообще, но лишь сравнительно узкую, хотя и проблемно насыщенную экзегезу. Попытаюсь лишь рассмотреть философскую «нагрузку» проблемы Дня Субботнего в писаниях Ветхого и Нового Заветов.

Библейские фрагменты даю в собственных переводах.

Само слово «Суббота / Шаббат» восходит к двухбуквенному глагольному корню шин-бет – садиться, присесть, остановиться в трудах. Трехбуквенный же глагольный корень шин-бет-тав, ставший корневой основой занимающего нас понятия Субботы, в конкродансе Герхарда Лисовского переводится на три языка следующим образом: нем. – aufhoren, ruhen; англ. – to cease, to rest; лат. – cessare, quiscare[468]. И не случайно столь серьезный библеист, как М. Г. Селезнев, иногда переводит отглагольное существительное шаббат как «покой». Так, глагольную форму третьего лица единственного числа прошедшего времени (Быт 2:2), переводимую в Синодальнм тексте как «почил», Михаил Георгиевич переводит как «пребывал в покое» [469].

1

Итак, самый главный фрагмент Библии[470], на котором утверждена вся латентная библейская философия Субботы (Быт 2:1–3), таков:

1 Так созданы были небо и земля и весь порядок (цава) их.

2 И совершил Бог (Элохим) к седьмому дню все дела Свои и успокоился (ва-йишбот) от дел Своих (мелахто), которые создал.

3 И благословил Бог седьмой день, и освятил его, ибо в этот день успокоился (шаббат) Бог от дел Своих, которые создавал и созидал.

Отрывок предельно краток, но смысловой его диапазон – не побоюсь сказать – безмерен.

Действительно, отрывок этот содержит в себе поразительное метафизическое и космологическое проникновение: Бог – безусловный Творец и Суверен твари, но твари дарован момент автономии и свободы: движутся светила, бьется морской прибой, живет, движется и дышит морской, земной и поднебесный животный мip. А с ним – и последнее творение Бога: человек.

А в Самом Боге, создавшем человека по образу Своему и подобию[471], явлена нам потребность мысли и созерцания. Так что мысль и созерцание – Божеское, а вслед за ними и человеческое, – непреложно входят в состав и структуру Бытия. И не случайно же вся последующая духовная и философская литература – от Филона Александрийского до Левинаса или Антония Сурожского – трактует созерцание как одну из высших, хотя и неявных форм человеческой активности: как соотнесение жизни, мысли и практики своего тварного существования с его Творцом.

Так что покой, знаменуемый библейским понятием Субботы, Шаббата, – не негативен, но, напротив, – невыразимо преизбыточен: он собирает в себе, суммирует и вновь порождает тварную активность.

2

А теперь остановимся еще на двух библейских отрывках: на Четвертой заповеди Моисеева Десятисловия по двум редакциям: Исхода и Второзакония.

Глава 20 Исх формулирует заповедь Субботнего дня следующим образом:

8 Помни День субботний, чтобы святить его.

9 Шесть дней трудись, исполняя все дела свои,

10 День же седьмой – Суббота Господу Богу твоему. И не свершай трудов своих: ни ты сам, ни сын и ни дочь твои, ни раб, ни рабыня твои, ни скотина твоя, ни иноплеменник, что в дому твоем.

11 Ибо в шесть дней создавал (аса) Господь небо и землю и всё, что в них, но успокоился (ва-йанах) в день седьмой. И потому благословил Господь день седьмой – Субботу – и освятил ее.

Та же Четвертая заповедь, согласно главе 5 Вт, формулируется так:

12 Соблюдай День субботний, чтобы освящать его, как и заповедал тебе Господь Бог твой.

13 Шесть дней работай, исполняя все труды свои,

14 но день седьмой – Суббота Господу Богу твоему, в который пусть не трудятся: ни ты сам, ни сын и ни дочь твоя, ни раб и ни рабыня твои, ни вол и ни осел твои, ни всякая скотина твоя, ни иноплеменник, что в дому твоем, чтобы отдохнули, как и ты, и раб и рабыня твоя.

15 И помни, что и сам ты был рабом в земле Египетской, откуда вывел тебя Господь Бог твой рукою могучею, десницею высокою! Потому-то и заповедал тебе Господь Бог твой соблюдать День субботний.

При работе с этими текстами вольно или невольно приходит на ум следующая мысль св. Августина.

Коль скоро мы воспринимаем ветхозаветные тексты не просто как исторические памятники, но именно как Священное Писание, мы призваны искать в этих текстах не только и даже не столько условности давно прошедших эпох, но некоторые сквозные духовные смыслы[472].

Попытаемся же обозначить, по крайней мере, четыре философских измерения этой, казалось бы, архаической и этнографической проблемы (т. е. проблемы, связанной с историей, законодательством и бытом еврейского народа) субботнего норматива.

Измерение первое, метафизическое. У самих основ Бытия – мысль, проект, воля, свобода и связанная с ними потребность в созерцании, репрезентации.

Не случайно же иной библейский источник – Притч 3:19 – настаивает:

Господь Премудростью основал землю,

силою мысли (бэ-твуна) воздвиг небеса.

Измерение второе, которое можно было бы определить, как антропологическое. Связанное именно с моментами паузы, созерцания, умиротворения и свободы, – личностное, субъектное начало как некая непреложная весть о Вечности[473] – превыше и ценнее «автоматики» объективного мipa.

Измерение третье, социальное. Милосердие, жалость, социальная свобода, преодоление ксенофобии (эти вещи особо акцентированы во Вт 5:14) задаются как непреложные параметры всечеловеческой истории[474]. Как отмечала французская католическая исследовательница, памятование о своем собственном былом рабстве есть, в своем роде, одна из библейских заповедей, ставшая неотъемлемой частью духовно-исторического опыта еврейского народа и переданная всему человечеству[475].

Наконец, измерение четвертое, условно говоря, экологическое: сострадание эксплуатируемой нами, людьми, дочеловеческой твари. И ведь не случайно образы вола и осла позднее непреложно вошли во весь комплекс разновременной и разностильной христианской иконографии (Рождество, Бегство в Египет, Вход Господень в Иерусалим)…

Мне могут возразить, что за всеми этими нормативами и принципами Субботнего покоя угадываются вполне утилитарные интересы «хорошего хозяина», «крепкого мужичка»… Так-то оно так, но вот только все редукционистские аргументы разбиваются об одно соображение чисто исторического (или, если даже угодно, – этнологического) свойства. Древний человек – в любой из цивилизаций и культур – мыслил дарованную ему космическую и житейскую действительность не иначе, как Святыню, которая превыше любых утилитарных потребностей, любых представлений о пользе. Да и сама идея пользы ограничивалась идеями самодисциплины, жертвы, дарения. Переживая Субботнюю заповедь, человек не только благодарил Всевышнего задар космического и индивидуального бытия, но и сам приносил себя Ему в дар («Суббота Господу Богу твоему»: шаббат ла-Адонаи Элохейха).

Во всяком случае, без идеи Субботы – именно как идеи относительного и свободного самодистанцирования Бога от твари и относительного отпущения твари на свободу (отпущения именно как дара) – невозможно представить себе генезис всей духовной и культурной истории народов Библейского ареала: генезис мистики[476], правосознания, эстетики, естественных и социальных наук…

Это относится и к истории нашей Российской культуры. Без этой библейской идеи вживленности свободы в глубину Божественной и человеческой жизни мы не поймем ни Соловьева, ни братьев Трубецких, ни Бердяева, ни Федотова, ни Пастернака, ни отцов Александра Меня и Георгия Чистякова…

3

Новозаветные тексты продолжают древнюю идею субботы, возводя ее, однако, на новый уровень духовного и экзистенциального понимания: «суббота для человека, а не человек для субботы» (Мк 2:27).

Идея Субботы, субботнего покоя становится уже не столько прямым социально-регулятивным принципом, сколько категорией внутренней действительности человека, внутреннего устроения человеческой личности[477]. Этой новацией чрезвычайно обогащается антропологическое измерение проблемы субботствования: здесь работает не только установка на духовные и нормативные принципы Синайского законодательства, но и на развитие той высокой и тонкой культуры человеческого существования, на которую, по словам ап. Павла, уже «нет закона» (ουκ εστιν νομος) (Гал 5:23). Т. е., по существу, которая уже превыше формальных регулятивов [478]. К сожалению, историческое христианство оказалось не на высоте этих сложных духовных интуиций. Отсюда – и столь частый в истории и поныне, увы, не преодоленный дисциплинарно-карательный подход к проблематике человеческой мысли и веры.

Но сами Евангельские тексты – превыше такого подхода. Синоптики постоянно подчеркивают, что акты жалости, чудеса исцеления творятся Спасителем именно в Субботу как в день преизобилия божественной милости, мысли и благодати: «Сын Человеческий – Он и владыка Субботы» (Мф 12:8, Мк 2:28, Лк 6:5).

Четвертое же, Иоанново Евангелие не снимает вопрос о чудесах в Субботу, но полагает проблему субботствования в еще более глубокий мистический контекст (см.: Ин 19–20): израненный, истерзанный Сын Человеческий вкушает субботний покой в гробу; однако трагедийное суб-ботствование Господа и подавленность Его учеников исподволь оборачиваются преддверием Воскресения, Эта Иоаннова мистическая интуиция подкрепляется и в Апостольской части Нового Завета: субботний гробовой покой есть одновременно и освобождающий порыв сошествия во ад (см, напр., Эф 4:8-10); эта же интуиция подкрепляется и православной литургикой, гимнографией и иконографией заключительных дней Страстной седмицы и дней Пасхальных.

День Воскресный для христианина – своего рода эквивалент ветхозаветно-иудейского Дня Субботнего. Но – лишь отчасти. И в этом плане, как мне кажется, стоило бы прислушаться к идее французского теолога

о том, что подлинная полнота Субботнего дня, подлинное приобщение Божескому творящему и созерцающему покою связано прежде всего с моментами Евхаристического таинства, с той внутренней умопеременой («метанойей»), которую призвана пережить человеческая личность, приступая ко Св. Тайнам[479]…

А в русской словесности эта же интуиция духовной преизобильности Субботы и, в частности, Великой Субботы с особой силой выражена в Страстном цикле поэзии Бориса Пастернака:

Но пройдут такие трое суток

И столкнут в такую пустоту,

Что за этот страшный промежуток

Я до Воскресенья дорасту.

(«Магдалина», стихотворение 2).

Или:

И со Страстного четверга

Вплоть до Страстной субботы

Вода буравит берега

И вьет водовороты…

…………………….

Но в полночь смолкнут тварь и плоть,

Заслышав слух весенний,

Что только-только распогодь —

Смерть можно будет побороть

Усильем Воскресенья.

(«На Страстной»)

Так что преизобильный и внутренне динамичный Субботний покой становится в нашей культуре необходимой предпосылкой вечного обновления мыслящей себя жизни и мыслящей себя мысли.

Порабощенная душа: софийный сюжет в истории еврейской мысли и культуры[480]

Архетипическая тема плененной Царской Дочери (Божественная Премудрость, она же и Тора), глубоко и художественно обоснована на страницах «Книги Сияния (Зохар)»; она может быть осмыслена как одна из многовековых стержневых тем еврейской мысли и культуры в течение долгих веков. И это касается как сефардийской, так и ашкеназийской ветви еврейского народа.

Исторически, эта тема коренится в парадоксальной контаминации двух библейских фрагментов: «софийной» гимнографии Притчей Соломоновых (гл. 8–9) и Моисеева предписания относительно правил выкупа проданной в рабство девушки-израильтянки (Псх 21:7– 11). Эта контаминация осуществляется на страницах «Зохара» (т. 2, раздел «Мишпатим», 94а~97а).

Эта философско-поэтическая контаминация, с богатством ее антропологического содержания, особенно в жестоких условиях Рассеяния, оказалась существенным творческим стимулом не только для еврейского народа, но и для мыслителей и поэтов Европы и России, и для Соловьева – в особенности.

Страницы века громче

Отдельных правд и кривд.

Мы этой книги кормчей

Живой курсивный шрифт.

Борис Пастернак

Притчи Соломоновы

Рассмотрение поставленной нами проблемы следует начать с библейского афористического сборника «Притчи Соломоновы (Мишлей Шломо)» – одного из величайших памятников не только еврейской, но и мipoвой предфилософии, становление которого относится к X–IV вв. до нашей эры, но отдельные фрагменты которого имеют прообразом более раннюю, египетскую афористику эпохи Нового царства (XVI–XI вв. до н. э.)[481]. Вся «софийная» проблематика последующей мipoвой культуры, включая и многообразное – философское, поэтическое, публицистическое, эпистолярное – творчество Вл. Соловьева, во многих отношениях коренится именно в этом памятнике и легитимируется им [482]. А уж если говорить более конкретно – двумя «софийными» гимнографическими отрывками из Книги Притчей. Приведу оба отрывка в своем переводе.

Отрывок первый:

Воззвал меня к жизни Господь в самом начале путей

Своих, – издревле, прежде всех созданий Его.

От века помазана я на царство была —

прежде существованья земли.

Не было еще ни бездн,

ни источников полноводных – но я была,

не отчеканились еще горы,

не встали еще холмы, – но я была.

Когда еще не сотворил Господь ни земли, ни полей,

ни начальных пылинок Вселенной,

когда воздвигал Он небеса – я была там.

И когда Он прочерчивал круг над бездною,

когда укреплял Он выси

и закреплял источники бездн,

когда полагал Он пределы морей,

чтобы не смели воды вырваться из берегов,

когда полагал Он основанья земли, —

тогда трудилась я неотлучно рядом с Ним[483],

и ликовала я что ни день,

и вся радость моя была перед Ним, —

веселье мое – по кругу Божьей земли,

радость моя – посреди людей…[484]

Отрывок второй:

Возвела премудрость свой Храм,

вытесала семь колонн,

заколола жертву свою,

растворила приправы в вине,

накрыла праздничный стол

и разослала служанок своих

возглашать по городским площадям:

«Люди бестолковые, придите ко мне!» —

Людям же безрассудным Премудрость сказала так:

– Придите, ешьте мой хлеб,

Пейте ароматное мое вино![485]

Отбросьте дурь – и живы будете,

и счастливы на путях разуменья…

Бесстыжего наставлять – себе же в позор,

бессовестного обличать – себе же на беду.

Подлого не поучай – возбудишь злобу,

наставляй мудрого: пробудишь любовь.

Одари мудреца – еще мудрее станет,

научи праведного – приумножит богатство познанья.

Начало мудрости – страх Господень,

но разум – в познании Святого[486],

так что моими трудами

умножатся дни и годы жизни твоей[487].

Будешь мудр – и мудрость будет с тобою,

а безумен будешь – свое же безумие и понесешь[488].

Что очень важно для последующего нашего разговора: Премудрость (евр.: Хохмá) есть некая, введенная в ткань строгого ветхозаветного монотеизма мифологема живого, «вечно-женственного» проекта мipa в Боге, но одновременно – и проекта Бога в мipe. Проекта, относящегося ко Вселенной в целом и к судьбам конкретных людей.

Что чрезвычайно важно для понимания и толкования этих отрывков, равно как и памятника в целом (а также и для всего последующего нашего рассуждения), – это учет самого категориального строя не только древнееврейского, но и древневосточного мышления как такового. Если для мышления европейского (пост-аристотелевского, пост-оккамовского, пост-картезианского) характерно стремление придать понятию как можно более твердые и точные рамки, то для мифопоэтического мышления Древнего Востока характерно стремление как раз противоположного свойства: заключить в понятие как можно больше взаимосвязанных и взаимоперетекающих смыслов м ассоциаций. Так что понятие Премудрости (Хохмá) предполагает в тексте нашего памятника взаимопроникновение и взаимосвязь целой цепочки, целого кластора «женственных» категорий: Тора (Священноучение и Мipовой закон и Пятикнижие Моисеево в их единстве), Бина (Интеллект, Разумение), Твуна (Размышление, Раздумие), Даат (Познание), Цадика (Праведность)… К этой веренице понятий добавляется в эпоху сложения раннеталмудических текстов (на грани двух эр) и понятие Шехина (Божественное Всеприсутствие) [489].

И важно иметь в виду – именно для последующего нашего разговора – это Всеприсутствие, согласно мишнаитскому трактату Пиркей Авот, дискретно и неплотно: оно по-разному собирается и концентрируется в мipe, в разных регионах, в разных народах и в разных людях. И эта дискретность и концентрация во многом определяется глубиной мысли и праведности конкретных людей.

Книга Сияния

Трагические события Иудейских войн, в частности, разрушение былого сакрального средоточия Вселенной – великолепного Соломонова (точнее, Иродова) Храма в Иерусалиме в 70 г. н. э. и массовые насильственные депортации и диаспоризация Израиля[490]– трагические события, во многом определившие собой процессы исторического размежевания и дальнейшие пути послехрамового иудаизма, церковного христианства и гнозиса, – были пережиты еврейской мыслью как пленение недобрыми стихиями мipa Женственного Единства в Боге и мipe (Шехины), как одна из величайших космоисторических катастроф. Как «разбиение сосудов» Вселенной[491]. Как ущербление полноты женственного Всеприсутствия Божества во Вселенной.

Систематизация этих многовековых представлений и переживаний еврейского народа была текстуально закреплена в период расцвета средневековой еврейской культуры в Испании (Сфараде) на исходе XIII столетия равом Моше бен Шемтовом де Леоном в Книге Сияния [492]. Этот раздел каббалистической Книги Сияния (Зохар) представляет собой развернутый комментарий-мидраш на главы 21–24 библейской Книги Исхода (Шмот), где речь, в частности, идет о рабстве, о положении рабов, о статусе девушки-израильтянки, если она продана своим свободным отцом в рабство[493], о правилах милосердного отношения к людям (включая иноплеменников и рабов), о приближении Моисея ко Всевышнему на вершине Синая.

И вот, на страницах книги Сияния изложен и развернут до уровня почти что теоретизированной мифологемы один из распространенных мipoвых сказочных сюжетов: сюжет о попавшей в беду и несвободу царевне.

Прекрасная царская дочь, посланная Царем в рабство у мipa, – это и Сама Божественная Шехина, это и народ Израилев в его рассеянии и несвободе, но одновременно – это и высшая, светлая часть всякой человеческой души (нешама) в рабстве у преходящих обстоятельств мipa сего[494]. Светлая, однако – помраченная падением и рабством: вплоть до слепоты.

Почему, за что эта теокосмическая катастрофа, казалось бы, несоизмеримая с объемом людских ошибок и грехов? – Каббалистический текст не дает прямого ответа на этот вопрос. Но один из косвенных ответов примерно таков. Вышний Царь, допустивший пленение и рабство Своей дочери – не только Бог Израилев, но и «Бог народов»[495]: за этим изгнанием, за этой частичной деградацией в рабстве стоит не вполне понятный, но всегда волнующий человеческую совесть и мысль Вышний Промысел… Так что и простой, механической эмансипации рабыни-Царевны (наподобие эмансипации обычного раба) быть не может[496]: ее Освобождение / Искупления (Геула) может быть лишь сложнейшим процессом, касающимся и Отца, и земного «хозяина», и окружающих людей.

Итак, согласно Книге Сияния, Царевна прекрасна и лицом и станом, но вынуждена скрывать свою оскорбленную и плененную красоту в недобрых и иллюзорных дворцах мipa сего… По некоторым текстам, она даже слепа…

Этот, казалось бы, незамысловатый полусказовый или даже полусказочный сюжет есть на самом деле проникновенный мидраш, содержащий в себе глубокую религиозно-философскую интуицию: Женственное начало Божественной жизни, Женственная объективация Всевышнего в Самом Себе и в каждом из нас порабощена мipoм и страдает в мipy. И нам, людям, дано задание: своим духовным деланием и честной жизнью на Земле прилежать об освобождении Царственной Узницы. Об исправлении (тиккун) жизни Вселенской.

Мip ашкеназийский. Хасиды

Та духовная «революция» хасидизма, в частности, и теоретического оформления религиозных идей, которая потрясла восточно-европейское (ашкеназийское) еврейство на протяжении XVIII столетия была во многом связана не только с кровавыми внутренними социальными и политическими потрясениями в Европе XVII–XVIII вв., но и с освоением наследия рассеянного еврейства из Сфарада – из Дальнего Запада Европы. В частности, и освоением Каббалы прежде всего в мистическом и экстатическом ее аспекте[497]. И в хасидских трудах – как теоретических, так и притчевых, – возникших на переломе XVIII–XIX вв., каббалистическая мифологема Изгнанной Царевны получила новые трактовки, обогатилась новыми смыслами: прежде всего – в трудах «Старого Ребе» – ребе Шнеура-Залмана из Ляды, 1745–1813 (Любавичский толк, или «двор», хасидизма) и ребе Нахмана из Браслава, 1772–1810 (Браславский «двор»).

Согласно Шнеур-Залману, «Старому Ребе», Царская дочь из каббалистического повествования – это недоразгаданная, недопрочитанная человеком Тора; а наше, человеческое доразгадывание, допрочитывание есть часть внутренней священной динамики Божества. Ссылаясь на Книгу Сияния, «Старый Ребе» пишет: «де-Орайта – хи Хохмато ва-Рцоно шель ха-Кадош – Барух Ху! – бэ-Кводо ва-вэ-Эцмо – кула хад (Тора, которая есть Премудрость и добрая воля Святого – да будет Он благословен! – во Славе и Самобытии Его – заодно)»[498]. Ибо, по словам «Старого Ребе», Всевышний (Святый – ха-Кадош) есть одновременно и само Знание (ха-Йодъа) и Знающий, Познающий (ха-Мидъа) [499].

Стало быть, творческая работа человеческого духа – благодаря его чистоте и духовно-нравственным усилиям – в какой-то мере включена в процессы Божественного Самопознания, а через эти процессы – ив Тео-космо-историческую динамику Вселенной. Следовательно, мы, люди – прежде всего через динамику нашей внутренней духовной жизни – призваны соучаствовать в процессах вселенского Освобождения-Искупления (Геула). И мы в ответе за этот процесс: и перед Богом, и перед Вселенной, и перед самими собой.

А ребе Нахман, который настаивает, что Царская Дочь, как она описана в Книге Сияния, – это порабощенная падшим мipoм Божественная Шехина[500], влагает в уста плененной Царевны такие слова, с которыми она обращается к своему доселе еще не обретенному возлюбленному – неуемному искателю Божественной Премудрости: «Постоянно мечтай обо мне, тоскуй, и надейся, что тебе удастся спасти меня»[501].

…Как не вспомнить здесь «софийные» стихи Соловьева:

«Знаю, воля твоя волн морских не верней:

Ты мне верность клялся сохранить,

Клятве ты изменил, – но изменой своей

Мое ли сердце мое изменить?»…

Так что – вновь повторяю – тео-космо-историческая задача души верного человека в деле исправления мipa (тиккун) заключается в том, чтобы прилежать об освобождении этой сквозной Женственной сути и Бога, и мipa: прилежать и во Вселенной, и в самом себе: тосковать о ней, мечтать о ней, внутренне – через погружение в Слово Божие, через работу над собой, через праведное общение с другими людьми – готовить себя и Вселенную ко встрече с ней…

Нынешнему, социоцентрически ориентированному человеку эта религиозно-философская конструкция может показаться наивной и архаичной. Однако столь ценимые в сегодняшнем мipe благосостояние и свобода не могут существовать помимо некоторых внутриличностных духовно-нравственных гарантий, помимо некоторого опыта трансцендентного постижения и трансцендентной саморегуляции. Или – иными словами – помимо той реальности, которую нынешний российский философ определил как экзистенциально-креативное измерение истории, альтернатива коему – лишь одичание, рабство и нищета[502].

* * *

Так обстояло дело с трактовкою «софийной» проблематики в Ашкеназе – на убиенном гитлеровцами еврейском континенте Восточной Европы[503].

И вновь вернемся к – опять-таки – во многих отношениях уничтоженного волею людей падшего мipa духовной реальности по имени Сфарад. Т. е. к иной, испаноязычной ветви еврейского народа.

Сефардийские траектории

Эдикт королевской четы Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской от 31 марта 1492 г. об альтернативе для испанских евреев (изгнание из своей многовековой Пиренейской родины или же отречение от еврейства и обращение в католичество) знаменовал собой конец сефардийской общины. Знаменовал собой изгнание или потерю идентичности для сотен тысяч людей.

И всё же, сефардийские духовные эстафеты[504], вопреки всему ужасу изгнания или насильственных конверсий, оказались непреходящим вкладом в мipoвую культуру.

Потомки еврейских обращенцев (los cristianos nuevos, los conversos) привнесли в испанскую, а позднее и в латиноамериканскую культуру и – шире – в католическую духовность огромный мистический (точнее даже, каббалистический) заряд. Достаточно вспомнить таких испанских мыслителей и святых, как Тереса Авильская, Хуан де ла Крус, брат Луис де Леон[505] и многие иные мистики, ученые и поэты. И во всём этом наследии испанских converses и их потомков доминирует некая библейская тема, восходящая прежде всего к Псалтири и к Песни песней, – тема, сознательно акцентированная именно в Каббале. Это тема женственной человеческой души, жаждущей Абсолюта и тоскующей о Нем. Если вспомнить строки из Псалтири, —

Как тоскует лань о потоках вод, —

так и душа моя о Тебе тоскует, мой Бог!

Жаждет душа моя Бога Живого, —

когда приду и увижу, Боже, лицо Твое?[506]

* * *

Описание и раскрытие «софийной» темы в сефардийском наследии – наследии как испанских conversos, так и испаноязычных изгнанников в Османской империи – потребовали бы монографий и монографий.

Сравнительно узкие рамки статьи позволят мне привести лишь два примера..

Пример первый. Великий Мигель Сервантес, потомок conversos из еврейского дома Сааведра, разумеется, пытался скрывать свои сефардийские корни. Однако в романе «Дон Кихот» эти корни выявляются особо отчетливо. Ведь страсть заглавного героя романа к устаревшим и полузабытым рыцарским повествованиям – не что иное, как иносказание мистических, по существу каббалистических, медитаций и переживаний испанского «нового христианина». Как явствует из заключительных глав романа, отказ от этих медитаций и переживаний, которые могут казаться окружающему мipy сколь угодно нелепыми и экстравагантными (если не опасными!), означает для героя обессмысление жизни и смерть. Всё это может быть смешным среди «добрых католиков» и в том рационализирующемся мipe, где люди уже начинают ставить паровые сукновльни, не говоря уже о ветряных мельницах. Однако всё же, мистическое «донкихотство», стремление жить вопреки, как было, так и остается неотъемлемой и многозначной частью самосознания и духовности испаноязычных народов…

Вернемся, однако, к «софийному» сюжету. А конкретнее – к главе X Второй части романа Сервантеса.

Дон Кихот разыскивает ночью чертог Дульсинеи среди запутанных и темных улочек местечка Тобосо, среди собачьего лая и мяуканья котов. Но он верит, что Дульсинея обитает «в царских дворцах или в гордых чертогах (unos palacios о superbos alcazares)»[507]. Здесь легко узнаём иронически сниженную (смех сквозь слезы!) тему иллюзорных земных чертогов порабощенной мipoм Царской дочери. А поутру Дульсинея является герою в облике неопрятной разбитной свинарки – по словам Санчо – «бедной батрачки (la labradora pobre)», «ханаанеянки, хамки (1а сапапеа)»[508]. Дон Кихот, разумеется, видит эту земную метаморфозу Дульсинеи, но прозревает подлинный и незамутненный лик своей романтической Дамы: «принцессы и вселенской владычицы Тобосской (princesa у senora universal del Toboso)»[509].

Отчетливая мудрость (именно каббалистическая мудрость!) помешавшегося рыцаря: прозрение царственной сути в примитивном и приниженном человеческом существе.

Пример второй. Обратимся к «софийной» проблематике в сефардийском, т. е. по существу испаноязычном, фольклоре Восточного Средиземноморья. А точнее – к фольклору салоникских евреев на переломе позапрошлого и прошлого веков.

Еврейская община Салоник, ныне почти исчезнувшая, насчитывает двухтысячелетнюю историю. Судя по посланию апостола Павла к Фессалоникийцам, она существовала в Салониках еще на переломе двух эр. После испанского изгнания 1492 г. большинство ее составили евреи-сефарды, говорившие на диалекте кастильского (ладино), однако же – с примесью большого числа греческих, турецких, итальянских, а позднее – французских и болгарских слов. В 1943 г. гитлеровские изверги депортировали большую часть салоникской общины в лагеря смерти.

Однако, благодаря работе еврейских и отчасти испанских фольклористов конца XIX – первой трети XX столетия была сохранена некоторая часть фольклорного наследия евреев-сефардов средиземноморских стран[510]. И, как свидетельствуют книжные и CD публикации, это наследие сохранило в себе некоторые следы старого сефардийского каббалистического мистицизма. В частности, тему тоски влюбленной души по скрывающейся на Земле Божественной Премудрости, – тему, облеченную в почти что бесхитростное песенное повествование.

В качестве примера «софийного» мистицизма в сефардийском фольклоре позволю себе привести свой перевод всего лишь одного памятника – песни “Рог Eskidari уо passando…” [511]. Вот ее текст:

Как-то в пригороде Салоник

услыхал я: кто-то поет.

Глянул я сквозь решетку сада —

и пропало сердце мое!

Кое-как совладав с собою,

подошел и “bonjour” сказал,

на меня она не взглянула,

лишь отрезала: “aurevoir”.

На меня она не взглянула,

лишь улыбнулась слегка

и такою ошпарила страстью —

пуще всякого кипятка.

Повстречались – и тут же расстались,

обменявшись лишь парой слов.

Прошептал про себя – «дорогая!» —

отошел – вот и вся любовь…

Я на зеркале нынче гадаю, —

разнесчастный я человек!

Дорогая моя, дорогая,

не бывать мне с тобою вовек,

и вовек мне темною ночью

не бывать у твоих дверей,

не глядеться в жаркие очи,

не видать красоты твоей…

…Как-то в пригороде Салоник

услыхал я: кто-то поет.

Глянул я сквозь решетку сада —

и пропало сердце мое!

Темы российские

И в заключение – краткое замечание, которое позволю себе – на сей раз – в качестве историка российской культуры. Замечание – в обход всех возможных разговоров о текстуальных или интертекстуальных (в частности, через произведения европейских романтиков) влияниях и «следах».

Только вот уверен, что без понимания описанной выше реальности, без понимания этого смыслового «диполя» – страдающая в мipe Божественная Премудрость и самозабвенно влюбленная в нее человеческая душа – мы мало что поймем в культурной истории собственного Отечества: в наследии Вл. Соловьева[512], Чайковского[513], Блока,

Пастернака (от «Сестры моей жизни» до незавершенной пьесы «Слепая красавица»). Для творчества последних двух поэтов характерна трансформированная каббалистическая тема поисков сокровенных, «вечноженственных» смыслов и в судьбах собственной страны – России.

Но это – уже предмет особого разговора, к которому (е. б. ж.) мне, может быть, еще придется вернуться.

Из истории будущего: опыт востоковедного чтения «Феноменологии духа»[514]

Однажды Гегель ненароком

И, вероятно, наугад

Назвал историка пророком,

Предсказывающим назад.

Борис Пастернак. «Высокая болезнь», первая редакция.

Парадоксы чтения

Гегель – если судить по общему объему его наследия – хотя и был человеком весьма образованным в востоковедных материях и идеях своего времени, востоковедением занимался сравнительно немного. Но, как отмечали исследователи, мало кто другой в истории европейской философской традиции так обогатил общетеоретическую базу востоковедного знания [515].

И не только в строгом смысле востоковедного. По крайней мере, в «Феноменологии духа» – одном из ранних и самых блистательных произведений философа, да к тому же и написанном ранее последующих углубленных востоковедных его занятий – уже во всем своеобразии этого «проникнутого историзмом»[516] труда предвосхищается востоковедная проблематика будущего. Это – макроисторическая проблематика второй половины XIX – начала XXI века. Да и не только она. В тексте «Феноменологии духа» предвосхищается – или, как точнее говорят англоязычные исследователи, prefigurated – стержневая проблематика развивающихся обществ не только собственно Востока, но и периферийной Европы и Латинской Америки[517].

Прежде чем переходить непосредственно к Гегелю и его востоковедным и – шире – к его макроисторическим prefigurations, следовало бы сказать два слова о латиноамериканистике.

Востоковедно-теоретические моменты в нынешнем подходе к Латинской Америке – вопрос особый и непреложный. И связан он не только с наследием доколумбовых цивилизаций в социокультурном опыте стран к югу от Рио Гранде, и не только с финикийским, арабо-магрибинским и еврейским наследием иберийских народов, но и с теми элементами частичной спонтанной ориентализации, которая коснулась народов «Латинского» континента благодаря геополитическим, цивилизационным и идеологическим тенденциям уже приказавшего долго жить XX столетия: периферийной экономике, «триконтинентализму», социалистической индоктринации и т. д.[518] И – боее того – всё это начинает приобретать некую особую актуальность в связи с сегодняшними тенденциями этно-демографической, религиозной и культурной ориентализации самого Запада…

В подходе к афро-азиатским, океанийским странам, даже отчасти к народам посткоммунистических пространств и Латинской Америки – старые наработки востоковедного знания не «снимаются», но, скорее, контек-стуализуются в новых глобальных и цивилизационных представлениях. В том новом социальном знании, в той, по словам М.А. Пешкова, новой социо-гуманитарной науке, которая проливает и некоторый новый свет и на историю самого Запада…

Сердцевина этого нового знания – в сложной и взрывчатой диалектике модернизации и постмодернизации, т. е. противоречивого движения от патриархально-архаических основ человеческой социокультурной организации и самого человеческого существования. Движения – куда? Или – чего ради?

Эти вопросы остаются открытыми. И гегелевская книга, ничего не в силах предрешить, вольно или невольно акцентирует именно открытость истории.

Так что прочтение «Феноменологии духа» как специфического памятника исторической, точнее, историко-теоретической, мысли нам предстоит особое. Ибо это – книга о самой специфике человеческого духа, постоянно погружающегося в стихии природы и социальности, в стихии истории, но – в конечном счете – ищущего самого себя[519]. Я попытаюсь говорить об этой книге с профессиональных позиций исследователя, занимающегося теми разнообразными «Востоками», которые обнаружили свою особую – и притом связанную с западными (европейскими, североамериканскими и отчасти даже российскими) влияниями – внутреннюю динамику. Эта динамика начала исподволь обнаруживаться уже после смерти Гегеля, хотя при его жизни уже долетали до европейского интеллектуального круга первые публикации книг индуистского и буддийского канона, первые фундаментальные знания по арабистике и по зороастризму, первые вести о попытках соотнесения духовных традиций и модернизаторских устремлений в «бенгальском ренессансе». И уж вне всякого сомнения, Гегель знал о государственных и культурных, а вслед за ними и правовых и гуманитарных преобразованиях в послепетровской России; вполне возможно, он мог знать нечто о турецком Танзимате, а также о тогдашних идейных исканиях среди греков Балкан, Островов, Анатолии и Леванта.

Разумеется, все эти сведения, доходившие до Гегеля, были отрывочны и едва ли могли слагаться в какой-то существенный внутренний порядок, – особенно к относительно ранним временам написания и публикации «Феноменологии духа» (1805–1807). Остается лишь дивиться богатству некоей глобальной интуиции философа, которая шла не только и даже не столько вслед за историей, сколько – навстречу истории. Отчасти даже – опережая историю. Ибо сама идея сопряженности будущего с прошлым и прошлого с будущим, сопряженности, опосредуемой интеллектуальным и духовным опытом человека, – оказалась одним из важнейших жизненных нервов всего мыслительного комплекса Гегеля [520].

Спорная идея тождества исторического и логического, когда «логическим» чаще всего именовались теоретическая экстраполяции нестойкого злободневного опыта, сыграла немало злых шуток с наследием Гегеля. А уж с его эпигонами – и подавно. Но содержательное богатство первой великой книги Гегеля как было, так и остается в силе.

Предвижу возражение: а не собирается ли автор, как говорят на нынешнем постмодернистском жаргоне, «впитывать», «вписывать», «врисовывать» в ткань гегелевских идей собственные домыслы? Или – говоря человеческим языком, – пользуясь сложностью гегелевского текста, подверстывать под дискурс немецкого философа собственную интерпретацию тех явлений и событий, о коих он знать не знал и ведать не ведал?

Однако я полагаю, что такой вопрос о «вчитывании» может быть следствием лишь философского недоразумения. Ибо великому тексту свойственно не покоиться в истории, но жить в истории. Ему свойственна та открытость, та способность наращивать исторический опыт, ассоциации и смыслы, которые перерастают субъективные понятия и личный опыт автора. Сколь строги и учтивы ни были бы наши подходы к великому тексту, последний – именно в силу содержательного, как бы бьющего через край, смыслового богатства – обрекает нас на собственный отклик, на собственные интерпретации[521]. Только бы убереечь свои интерпретации от соблазнов своеволия и произвола…

Тысячи исследователей, не зная тонкостей устройства афинской государственности и афинских традиций, изучают элементы циклической динамики политических форм по «Политейям» Платона и Аристотеля. Тысячи исследователей, профессионально не зная ни поздней античности, ни истории первых веков христианства, тем не менее, осмысливают проблематику многозначного и подчас трагического взаимодействия форм мipcкoro и духовного опыта в истории благодаря «Граду Божию» Святого Августина. Тысячи исследователей, профессионально не знакомых с арабским средневековьем, обращаются в своих работах над востоковедными сюжетами к «Мукаддиме» Ибн Халдуна.

Да и кроме того, мы погрешим против истины, недооценивая силу и объем исторических и интеллектуальных наблюдений самого Гегеля.

Итак, книга написана два столетия с небольшим назад, в 1807 году. Гегелю 37 лет. А за душой – не только опыт грандиозных исторических наблюдений (крушение полупатриархального «старого порядка» в континентальной Европе, а также и крушение скороспелых иллюзий по поводу тождества Революции и Разума), но и опыт грандиозных преобразований в тогдашней философской культуре. Прежде всего это интеллектуальная революция Канта, обосновавшего внутренний антиномизм и несамодостаточность и, стало быть, потребность постоянной самокоррекции и самообновления нашего мыслительного процесса.

Та же тема внутреннего антиномизма и диалектического самопреобразования ищущей самое себя человеческой мысли, – разумеется, в иных системах творческих координат – разворачивается в трудах еще двух гигантов немецкой культуры тех времен – Гёте и Бетховена[522].

И вот в этот самый период Гегель свершает акт прочтения европейской истории, которая разворачивалась на его глазах как динамика важнейших структур человеческого духа: от погружения в эмпирические связи природного и социального порядков – до освобожденного и открытого Божеству самосознания.

Как отмечает один из современных исследователей гегелевской философии, само использование мыслителем библейского понятия Духа (Geist), – но в его особом, человеческом (стало быть, историческом и самого себя мыслящем, т. е. в конечном счете диалектическом) преломлении – противопоставляет понятие духа понятию «субстанциальности»[523]. Последнее же означает у Гегеля погруженность человеческого существования в первичное, полуприродное бытие[524].

Духовно-историческая триада

Итак, философ разворачивает перед нами триадическую схему, где история-судьба в некоторой степени подпадает закономерностям истории-духа. Это – и периоды собственно истории, и диалектические стадии духовной эволюции любого развитого в своем самосознании человека. Схема, разумеется, наводящая, эвристическая. Но – рожденная в пламени тогдашних европейских событий. Однако – событий экзистенциально пережитых и теоретически переосмысленных. И эта духовно-историческая триада примерно такова.

«Субстанциальная», или, точнее, «неопосредованная» жизнь, связанная с «утробностью», с невыделенностью личности из ее первичного коллектива, из мipa автоматических привычек, автоматически принимаемых на веру коллективных суеверий и т. д.[525]

«Образованность», «просвещение» (Bildung) – индивидуализирующая, критическая, протестная, исторически и духовно необходимая, но в существе своем отрицательная работа мысли, сознания и общества [526].

Новый, чаемый уровень народособирания и внутренней солидарности народа. И вместе с тем – новый чаемый уровень внутреннего собирания личности. Тот уровень, который, собирая народ и личность в новых уровнях свободы, правоупорядоченности, солидарности и самосознания, обеспечивал бы предпосылки дальнейшего внутреннего роста самой личности.

Последнее, если угодно, одна из самых соблазняющих гегелевских утопий. Тем более соблазняющих, что за ней стоит, по сути дела, недосягаемая, но непреложная в истории – и тем паче нынешней истории любой из стран – проблема культурного общества и правового государства. Но об этом – опять-таки – чуть позже.

А сейчас – остановимся последовательно на этих стадиях очерченной Гегелем триаде истории-духа.

* * *

Итак, стадия первая. «Субстанциальность», «субстанциальнаяжизнь» (Unmittelbarkeit)[527]. Речь, разумеется, о традиционном или полутрадиционно-этатистском обществе. Обществе, отчасти сокрушенном в Европе Французской революцией и наполеоновской экспансией – и на столь любезной сердцу Гегеля шкале универсальной, всеобщей (Allgemeine) – принципиально поставленной под вопрос.

Напрямую востоковедные материи на страницах «Феноменологии духа», по сути дела, не обсуждаются. Но проблематика этой первой стадии имеет для востоковедной мысли значение принципиальное. Для одних востокооведов, движимых универсально-прогрессистскими ведениями истории, эта историческая погруженность человеческого существования в полуприродную «субстанциальность», «неопосредованность» кровно-родственно-территориальных коллективов, – «субстанциальность», венчаемую системой абсолютной иератической власти, – выглядит не более, чем стадиально-историческим фактором. Для других, исходящих из посылок непреложного цивилизационного своеобразия восточных обществ, она остается фактором вечным и неупразднимым. А есть среди востоковедов группа ученых и мыслителей, которые, уходя от прямого решения этой дилеммы, настаивают на длительной «периферийности» или же «синтезности» восточных обществ последних двух-терх-четырех веков. И, возможно, в плане конкретных востоковедных исследований, эта позиция является одной из самых реалистичных.

Но вот в одном отношении поставленная Гегелем проблема исторически преодолимой «субстанциальности», проблема брезжущих в каком-то проблематическом далеке горизонтов свободы, – остается философски неупразднимой. Каковы бы ни были реакции внезападных обществ на европейские векторы индивидуализации и свободы – векторы, подчас навязываемые насильно, – каковы бы ни были сюрпризы «периферийного» или «синтезного» развития, – сами элементы социо-исторического и отчасти даже духовного традиционализма в нашу, пост-гегелевскую эпоху – под вопросом. И чем сильнее их ярость и конвульсии, тем очевиднее их нахождение под вопросом. А сам драматический контекст нынешней пост-гегелевской истории, нынешней пост-гегелевской «всеобщности» – не традиционен, не «субстанциален». И – более того – проникнут глубокими, хотя и многозначными векторами индивидуализации[528].

К этим явлениям можно относиться по-разному. Можно интерпретировать их в категориях проблематического прогресса, можно разоблачать их в духе квазирелигиозного или квазиреволюционного кликушества. А можно просто признать, что они есть, что они бытийствуют в истории и что они обусловливают собою многое во многотрудной специфике нынешней исторической жизни. Такова была, скажем, позиция одного из самых преданных, честных и критичных исследователей и последователей Гегеля – Бенедетто Кроче[529]. Но о Кроче поговорим чуть ниже…

Стадия вторая — «образованность», «просвещение» (Bildung). Описание и анализ этой стадии несет в себе не только опыт наблюдения объективных исторических и социокультурных процессов того времени, но и рефлексии самого Гегеля, пережившего в юности глубокие просветительские и революционные увлечения.

На этой стадии индивидуализирующийся человеческий дух, протестуя против традиционной подавленности, традиционных стеснений, выступает от имени самого себя, оспаривает действительность от имени самого себя, пытается обосновать самого себя[530]. Скептически относясь ко всем традиционным формам социальности и мышления, делая эти формы не более, чем объектом революционных «бурь и натисков», философ характеризует эту стадию как плодотворную в плане внешнего хода истории и – как тупиковую в плане внутренней работы человеческого духа. Ибо, согласно Гегелю, слишком уж велика мера негативной зависимости этой прямолинейно-революционной, индивидуалистичной, протестующей «образованности» от обезличивающих, коллективистских посылок традиционной социальности, традиционного существования[531]. В этом плане, по словам Гегеля, протестующее «просвещение», ставя под вопрос обветшавшие формы человеческого опыта, всё же – подобно этим формам – несет в себе черты не нашедшего себя и, стало быть, отчужденного от себя духа[532].

Завороженное гнетом прошлого, протестно-«просветительское» сознание – в конечном счете – делает ставку на сугубо индивидуальное, самоцентрическое существование. И, стало быть, – на потребительское, присвоительное отношение к мipy. Здесь нет понимания, что человеческая деятельность, человеческий труд, непосредственно движимые задачами личного выживания и благосостояния, в существе своем универсальны, хотя и не самоценны, ибо составляют необходимую, но недостаточную предпосылку универсальной жизни духа. А последняя, собственно, и образует истинный смысл истории.

Так что революционно-протестное сознание есть, по Гегелю, сознание «несчастное». Оно – как бы подневольное орудие истории[533], где «своенравие» протестующего человека не есть собственно свобода, но лишь «свобода внутри рабства»[534]. Спокойная эволюция и притом – на разных витках истории – здесь едва ли возможна. Разумеется, в один прекрасный день должен рухнуть тот или иной из обветшалых кумиров традиционализма, но едва ли такой «прекрасный день» не окрашивается густым цветом человеческой крови [535]…

…Интересно, что этот антииндивидуалистический, анти-«своенравный» гегелевский пафос на страницах «Феноменологии духа», со временем, когда былые революционные настроения тогдашней немецкой интеллигенции переместились в сферу национал-религиозной и мистической романтики, лишь усилился. И более того – приобрел антивождистские, антихаризматические, антиэстетские обертоны. Так, в курсе лекций по эстетике, читанных на протяжении 1828-29 академического года и опубликованных посмертно, философ говорил о том, что жесткий самоцентризм, выпячивание индивидуальной талантливости, индивидуального вдохновения – подчас и может порождать отдельные правильные наблюдения и идеи. Но в конечном счете ведет ко внутреннему опустошению, к выпадению из контекста человеческой всеобщности[536]. А ведь говорилось это всё тогда, когда немецкая романтическая культура лишь приближалась ко временам Вагнера и Маркса, ко временам воинствующего национального и социального партикуляризма.

Собственно, здесь мы сталкиваемся с одной из сквозных и поныне толком не понятых и не востребованных тем гегелевского творчества, столь болезненно подтверждаемых и опытом нашей отечественной истории: освободительные стремления, не поддержанные глубокими и разносторонними духовными исканиями (в частности, исканиями философскими, религиозными, научными), легко выхолащиваются и неизбежно – хотя подчас и не в полном объеме – сдают свои завоевания возвратным тенденциям авторитаризма и гнета[537].

Столь актуальная для нынешнего востоковедения, да и – шире – для нынешнего мipa тема взаимообратимости безбрежной свободы и безбрежного авторитаризма преследовала Гегеля буквально до конца его дней. В последнем, предсмертном своем произведении «Английский билль о реформе 1831 г.» философ свидетельствовал об этом на ирландском аграрном материале. Совмещение традиционной «органики» с принципами законоогражденной и общественно признанной личной свободы может ложиться на плечи населения (прежде всего беднейших и необразованных его слоев) особо тяжелым бременем. Властные, информированные, изворотливые умеют манипулировать любыми комбинациями патернализма и свободы[538]…

Один из текстовых памятников той эмансипационной эпохи, которую переживал (в частности, в самом себе переживал!) Гегель – парадоксальная и многозначная философская притча о Господине и Рабе, изложенная на страницах «Феноменологии духа»[539].

При всей эмпирической приниженности и обездоленности Раба перед лицом Господина, положение Раба – в более глубокой и жизненной перспективе – более динамично и открыто, нежели положение Господина. Ибо на долю последнего выпадает лишь реактивная защита своей власти и прерогатив; на стороне же Раба – потенциальная возможность давить на Господина исподволь – день за днем, год за годом, из поколения в поколение – распахивая и пядь за пядью и раздвигая поле своей свободы.

По словам английского историка философии, этот крохотный текст о Господине и Рабе – одна из любимейших «философских сказок» левого дискурса XX столетия (марксистского, национал-освободительного, феминистического)[540]– Господин будет сжит со свету, а рабу уготовано господство неведомо над чем (или над кем?). Надобно, правда, заметить, что эта сказка не была бы столь утешительной для профессионального свободолюбца, обладай он долей гегелевской рефлексии и гегелевской иронии. Ибо господство и рабство – состояния далеко не линейные (бесконечное убывание самодурства и власти, с одной стороны, и бесконечное расширение горизонтов свободы – с другой), но как бы дурная бесконечность циклических процессов порабощений, постепенных эмансипаций, переворотов и новых порабощений. Гегель не был бы Гегелем, опиши он историю как историю дуализма традиционного гнета и освободительных чаяний и страстей. Не был бы он Гегелем, не ищи он выхода из дурных бесконечностей – то бишь дуализма – мысли и социальности, господства и подчинения. И не был бы Гегель Гегелем, если бы не понимал, что изредка проявляемая в истории мудрость правителей и глубокие упреждающие реформы – результат не столько филантропических предрасаположений, сколько явного или скрытого натиска протестных стихий. И сама внутренняя логика гегелевского диалектического дискурса подсказывает: проходя через горнило длительной институционализации и диалога, эти отношения Господина и Раба могут привести к тому, что Господин станет уже не вполне господином (т. е. хозяином далеко не бесчинным и не безотчетным), а Раб – совсем уж не рабом. Но уж тогда на философа могут посыпаться камнепады упреков в оппортунизме и реформизме.

И всё же не случайно – до самой своей смерти – философ откупоривал бутылку шампанского в день взятия Бастилии. Индивидуализированная стихия протеста в сочетании с озабоченностью сохранения жизни действовала в нем самом.

Стадия третья – взаимообретение личности и народа, или —

Тоталитарный соблазн

Гегель жил мечтой о творческом, или диалектическом преодолении (Aufhebung) дуализма природно-традиционалистского Рабства и рвущегося к Господству эмансипированного «своенравия» в государстве будущего, которое смогло бы воссоединить в себе требования человеческой солидарности, правоогражденной свободы и просвещенности. Эта мечта остается и путеводной звездой и соблазном для общественной и философской мысли Запада, Славянского мipa, Латинской Америки, Востока. И всяк толкует эту мечту сообразно своим склонностям. Одни восхваляют Гегеля за уступки этатизму, другие – проклинают за тоталитарные обертоны (самое лучшее, что написано в этом ключе – «Открытое общество и его враги» Карла Раймунда Поппера), третьи пытаются обосновать Гегелем свои бреды о «новом человеке».

Но – если исходить из текстов и смыслов «Феноменологии духа», – так ли всеобъемлющ и на себе замкнут содержащийся в этой книге тоталитарный соблазн? Едва ли.

По крайней мере, возблагодарим Гегеля за постановку вопроса о нерасторжимости сокровенно личного, коммуникативного и общественного в человеке, а также прислушаемся к его опасениям по части дальнейшей (для его времени дальнейшей!) исторической эволюции Европы. Да только ли Европы?

Гегель настаивает на объективной потребности взаимной гармонизации мысли и внутреннего мipa человека, с одной стороны, и исторических судеб народа – с другой. Только вот не абсолютно такое настояние. Ибо, согласно Гегелю, культ «народного духа» – коррелят всего того, что лишено подлинной личной духовной концентрации, коррелят смертно-естественного, «рассеянного», расслабленного в человеке и в Бытии[541]. Не состоявшиеся в самих себе и торопящиеся слиться с массами личности едва ли способны состояться как народ. Так что из глубины наполеоновских времен философ как бы предупреждает нас об унизительности и бесперспективности всех этих разгоряченных националистических и народнических чаяний. Они могут быть функционально важным эмпирическим моментом истории, но в философской сути своей остаются лишь проявлениями всё той же «свободы внутри рабства»[542]. Тем паче, что идеал патерналистской власти, ориентирующий себя на образы пасторального прошлого, – противоречив по определению. Нельзя присваивать и воспроизводить былые и, стало быть, изжитые формы «народного духа». Ибо само содержание человеческого духа – не статично. И, следовательно, в иную эпоху – уже иное[543].

Гегелю, с его отвержением духовного имитаторства и расслабленности, свойственно превозносить деятельность, труд, мастерство, кооперацию в мастерстве и труде. И человека, достойно владеющего навыками труда (Werkmeister). Казалось бы – почтительный реверанс перед исторически близящимся марксизмом. Ан нет! Гегель пишет, что утратившее критическую рефлексию и теряющее чувство меры превознесение мастерства, труда, умелого труженика – это лишь не более чем культ человеческого духа, – но духа частичного, расколотого, наспех анализирующего, еще не доросшего до серьезного мipопознания и самопознания[544].

Так что, судя по тексту «Феноменологии духа», Гегель, принявший в себя и на себя тройственный вызов традиционализма, либерал-прогрес-сизма и уже замаячивших в его время тоталитарных соблазнов, совершает как бы невольный акт тройного преодоления (разумеется, в мысли, в духе) основных вызовов последующей истории на разных континентах. Вызовов традиционалистских, индивидуалистических, тоталитарных. Эти вызовы – как бы судьба, постоянно стучащая в дверь (если вспомнить бетховенское объяснение первых тактов его Пятой симipонии)…

* * *

Чем же преодолеваются вызовы истории? Как преодолеваются? Да и преодолеваются ли вообще?

Попытаемся поискать (не отыскать, а именно поискать!) ответы на эти вопросы, обращаясь к тем религиозно-философским сторонам гегелевского творчества, которые не вполне изучены не только что в отечественной, но и в мipoвой литературе.

Впрочем, к литературе не может быть претензий. Гегеля – «много» (не только в объемах, но и в концентрированности смыслов), его философское честолюбие было непомерно, а своим едким, а подчас и сварливым критицизмом он успел «насолить» чуть ли не каждому из направлений мысли.

Апология свободы

Для дальнейшего нашего разговора важно уяснить значение одной из категорий, ставшей в трудах позднего, зрелого, систематизирующего Гегеля категорией основополагающей. Это – категория «Абсолютного Духа». В «Феноменологии духа» она формально отсутствует. Но она – как бы вызревает на страницах этой книги. Вызревает, как и всё остальное содержание последующего гегелевского творчества.

Эта категория нелегка для толкования. Одни торопятся отождествить ее с Богом, другие – с историческим взрослением мipa. Я был бы склонен – именно исходя из материалов «Феноменологии духа» – определять ее как вершащийся в глубинах человеческого сознания открытый процесс диалектического взаимодействия между Богом и мipoм.

Философ пишет, что человеческий дух только тогда и в состоянии переступать партикулярные границы несхожих форм общежития и стилей мышления, когда он приобретает способность универсально мыслить себя, удостоверяя себя в своей свободе[545].

Стало быть, можно определить гегелевский Абсолютный Дух как божественный контекст разворачивающегося во времени мipa. Контекст, неотрывный от мipa и вбирающий в себя следы творческой динамики мipa.

Сейчас многие исследователи – каждый во что горазд – пишут о важности применяемой в «Феноменологии духа» категории Aufhebung: снятие, или, точнее, диалектическое преодоление. Действительно, история прошлого, настоящего или будущего может выглядеть как бы музеем исчерпавших себя и преодоленных форм индивидуального или коллективного опыта людей. Но подход музейный предполагает некоторую внешнюю дистанцию, некоторую отрешенность коллекционера. Однако гегелевская Aufhebung – знак тех реалий, которые, выйдя из внешнего круга существования, продолжают действовать в памяти и – отчасти даже – в актуальном опыте духа.

Можно сколько угодно рассуждать об исторической исчерпанности традиционных форм общежития, – но проблематика связи человека с природными основами его бытования (биосоматическими, экономическими, микро– и макроэкологическими) и с опытом его становления в лоне первичных групп, – как была, так и остается непреложной. Как непреложны и связанные с анализом всего этого круга явлений научные наработки востоковедного знания на протяжении последних трех столетий.

Можно как угодно глумиться над либерал-прогрессистским способом понимания истории, – но, отбрасывая проблему внутреннего самоопределения и правоогражденной свободы человека, мы тем самым вольно или невольно обессмысливаем историю, превращая ее в подобие кладбища или концлагеря.

Отбрасывая проблему взаимообусловленности государственности и свободы, мы тем самым накликаем дурной круговорот терроризма и псевдоорганической авторитарной власти, самих себя ввергая в темные области ирреального, тенеподобного существования[546].

В посмертно изданных «Лекциях по философии религии» философ косвенно отвечает на вопрос о сути своей трактовки понятия Абсолютного Духа, определяя свободу как сознание человеком «своей бесконечности в себе». Такое сознание ставит его над призрачностью чисто эмпирического существования, вводя его в область высших смыслов и высших порядков развивающегося во времени Бытия. И, стало быть, истории[547].

Или – если вернуться к гегелевскому жаргону – строящий и познающий себя в человеке и в истории Абсолютный Дух связан с тем «одушевлением», или одухотворением (Begeistung), «в силу которого субстанция становится субъектом»[548].

Или – можно было бы сказать еще и так. Гегелевское понятие Абсолютного Духа означает нашу живую, осмысленную (осмысленную!) и потому внутренне свободную связь с Божественным и человеческим универсумом (Allgemeine).

* * *

Из сказанного становится понятным, что человек для Гегеля – не печальный объект природных или социальных инерций, ведущих лишь к надрыву, надлому, распаду, исчезновению и смерти, но – по призванию – именно «субъект», творческое существо. Искусство, вера, глубина научного исследования, философствование, умение соотносить себя с опытом жизни, познания и веры других людей, т. е. то самое, что обозначается строгим и требовательным понятием культуры, – всё это превращает историю из дурной бесконечности явлений и внешних событий в нечто исполненное человеческого смысла.

Процесс этот не идилличен. Человеческий дух – как это дано в христианских переживаниях Страстной Седмицы – проходит через идею «смерти Бога»[549]. Через комплекс чувств, связанных с сиротством, собственной виной, подавленностью, сокрушенностью…

«Смерть Бога» – это вырванное из контекста «Феноменологии духа» словосочетание стало со времен Ницше как бы козырной картой множества нигилистических учений.

Но ведь за «смертью Бога» – если уж рассуждать о Страстной Седмице – катарсис Воскресения[550]. И как всё это созвучно поздним стихам Гёте: «Stirb und werde!» – «Умри и будь!»:

…Чтобы вырваться за грань

Вечной круговерти, —

Через смерть пройди и стань

За чертою смерти.

Коль душе не удалось

Смысл объять огромный —

Знай: ты просто скорбный гость

На планете темной..[551]

Вызревающее в книге Гегеля эксплицитное понятие о смысле истории, противостоящее идее «смерти Бога» и нашему соответственному статусу «скорбного гостя» (ein triiber Gast) я определил бы как достоинство-в-свободе, или, vice versa, – свободу-в-достоинстве. Такое взаимное соотнесение достоинства и свободы, по мысли Гегеля, возможно лишь при понимании самоценности духовной природы (или, точнее, сверхприроды) человека[552]. Но тогда открывается и новый взгляд на смысл столь популярной в нынешней философии гегелевской категории Aufhebung, т. е. диалектического преодоления на высших уровнях культуры противоречий мысли, социальности и собственно истории[553]. Такое вбирающее в себя преодоление, такое самообретение человеческого духа в противоречивых потоках времен и есть «действительная история»[554].

Здесь хотелось бы остановить внимание читателя на отличии гегелевской идеи «действительной истории» от того, как трактовалась она в левом дискурсе позапрошлого и прошлого столетий, в частности, в сочинениях «классиков марксизма-ленинизма». «Действительная история» не отождествляется с претензиями авангардных джентльменов и мобилизуемых ими масс на гипотетическое будущее. «Действительная история» есть. Она в том или ином виде, зачастую полускрытом или дискретном, присутствует в прошлом, настоящем и будущем. И человеческий дух должен ее искать. В частности, и в самом себе. И не последнюю помощь в этом искании должны оказать духу свершения по части работы над словом и образом, над интроспекцией и познанием, которые достигнуты на протяжении веков и веков культуротворчества Запада и Востока. И Гегель был не так уж неправ, когда видел в собственном философском труде момент такого рода исканий, противостоящих силам изничтожения и смерти[555].

* * *

Владимир Соловьев – величайший из философов России – говорил в своих трудах, что вопрос о самосознающей и самосозидающей человеческой свободе есть вопрос, поставленный в истории именно Западом. И притом – при активном участии Гегеля.

Вопрос этот – всечеловеческий, универсальный, перекрывающий рамки Западной цивилизации. Последняя поставила этот вопрос, – но с такой силой и с таким размахом, что сама по себе решать его уже не может. Но всё же, именно за Западом в этом смысле – некоторое духовно-историческое первородство [556].

И гегелевская книга «Феноменология духа» – опять-таки – одно из удостоверений этого первородства. Первородство, которому противопоказаны всякая надменность и самодовольство.

Возможен и еще один связанный с «Феноменологией духа» экскурс в историю последующей европейской философии.

Гегелевская триада чередующихся стадий духовно-исторического развития («неопосредованность» – «образованность» – чаемая, но проблематичная свобода) была позднее – вследствие многоплачевного опыта первой половины прошлого века – переосмыслена Бенедетто Кроче как триада «сервилизма» (т. е. отношений в традиционном обществе, равно как и в авторитарно-деградировавших обществах современного типа) – «либеризма» (т. е. отношений в право– или леворадикальном «освободительном» негативе традиционного общества) – «либерализма» (т. е. чаемых отношений в обществе, принявшем в себя вектор осознанной свободы). Свободы как основного объяснительного принципа истории. Свободы как искусства соотнесения моих ценностей, интересов и чаянии с ценностями, интересами и чаяниями других людей[557].

…Так что история едина. Контекст ее един. А богатство ее круговых – ситуационных, психологических, типологических, стилевых – закономерностей лишь подкрепляет это единство, сообщая ему особую драматическую гармонию и сложность. Ту гармонию и сложность, которой запечатлила себя великая немецкая музыкальная культура гегелевских времен – от Гайдна и Моцарта до Шуберта и Мендельсона. А если мы – на шпенглеровский манер – торопимся оспорить это неповторимое единство дурной бесконечностью повторяющихся фактов, то воистину прав Гегель: «тем хуже для фактов».

* * *

А чтобы как-то, в духе самого же Гегеля, сбить накал нашего гегелевского дискурса некоторой долей иронии, предложу великодушному вниманию читателя свой собственный стишок о «Феноменологии духа», озаглавленный —

СОНЕТ ИМ. ГЕГЕЛЯ

Нивесть какая благодать —

Георга Фридриха Вильгельма

на даче летом почитать,

узнав, что бедное сознанье,

пройдя субстанций мнимый рай,

в развоплощенном состоянье

себя находит невзначай,

что горизонты – не бескрайни,

что в мiре – только рассвело

и что, как птица или лайнер,

душа ложится на крыло.

Понять, простить и вновь понять,

чтобы запутаться опять.

Библеиский реализм, или «Оправдание» истории в трудах позднего Соловьева

Ты видишь, ход веков подобен притче

И может загореться на ходу…

Борис Пастернак, «Гефсиманский сад»

О соловьевской историологии написаны тысячи страниц.

Проблема особого трагического настроя позднего Соловьева – проблема «субстанциализации», сгущения зла в мipe, в человеке и в истории, на которой настаивает большинство исследователей творчества Соловьева, – эта проблема остается неупразднимой. Но для меня всегда важно было и другое: акцентировать относительное проблемное единство наследия Соловьева – этого воистину величайшего среди наших отечественных философов.

1

Пока выходит складно и стройно, даже симметрично, в роде Канто-Гегелевских трихотомий.

Из письма кн. Д.Н. Цертелеву (Варшава, 27 июля 1875)[558]

Исследователи творчества Соловьева много пишут о том, что одним из самых драматичных внутренних конфликтов в этом творчестве был конфликт между новыми смыслами его философствования (проблема духовных судеб человека в потоке исторического времени) и теми традициями академического философского дискурса, которые были усвоены Соловьевым прежде всего у немецкой классической философии. Традициями, связанными с логическим конструированием процедур и процессов человеческого познания и увенчавшими себя в гегелевской диалектике, с ее стремлением к «трихотомическому» описанию и познания, и действительности, и взаимосвязи между ними.

Но что интересно: весьма догматичное стремление к «трихотомическому» описанию базовых философских смыслов и проблем во многом определило собой не только философский язык самого Соловьева, но и весь характер последующей аналитики его творчества, в частности, и позднего творчества, уже менее зависимого от привычного академического языка философского конструирования.

Польский историк философии Ян Красицкий пишет в своей недавно переведенной на русский язык книге о трех важнейших «аккордах» всего творчества Соловьева (включая и позднее его творчество) – Богочеловечество, Софийность, Добро[559].

Ваш покорный слуга писал о «трех оправданиях» у позднего Соловьева, – точнее, о его подходе к трактовке трех важнейших метафизических категорий, образующих стержень европейской философской традиции (от Платона до Канта): Истины, Добра и Красоты[560].

С.С. Хоружий выделил три основные категории-темы, определявшие не только содержание соловьевского философствования, но и сам его философский язык: Всеединство[561] – Богочеловечество – Софийность[562]. А я бы позволил себе усмотреть за этими тремя выделенными С.С. Хоружим соловьевскими категориями-темами – темы общефилософские и более обширные (обширные именно в плане философского дискурса): Бог – История – Человек. А уж за этими тремя темами – три основные взаимосвязанные измерения соловьевской мысли: теоцентрическое – христоцентрическое – антропоцентрическое (или, точнее сказать, – гуманистическое).

И последнее большое произведение философа – «Три разговора» – также, на свой лад, «трихотомично». «Разговор» первый – об открытой проблеме относительной смысловой и исторической правоты социокультурного консерватизма, «разговор» второй – об открытой проблеме смысловой и исторической правоты либерального прогрессизма, «разговор» третий – об открытой, но непреложной проблеме эсхатологического взора на весь комплекс взаимоотношений Божеского, исторического и человеческого. Включая и проблему зла как осознанного и лукавого противления и Богу, и истории, и человеку.

И вот, через эту самую множественность «трихотомий», возможных для описания и осмысления Соловьевского феномена, через несоответствие и – в то же время – коррелятивную связь между этими возможными «трихотомиями» и уясняется специфика самого философского лика русского мыслителя, уясняется неотступная и поныне волнующая новизна его проблематики. В особенности это касается именно позднего Соловьева, Соловьева 1890-х годов. Из его отрывочных текстов о теоретических основах философского знания, об истории философии, об эстетике и поэтике, из поэтических его фрагментов с немалым трудом слагается – но всё же слагается! – представление об основной интенции его философии: попытаться, опираясь на новые данные мыслительного и исторического опыта, «собрать» и возвратить и Богу и людям – в каждую эпоху, в каждом поколении, в каждое мгновение распадающийся мip. Мip, который дается нам через искушения и муки и жизни, и мышления, и сердца.

Очень часто, критикуя те или иные несообразности или неумеренные претензии того или иного периода соловьевского творчества, мы подчас забываем о двух важных обстоятельствах его «жизни и судьбы».

Обстоятельство первое. По внутреннему складу, по общей интенции своего мышления, он был не столько академическим, сколько библейским философом. Для него основные ценности фило-Софии, любо-Мудрия заключались не столько в теоретическом моделировании мipa, сколько в стремлении помочь человеку найти себя перед Богом, перед Мipoзданием, перед другими людьми. И перед самим собой.

Собственно, таков и есть соловьевский этос философского «оправдания». Но об этом – чуть позже…

Разумеется, для многих ревнителей чистоты профессионально-философских риз такая интерпретация философствования может оказаться неприемлемой. И их можно понять: ведь должен кто-то быть озабочен профессиональной спецификой философского знания, ограждением философии от душеспасительной публицистики. Сложность только в том, что момент человеческого сострадания всегда составлял одну из важнейших мотиваций философского творчества. Иначе – как понять всю религиозно-философскую традицию и Запада, и Востока?

Обстоятельство второе. Иной раз забывают, что Соловьев – по нынешним меркам – был молодым философом, не дожившим даже и до пятидесяти. И что важно, – умер он в полноте творческих планов, причем в такой полноте, когда нарастали именно библейские компоненты его мipосозерцания и когда он осознанно и напряженно искал новые пути теоретического обоснования этих компонентов[563].

Вспомним: менее чем за год до кончины, в письме в редакцию газеты «Новое время» от 23 ноября 1899 Соловьев пишет, что в планах его ближайших работ – «…библейская философия с переводом и толкованием Библии» [564]…

Наследие Соловьева – если подходить к нему с замкнутых на самих себе позиций «житейского сознанья»[565] (что, по существу, и характерно, для большинства критиков), – может показаться исполненным почти неодолимых противоречий: православный – и филокатолик; церковный традиционалист – и внутренний реформатор религиозного опыта; истовый христианин – и юдофил; русский патриот – и человек, движимый искренней любовью к польскому народу и его культуре; легитимист – и либерал; эсхатолог – и прогрессист; ревнитель строгого философского дискурса, философский аналитик – и поэт… И так – до бесконечности.

Но за всеми этими, казалось бы, вопиющими противоречиями – одна непреложная духовная и философская истина: всегда больной, в каждом поколении гибнущий, разлагающийся в своих противоречиях мip – собирается, обогащается и внутренне оформляется через глубинную работу человеческого духа. Мысль, обогащенная искусом и страданием свободы, обогащенная опытом свободы – возвращается в Дом Отчий.

Помимо такой работы никакого собирания и оформления мipa нам не дано.

Воистину, если вспомнить стихи Соловьева, —

Таков закон: всё лучшее в тумане,

А близкое иль больно, иль смешно.

Не миновать нам двойственной сей грани:

Из смеха звонкого и из глухих рыданий

Созвучие вселенной создано [566].

2

И не колеблются Сионские твердыни,

Саронских пышных роз не меркнет красота,

И над живой водой, в таинственной долине

Святая лилия нетленна и чиста.[567]

Само столь важное для Соловьева понятие «оправдание» могло вызывать недоумение и возражение читателей. Вспомним, как негодовал Лев Шестов: как можно пещись об оправдании того, что превыше всяких оправданий – веры, добра и т. д.? И не означают ли такого рода «оправдания» попросту капитуляцию духовных ценностей перед происками рационального дискурса?[568]

Однако, я полагаю, что такого рода недоумения касались не соловьевского философствования по существу, но, скорее, специфики философского языка Соловьева. Ибо «оправдание» у Соловьева – вовсе не судопроизводственный процесс («виновен / не виновен»), но, скорее, нечто совсем иное: соотнесение индивидуальной и всеобщей человеческой жизни (в частности, и жизни исторический) с библейско-евангельскими представлениями о Вышней правде и Вышнем порядке.

В предисловии ко второму изданию «Оправдания добра» (1898) философ ссылается на Пс 119(118): 12 в его церковнославянском изводе: «Благословенъ еси, Господи, научи мя оправданiемъ Твоимъ!»[569]. В этом церковнославянском возгласе, столь знакомом нам по чину православного заупокойного служения, слово «оправдание» в дательном падеже множественного числа: оправданиям.

Как известно, Соловьев много и плодотворно работал с древнееврейскими и греческими оригиналами библейских текстов. Оригинал же этого библейского возгласа, на который ссылается Соловьев, звучит так:

Барух Ата, Адонаи, ламдени хуккейха!

Библейское понятие хок, (переводимое на церковнославянский как «оправдание») означает – «устав», или – условно говоря – «духовный порядок»[570]. Так что речь у Соловьева – об осмыслении порядка Вышнего Добра в мipe людей.

Так вот, в связи с этой самой категорией оправдания, я и хотел бы напомнить читателю некоторые методологические принципы оригинального философствования Соловьева, для понимания которых – на мой взгляд – небесполезно погрузиться не только (и даже подчас не столько) в его философские монографии, сколько в его малые и разрозненные труды по истории философского знания[571].

Философствуя о Боге, о Вселенной и о человеке, нам надлежит избегать крайностей как отвлеченного спиритуализма, так и рационализма; в противном случае, пускаясь в пути философствования, мы рискуем обойти стороной всё внутреннее богатство человеческой жизни и – в частности – интегральный и всегда недосказанный опыт человеческого сердца[572]. Это – идея совсем раннего, юного Соловьева: вырвать и веру, и мысль из порабощения крайностями (т. е. из отчуждения и омертвения в застывших принципах – в «отвлеченных началах» [573]) и вернуть и веру, и мысль самим себе. А через самих себя – и Богу, и людям.

А уж незадолго до смерти философ варьирует ту же самую идею, однако – в несколько иных категориях. Само целомудрие мышления предполагает не только корректность и изящество мыслительного процесса, но и высоту нравственного настроя самого мыслящего человека[574]: всё тот же самый вопрос о сердце.

А что же история?

История, как и всякий предмет и – стало быть – соучастник и отчасти даже область влияний мыслительного процесса[575], есть всегда недосказанная и рискованная работа духовных смыслов в человеке и в процессах коммуникации между людьми.

3

Крылья души над землей поднимаются,

Но не покинут земли[576].

Работа духовных смыслов в истории – от самых ранних, юношеских произведений (наподобие «Мифологического процесса в древнем язычестве») – всегда воспринималась Соловьевым как процесс универсальный и стадиальный. И это же восходящее к Гегелю и Шеллингу восприятие истории как универсальной и стадиальной динамики человеческого духа он сохранил и до последних лет жизни, хотя в последние годы этот подход к истории приобрел у Соловьева особую акцентировку. Так, в главке III главы 8 части 2 «Оправдания добра» философ выделяет и акцентирует три соответствующие стадии:

– усмотрение «несовершенства (в нас)»,

– усмотрение «совершенства (в Боге)»,

– усмотрение «совершенствования» как «согласования первого со вторым»[577].

По мысли Соловьева, важнейшими и самыми последовательными духовно-историческими знаками этого трехстадиального, но пронизывающего собою всю историю процесса выступают:

– буддизм,

– греческий философский идеализм, и —

– христианство.

Первая – не только и не столько даже хронологическая, сколько смысловая стадия[578] – связана с осознанием несовершенства эмпирического мipa.

Вторая – с чаянием и с попытками обоснования совершенной нормы, совершенных смыслов, коренным образом отличных от всего того, что господствует в этом мipe.

Третья – связана с библейской, Мессианской идеей, с идеей Христа: в Богочеловечности Христа, Его служения и подвига проявляется движение высших духовных смыслов к человеку и – одновременно – движение человека навстречу этим смыслам. На Встречу. На личную Встречу.

На взгляд философа, христианство предполагает стремление понять и разрешить проблемы, стоящие перед человечеством (не перед отдельными фракциями человечества, но перед человечеством именно как перед совокупным Адамом, который объемлет собой прошлые, текущие и будущие поколения во всем их многообразии). Проблемы, постигаемые и решаемые – поскольку они могут быть решаемы смертными людьми – в самосознании и свободе, а не в механической порабощенности внешними обстоятельствами и не в прямолинейном отрицании этих обстоятельств[579].

Однако при всё при этом процесс истории совокупного Адама – не нивелирующий, не безличный. Отдельные вероисповедные и цивилизационно-культурные массивы человечества играли и продолжают играть в истории свою уникальную и подчас незаменимую роль. И не случайно для творчества позднего Соловьева столь характерно нарастание интереса не только к равзветвлениям древа церковной или европейско-российской истории и отчасти даже к истории Нового Света, но и к сюжетам востоковедным – иудаике, исламоведению, индологии, истории народов Дальневосточного ареала[580].

4

Черная туча над нами,

В сердце – тревога и страх…

Плещет обида крылами

Там, на пустынных скала́х [581].

Обычно исследователи творчества Соловьева делают особый акцент на тему сгустившейся, склубившейся исторической тьмы, тему напирающего зла – тему, столь характерную для последней декады его творчества и в особенности – для самых последних его лет. Так-то оно так, но работа с соловьевскими текстами всех периодов дает нам весьма обширные материалы о том, что даже в периоды своих самых утопических и оптимистических (по существу, юношеских) увлечений Соловьев никогда не упускал из виду то обстоятельство, что история – на всём ее протяжении – полна деградаций, падений, измен высшим духовным (в том числе и христианским) смыслам. Но ведь сама метафизика Соловьева, основы которой были заложены им еще в юности, при работе над «Критикой отвлеченных начал», касается проблемы объективации и отчуждения базовых человеческих смыслов на всем протяжении истории. Отчуждения – в мысли, в душе, в социальности – вплоть до описанного философом на исходе жизни тоталитарного антихристова царства.

Такова, по существу, основа всей философской «драматургии» и «Критики отвлеченных начал», и «Духовных основ жизни», и политической публицистики 80-х – 90-х годов, и «Оправдания добра», и «Трех разговоров». И что доставляло Соловьеву особую боль – эта проблематика зла как «субстанциализирующихся», временами набирающих особую силу тенденций объективации-отчуждения (проще говоря – тенденций греха) касались и столь любимой им сферы религиозных и церковных отношений[582].

Но сама смысловая структура истории как идущей вопреки всем катастрофам и срывам эстафеты поисков Бога, поисков Божественных и человеческих «начал» – всё же остается для Соловьева непреложной.

В 1897 г., т. е. как раз в период нарастания своих эсхатологических настроений, Соловьев создает своеобразную и крохотную историософическую миниатюру, точнее, притчу[583] – «Тайна прогресса».

Притчевой сюжет этой миниатюры восходит к «Энеиде» Вергилия: троянец Эней, предок будущих владык мipодержавного Рима, покидая пожарище родной Трои, выносит на плечах своего отца – немощного старца Анхиза. Если перевести эту притчевую миниатюру на нынешний философский язык, то можно было бы сказать следующее.

Человек, живущий в перспективе трансисторического, эсхатологического будущего, несет на себе тяжесть многовековых исторических предпосылок своего существования. Избавиться от них невозможно, как и невозможно миновать поток истории. И единственное, что дано человеку именно как внутренне свободному существу, – достойно пережить свой отрезок истории, достойно пройти со всей тяжестью своего исторического, культурного и социального наследия через свой отрезок исторического потока, через свои испытания временем. Но этим достоинством внутренних ценностей и внешних поступков спасается и оправдывается перед Вечностью не только конкретный исторический человек, но и – вместе с ним и через него – и сама история. Так что если и можно говорить об историческом прогрессе, – разве что как об эстафете человеческого достоинства, соотносимого с Вечностью.

И даже в самой, казалось бы, трагической эсхатологический перспективе эта «трудная работа Господня»[584] – продолжается.

5

Я раб греха. Но силой новой

Вчера весь дух во мне взыграл,

А предо мною куст терновый

В огне горел и не сгорал[585].

К сожалению, далеко не все исследователи творчества Соловьева замечают, что – при всей утопической одержимости философа на протяжении 70-х – 80-х годов и при всей эсхатологической насыщенности его мысли в 90-е годы – его мышлению всегда был присущ момент некоего непреложного реализма.

Действительно, в 70-е гг., в период пика его славянофильских увлечений, в период его экзальтированного «русского оптимизма»[586], юный философ чаял от будущей родины ГУЛАГа нахождения некоей золотой середины между «бесчеловечной божественностью» Востока и «безбожной человечностью» Запада. Середины Богочеловеческой. Разумеется, en grand эти чаяния не оправдались. Но оправдалось нечто иное.

За «русским оптимизмом» Соловьева-семидесятника стояла реальная культурно-историческая проблема.

Труды российской творческой элиты второй половины XIX – первой половины XX столетия – от Толстого и Достоевского до Бердяева и Пастернака – знаменовали (вопреки всем историческим катастрофам!) некий особый неоценимый в общечеловеческом развитии вклад в постижение «феномена человека», чья внутренняя динамика строится на всегда подвижных гранях жизни и смерти, природы и истории, неизбежности и свободы[587]. К этой элите принадлежал и сам Соловьев, так много сделавший для культурного взлета своей Родины и своей эпохи.

Вопиющий утопизм Соловьева-восьмидесятника (30–40 лет для философа – возраст почти что «юношеский») – воистину «гибеллинский» утопизм – был связан с чаянием возможного взаимопонимания «трех сил» тогдашней Европы: российской монархии (не вполне еще избывшей в ту эпоху свой реформаторский потенциал), Католической церкви и передовой интеллигенции. Этот утопизм также самоочевиден для любого критика.

Однако и в этом вопиющем утопизме – при пристальной работе над изучением не только наследия Соловьева, но и всего культурно-исторического контекста его творчества – можно обнаружить, по крайней мере, два жизненных, рациональных, реалистических момента.

Момент первый. Как указывал сам Соловьев, идея целостности христианского послания, идея духовного единства христиан, заложенная в Евангельских текстах и во множестве элементов церковного Предания, не может быть лишь метафизической абстракцией, живущей в головах и кабинетных занятиях ученых-богословов; эта идея нуждается в некотором значимом жизненном осуществлении[588]. И уж если такое чаемое единство едва ли осуществимо в конкретной истории, – то в эсхатологической ее перспективе оно должно стать фактом реальным и непреложным. На чем, собственно, и строится вся философская «драматургия» поздних произведений Соловьева, и прежде всего – «Трех разговоров».

Момент второй, причем, на мой взгляд, в высшей степени актуальный именно для «нашей-с-вами-истории» начала XXI века.

Действительно, утопическая ставка Соловьева на дружественное взаимопонимание и взаимодействие трех непримиренных сил тогдашней Европы – православного санкт-петербургского самодержавия, Католической церкви и европейско-российской интеллигенции – оказалась проигранной.[589] Исторические обстоятельства, по существу, уничтожили и «первую», и отчасти «третью» силу. Что же касается силы «второй», – то и она, вследствие исторических испытаний и тех сознательных внутренних преобразований, которые пережила благодаря трудам Второго Ватиканского Собора (1962–1965) и подвижничеству таких ее деятелей, как «добрый папа» Иоанн XXIII, или «славянский папа» Иоанн-Павел II, или великий богослов Карл Раанер (1904–1984), или же архиепископ Парижский Жан-Мари-Аарон Люстиже (1926–2007), – эта «вторая» сила устояла и обновилась [590]. Но облик ее – при всей ее догматической и институциональной преемственности – существенно изменился…

И, тем не менее, здесь, в этой «клерикальной» соловьевской утопии «свободной теократии» важно разглядеть именно реалистический момент его творчества: нормальная социальная, правовая и духовная жизнь общества невозможна без некоторого минимума пусть нелегкого, но всё же насущного взаимопонимания, без некоторого минимума доброй воли во взаимоотношениях между государственностью, религиозными институтами и гражданским обществом[591].

А что же касается насыщенной соловьевской эсхатологии 90-х годов, – то и в ней нельзя не усмотреть элемент реализма.

Сгустившимся трагическим чувством, сгустившейся исторической печалью мы вынуждены платить за прежние обольщения оптимизма. Да и кроме того, сама история есть история сгустившегося времени, которое не может быть замкнуто в самом себе и не может быть вырвано из контекста Вечности.

Правда, и в утопизме, и в эсхатологизме Соловьева есть нечто общее, что не всегда усваивается исследователями. Он сам неоднократно писал, что его утопии и антиутопии – не иллюстрации к истории будущего, но, скорее, указания на некоторые векторы исторического развития. Не вполне проявленные, но всё же несомненные суждения на сей счет можно обнаружить и в «Теократии», и в «России и Вселенской Церкви», и в «Трех разговорах».

А уж об элементах реализма в визионерской «софийной» мистике Соловьева также нельзя не сказать. Укорененная в тысячелетиях и веках библейской и гностической традиции, мифологема Софии есть некий образ мipa – пусть несовершенного, но всё же объятого живым и священным пламенем коммуникации. Мipa, где Бог проницает нас творческой любовью и мы проницаем друг друга.

…Сейчас модно говорить об эвристической ценности деконструктивного метода.

Ну что ж, коли так, то, на мой взгляд, умение усмотреть в утопических и эсхатологических темах наследия Соловьева непреходящие и жизненные элементы человеческого и – вместе с тем – мистического реализма и представляется мне едва ли не самой насущной из возможных «деконструкций» этого наследия.

Благо, тема Единства – Отчуждения (Падения) – обогащенного опытом и страданием Восстановления и есть та основная тема библейского реализма, коей жива (если еще жива!) европейско-американско-российская духовная, интеллектуальная и культурная традиция. Как, впрочем, и тема ожесточенного, хотя подчас и начинающегося по самым благовидным мотивам, противлением божественным и человеческим смыслам в истории. То есть – тема зла.

6

В незримой глубине сознанья мiрового

Источник истины живет, не заглушен…[592]

Эту шестую, предпоследнюю главку нашего рассуждения начну со следующей констатации, которая едва ли может вызвать возражения.

На всех этапах его творчества Библия, вместе с ее рецепциями в христианском Предании, была источником философского вдохновения Соловьева. В этом смысле, Соловьев – при все своеобразии его исторически и экзистенциально обусловленного мышления – был и остается философом библейской традиции. И, в частности, носителем присущего традициям Ветхого и Нового Заветов притчевого мышления. Причем притчевого мышления, неотъемлемо вошедшего во весь внутренний строй европейской культуры. Мышления, без которого нельзя понять исторический облик не только европейского философствования, не только литургической традиции (Хлеб и Вино!), но и музыки, поэзии, живописи, романистики и новеллистики.

Вот почему представляется важным – хотя бы в самой краткой форме – соотнести всё сказанное мною выше с некоторыми композиционными и содержательными особенностями последнего из больших соловьевских текстов – с «Тремя разговорами».

У этого произведения даже и начало – как бы притчевое: «В саду одной из тех вилл, что, теснясь у подножия Альп, глядятся в лазурную глубину Средиземного моря, сошлись этой весною пятеро русских…»[593].

Сам текст «Трех разговоров» чрезвычайно богат притчевым материалом.

Г-н Z. ссылается на евангельские притчи, притчевой характер носят его рассказы о житии св. Варсонофия и о джентльмене, умершем от вежливости, во многом характер притчи имеет и рассказ Генерала о башибузуках, их зверствах и бесславном конце…

Но для того, чтобы разобраться в притчевых смыслах и притчевой поэтике «Трех разговоров», всё же уточним само понятие притчи (евр.: машал, греч.: parabole, лат: proverbium).

С наибольшей последовательностью ценность и смысл притчевой формы утверждены в Книге притчей Соломоновых Ветхого Завета[594], а в Новом Завете – притчевыми речениями Христа[595].

Повторяю: само понятие притчи с особой силой закрепилось в библейской и всей последующей словесности благодаря прежде всего Книге притчей Соломоновых. Название же еврейского оригинала этой книги – «Мишлей» (от слова «машал» – «притча», данного, однако, во множественном числе и в форме «стяжения», или сочетания существительных – смихут). Само понятие «машал» – многозначно: это и речение, и пословица, и афоризм, и иносказание, и пример, и мастерство, и повелительное слово. Не может не обратить на себя внимание и некоторое сходство корнесловия м-ш-л со славянским глаголом «мыслити, мышлю».

В библейском каноне иудаизма Книга Притчей относится к третьему разделу Библии (ТаНаХа) – к разделу Писаний, Агиографии; в каноне же христианском Притчи принято относить к разряду Учительных книг, или Книг мудрости Ветхого Завета.

Вновь подчеркну: притчевая форма «Трех разговоров» есть как бы относительное «оправдание» трех подходов к истории: консервативного (Генерал), либерал-прогрессистского (Политик), но прежде всего – подхода, видящего историю в ее глубоком эсхатологическом контексте, без которого и сама история как бы «отменяется» (г-н Z. вместе с читаемой им рукописью монаха Пансофия «Краткая повесть об антихристе»)[596]. Эти три подхода оттеняются здравым смыслом Дамы; этим трем подходам противостоит плоский морализм Князя, который, отрицая эсхатологический и библейский контекст истории во имя «просто человеческого», по существу – вольно или невольно – потакает разнузданию безбожных (и посему – бесчеловечных, античеловечных) сил в истории.

Вот почему «Краткая повесть об антихристе», заключающая и проблемно подытоживающая «Три разговора» – не «фотография» будущего, но именно предупредительная притча о мощи сил зла в настоящем и будущем. Притча, обобщающая «ряд основанных на фактических данных соображений вероятности» [597].

Горькая «Повесть об антихристе» тем и горька, что в притчевой, библейски-притчевой форме описывает тему человеческой деградации и падения, человеческой капитуляции перед злом – в контрасте с тем Светом Христовым, который «просвещает всех», «просвещает всякого человека, приходящего в мip»[598].

…Тот, кто знает православные службы Великого поста, помнит, что возглас «Свет Христов просвещает всех!» и благословение молящихся выносимым из алтаря пламенем свечи образует один из кульминационных моментов Литургии Преждеосвященных Даров. Этому возгласу предшествует чтение из Книги притчей Соломоновых; за этим возгласом следует катавасия[599] с исполнением (опять-таки – ветхозаветный, библейский текст) фрагментов из Пс 141(140): «Да исправится[600] молитва моя, яко кадило пред Тобою…».

Воистину, если вспомнить стихи Соловьева, навеянные прологом Иоаннова Евангелия, -

Родился в мipe свет, и свет отвергнут тьмою,

Но светит он во тьме, где грань добра и зла…[601]

Несказа́нный, с трудом уловимый, но для всех и для вся насущный Свет – если проникнуться смыслами соловьевского творчества – и есть, в конечном счете, подлинное и непреложное «оправдание» истории. Со всеми ее свершениями и со всем ее несомненным трагизмом.

7.

Высшую силу в себе сознавая,

Что ж толковать о ребяческих снах?[602]

Подведем итог.

Так что же такое соловьевское «оправдание» истории? «Оправдание», переросшее все его славянофильские и «теократические» утопии и оттененное горечью его поздних эсхатологических предчувствий?

Прежде всего – искание взаимосвязи человечности Бога и божественности человека – взаимосвязи, противостоящей притязаниям земных Ubermensch’ей. Иными словами – искание человека[603] и времени во Христе. Искание Богочеловечества.

Искание, возможное и должное не только и даже не столько в самой истории, сколько в эсхатологическом ее контексте. В Беспредельности Божественной жизни, которую Единый и Триединый Бог «имеет в Самом Себе»[604].

Анри Бергсон: на путях к философской историологии

La philosophie est toute entiere prelimminaire.

A moins que ce ne soint les preliminaries qui soint dejk philosophie.

Vladimir Jankelevitch[605]

Эта статья продолжает цикл моих исследований по проблеме еврейского присутствия в мipoвом философском процессе XIX–XX столетий.

Я уже пытался показать, что самое еврейское присутствие – не отражение «анкетной» детерминанты человеческого мышления, но нечто существенно иное. Речь идет о весьма гибкой и непростой теоретической транспозиции некоторого уникального человеческого опыта мысли, ви́дения, благодарности, страдания. Причем транспозиции в разных и подчас несхожих культурно-истрических средах: европейской, славяно-российской, северо-американской и, наконец, современной израильской (см.: Рашковский, 2009, с. 126–127).

* * *

Одна из базовых философских задач Бергсона – понять не просто отдельные аспекты или срезы истории, но философски понять историю как таковую [606]. Я позволил бы себе определить эту реальность и вместе с тем познавательную задачу на тейярдистский лад: le phenomene historique.

То, что было предложено Бергсоном в его трудах, было чисто философским прочтением истории. Если угодно, ее философской редукцией. Основы же бергсоновского теоретического подхода к истории были высказаны еще на страницах «Творческой эволюции» (1907).

Действительно, согласно Бергсону, весь опыт изучения и естественных, и социогуманитарных наук – опыт постижения трансформативности и природного, и человеческого мipов – так или иначе ведет нас от видимого к невидимому, от хронологического – к логическому, от фактов – к сквозным смыслам, от фактологии – к философствованию. Иное дело, замечает философ, что мысль не вправе сбрасывать со счетов мip фактуальный, а вместе с ним – и не сводимую к философской абстракции живую жизнь (см.: Bergson, 1914, р. 27–42 et passim.).

Так что труды познания, антиномии познания, болевые усилия познания (l’effort doloreux – Bergson, 1914, р. 258) приоткрывают нам – однако всегда лишь в самом общем и условном приближении – и постигающую силу человеческого духа и богатство материального содержания вещей и событий (см.: ibid., р. 226–227).

Однако для того, чтобы совместить концептуальную проникновенность и концептуальное изящество трудов Бергсона со своими потребностями теоретического упорядочения эмпирической истории как последовательности фактов, событий, процессов и смыслов, историки-профессионалы подчас вынуждены были разрабатывать свои особые – тяжелые и громоздкие – дискурсы, в основу которых неизбежно должна была ложиться идея последовательности и взаимного преобразования проходящих по лицу земли несхожих форм духовной и социальной организации жизни людей. Такова нелегкая судьба вольных или невольных, но всегда несхожих продолжателей философских интуиций Бергсона в сфере исторического знания. Напр., Арнольда Джозефа Тойнби в Англии[607], Марка Блока и его последователей-«анналистов» во Франции.

И это притом, что историки вполне отдают себе отчет в том обстоятельстве, что внутренняя духовная длительность (duree), пронизывающая собой и человека, и историю и сама конституируемая ими, – не может быть собрана из фактуальной мозаики, не может обойтись ни без осмысленного философского подхода, ни без непрерывного научно-теоретического поиска. Короче – ни без обращения к философскому прошлому, ни без исканий философского будущего. Недаром же Бергсон писал, что идея большого и текучего временного контекста и человека, и истории требует обращения к качественно новым и, по существу, толком еще не изведанным научным понятиям, выходящим за привычные рамки как теоретической античной «статики», так и «атомарности», характерной для научного мышления Нового времени (см.: ibid., р. 392–399)[608].

Подлинный рывок человеческого сознания от рабствования у статики или у атомарности к духовной динамике связан не с нигилистическим отвержением и не со стремлением перечеркнуть предпосылки наличного мipa («Весь мip насилья мы разрушим до основанья, а затем…»), но со стремлением ввести мысль в контекст открытого развития – бесконечного и доверяющего невыразимым и всегда избегающим окончательных формулировок («Что есть истина?») потребностям духа.

Когда серьезный историк пытается теоретически обобщить всю громаду своих наблюдений и сопоставлений, он так или иначе вынужден обращаться к изящному теоретическому дискурсу Бергсона. В частности, и к той развитой и обоснованной им на страницах его книги «Два источника морали и религии» (1932) идее, что не только историческое время вбирает в себя и трансформирует в себе человеческую личность, но и личность не истребляет в себе прошлое, но вбирает в себя и преобразует в себе историческое время (см.: Bergson, 1988, р. 14–23, 57–59).

Прилагая идеи «Двух источников…» к своим собственным наблюдениям над разрозненными и подчас дискретными процессами всемipной истории, один из философских последователей Бергсона – именно в сфере изучения эмпирической истории – А. Дж. Тойнби (1889–1975) писал, что именно внутренняя жизнь человеческой личности, осуществляемая в людских поступках и коммуникационных связях, и есть то самое. что делает историю именно историей. История, таким образом, предстаёт нашему теоретическому взору как процесс, исполненный человеческих смыслов – т. е. перманентной (с подъемами, срывами, регрессами и вольными или невольными восстановлениями преемственных связей) работой человека над осмыслением мipa, времени и самого себя. Именно это присутствие не только в самой личности, но и в дискретных и всегда недосказанных процессах межличностной коммуникации, – присутствие некоей драгоценной человеческой внутренней «длительности», duree – и делает историю процессом не только рациональным, но и творческим и мистическим (Toynbee, 1947, р. 211–216). Таким образом, базовые человеческие интуиции самопознания, мipопознания, Богопознания могут приобретать в несхожих исторических обстоятельствах сколь угодно несхожие акцентировки, но – по существу – остаются сами собой, так или иначе влияя на состояния конкретных людей, на характер институтов и событий. Эта важнейшая и малодоступная значительной части цеховых историков идея Тойнби имеет глубокие бергсоновские корни (см.: Блауберг, 2003, с. 9).

Таким образом Бергсон ведет нас к мысли, что идеи, с одной стороны, продолжающегося во времени (и конституирующего собою время!) творения, а с другой – трансформативной эволюции суть два взаимно дополняющих и взаимно обогащающих языка не только интуитивного, но отчасти и рационального постижения осмысленного присутствия человека во вселенском времени. То есть истории (см.: Нэтеркотт, 2008, с. 246–247).

Так что речь – не о средневековой «двойственной истине» Веры и Познания, но скорее, о взаимозависимости и о непрерывном взаимном оплодотворении Веры и Познания в процессах постижения истории.

Вводя этот круг идей Бергсона именно в план конкретной историологии, Тойнби настаивает, что научное постижение истории (A Study of History) полагает некое вольное или невольное балансирование на гранях двух, казалось бы, несхожих, но дополняющих друг друга языков постижения времени и человека: история открывается нам и как драма, сюжет которой (plot) включает в себя моменты импровизации, и как подлежащий законосообразностям (regularities) и условному эвристическому моделированию (patterning) процесс.

Этот экскурс в труды британского историка возвращает нас к базовой историологической идее Бергсона: реальность изменчива, но стоящая за ней истина носит неупразднимый и сквозной характер (см.: Нэтеркотт, 2008, с.347, примеч. 40).

Так что конкретные законосообразности, которые – если вспомнить труды Бергсона – могут быть чреваты унизительными для человеческого духа регрессиями к «тотемизму» (Bergson, 1988, р. 105–197), т. е. натурализацией и соответствующим (вплоть до озверения) качественным упадком, не отменяют духовности и свободы в истории. И в этом смысле, постижение истории – не измышление астрологического гороскопа на будущие времена, но, скорее, – непрерывная работа над некоей весьма и весьма условной навигационной картой нашего движения сквозь время-пространство (см.: Toynbee, 1963, р. 22–40).

Вот почему, на мой взгляд, за всей дискурсивной и описательной громоздкостью вдохновленных Бергсоном трудов историков-фактологов, за всей их иллюстративностью и многословием угадывается неотступное для исторической науки стремление сделать многоликость истории открытой и проницаемой для нашего мысленного и духовного взора. Стремление выявить и понять сквозные принципы и тенденции, не упраздняющие, но, скорее, оттеняющие и обосновывающие фактуальное богатство истории (см.: Рашковский, 1976, с. 106–107). Стремление по ту сторону схоластических споров о «познаваемости» или «непознаваемости» истории.

Продолжу разговор о философской историологии Бергсона, вновь обращаясь к трудам его не всегда удачливого британского последователя. Тойнбианские тексты – не просто перегруженное фактографическими иллюстрациями резонерство[609], но именно пусть громоздкая, но всё же существенная для мipoвой мысли теоретическая историология, пытающаяся – на свой риск и страх – объять необъятную историческую фактуру (см.: Ortega у Gasset, 1960). И не случайно же эта вдохновленная Бергсоном фактуально и концептуально перегруженная система Тойнби оказалась в истории исторической науки столь мощным стимулом для исследователей самых различных тематик и направлений. Вплоть до попрекавших британского историка «мистикой» и «идеализмом», но не сумевших пройти мимо богатства его тематизаций ученых из круга «Анналов»[610]. Вспомним в этой связи, сколь сердито и по существу не вполне справедливо полемизировал с Тойнби в своих «Битвах за историю» Люсьен Февр…

Итак, согласно теоретическому стержню идущей именно от Бергсона историологии Тойнби, личность, пытающаяся познать и выразить вечно недосказанный мip-в-себе и себя-в-мipe, есть неотъемлемая характеристика истории людей[611], которая, в свою очередь, оказывается и неотъемлемым элементом всего космо-исторического процесса[612]: от континента к континенту[613], от общества к обществу, от цивилизации к цивилизации, от эпохи к эпохе меняются языки, мыслительные приемы, верования, формы социальности и хозяйствования, художественные стили, подчас даже сам характер людских чувствований, – но вот эта самая, по существу мистическая, интуиция человеческого самообретения[614] в мipe, в Боге и в другом человеке присутствует в той или иной акцентировке и с разной степенью осознанности и интенсивности во всей полноте нашей исторической действительности.

Есть и еще один, на мой взгляд, немаловажный момент взаимной дополнительности между ранними «Анналами» и трудами Тойнби: момент, способный бросить и некоторый ретроспективный свет на наследие Бергсона именно как исторического мыслителя.

Ранние «анналисты», так много сделавшие для развития методологического арсенала исторической науки, при всей своей связи с философскими подходами Бергсона к проблеме исторического времени, всё же во многих отношениях оставались пленниками «антиметафизических» (то бишь антифилософских) установок позитивизма.

В плане историко-методологическом, труды Тойнби, при всей их понятийной перегруженности, выглядят беднее. Однако Тойнби (и как раз благодаря Бергсону и вопреки всем своим апелляциям к старому британскому эмпиризму!) выступил продолжателем великих историологических традиций континентально-европейской философии XIX – начала XX столетия с ее интересом к истории не только как самое себе преодолевающей «хронологической последовательности форм и опытов» (Бродель, 1993, с. 122, 83), но именно как к противоречивому процессу, пронизанному, однако, сквозной проблематикой духовности и свободы. И это притом, что британский историк отнюдь не упускал из виду эко-социальные и политические аспекты истории.

Далее, в отличие от ранних «анналистов», Тойнби обладал огромной востоковедной эрудицией. Вспомним его труды по истории восточного эллинизма, вспомним его суждения по части византийских матриц турецкой истории. Вспомним, что еще в 30-е годы прошлого столетия он обосновал – и как раз на восточном материале – многозначные категории «вестернизации» и «постмодерна»… Так вот, именно обращение к бергсоновским «Двум источникам…» с их утверждением духовной проблематики в родовой истории человечества и помогало Арнольду Дж. Тойнби упорядочивать огромный востоковедный материал. Разумеется, ставший притчей во языцех тойнбианский цивилизационный дискурс выглядит ныне запутанным и догматичным, но он – неотъемлемая и неупразднимая часть историологической традиции Европы (включая и российскую), Америки, Израиля (см.: Рашковский, 2008).

Присутствуя в той или иной мере или акцентировке в самой подвижной текстуре истории[615], эта мистическая, по существу, монотеистическая интуиция единства так или иначе преодолевает фазы склеротизации, ожесточения и декаданса и – худо-бедно – но всё же сообщает истории моменты единства и преемственности. По существу, это утверждение и составляет сердцевину выстроенной на страницах «Двух источников…» учения о диалектике «закрытого общества» и «открытой души».

Силою самоотречения и сострадания, «открытая душа» пророка, поэта, мыслителя, ученого, реформатора – пусть даже отчасти и замутненная упростительными и отчуждающими тенденциями в истории мipoвых религиозных и философских движений – всё же входит в текстуру и содержание истории, исподволь способствуя тенденциям ее восстановления и корректировки. Однако – vice versa – как бы навязчивым фатумом истории оказываются моменты отчуждения творческого порыва (elan) «открытых душ». Отчуждения – если обратиться к нынешнему опыту и нынешней терминологии – в реальных психологических, социокультурных, экологических и экономических условиях жизнедеятельности людей. В реальных, по словам Тойнби, “regularities”. И отсюда – потребность поисков новых (и вместе с тем – вечных) жизненных ориентиров[616] среди тех, кто духовно и социально отчужден – среди (если вспомнить громоздкую терминологическую сетку трудов Тойнби) «внутреннего пролетариата» склеротизирующихся и деградирующих обществ.

* * *

И вновь возвращаемся к философским основаниям трудов Бергсона. При всех ситуативных противоречиях истории, – жесткой и безусловной дихотомии духа и материи, вечности и времени, смысла и факта – нам не дано (см.: Блауберг, 2003, с. 211). В обоснование этой идеи Бергсон вложил весь свой «острый галльский смысл»[617], да еще и помноженный на свой дальний хасидский background. И вот на этом последнем моменте позволю себе кратко остановиться особо.

Бергсон – потомок Шмуэля Збытковера (1756–1801), последнего штадлана Короны Польской, родоначальника семейств Прагеров (основные владения Збытковера располагались именно в Праге – восточном правобережье Варшавы) и Бергсонов (см.: Dia-pozytyw, 2009).

Проблематика «еврейского» Бергсона – еще только в самом начале своей разработки.

Так что обращу внимание на некий столь важный для хасидской традиции каббалистический «след» во всём складе мышления французского философа.

Согласно же каббалистически-хасидской традиции, и наше человеческое существование, и наша динамическая внутренняя жизнь (как раз то, что отчасти совпадает с бергсоновской duree) так или иначе сопричаствует единой и невыразимой божественной Безбрежности (Эйн-Соф), но прежде всего сопричаствует множественности не вполне взаимно конвертируемых, но подчас воспроизводящих друг друга манифестаций (Сфирот) тео-космо-исторической жизни[618]. Манифестаций, которые мы – прямо или косвенно, осознанно или неосознанно – пытаемся взаимно соотнести прежде всего именно в опыте нашей сокровенной внутренней жизни, в нашей duree.

Чтобы как-то более наглядно выразить эту мысль, я бы даже отважился на такие слова: живопись Марка Захаровича Шагала есть некая вольная или невольная художественная транспозиция поставленной нами религиозно-философской проблемы.

Посему я бы переиначил риторический вопрос из «Грозы» А. Н. Островского:

– Отчего люди не летают?

И переиначил бы так:

– Отчего евреи летают?

Если внимательно присмотреться к стилистике и композиции шагаловских полотен, то можно понять, что одни и те же души пролетают различные измерения Богонаполненного, Богонапоённого Бытия. Т. е. пролетают богатство, многообразие и взаимную переплетенность Сфирот. Последние же суть развернутые Всевышним смысловые пространства («речения», «изъявления») Бытия и Вселенной, которые проницает собою открытая и окрыленная человеческая душа (по-бергсоновски – l’âme ouverte).

По человеческому своему естеству, мы прижаты к земле.

Однако – честь и хвала тем, кто получил свыше и сумел развить в себе дар полета по сложнейшим, воистину эйнштейновым смысловым пространствам Бытия, включая и смысловые пространства истории.

А если обобщить нашу проблему более наукообразно, да к тому же и в терминах, более приближенных к Бергсону, то можно было бы сказать так.

Еврейское философствование последних двух столетий объективно приняло на себя обоснование экзистенциально-креативных моментов в общечеловеческом жизненном процессе (Ревич, 2006). Или – опять-таки в категориях Бергсона – в общечеловеческом «жизненном порыве» (elan vital).

…И, наконец, еще одно обстоятельство, касающееся «еврейского» Бергсона.

Бергсон, считавшийся философским олицетворением Франции первой половины прошлого века, Бергсон, не скрывавший своих симпатий к католичеству[619], писал в своем завещании от 8 февраля 1937 г.:

«Я хотел бы остаться с теми, кого назавтра ожидают преследования» (цит. по: Weksler-Waszkinel, 1996, р. 71).

Известно также, что стоявший на пороге смерти философ отверг те привилегии, которые были положены ему как «особо заслуженному еврею» согласно антисемитскому петэновскому “Statut des Juifs” от 3 октября 1940 г. (см. там же, с. 72–73)…

* * *

И вновь вернемся к теоретической историологии Бергсона и к ее сердцевине – к вопросу о статусе «открытой» человеческой души в сложной и противоречивой динамике Бытия, Вселенной и Времени.

Последующая философия и историография подхватывают эту базовую бергсоновскую идею: случайность, произвол, смешение, беспорядок, хаос – понятия небесполезные, эвристически важные, но не абсолютные: не имея самодовлеющей ценности, они помогают отыскивать важнейшие динамические моменты и смыслы, конституирующие собой судьбы Вселенной и человека[620]…

Но остается открытым вопрос, обращенный ко всему «феномену истории» как таковому. Вопрос, неотступный после Освенцима и ГУЛАГа, да и после Чернобыля и иных антропогенных мipoвых катастроф: что же есть зло в истории? Неужто только лишенная всяческих «субстанций» перверсия несоизмеримой с опытом конкретного человека динамики космоисторических судеб? Неужто лишь одна передержка вселенского блага? Или просто – психологическое, а через него и эко-социальное извращение, личное и групповое, процессов человеческой индивидуации (в терминах Тойнби извращение это именуется self-centeredness)? И как пройти нашей мысли между крайностями панглоссовской эйфории и конспирологических бредов?

И не следует ли в этой связи, как советовал нам некогда французский последователь Бергсона Жак Мадоль (1898–1993), глубже присмотреться кантитетике «естественного» и «мистического» (т. е. сверхъестественного)[621]и в человеке, и в обществе, и в познании? И к вырастающей из этой антитетики нашей многозначной свободе (Рашковский, 2005)?

И так ли уж устарели как восходящее к древнееврейской Премудрости (Хохма) библейское понятие греха, так и усеченное применительно к условиям светского общества гегелиано-марксистское понятие отчуждения? – Ведь согласно самому понятию греха, то недоброе и недостойное, хотя подчас и ситуативно неизбежное, что содеяно нами, должно быть внутренне понято и должно стать предметом раскаяния:

Ибо вину мою знаю, и грех мой (хаттáти) всегда предо мною(Пс / Тхилим 51 / 50:5)[622].

Но, во всяком случае – при всех наших вопросах и недоумениях – мы обязаны воздать дань уважения Бергсону именно как замечательному историческому мыслителю. Мыслителю, пытавшемуся обосновать важность столь болезненного, но творческого и требующего волевых усилий противоречия между «естественным» и «сверхъестественным» в человеке и важность связанного с этим противоречием самоотверженного, самопреодолевающего труда коммуникации между людьми – труда, которым, собственно, и строится история (см.: Madaule, 1956).

* * *

А в заключение – еще одна ремарка, и притом чисто историологического свойства.

Всё, чем славна и прекрасна интеллектуальная история еврейского народа, чем славны и прекрасны античность, историческая Европа, а вместе с нею и наша историческая Россия, – философия, высшие проявления религиозного опыта, наука, искусство, правосознание[623], – всё это вышло не из мистики и не из рационализма как таковых, но из коллизии мистики и рационализма, которые – именно в контексте культурной истории еврейства и народов евро-американского ареала – не могут без остатка конвертироваться друг в друга и не могут обойтись друг без друга[624]. Речь – не о гегелевском «диалектическом снятии» (Aufhebung) этой коллизии, но о непрерывно возобновляемом внутреннем диалоге в мышлении, общении и практике людей. Диалоге, непрерывно вбирающем в себя всё новые и новые пласты и «вопросники» жизни.

И, как мне кажется, – именно в этом раскладе Бергсон предстает нам как одна из определяющих фигур интеллектуальной истории прошлого столетия. Включая не только философское, но и историографическое ее наследие.

Литература

Блауберг, 1903 – Блауберг И. И. Анри Бергсон. – М.: Прогресс – Традиция, 2003.

Бродель Ф. Динамика капитализма. – Смоленск: Полиграмма, 1993.

Дюринг, 2009 – Дюринг Э. Критика Бергсоном релятивистской метафизики: ее наследие и актуальность // Логос. М. 2009. № 3 (71).

Нэтеркотт, 2008 – Нэтеркотт Ф. Философская встреча. Бергсон в России (1907–1917) / Пер. и предисл. И. Блауберг. – М.: М. Колеров, 2008.

Рашковский, 1976 – Рашковский Е. Б. Востоковедная проблематика в культурно-исторической концепции А. Дж. Тойнби (опыт критического анализа). – М.: Наука – ГРВЛ, 1976.

Рашковский, 2005 – Рашковский Е. Б. Осознанная свобода. Материалы к истории мысли и культуры XVIII–XX столетий. – М.: Новый хронограф, 20005.

Рашковский, 2008 – Рашковский Е.Б. Религия – цивилизация – революция: к философии истории Шмуэля Ноаха Айзенштадта //Материалы 15 ежегодной международной междисциплинарной конференции по иудаике / Академии, серия. Вып. 23. – М.: Сэфер – Инст. слававянове-дения РАН, 2008.

Рашковский, 2009 – Рашковский Е. Б. Евреи философствуют… К изучению историко-философского процесса (XIX – ХХвв.) // От Библии до постмодерна. Статьи по истории еврейской культуры. – М.: Книжники, 2009.

Рашковский, 2010 – Рашковский Е. Б. Власть, человек и мысль. (Политологические размышления над библейскими текстами) // Мировая экономика и международные отношения. М. 2010. № 4.

Ревич, 2006 – Ревич И. Я. «Жизнь и смерть предложил Я тебе…» – М.: Грифон, 2006.

Bergson, 1914 – Bergson Н. L’evolution creatrice. 15 ed. – P.: Alcan, 1914.

Bergson, 1988 – Bergson H. Les deux sources de la morale et de la religion. 3 ed. – P.: Quadrigue / PUF, 1988.

Bloch, 1952 – Bloch M. Apologie pour l’histoire, ou metier d’historien. – P.: A. Colin, 1952.

Croce, 1948 – Croce B. Filosofia come scienza dello spirito: IV – Teoria e storia della storiografia. 6 ed. riv. – Bari: Gaius, Faterza & Figli, 1948.

Dia-pozytyw, 2009 – Информационный ресурс – Dia-pozytyw: FUDZIE SYFWETKI BIOGRAFIE – www.diapozytyw.pl/pl/site/ludzie/ szmulzbytkower.

Jankelevitch, 2008 – Информационный ресурс: www.google.ru/search?complete= 18hl=ru&Ir=&newwindow= 18q=Jankelevitch…

Ortega у Gasset, 1960 – Ortega у Gasset J. Una interpretacion de la historia universal, en torno a Toynbee. – Md.: Revista de Occidente, 1960.

Madaule, 1956 – Madaule J. Une interpretation biologique et mystique de la histoire // Diogene. P. 1956. # 13.

Toynbee, 1947 – Toynbee A. J. A Study of History. Abridgement of Vol. I–VI by D. Ch. Sommervell. – N.Y. & F.: Oxf. Univ. Press, 1947.

Toynbee, 1963 – Toynbee A. J. Civilization on Trial and The World and the West. – Cleveland a. N.Y.: Meredian Books, 1963.

Weksler-Waszkinel, 1996 – Weksler-Waszkinel R. J., ks. Dlaczego Bergson nie przyjql chrztu? // Wiqz. W-wa. 1996. R. 39. Z. 7 (453).

Дон Бенедетто и иже с ним: Итальянская философская мысль XX столетия глазами российского историка

…Уроков и советов

Они нам не несут,

И от судьбы наветов

Они нас не спасут.

Но силу их мы чуем,

Их слышим благодать,

И меньше мы тоскуем,

И легче нам дышать.

Федор Тютчев

Познавательные парадоксы

Нынешняя российская историография, а с нею и историческая мысль и – шире – историческое сознание, переживает неизбежную, мучительную, но, на мой взгляд, не вполне продуктивную парадигмальную ломку: от догматической теории «формаций» мы решительно и во многих отношениях бездумно перешли к столь же догматически трактуемым «цивилизационным» концептам[625]. Действительно, одна из воистину варварских черт нашей казенной – советской, равно и постсоветской – социогуманитарии связана с тем, что наводящие и условные историологические понятия (прежде «формации», нынче – «цивилизации») мы трактуем как безусловные принципы исторической онтологии, под каковые стремимся подверстать всё богатство культурно-исторической жизни.

Однако, даже в самом первом внимательном приближении к проблематике мipовых цивилизаций мы сталкиваемся, по крайней мере, с тремя познавательными парадоксами.

Парадокс 1. Мip Нового и Новейшего времени есть мip воистину многоцивилизационный или – цивилизационно «многополярный», но в то же самое время – это мip в значительной мере европоцентричный, насквозь пронизанный элементами евро-североамериканского (не побоюсь даже сказать – евро-северноамерикано-российского) социоэкономического, политико-идеологического, научного, технологического, эстетического и отчасти даже правового опыта.

Парадокс 2. Цивилизационная проблематика, цивилизационная парадигматика исторического знания, в конечном счете, имеет не так уж много общего с реальными проблемами зарождения, становления и нынешних обстоятельств истории европейских народов. Истории, весьма глубоко, хотя, разумеется, и недостаточно, изученной и тематизированной. Европеистике тесно и душно в жестких цивилизационных концептах. Последние могут быть небесполезной и подчас даже необходимой частью эвристики европейской истории; они и были таковыми во времена Гизо, Бокля или даже Тойнби; они остаются элементами нынешней пан-европейской политической риторики и прагматики. Но живая проблематика гуманитарного знания, равно требующая и проблемно-концептуальных («номотетических»), и описательных («идиографических») подходов, – а главное, и умения сочетать эти подходы, – перерастает полунаучную догматику.

Парадокс 3. История российская, как тысячелетняя история[626] сочетающего в себе преемственность и постоянные внутренние перемены полиэтнического, поликонфессионального и поликультурного и не вполне гармонизированного на своих огромных пространствах человеческого сообщества, – как бы вопиет против догматических притязаний идеологов-«цивилизационщиков». Да и цивилизационные отношения России со многочисленными и не вполне друг на друга похожими народами Европы и Северной Америки весьма сложны и неоднозначны. Если иные цивилизации мы, российские исследователи, можем обсуждать как особый, в той или иной степени объективированный предмет своих научных занятий, то здесь, по словам серьезного ученого-русиста В.Г. Хороса, мы сталкиваемся с некоей непреложной познавательной трудностью: «Европейская цивилизация глубоко вошла в нас самих» [627].

Европейско-российские коррективы к цивилизационному дискурсу

Как мне кажется, история итальянской философской мысли прошлого столетия, почти что избегшая «цивилизационного» дискурса[628], дает нам особо ценные наводящие идеи для познания духовно-исторической «материи» Европы, в особенности – Европы последних веков: не только пост-наполеоновской, но и пост-тоталитарной. А через Европу – прямо или косвенно – и для познания столь динамичной и, казалось бы, столь неустойчивой духовно-исторической «материи» нашего собственного Отечества.

Лично я не являюсь исследователем истории итальянской мысли. Я лишь непритязательный читатель, подобный гоголевскому персонажу: «прочитавший пять или шесть книг, и потому несколько вольнодумен»[629]. Однако это чтение «пяти или шести книг» и десятка-другого статей на темы итальянской философской историографии – вещь, стимулирующая историческую мысль, да и для души целительная.

И вот в этой самой связи позволю себе (именно вдохновившись трудами итальянских мыслителей) предложить читателю – опять-таки три! – соображения по части цивилизационной «материи» Европы.

Соображение первое. Цивилизация есть всегда предмет междисциплинарного изучения, а иной возможности не дано. И так важно, повинуясь идеям и интуициям итальянских философов, призадуматься о лингвистических предпосылках культурно-исторического лика Европы: об извечной открытости европейских пространств языковым, этнокультурным и духовным потокам из Евразии и Африки; об аналитическом характере господствующих на Европейском континенте индоевропейских языков; о латыни как о языке культурного, научного и юридического формообразования Европы Средних веков и раннего Нового времени; об итальянском языке как о первой лингвистической лаборатории становления религиозной, художественной, экономической, научной и технологической мысли Нового времени; о французском языке как о языке основных европейских культурных конвенций (литературных, эстетических, дипломатических, светских, революционных) на протяжении XVIII – начала XX в.; о выдвинувшемся после Первой мipoвой войны на первый цивилизационный план английском языке с его особой логичностью и технологичностью, с его особым категориальным богатством, но одновременно – и с его особой способностью к слэнговым упрощениям.

Соображение второе. На мой взгляд, едва ли удовлетворительно разработан и даже поставлен столь важный для российской мысли вопрос о славистической составляющей Европейской цивилизации.

Действительно, каков статус Славяно-балканского мipa в Европе: Европа ли он вообще, периферийная ли Европа[630] или одна из необходимых структурных и содержательных составляющих европейского цивилизационного многоединства? – Сам я, как историк-славист по ранней моей научной специализации, склоняюсь к третьему подходу.

Кстати, здесь был бы уместен и вопрос об итальянских влияниях на историю славянских народов – от городов средневековой Адриатики и московского круга великой княгини Софии Палеолог до итальянских марксистских исканий и неореалистического кинематографа XX века…

Соображение третье. Мы не вполне оцениваем важность изучения непрерывно взаимодействующих между собой национальных вкладов в этот сложный, а подчас и дисгармоничный «европейский концерт». Точнее, в интеллектуально-духовный «концерт» Европы. Причем каждый из этих вкладов может быть описан как один из необходимых, хотя и недостаточных «ключей» для осмысления цивилизационного лика Европы. А, может быть, в дальнейшем – для переосмысления всего цивилизационного дискурса, особенно если речь идет об исторических реалиях последних двух-трех веков [631].

Разговор по существу

Так вот, на мой взгляд, одним из таких теоретически насущных «ключей» к осмыслению духовно-исторической динамики Европы является итальянское философское наследие прошлого, XX, столетия. В это наследие входят труды мыслителей друг другу противоречивших, мыслители несхожих мipoвоззрений, несхожих политических и религиозных убеждений. Однако всё это наследие центрировано трудами дона Бенедетто Кроче (1866–1952) и его учением об истории как об истории свободы, т. е. учением об уникальной смысловой соотнесенности человека с самим собой, с другими и с мipoм как о неотъемлемом конструкте исторической реальности в ее событийном ходе и самосознании. В этом смысле, согласно неаполитанскому философу, свобода и есть основная объяснительная категория, основной объяснительный принцип истории[632]. Согласно коренному убеждению Кроче, свобода, как, скажем, поэзия или творчество, не определима извне и не сводима ни к биографиям тех или иных исторических деятелей, ни к психологическим состояниям индивидов и масс, ни к их конкретным социально-историческим обидам. Свобода порождается глубинной историей человеческого духа, сопричаствует ей и в конце концов становится ею. [633]

Два слова о backgrounds дона Бенедетто. Кроче – выходец из аристократической интеллигенции в ту эпоху аграрного, но затронутого необратимыми влияниями буржуазной модернизации Итальянского Юга (Mezzogiorno). Либерально-консервативный оппортунист по своему политическому темпераменту, по темпераменту же философскому он был бесспорным наследником просветительских и романтических идей итальянского Рисорджименто, да к тому же еще обогащенных философскими и научными познаниями и историческим опытом конца XIX – первой половины XX века. Сама философская судьба дона Бенедетто – подтверждение его тезиса о несводимости человеческого духа к «биографическим» предпосылкам.

Всю эту плеяду мыслителей, всех этих иже с ним, – от убитого по тайному приказу Муссолини юного философа Пьеро Гобетти (1901–1926)[634] до недавно ушедшего из жизни Норберто Боббио (1909–2004) – роднит некая и притом в высшей степени европейская, да и небесполезная для нас на Святой Руси идея: подлинная внутренняя солидарность человеческих общностей и свобода достижимы лишь при нами же выстроенных и в нас же самих укорененных культурных гарантиях. «Душить» глубокие социально-революционные движения невозможно, да и едва ли разумно. Но возможно другое: стараться сдерживать их варварские и разрушительные тенденции, в частности, и посредством «охлаждения» развратительных и воспаляющих людские мозги и сердца революционных мифологий[635].

Неотъемлемая часть такого рода трудов – стараться преодолевать заведомую дисгармонию, несоотнесенность наших знаний о несовпадающих и конфликтующих одна с другой областях человеческой реальности. Но такие насущные труды по соотнесению несхожих и внутренне конфликтующих гуманитарных знаний – труды очень тонкие, ибо всякое философское (оно же во многих отношениях и историографическое) творчество есть не «методология», не «систематика», но прежде всего поиски смыслов и сути[636].

Все эти мыслители едины в том, что никакого свободного и достойного общежития нельзя построить на культурном нигилизме, на глумлении над духовным наследием или эстетическим наследием (для итальянцев этот момент особо существен) тех или иных народов, равно как и собственного народа. Каждый из этих мыслителей – отталкиваясь от своих собственных философских посылок, от трудностей своего собственного опыта веры или неверия, – каждый на свой лад приходит к идее, что Европа так или иначе выстрадала христианский образ человека. Соображения такого рода можно найти в трудах Кроче[637], Гобетти[638], в философской историографии Николо Аббаньяно (1901–1990)[639], не говоря уже о трудах мыслителей католического направления.

Но удивительно и то, что аналогичные соображения можно отыскать и в «Тюремных тетрадях» Антонио Грамши, кстати сказать, испытавшего сильнейшие влияния католической духовности в детстве и отрочестве, а в юности – влияние крочеанства. Индивидуация и свобода трактуются этим итальянским марксистом как неотъемлемые моменты совокупной человеческой природы[640]. Не случайно же Грамши, во мраке заточенья фашистской тюрьмы, предсказывал «угасание» фатализма и механицизма в лоне марксистской традиции, верность которой сохранил до конца своих дней [641].

Все эти мыслители едины и еще в одной, чрезвычайно важной с точки зрения познания Европы, а также с точки зрения познания российской и универсальной истории идее. Чуждые палеомарксистской или тоталитаристской ненависти к рыночной проблематике, они, тем не менее, едины в том воззрении, что свобода в современном обществе коренится не только и даже не столько в рынке, сколько в труде. Обладатели материальных и финансовых благ, объективно заинтересованные в развитии рыночных структур, всё же – ради приобщения к власти – могут легко предавать ценности права, достоинства и свободы, что, кстати сказать, было во всеуслышание удостоверено итальянской историей первой половины прошлого века[642]. Но в ценностях права, достоинства и свободы более всего заинтересованы те, по существу, малоимущие, для которых не власть, но мысль, мастерство и неподневольное общение – непременные условия каждодневного существования и осмысленного пребывания в мipe. Причем касается это не только профессиональных «высоколобых», но и креативной части рабочего класса, клерков, фермерства, третичного сектора… Они – «либералы» не по деньгам, но по внутреннему духовному складу. Проще говоря – «либералы» не по кошельку, а по душе. Как пишет Аббаньяно, сам процесс служения мысли, в конечном счете, присуждает к свободе и, стало быть, к вольной или невольной защите тех институтов, которые призваны ее – свободу – защищать[643].

И правы были в этом смысле Пьеро Гобетти и Карло Росселли: без уважения к либеральным принципам политической организации все разговоры о «свободе», «справедливости», «трудящихся» да «пролетариате» рискуют обернуться лишь тоталитаристской фикцией[644]. О чем, собственно, и свидетельствовал европейский и российский опыт первой половины прошлого века.

Другое дело, что в нынешних пост-модернистских условиях сложились такие системы производства и управления, которые обрекают значительную часть населения оставаться в статусе тупеющей и более или менее сытой, одетой-обутой и приобщенной к дарам поп-культуры (этого пролеткульта, или, если угодно, люмпенпролеткульта сегодняшних времен) полупраздной массы.

Но это – уже в своем роде – некий негативный венец коллективизма, ибо именно в массовой психологии, в психологии омассовленного и податливого на любой экстремистский сигнал «народонаселения», подлинный дар Небес человеку – мышление (pensiero), обедняясь, преобразуется в клише, в полумыслительные, полуобразные и эмоционально перегруженные представления (immagine)[645].

Однако, если концентрация масс духовного люмпен-пролетариата (масс, если вспомнить терминологию господина-товарища Проханова, «духовной оппозиции») – еще не последнее слово цивилизационного развития Европы, то в таком случае торопиться на отпевание европейского культурно-исторического наследия, равно как и наследия российского, – дело несколько преждевременное.

Но что важно: в своих подходах ко многозначным процессам трансформации либеральной культуры мыслители Италии прошлого века поставили одну крайне важную для нынешней России – страны отчасти сорвавшейся модернизации и безусловно победившего постмодерна – проблему, которую я формулирую отчасти благодаря публикациям А.С. Кустарева [646].

Уже в 20-е гг. прошлого века Италия столкнулась с недостаточностью, можно даже сказать, с частичной исчерпанностью того демократического дискурса, который строился на идеях преодоления традиционного прошлого и построения самодовлеющего, этнически однородного национально-либерального государства. В итальянских условиях именно таков и был определяющий дискурс Рисорджименто.

Но упадок тех или иных дискурсивных форм не означает исчерпания самой проблематики современного свободного (по-итальянски – libero, liberale) общежития. И вот, итальянские мыслители – каждый на свой лад – открыли для себя и попытались сформулировать важнейшую макроисторическую проблему: сердцевина общественной свободы – не национал-либеральный этатизм, но глубокая внутренняя культура человеческого общежития. Иными словами – та мера тонкости и упорядоченности человеческих отношений, когда люди становятся способными понимать себя и друг друга и воплощать это понимание в навыках и институтах социальной жизни.

Утопия? – Но не только. Скорее, непреложный жизненный вектор.

Конкретизацией этой проблемы мы займемся в нашей следующей и заключительной главке.

Востоковедные, славистические и многие другие сюжеты

Востоковедами и славистами Италию XX века Бог, что называется, не обидел.

Можно было бы сказать еще категоричнее: один из монументальных трудов мipoвой историографии XX столетия – двухтомник Франко Вентури «Русское народничество»[647], опираясь на огромную источниковедческую базу, описал одну из важнейших социолькультурных предпосылок политической истории народов Восточной Европы и внезападных ареалов позапрошлого и прошлого веков: сочетание вековых крестьянских чаяний уравнения и покровительства с активизмом маргингализированных слоев интеллигенции [648].

Однако, в отличие от мыслителей континентальной Европы и Англосаксонского мipa (не говоря уж об их коллегах из Латинской Америки и Востока) интерес итальянских мыслителей к сравнительно-историческим и цивилизационным исследованиям был не особо велик. Почему так?

Скорее всего потому, что межкультурные и межцивилизационные сюжеты исстари входили в самое материю итальянской культуры. Процесс ее осознанного становления происходил на фоне взаимодействия римского наследия с элементами раннеевропейского варварства, византизма и ориентализма[649]; вклад ренессансной итальянской научной мысли и навигационных технологий в генезис Великих географический открытий и, следовательно, в процессы выхода Европы из статуса малого евразийского аппендикса был особо значителен[650]; Апеннинский полуостров всегда был лакомым куском для европейских держав, но не было худа без добра: несходство культурных обликов и военно-политических стратегий европейских соседей оказывалось неотъемлемой частью научной, философской и художественной рефлексии итальянцев; наконец, региональная раздробленность[651], пестрота социально-экономических укладов и политических субкультур самой Италии давали пищу не только для разного рода сопоставлений, но и для поисков сквозных смыслов самой национальной, а через нее – и общечеловеческой реальности. Великая фреска Рафаэля – «Афинская школа» – не была ли она памятником осознания этого противоречивого смыслового единства Бытия религиозно-философским и художественным гением Италии? И вся культура итальянского Рисорджименто и последующего периода свидетельствовала об этих поисках: литература, философия, даже оперная драматургия, не говоря уже о музыке [652]…

Так что для итальянской культуры особо важны были не «жизненные циклы» конкретных человеческих общностей, но осмысленные (о-смы-сленные!) эстафеты жизни национальной и общечеловеческой.

В этой связи было бы небесполезно вспомнить впервые опубликованную по-английски в разгар Второй мipoвой войны ядовитую полемику Кроче против шпенглерианства, внесшего немалый вклад в национал-социалистическое перерождение (или, точнее, вырождение) германской культуры первой половины прошлого века.

Итак, согласно Кроче, идея непреложных «жизненных циклов» цивилизаций, столь существенная для германской философской традиции, связана с сугубо натуралистическим (если не сказать – материалистическим) и романтическим культом молодости и обращена против «дряхлеющих» рас, в том числе и против «латинской расы», которая, – по крайней мере, в лице самого дона Бенедетто – вовсе не собирается интеллектуально и духовно «дряхлеть»[653].

Ныне, из XXI века, остается только удивляться остроте философско-исторического зрения неаполитанского мыслителя: многие человеческие «расы», приговоренные в германских ученых и административных кабинетах к вытеснению из истории или даже к физическому изничтожению, продолжают демонстрировать редкую жизненность и творческую историческую адаптивность…

Кстати сказать, Кроче всегда настаивал, что при всей их важности для человеческого духа, теоретические абстракции не могут и не в праве подменять собою ни Бытие, ни дух, ни историю: их призвание и удел в человеческом сознании – обозначать и осмысливать, а не замещать реальность. А уж абстракции псевдотеоретические, идеологические, нацеленные именно на замещение реальности, могут быть особо опасны и вредоносны[654].

Вот почему столь важен разговор о том, как трактовали философы Италии проблематику сквозных исторических смыслов и прежде всего – проблематику свободы, в которой они усматривали (об этом писалось выше) один из стержневых моментов человеческой истории.

* * *

Согласно Кроче, развитие человеческого духа в истории во многом определяется процессом взаимодействия трех духовно-исторических стадий, или, точнее, духовно-исторических состояний. Причем стадии эти даются не в жесткой хронологической, но, скорее, в смысловой последовательности и далеко не в чистом виде. Их вычленение в истории – условный акт теоретической абстракции, акт исторической эвристики. Но без таковой эвристики всё наше историческое понимание, весь наш исторический «праксис» обречены на слепоту. Кроче дает этим условным теоретическим стадиям следующие имена: «сервильность» (servilismo) – «декларативная освободительность» (liberismo) – «либерализм».

На первый взгляд, здесь нетрудно обнаружить зависимость от тройственной схемы духовно-исторических стадий, обоснованной Гегелем на страницах «Феноменологии духа»: «неопосредованность» (Unmittelbarkeit), т. е. состояние погруженности человеческой личности в некоторую духовную уравнительность традиционно-патерналистского коллектива [655], – «образование», «образованность» (Bildung), т. е. состояние выстроенного на рациональных силлогизмах революционно-лозунгового протеста против «неопосредованности» и связанной с ней человеческой обделенности и обезлички, – чаемая, диалектически-синтезная стадия собирания личности и народа на основе внутренней, непринужденной солидарности и правоогражденной свободы[656].

Умудренный горьким опытом народных разочарований в либеральной монархии единой Италии, не говоря уже о войнах и массовых движениях первой половины XX века и их криминальном перерождениии, дон Бенедетто как бы воспроизводит эту гегелевскую триаду, но – с рядом существенных уточнений.

«Сервильное», т. е. авторитарное общество традиционного прошлого (т. е., по существу, рабского или полурабского состояния людей) может легко воспроизводиться на новых социальных и технологических основаниях, причем воспроизводиться не без посредства и не без участия декларативно-освободительных движений и декларативно-освободительных идеологий, недопонимающих то обстоятельство, что свобода коренится не только и даже не столько в массовых чаяниях и властных решениях, сколько в глубоких и внутренних процессах переживания и осмысления человеком своего мipa и самого себя[657].

Так что «либеризм» – стадия временная и нестойкая, зачастую предваряющая «сервильное» перерождение чаяний свободы. Воистину, если свет, который в тебе, – тьма, то какова же тьма?[658] Подлинными историческими антагонистами – на десятилетия и века человеческой истории – могут выступать лишь «сервилизм» и «либерализм», которые, по самому существу крочеанских текстов, в конечном счете выступают понятийными псевдонимами рабства и свободы[659].

Эти рассуждения увидели свет в фашистской Италии, в подцензурном издании 1931 г.[660] А вот Карло Росселли, находясь в антифашистской эмиграции, мог позволить себе более откровенное истолкование этого круга идей неаполитанского философа. Согласно Росселли, один из печальных моментов становления фашизма в Италии связан с тем, что последнему удалось срастить две параллельные освободительные риторики – две риторики «либеризма», сложившегося в период Рисорджименто и ранних стадий государственного строительства воссоединенной Италии: риторику социально-революционного освобождения[661] и риторику освобождения национального; обе риторики, да еще помноженные на цезаристские и патерналистские чаяния полутрадиционного («сервильного», если вспомнить труды Кроче!) общества, и обеспечили идейный генезис фашизма[662].

Воистину, «либеризм» несет на себе печать «сервильности» и сам готовит себе погружение в ее новые и подчас особо жестокие формы, о чем – устами одного из бесноватых своих персонажей – предупреждал еще Достоевский: «Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом. Прибавлю, однако ж, что, кроме моего разрешения общественной формулы, не может быть никакого» [663].

Но что интересно: на взгляд дона Бенедетто, фашизм, оседлавший страну, оказался объективным отречением именно от национальных традиций итальянской культуры. Ибо, по мысли Кроче, глубокого историка итальянской мысли, искусства и словесности, – для итальянской культуры оказалась в корне неприемлемой столь важная для фашизма идея завороженности безличной судьбой – идея amoris fati. Т. е. идея безусловной самоотдачи человека безличным императивам и импульсам судьбы: самоотдачи, не проверенной собственным рассудком, разумением и совестью[664]. Самоотдачи, ведущей во тьму нового «сервилизма». Ведь на такой резиньяции перед силою безличного во многом построены философские дискурсы и Ницше, и Шпенглера, и Хайдеггера.

Так что поставленный итальянскими мыслителями вопрос о таящимися под взвинченными страстями этнического национализма антинациональности, о дурной «интернациональности» фашизма – вопрос универсальный и к нашей отечественной истории имеющий отношение самое существенное. Равно как и вопрос о несводимости человеческой души и культуры к тому, что Шигалев из «Бесов» назвал «общественной формулой».

Во многом именно благодаря заботам неаполитанского философа стремление уберечь национально-креативное и вселенски-креативное (кафолически-креативное!) в личности и культуре от порабощения «общественной формулой», уберечь от «правой» или «левой» дегенерации к «сервилизму» во многом составило доминанту итальянской философской культуры XX столетия.

Как писал во многом вольно или невольно отталкивавшийся от идей Кроче Николо Аббаньяно, история, понимаемая как история взаимного поедания и насилия, не несет в себе никакого глубокого человеческого содержания. И, следовательно, никакой внутренней универсализации.

Это – как бы история навыворот. О «всеобщности» истории – включая прежде всего историю мысли, веры, культуры, отчасти и историю институтов, можно говорить лишь тогда, когда в ней усматриваются некая осмысленность, некая ценностная преемственность и некоторое бережение этой преемственности.

…Такой взгляд легко обвинить в профессорском прекраснодушии и во всяческих иных смертных грехах.

Только вот, думается, не так уж наивны были дон Бенедетто и иже с ним. Не даром же были они не только философами и эстетиками, но и государственными деятелями, активными политиками, политологами. И речь в их трудах шла вовсе не о забвении «силовых» факторов истории. Речь, скорее, о другом: о попытке понять некоторые иерархические отношения среди определяющих факторов и структур истории. А также – об умении мыслить мip не только сиюминутными временными отрезками, но и десятилетиями и веками…

Что же касается почти что повсеместно возобладавших на исходе XX столетия нигилистических трактовок истории Европы и попыток отыскать в истории иных цивилизаций – в обход их глубинно-духовного опыта – скороспелую рецептуру национальных, классовых, сексуальных и иных «освобождений» – то, по мысли Аббаньяно, всё это чревато лишь очередными пароксизмами насилия и порабощения. Эти пароксизмы в нынешнем мipe повсеместны, не исключая маргинально-экстремистских и части верхушечно-бюрократических сообществ на самом Западе[665]…

Как востоковед и славист, я могу лишь подписаться под этими соображениями Аббаньяно, однако – с двумя уточнениями, впрочем, едва ли нарушающими общий склад мысли итальянского философа.

Уточнение первое. Традиции «сервилистского» перерождения свободы могут исходить не только из маргинально-экстремистских или верхушечных групп, но и из недр того «серого» общественного и бюрократического центризма, из недр того «серого» большинства, для коего помыслы (чаще всего иллюзорные) о власти, благосостоянии и «стабильности» выглядят самоцелью.

Уточнение второе. Многовековые духовные и эстетические наработки народов восточных и славянских ареалов, включая и Россию, – если к этим наработкам обращаются не в видах деляческих и властных, но ради поисков их креативно-человеческого содержания, – наряду с наследием Запада, также являются неотъемлемой частью всегда ускользающей от поверхностного взора, но всегда непреложной и насущной общечеловеческой проблематики свободы.

Философия науки, науковедение и мiр культуры

– Да, сопрягать надо, пора сопрягать…

Л. Н. Толстой. «Война и мир», т. 3, ч. 3, гл. IX

Этот разговор о науковедении (и прежде всего – о философско-научном его преломлении) как об особой и остро-современной области знания, без которой трудно понять судьбы нынешнего человека, его истории и культуры, я хотел бы связать с двумя посмертными изданиями трудов выдающегося русского философа Михаила Александровича Розова (1930–2011), подготовленными к печати его супругой – профессором Наталией Ивановной Кузнецовой.

Первая книга – «Объект исследования – наука» – представляет собой как бы занимательную, отчасти даже полушутливую энциклопедию науковедческого знания. Она была написана Михаилом Александровичем и Наталией Ивановной совместно с математиком, философом и теологом Юлием Анатольевичем Шрейдером (1927–1998) еще в 80-е годы прошлого века, но не смогла увидеть свет вследствие идеологических условий того времени [Кузнецова 2012, 9-24].

Вторая книга – «Философия науки в новом видении» – включает в себя, во-первых, тексты опубликованных статей Михаила Александровича (2009–2012 гг.), а во-вторых – его незавершенную монографию «Сократ XX века (Г. П. Щедровицкий. Проблемы и идеи)» [Розов 2012]. Монография эта представляет собой не только и даже не столько изложение содержания мысли и трудов Георгия Петровича ГЦедровицкого (1929–1994), сколько критическое собеседование с его наследием – собеседование ради вящего расширения горизонтов мысли и науки, ради вящего содержательного обогащения наших знаний о мipe, о мысли, о самих себе.

Труды М. А. Розова – это труды мыслителя-гуманитария, глубоко знавшего и области наук физико-математического и био-медицинского круга. Природа же последующего моего диалога с наследием Михаила Александровича – особая. С юности я интересовался науковедческим подходом прежде всего к области наук социо-гуманитарных и всегда исходил из той презумпции, что без специфических социо-гуманитарных познаний – познаний о человеке, его интеллектуальном, социальном и культурном опыте – мip Большой Науки несовершенен и неполон[666]. Правда, и Михаил Александрович отстаивает то же самую идею, хотя и в существенно иных акцентировках, связанных с особенностями его интеллектуальной судьбы, с его особым интересом к мipy точных и естественных наук, к мipy науки-Science.

Как и всякий большой философ, Розов оставил нам не застывшие схемы, но свою текущую, исполненную живых и непрерывных находок мысль. И это обстоятельство подталкивает меня не столько к реферативному изложению идей философа (хотя Михаил Александрович достоин и такого рода трудов), сколько к непрерывному и подчас нелегкому аналитическому собеседованию. Но это – в духе его же собственной науковедческой и философской методологии, смысл которой – в попытках мыслителя-гуманитария понять научную деятельность как область всечеловеческого культурного творчества, как сложную и противоречивую область созидания человеческой Вселенной [Розов 2012, 258–260; Кузнецова 2012, 419–462].

Науковедение как самопознание Науки

В Англо-саксонском мipe категория “Science of Science” (позднее – “Studies of Science”) прочно утвердилась лишь во второй половине XX столетия и означало прежде всего именно область Science, т. е. точных и естественных наук.

Но несколько иной была судьба понятия науковедения в ареале Славяно-российском. Понятие науковедения впервые было введено и обосновано в 1926 г. русским ученым Иваном Адамовичем Боричевским (1892–1941) [Боричевский 1926] [667]; а в 1928 г. при Польском институте поощрения наук был создан специализированный Науковедческий кружок (Kolo naukoznawcze); а в 1935 г. появилась статья Марии и Станислава Оссовских с попыткой систематизации науковедческой дисциплины [Хюбнер 2001]. Так что на переломе 20-х – 30-х годов прошлого столетия на восточных окраинах Европы была намечена целая программа изучения Науки как большого культурно-исторического феномена, объемлющего собой и область идей, и эволюционирующие во времени формы организации человеческой деятельности, и внутренний опыт и судьбы создателей научного знания. А уж дальше пошли репрессии, война, полоса послевоенных репрессий…

Признание и настоящее развитие предмета науковедения началось в нашей стране лишь с 60-х гг. прошлого века. Когда – вследствие изменения социального состава населения и вследствие усложнившихся нужд индустрии, обороны и даже самой культуры – стала очевидной невозможность трактовать феномен Науки и научную деятельность в унизительных истматовских категориях «надстройки» и «прослойки»[668].

Если говорить о процессах воссоздания науковедческого знания в России, то здесь следует отметить выдающуюся роль философа, математика и науковеда Василия Васильевича Налимова (1910–1997). В. В. Налимов уделял особое внимание осмыслению Науки именно как феномена человеческого, глубоко связанного с культурным опытом народов и поколений. Именно Василий Васильевич наиболее отчетливо отстаивал в своих трудах смысл и предназначение науковедения как самосознания Науки во всей сложности ее идейных, культурно-исторических, социо-экономи-ческих и человеческих связей.

Заслуги отечественных ученых в области логики и методологии науки признаны и в России, и в мipe. Но это – проблематика особого исследования.

Однако советское (по большей части, российское и украинское) науковедение, именно как науковедение последней трети XX века, если не считать трудов Михаила Константиновича Петрова (1923–1987), более всего сосредоточивалось на управленческих и организационных проблемах науки. Отдельным руслом шли в позднесоветские годы исследования, посвященные истории научного знания: не только истории конкретных наук, но именно истории феномена Науки как такового. Здесь следует выделить прежде всего труды Пиамы Павловны Гайденко.

Однако – в ходе усложнения и кризисных явлений в нашей общественной и культурной жизни – встал вопрос о потребности нового языка, нового круга категорий для понимания и развития феномена Науки. И особо важным стимулом для осознания этой потребности оказались труды целого ряда западных философов науки – таких, как Александр Койре, Гастон Башляр, Карл Раймунд Поппер, Дерек де Солла Прайс, Томас С. Кун, Имре Лакатос (правильнее – Лакатош), Илья Пригожин и др. [669]

Как мне представляется, ответом именно на эту культурно-историческую потребность и явились науковедческие искания М. А. Розова и его коллег. Нужно было решать науковедческую проблематику в большой проблемной связке: мысль – институты – культура – общество – люди. И чтобы лучше разобраться в идеях Михаила Александровича и довести их до читателя, я отчасти вынужден буду говорить о них собственными словами, в собственных категориях.

В «космосе истории»[670]

Что такое жизнь, природа, общество, экономика, история, культура? И что такое, в конце концов, Наука? – Все эти реальности не даны нам в непосредственном опыте, а если и даны, то лишь крайне ограниченно и фрагментарно. И, тем не менее, наше сознание устроено так, что мы вынуждены собирать содержание частных явлений в некоторых обобщающих понятиях. В собирании и обосновании этих понятий и заключается основа нашего мыслительного труда. Философ, ученый, теолог, поэт – каждый из них на свой лад – наполняет эти понятия некоторым идеальным содержанием. Все эти понятия так или иначе означают работу мысли над собой и встречу мысли с окружающей ее реальностью. Точнее даже – с идеальной проекцией реальности.

А само это видение реальности – не застылое, не статичное. Ибо, как показывают труды Розова, человек видит природу, и самого себя, и собственную мысль, живя и осознавая себя в меняющихся потоках времен, в «космосе истории» [Кузнецова 2012, 113; 150–155]. От времен первобытных мифологий тянется стремление человека к пониманию и упорядочению мipa в своем сознании, в своей деятельности, в социальной организации. Так или иначе (здесь Розов обращается к трудам А. Ф. Лосева по античной мифологии), уже в древнем человеке проявляется то же самое стремление, которое лежит в основе научных поисков и исследований – стремление «свести неизвестное к известному» [Кузнецова 2012, 151], выразить неизвестное в образе и слове. В течение многих тысячелетий процесс воздействия человека на природу, на общество, на культуру осуществляется человеком через самого себя, через свой мыслительный и духовный мip, оформляемый в образах, знаках, символах [Кузнецова 2012, 154–185]. И, стало быть, оформляемый через мip культуры. И особое предназначение науки – в умении перевести этот мip наших непосредственных наблюдений, переживаний, обобщений на теоретически обработанный язык чисел, символов, категорий [Розов 2012, 290–293].

И что очень важно для понимания феномена Науки: Наука предполагает не только знание о предметах, но и – подобно философии – знание о самом знании, о его горизонтах и пределах. Не случайно Розов неоднократно определяет науку как «систему с рефлексией» [Розов 2012, 234]; рефлексия же предполагает не только знание о самом знании, но и некоторое знание о нашем незнании, некоторое, если вспомнить Николая Кузанского, есть мудрое, или, точнее, ученое неведение (docta ignorantia). Ибо каждый акт познания есть акт порождения новых вопросов, требующий новых ответов. А сам теоретический интерес к непознанному придает нашему знанию не только упорядоченность и строгость, но и исподволь намечает пути дальнейших исканий [Розов 2012, 99-101].

Таким образом, Наука – именно как «система с рефлексией» – не только порождается окружающей ее социальностью и культурой, но и творит социальность и культуру. А через них продолжает творить и самое себя, творить собственную историю. Творить через постановку новых вопросов и перед собой, и перед человеческим сознанием, и перед обществом.

Развитая письменность, книгопечатание, электронные технологии – не только исторические производные научных интуиций и научных познаний, но и то, что исторически определяет облик самой науки [Розов 2012, 120]. Наука как бы собирает историю и культуру в самой себе, однако собирает их не в механической сумме идей и явлений прошлого: в каждую эпоху она собирает эти идеи и явления в теоретически преобразованном, переосмысленном виде. Это динамическое переосмысление вбирает в себя не только опыт Большой истории, но и актуальный опыт и запросы наших знаний [Розов 2012, 212–214].

Так что Наука, сосредоточенная на рациональном, выраженном в теоретических символах и понятиях, объяснении и осмыслении мipa, – Наука с ее особыми познаниями, формами организации и складами человеческих характеров, – не равна себе.

Будучи весьма консервативной в своих традициях, в своей исторической памяти, в способах передачи своего опыта из поколения в поколение, она имеет свойство осознанно выходить, или даже вырываться за пределы привычных форм своего опыта; она всегда так или иначе готова к «нештатным ситуациям» в познании и в самой истории; готова к тем теоретическим сдвигам, которые диктуются изменениями и в социальности, и в экономике, и в технологиях, и в культуре, и в самой научной мысли [Розов 2012, 217–251; 274; 309–311]. Можно вспомнить в этой связи те интеллектуальные (а вслед за ними – и социальные) сдвиги последних столетий, которые были спровоцированы ньютоновой космологией, открытием неэвклидовой геометрии, естественно-научным и историческим эволюционизмом, теорией относительности, открытиями в области ядерной физики и – уже на глазах последних поколений – электроникой и компьютерным моделированием… А «нештатные ситуации», когда ломаются схемы и догмы «нормальной науки» (выражение Т. С. Куна), провоцируют новые напоры теоретических исканий, новые открытия, новые формы взаимодействия Науки и общества, новые преобразования – вплоть до крутых ломок – в самом обществе.

Большая Наука и историческая наука

Итак, за Наукой (в том виде, в каком существует она сегодня) – века и века исторического, культурного и социального опыта человечества, включая и опыт языка, трудовых навыков, философствования, верований и искусства, т. е. всего того, что образует основу внутренней жизни человека и его общения с другими людьми [Кузнецова 2012, 119–120].

В течение многих десятилетий были о остается открытым вопрос: когда начиналась та рациональная и теоретизированная Наука, которая, по существу, и является Наукой в современном понимании этого слова? – И разные исследователи отвечают на этот вопрос по-разному.

Одни связывают истоки современной науки с философским и научным опытом древних греков (первоначально – эллинские «мудрецы» и софисты, за ними – Сократ, Платон, Аристотель, а уж за ними – Гиппократ, Птолемей, Эвклид), т. е. с эпохой, когда человеческая мысль открыла собственное своеобразие и стала пытаться постигать и анализировать самое себя. Когда она стала ставить вопросы об общей, сквозной проблематике и Бытия, и Мышления.

Другие связывают эти истоки с эпохами христианской патристики и схоластики, когда, во-первых, был поставлен вопрос о специфике человеческого субъекта мышления, во-вторых, был сознательно отточен логический аппарат мышления, а, в-третьих, были отточены методы теоретической дискуссии (кстати сказать, во многом опиравшиеся на разработанные в римском праве формы состязательного судебного процесса)[671].

Третьи связывают начало современной науки с тем интеллектуальным переворотом во всемipной истории XVI–XVIII столетий, который ознаменован целой вереницей научных и философских открытий: начиная гелиоцентрической системой Николая Коперника и кончая критической философией Иммануила Канта и первыми опытами с электричеством.

И дело здесь на только в утверждении непреложной связи научного мышления и научного эксперимента с постоянной работой мысли над собой (вспомним декартовское: «Мыслю, следовательно, я есмь»[672]), и не только в беспрецедентном тематическом обогащении наших познаний, но и в становлении разветвленной институциональной основы научной деятельности. Это время освобождения университетского дела от клерикального диктата, время бурного становления научных обществ и академий, публичных библиотек и лекториев, архивов и музеев, издательского и журнального дела, лабораторий, клиник, мастерских и ботанических садов. Консолидация тогдашних европейских государств и валют, становление национальных рынков – всё это приводило к отмене внутренних таможен и к развитию системы дорожных служб и почтовых связей и – благодаря этому – к интенсификации интернационального научного общения, включая и книгообмен[673]. Кстати сказать, благодаря Петровским преобразованиям первой четверти XVIII столетия к этому процессу интернационального научного общения, к процессу становления европейской цивилизации знаний подключилась и Россия [Кузнецова 1997; Рашковский 2012], подсказав и прочертив тем самым многие дальнейшие пути последующей истории внезападного, внеевропейского человечества [Рашковский 1990].

Далее, четвертая категория исследователей связывает истоки современной науки с тем интеллектуальным переворотом начала прошлого столетия, который связан с «физическим идеализмом», с теорией относительности и квантовой теорией. Исследователи обосновывают свою позицию тем обстоятельством, что именно в этот период наука наконец-то нашла не только подлинную свою проблематику, но и адекватный этой проблематике теоретический язык.

И, наконец, есть и пятая группа исследователей, которая настаивает, что благодаря электронике и соответствующим информационным технологиям Наука, наконец, обрела адекватную себе не только чисто технологическую и коммуникативную, но и интеллектуальную основу.

Кто же из этих пяти групп исследователей прав? – М. А. Розов и его коллеги склоняются к мысли, что каждая из этих групп права по-своему, и все вместе, во взаимной дополнительности своих воззрений, они выстраивают объемный, многозначный и диалектичный образ не только истории Науки, но и обобщенный образ научной деятельности и научной мысли в ее не просто историческом, но и в остро-современном измерениях. И шире – выстраивают образ современной культуры, которую мы могли бы определить как во многих отношениях наукоцентрическую.

Действительно, Наука сохраняет преемственность сквозь века. Но время от времени круто меняется сам язык Науки. Так было, напр., в начале прошлого века, когда язык классической физики, сохранивший свою преемственность во множестве областей познания естества, обнаружил свою неприменимость к задачам физики атомного ядра и элементарных частиц; так произошло во второй половине прошлого века, когда язык старой историографии, язык безличной и надындивидуальной «истории-процесса», был отчасти поставлен под вопрос той «историографической революцией», инициатором которой выступила парижская школа «Анналов» [Могильницкий 2008].

И в этом смысле – М. А. Розов и его коллеги вспоминают Маяковского – Наука в процессах непрерывного самообновления ее проблематики и языка, в процессах непрерывного раздвижения и преобразования ее горизонтов – есть постоянная «езда в незнаемое» [Кузнецова 2012, 242][674].

Человек в Науке

М. А. Розов замечает, что человеческую деятельность роднит с высшими проявлениями животного мipa способность к подражанию. Однако, как показывает философ, человеческое подражание есть нечто иное и несравненно большее, нежели генетически запрограммированный природный механизм. Человек подражает не автоматически: он в той или иной мере осмысливает акт подражания, а в нетривиальных ситуациях подбирает близкие, а подчас и не вполне близкие варианты подражания, так или иначе связанные с инновацией [Розов 2012, 114–117]. Вот почему человеческая реальность – в силу рациональной, самоосмысливающей ее природы – объективно нацелена на инновацию [Розов 2012, 142–162].

Это соображение Михаила Александровича помогает нам прояснить то явление, которое я мог бы назвать спецификой человеческого присутствия в Науке. Специфика эта связана, с одной стороны, с консервативностью процессов научения и трансляции знаний, а с другой стороны – с необходимой инновационностью, а зачастую и революционностью исследовательских и теоретических выводов и решений.

А можно было бы, отталкиваясь от идей Михаила Александровича, определить эту специфику человеческого присутствия в совершенно иных категориях, далеких от политических коннотаций «консерватизма» и «революции». Наука, с одной стороны, персоналистична (ибо опыт познания и творчества не мыслим без интуитивной и духовной глубины внутренней жизни человека[675]), но с другой стороны – она коммуникативна. Ибо Наука есть постоянно рефлексируемый опыт познания, совершающийся не только в отдельном человеке, но и между людьми.

Так что науковедческие идеи М. А. Розова вольно или невольно выводят нас за рамки его собственного научно-методологического дискурса, вводя нас в глубокие, воистину человеческие, внутренние противоречия научной мысли и научной деятельности.

Новые горизонты научного знания так или иначе связаны тысячами соотносительных связей с новыми горизонтами культуры и общественной жизни. И за эти новые познавательные и – вместе с ними – жизненные горизонты ученые подчас расплачиваются одиночеством, разуверением, отчаянием. Вспомним хотя бы тот «огонь», который терзал предсмертные часы Паскаля. Или терзания тех, кто, осознавая необходимость победы над гитлеровской Германией, трудился над «Манхеттенским проектом». Или духовную драму Андрея Сахарова…

И недурно было бы вспомнить в этой связи строки русского поэта-революционера Петра Филипповича Якубовича, написанные еще задолго до ужасов «великого Октября»:

Где свет сплошной горел, увидим бездну тьмы,

Победу возгласив, узнаем гнев бессилья,

И снова разбивать о душный свод тюрьмы

Мы будем трепетные крылья!..

…И здесь самое время поставить вопрос о процессах отчуждения в научной деятельности. Как известно, сама категория отчуждения, с наибольшей тщательностью разработанная в гегелиано-марксистской традиции [Авинери 1968], коренится в глубоких пластах европейской культуры: в библейской идее падшести человеческого естества, в ее гностических и патристических интерпретациях.

Одну из самых ранних и почти что не осознанных интерпретаций этой отчуждающей двойственности научной деятельности можно встретить в трудах Френсиса Бэкона – в «Великом Восстановлении» и «Новом Органоне». Согласно Бэкону, искания в Науке мотивируются не только состраданием и милосердием[676], но и стремлением «пытать» природу, как пытает подследственного палач в надежде выведать признательные показания. Отсюда, собственно, и поныне принятое понятие «естествоиспытатель», т. е. – буквально – тот, кто «пытает» естество.

И уж коль скоро речь зашла об «испытаниях», то придется поразмыслить не только об опытах на животных, но и о мученичестве самих ученых, в частности, и в ходе экспериментов.

Вспомним едва ли не первый сигнал этого мученичества в России: гибель коллеги Ломоносова Георга Рихмана (1711–1753) при опытах над атмосферным электричеством; вспомним гибель создателя Института переливания крови – ученого и философа Александра Александровича Богданова-Малиновского, экспериментировавшего на самом себе [Балановский 2012]; вспомним гибель облученных физиков или гибель ученых-космонавтов…

А уж гибель ученых вследствие идеологических репрессий или этнических «чисток» – особый разговор…

Как показал британский математик и науковед Джером Р. Равец, процесс отчуждения научного знания задан уже в его исходных гносеологических посылках: зарождаясь в глубинах внутреннего опыта человека (tacit knowledge) и стремясь теоретически и экспериментально доказать и обосновать самого себя, это знание стремится выразить себя в общезначимых, имперсональных научных текстах [Равец 1971]. В этом процессе отчуждения знания – не только источник человеческого трагизма в судьбах Науки, но и (как это показано в трудах Розова) – и предпосылка культуротворческой ценности Науки, ее относительной свободы от личного, группового или казенного произвола. Однако это гносеологическое отчуждение научного знания оборачивается и отчуждением социальным. Усложняясь проблемно, организационно и социально, Наука обрастает огромной технологической, организационной и управленческой инфраструктурой; ее превращение в ведущую производительную силу современного общества превращает собственно ученых – ученых по призванию – в тонкую «прослойку» среди огромной массы «научных работников» – этого, по существу, дипломированного пролетариата, а также огромной массы научно-управленческого аппарата.

А уж о подчинении научных идей и открытий экономическим и политическим амбициям власть имущих личностей, клик, групп и классов – разговор опять-таки особый…

В какой мере это технологическое и организационное обогащение Науки развивает ее гносеологическую базу и ее чисто человеческие (экзистенциальные и коммуникативные) основания, а в какой мере оно конфликтует с ними? – Науковедческие труды М. А. Розова не дают прямого ответа на этот коренной вопрос современной социальности и культуры. Они, скорее, подталкивают нас к постановке этого вопроса.

«Волны» и «эстафеты»

В этой части нашего разговора мы, пожалуй, подошли к сердцевине науковедческих идей М. А. Розова. Идей, где философско-теоретическое науковедение вплотную соприкасается с познанием культуры.

История научной мысли – при всей ее преемственности – есть история непрерывной смены теоретических идей и построений: «Отвержение теории может происходить только в контексте принятия новой, лучшей» [Кузнецова 2012, 91][677]. И в то же время Розов настаивает на проявленной в истории тонкой коррелятивной связи научной мысли с периодами существенных обновлений и возрастающих запросов к Науке со стороны общественной жизни и культуры. И здесь – вновь парадокс. В области отношений социально-политических ученые-новаторы нередко выступают не столько радикалами, сколько оппортунистами. Оно и не случайно: рефлексия ученого пытается соотносить новейшие реальности жизни и мысли с преемственностью и традициями мipa знаний [Кузнецова 2012, 372–376]. С тем самым, что индийская науковедческая мысль последней трети прошлого столетия определила как «научную традицию» – традицию внутренних связей научной деятельности с окружающей ее человеческой и технологической средой [Рахман 1972; Рашковский 1980,165–167].

Как соотносится проблема необходимой непрерывности и преемственности истории научной мысли и деятельности с непрерывно меняющимися условиями человеческой жизни? Как соотносятся друг с другом консерватизм и революционная динамика научной мысли и практики? – Михаил Александрович решает эту проблему при помощи концепции «социальных волн».

«Социальные волны» – это, по словам философа, некоторые проходящие сквозь поколения и потоки времен, сквозь меняющиеся этно-культурные, социо-экономические и технологические условия, сквозь неформальные рубежи цивилизаций – навыки, правила, «образцы» мысли и действий [Кузнецова 2012, 168–169].

Как и волны морей, «социальные волны» могут отчасти менять свои конфигурации и составы, могут менять, ослабляясь или возрастая, интенсивность своего напора, но преемственность их движения остается в силе. Так что Наука, наряду с иными проявлениями человеческого культурного творчества (будь то искусство, религии, правосознание и т. д.) присущ в истории именно волновой характер.

Волна – как бы энергийное единство непрерывности и изменяемости, подъемов и спадов. Непрерывность же, или преемственность, в человеческой культуре объективно корректирует относительно редкий, но притом непреложный и радикальный характер инновационного опыта, равно как и трудности освоения этого опыта. Так что благодаря навыкам и механизмам преемственности сами инновации и революционные сдвиги противоречиво, медленно, но верно вписываются в волновые потоки человеческой культуры. Язык, рефлексия, закрепление нового опыта в теоретических и поэтических текстах, осознанные учебные процессы – всё это предпосылки такого рода вписывания, предпосылки ороднения новизны традициями и обновления самих традиций. И, подобно волнам морей, «социальные волны» не существуют сами по себе, но во взаимодействии друг с другом.

И это касается не только взаимодействия общенаучной «волны» с другими «волнами» жизни, но и процессов «волнового» взаимодействия внутри самой Науки. Так, микроскоп – продукт научных исканий в области оптики, – войдя некогда в мip биологических исследований, революционизировал само содержание наук о живом и навсегда закрепился в них [Розов 2012, 153–156].

А уж если говорить о науках о культуре (литературоведение, искусствознание, историография…), то и здесь, при всём многообразии их относительно стабильных и устоявшихся тематик, развитие во многих отношениях строится на процессах непрерывных заимствований из смежных или даже отдаленных дисциплин, или – М. А. Розов не боится прибегнуть к хлесткому выражению Анатоля Франса – «на кражах» [Розов 2012, 155]. Т. е. на непрерывных, вольных или невольных, осознанных или неосознанных, заимствованиях.

Здесь, пожалуй, мы столкнулись с одной из центральных категорий научно-философских воззрений М. А. Розова: с категорией пронизывающих нашу общественную и духовную историю «культурных эстафет».

Любое из новшеств человеческого культурного (в том числе и научного) творчества, первоначально кристаллизуясь в сознаниях отдельных личностей и малых групп, со временем закрепляется в речевом и мыслительном опыте, а следом – в конкретных, подчас автоматических навыках, чтобы в конце концов найти себя в понятиях и конструкциях теоретической мысли [Розов 2012, 91–93].

И «социальные волны», и образующие их «эстафеты» – всегда под постоянным критическим огнем жизни и мысли, всегда в процессах постоянного и чаще всего драматического взаимодействия с иными «волнами» и «эстафетами». Посему и в самих этих «эстафетах», чтобы они могли сохранить свое качество именно эстафет, а не механически трактуемых преданий, «заложена неизбежность инноваций» [Розов 2012, 156].

Но культура мысли (это в особенности касается наук социо-гуманитарного круга) знает и иные, возвратные движения. Всякий раз, казалось бы, отодвинутые на задний план, но заново переживаемые, заново переосмысливаемые и обретающие новое дыхание образцы из прошлого так или иначе возвращают нас к исходным текстам и идеям.

Для меня в этом смысле особенно важны тексты Платона и библейских книг [Рашковский 2013]. А Михаил Александрович обращается в этой связи к опыту шекспироведения: тысячекратно и в разных поколениях по-разному переведенный и осмысленный «Гамлет» возвращает нас к шекспировскому оригиналу [Розов 2012, 157]. Но оригинал вновь и вновь обречен проходить через полосы «рефлексивных преобразований» [Розов 2012, 161], провоцируя всё новые и новые ряды ассоциаций и идей…

* * *

Михаила Александровича неоднократно упрекали в том, что его концепции «волн» и «эстафет» слишком метафоричны, что в этих науковедческих концепциях слишком много от поэтического уподобления (я и сам был в числе тех, кто грешил подобного рода упреками). В ответ на такую критику Розов отвечал, что метафоры могут служить мощным эвристическим стимулом для развития научной мысли, да и сам мip закрепленных в Науке и организующих собою Науку теоретических понятий строится на метафорах: сила, ток, поле, питание, та же волна… Сам же он полагал, что разработанные им науковедческие и социокультурные понятия «волн» и «эстафет» – не столько даже метафоры, сколько условные, но эвристически необходимые образные аналогии, без которых вообще невозможна внутренняя лаборатория нашей мысли [Розов 2012,120–121]…

И в самом деле, как бы развивалась человеческая культура, не опирайся она на метод метафоризации, приоткрывающий множество сквозных смыслов и содержаний в процессах нашего постижения природы, истории и культуры? Обыденная речь, фольклор, архаические мифологии, поэзия, религии, философствование, наконец, Наука – сплошь на метафорах. Только бы метафорическая образность не подавляла бы собой разумные интуиции и смыслы…

Наиболее напряженный период творческой жизни философа пришелся на последнюю треть прошлого – первую декаду нынешнего, XXI столетия. То был период великих, беспрецедентных и драматических социальных и технологических сдвигов в глобальной истории. По мысли Розова, критические периоды в истории человечества прямо или косвенно провоцируют обостренные теоретические искания, как раз и знаменующие собой отклик Науки на эти сдвиги [Кузнецова 2012, 310–311].

Свобода и ноосфера

Итак, мip человеческой мысли, культуры, Науки дается нам, согласно философии М. А. Розова, как мip сталкивающихся, затрагивающих друг друга, проходящих друг через друга, взаимодействующих и подчас оплодотворяющих, но подчас и вытесняющих друг друга «социальных волн» и «эстафет»[678].

Сама эта сложнейшая и многоуровневая коллизия сталкивающихся друг с другом и редко разменивающихся друг в друга интеллектуальных «волн»» и «эстафет» и оказывается, согласно М. А. Розову, неотъемлемой предпосылкой нашей интеллектуальной свободы. Именно свободы, а не произвола. Ибо свобода – не столько в самих обстоятельствах нашего интеллектуального самоопределения (сами по себе, в отношении к нам, они непреложны), сколько в выборе форм и стратегий нашего взаимодействия с ними [Розов 2012, 21–55].

Киркегоровский принцип – мы выбираем не определяющие нас обстоятельства, но самих себя – сполна относится и к путям нашего самоопределения и в мipe общей культуры, и в мipe Науки. Но и в обоих этих мipax самый труд постижения и понимания какой-либо существенной идеи требует от нас некоторого со-мыслия, некоторого обращения к этой идее с нашими собственными недоумениями, вопросами или даже коррективами. Стало быть, требуют от нас некоторого труда содержательного расширения и развития этой идеи. Следовательно, наша интеллектуальная свобода исторически подсказывается предшествующей динамикой знаний и сама входит в эту продолжающуюся во времени динамику [Розов 2012, 84–94; 423].

Проблематика обусловленности и свободы (в их постоянном взаимодействии), – проблематика, связанная со многообразием и внутренней законосообразностью нашего научного опыта, – приводит М. А. Розова и его коллег к восприятию той концепции ноосферы, которая была в общих чертах сформулирована еще в 1920-е годы в парижском философском семинаре, руководимом Анри Бергсоном: к концепции, в общих чертах разработанной Эдуаром Ле Руа, о. Пьером Тейяр де Шарденом и нашим Владимиром Ивановичем Вернадским. Исходя из собственных предпосылок мысли и философского творчества, Розов дает собственное определение ноосферы: «… это то единство, в котором существуют, взаимодействуют и дополняют друг друга все культуры: европейская и азиатская, культура естественнонаучного мышления и гуманитарная, музыкальная и живописная и т. п. Могут быть разные культуры, но ноосфера одна» [Кузнецова 2012, 448].

Итак, согласно М. А. Розову, ноосфера есть прежде всего теоретически постигаемое глобальное единство мысли и культуры. И именно наука – в силу ее интеллектуальных и методологических свойств – более всего ответственна за ноосферный принцип «динамического равновесия» заведомо несхожих, но восполняющих друг друга форм человеческого опыта [Кузнецова 2012, 462]. Именно Науке в особой мере свойственно стремление к упорядочению мыслительных и коммуникативных мipoв человека; и посему – настаивает Розов вместе со своими коллегами – так важно для мысли и для всего человеческого общежития корректное соотнесение естественнонаучного знания с опытом гуманитарных знаний и с интуитивным в его основе опытом художественного постижения мipa [Кузнецова 2012, 450–454].

Я бы добавил к этому высказыванию и ссылку на опыт религиозный, правда, с той только оговоркой, что последний может с особой легкостью подчиняться силам фанатического и властного отчуждения. Или – иными словами (если вспомнить Достоевского) – подчиняться искушениям «великого инквизитора». Впрочем, эта оговорка, столь очевидная в сфере отношений религиозных, может быть легко отнесена и к иным областям человеческой интеллектуальности и культуры. Включая и Науку.

А в нынешнюю пору мы свидетельствуем отчуждение ноосферной идеи вследствие развития технологий электронной коммуникации. «Интернет-революция» подсказала не только возросший объем интеллектуальности и человеческих связей, но и возрастание сил вульгаризации, ожесточения и манипулирования людьми. Так что «ноосферная» реальность – не только реальность развития разумных и благих сил в человеке, обществе и культуре, но и фактор их вящего усложнения и проблематизации. И фактор возросшей ответственности мысли и духа перед самими собой и всей Вселенной.

Впрочем, всё это укладывается в исповедуемую Михаилом Александровичем идею о том, что возрастание наших познаний знаменует собой и расширение горизонтов незнания и, следовательно, возрастание наших вопросов к жизни, к Науке, к самим себе. И, стало быть, усложнение неотступной проблематики нашей свободы.

«Сопрягать надо…»

Вспомним часто повторяющиеся в трудах Розова слова: Наука – «система с рефлексией». Недостаток рефлексии (а с нею и ответственности) в истолкованиях всегда пересматривающих друг друга результатов научной деятельности может приводить к двум крайностям: к крайностям ученого самодовольства (вопреки обоснованному еще Николаем Кузанским принципу «ученого незнания» – docta ignorantia) и крайности гиперкритицизма. И обеим этим крайностям свойственно сходиться и «закрывать» собственно научные, исторические и мipовоззренческие проблемы [Кузнецова 2012, 434–437][679]: Сократа не было, Платона не было, Иисуса не было, реакционных аспектов отечественной политики тоже не было; опыт любви и веры – лишь преобразованное либидо; психоанализ, генетика и кибернетика – «буржуазные лженауки». Даже целая обязательная в прошлом у нас дисциплина – «научный атеизм» – строилась на догматической вере в отсутствие самосознающего и сквозного смысла Вселенной[680]…

Судя по трудам Розова, альтернативою этим обеим, равно губительным для Науки и для культуры крайностям исторически выступала и поныне выступает напряженная работа человеческой рефлексии.

Я бы предложил в этой связи собственное, но во многом подсказанное трудами Владимира Соловьева и Макса Шелера понятие, которое обозначил бы как принцип соотнесения.

Говоря о рефлексии / соотнесении, М. А. Розов замечает, что этот вопрос был поставлен в мipoвой мысли еще со времен зеноновых апорий (движется ли стрела или покоится в последовательно и мгновенно чередующихся точках[681]): дело не только в несходстве мipa внешних вещей и мipa мысли, но и во внутренней конфликтности нашего собственного мыслительного опыта [Розов 2012, 361–366]. И отсюда – подчеркивает философ – столь важнее непрерывная, сквозь пласты истории проходящая, работа мысли над пониманием природы языка и знака. Той природы, которой в значительной мере обусловливается происходящая сквозь тысячелетия и века работа человеческой мысли, а с нею и через нее – во всей исторической сложности «волновых» моментов ее непрерывности и дискретности – работа человеческой культуры [Розов 2012,397–398].

Да простит мне читатель такое поэтическое уподобление: принцип соотнесения есть воистину душа (или соль) и мысли, и Науки, и культуры.

Существуют сотни и сотни определений культуры. Не желая вводить очередное (скажем, девятьсот девяносто девятое) определение, я позволил бы себе ограничиться лишь следующей ремаркой: можно ли понять всё многообразие культурной активности человеческого рода как вольное или невольное, осознанное или неосознанное соотнесение мысли и Бытия, мысли и человеческого жизненного процесса? – Во всяком случае, этот риторический вопрос несет в себе и момент утверждения принципиальной нерасторжимости действующего исподволь в каждом из нас рефлексивного мышления и культуры.

Более того: возможно, этот риторический вопрос окажется дополнительным указанием на ценность науковедческих исследований в деле познания человека и его культурного опыта. И в этом плане особенно значимым представляется мне обращение Михаила Александровича к выдвинутой в 1967 г. великим философом науки К. Р. Поппером концепции «трех мipoв» нашего научного познания:

– первый мip – это мip физических объектов и состояний,

– второй мip – мip состояний нашей ментальности и сознания,

– третий мip – мip объективно творимых человеком мысли и культуры [Розов 2012, 327]. Если угодно, это как раз мip творческого соотнесения нашего внутреннего опыта с данными нам предпосылками (природными, интеллектуальными, общественными, эстетическими…) предпосылками нашего познания.

По словам Розова, эта попперовская концепция «третьего мipa» – ни коим образом не платонизм и не гегелевский «объективный идеализм», хотя она отчасти и подсказана обоими. Это – непрерывное и активное постижение – через систему исторически подвижных символов и знаков – процессов присутствия человека в мipe и мipa в человеке [Розов 2012, 328–331]. На мой взгляд, Розов безусловно прав, принимая эту концепцию Поппера, и в то же время он прав, ставя Попперу в упрек то обстоятельство, что тот не вполне отчетливо акцентировал момент противоречивой исторической динамики этого самого «третьего мipa».

И важно иметь в виду, что живой и неотъемлемой частью этой динамики является как раз принцип непрерывного взаимного соотнесения индивидуального и универсального, частного и общего, новаторского и традиционного. А за принципом соотнесения – особенно в непредвиденных ситуациях мысли и жизни, истории и культуры – угадывается момент человеческой свободы. Той самой свободы, которая, по словам дона Бенедетто Кроче, не может быть изъяснена иначе, как из самой себя, но в то же время является важнейшей объяснительной категорией мысли, познания, истории и культуры [Кроче 1999, 233; Овсянникова 1998].

Во всяком случае, разработанная М. А. Розовым философия науки, с ее своеобразным обоснованием историзма научного знания и волновой природы культуры (в конечном счете, преодолевающей периоды надломов и деградаций), с ее сложной корреляцией мысли, институтов и внутреннего человеческого опыта, исподволь приоткрывает нам сопряженные с вековыми традициями (и, возможно даже, заданные нам биогенетически, но человечески уникальные и неотступные) горизонты нашей свободы.

Литература

Авинери 1968 – Avineri Sh. Social and Political Thought of Karl Marx. – Cambridge: Cambr. Univ. Press, 1968.

Балановский 2012 – Балановский В. В. Александр Богданов: от критики науки к практике жизни // Соловьевские исследования. Вып. 3 (35). – Иваново. 2012. С. 157–177.

Боричевский 1926 – Боричевский И. А. Науковедение как точная наука // Вестник знания. М. 1926. № 12. Стлбц. 777–788.

Войно-Ясенецкий 2013 – Лука (Войно-Ясенецкий), архиеп. Я полюбил страдание. – Минск: Белорусская Православная Церковь, 2013.

Кроче 1999 – Кроче Б. Антология сочинений по философии. История. Экономика, Право. Этика. Поэзия / Пер. и сост. Св. Мальцевой. – СПб.: Пневма, 1999.

Кузнецова 1997 – Кузнецова Н. И. Социокультурные проблемы формирования науки в России (XVIII – начало XIX вв.). – М.: УРСС, 1997.

Кузнецова 2012 – Кузнецова Н. ИРозов М. АШрейдер Ю. А. Объект исследования – наука. – М.: Новый хронограф, 2012.

Могильницкий 2008 – Могильницкий Б. Г. История исторической мысли XX века. Вып. 3. Историографическая революция. – Томск: Изд. ТГУ, 2008.

Овсянникова 1998 – Овсянникова И. А. Либеральная философия Бенедетто Кроче. – Омск: Изд. Омского гос. технологич. унив., 1998.

Равец 1971 – Ravetz /. R. Scientific Knowledge and Its Social Problems. – Oxford: Oxf. Univ. Press, 1971.

Рахман 1972 – Rahman A. Trimurti: Science, Technology & Society. – N. Delhi: People’s Publishing House, 1972.

Рашковский 1980– Рашковский E. Б. Науковедение и Восток. – М.: Наука-ГРВЛ, 1980.

Рашковский 1985 – Рашковский Е. Б. Зарождение науковедческой мысли в странах Азии и Африки: 1960– 1970-е годы.—М.: Наука-ГРВЛ, 1985.

Рашковский 1990 – Рашковский Е. Б. Научное знание, институты науки и интеллигенция в странах Востока. XIX–XX века. – М.: Наука-ГРВЛ, 1990.

Рашковский 2010 – Рашковский Е. Б. Мир социогуманитарных знаний и мир науки // Экзистенциальный опыт и когнитивные практики в науках и теологии. – М.: Альфа-М, 2010. С. 113–130.

Рашковский 2012 – Рашковский Е. Б. Санкт-Петербургский период в истории России: цивилизационная динамика // История России между прошлым и будущим / Статьи и воспоминания. – М.: РГГУ, 2012. С. 222–237.

Рашковский 2013 – Рашковский Е. Б. Библия как источник философского вдохновения // «Объятье в тысячу охватов» / Сб. материалов, посвященных памяти Е. Б. Пастернака и его 90-летию. – СПб.: РХГА, 2013. С. 224–232.

Розов 2012 – Розов М. А. Философия науки в новом видении. – М.: Новый хронограф, 2012.

Спиноза 1957 – Спиноза Б. Избранные произведения в двух томах. Т. 2. – М.: Госполитиздат, 1957.

Хюбнер 2001 – HubnerP. Kartki z dziejow nauki w Polsce [22] – http: // www.forumakad.pl/archiwum/2001 / 03/artykuly/22-kartki_z_dziejow_ nauki_w_polsce_htm

эпилог

Коль скоро книга посвящена проблематике поэзии и – вместе с тем – поэзии мысли, то, прощаясь с читателем, я хотел бы вместо теоретических рацей завершить эту книгу кратким стихотворением об этом самом предмете. Стихотворением, написанным еще в первую декаду нынешнего века:

Когда безмолвие и тьма, —

то ищет голоса и крова,

чтоб не сойти вконец с ума

в себя глядящееся слово.

И воздвигаются вокруг

таких четверостиший стены,

что есть очаг, вино и друг

и горстка мыслей неразменных.

Примечания

1

“Once I Pass’d through the Populous City” (1860) (перевод мой – E. P.).

2

См.: Метафизика, A, II, 982b – 983a (пер. А. В. Кубицкого) // Аристотель. Соч. в четырех томах. Т. 1. – М.: Мысль, 1975. С. 69–70.

3

Там же, 982b // Аристотель… С. 69.

4

Пушкин, «Осень», 1833.

5

Категорию творческого самосознания я заимствую у М. О. Гершензона. – См.: Гершензон М. О. Избранное. Т. 3: Образы прошлого. – М.: Университетская книга; Иерусалим: Gesharim, 2000. С. 523.

6

Свобода – это не «осознанная необходимость», но именно – осознанная свобода (см.: Рашковский Е. Б. Осознанная свобода: материалы к истории мысли и культуры XVIII–XX столетий. – М.: Новый хронограф, 2000).

7

Бытие-Познание пишу через дефис не случайно. Опыт человеческого познания встраивается в общую динамику Бытия. По крайней мере, как оно открыто и дано (revealed) человеку.

8

См.: Waardenburg J.-J. “Leben verlieren” oder “Leben gewinnen” als Alternative in prophetischen Religionen // Leben und Tod in den Religionen. Symbol und Wurklichkeit / Hrsg. G. Stephenson. – Darmstadt: Wiss. Buchgesellschaft, 1985. S. 36–60.

9

Иван Никитин, «Друг (Степь)», 1855.

10

Бродель Ф. Динамика капитализма. – Смоленск: Полиграмма, 1992. С. 83.

11

Из моих книг по науковедению, на мой взгляд, сохранила свою научную актуальность лишь одна, причем существенно подкрепленная работой над историческими источниками: Рашковский Е. Б. Научное знание, институты науки и интеллигенция в странах Востока XIX–XX века. – М.: Наука-ГРВЛ, 1990. Краткое обобщение моих науковедческих занятий 60-х – 90-х гг.: Рашковский Е. Б. Научное знание, институты науки и интеллигенция в социокультурной динамике Европы, России и «третьего мира»: XVIII–XX века / Диссертация в виде научного доклада… – М.: Инст. мировой экономики и межд. отношений РАН, 1997.

12

См..Ricoeur Р. Temps biblique // Archivio di filosofia. Padova. 1985. Anno 53. # 1. P. 23–35. См. также: Сальвестрони С. Библейские и святоотеческие источники романов Достоевского. – М.: Изд. ББИ, 2015.

13

Борис Пастернак, «Спекторский», гл. 8 (1925–1930).

14

Первое обоснование этой формулы дано поэтом в письме С. П. Боброву от 18 сентября 1916. – См.: Пастернак Б. Л. Полн. собр. соч. с прилож. в одиннадцати тт. Т. 7. – М.: Слово, 2005. С. 260.

15

См.: Поэтика, 1, 1447а; 4, 1448b (пер. М.Л. Гаспарова). – Аристотель. Соч. в четырех томах. Т. 4. – М.: Мысль, 1984, с. 646, 648–649.

16

См.: Рашковский Е.Б… Европейская культура Нового времени: библейский контекст. // Московское востоковедение. Очерки, исследования, разработки. – М.: Изд. Фирма «Восточная литература» РАН, 1997.

17

Мандельштам О.Э. Собр. соч. в трех томах. Т. 2. – N.Y.: Межд. лит. содружество, 1971 С. 234.

18

Там же. С. 240.

19

Труды сэра Дж. К. Экклса, А.А. Леонтьева, В.Л. Деглина, Ю.А. Шрейдера, Н.Л. Мусхелишвили и др. Припоминание и чтение стихов по памяти, – чтобы выжить, не сойти с ума, не дать растлить и растоптать себя, – было для многих узников как нацистских, так и советских лагерей необходимой частью духовной гигиены. У нас в России исторические свидетельства на этот счет можно найти в воспоминаниях Евгении Гинзбург, Нины Гаген-Торн, Ефросинии Керсновской, Моше Зальцмана.

20

Polanyi М. Genius in Science. – “Encounter”, L., 1971, v. 38, # 1.

21

“La poesie est une metaphysique instannee” (Bachelard G. Le droit de rever. – P.: Presses univ. de France, 1970. P. 224).

22

Одно из самых обстоятельных комментированных изданий поэтологического наследия философа – Соловьев В.С. Философия искусства и литературная критика. / Сост. и вступит. Статья Р. Гальцевой и И. Роднянской. Комм. А. Носова. – М.: Искусство, 1991.

23

Трубецкой С.Н. Смерть В.С. Соловьева 31 июля 1900 г. // Книга о Владимире Соловьеве. – М.: СП, 1991. С. 299.

24

Б. Кроче. Антология сочинений по философии. История. Экономика. Право. Этика. Поэзия. / Пер., сост. и коммент. Св. Мальцевой. – СПб.: Пневма, 1999, с. 349.

25

Учение о характере специфических «эстафет» духовности и культуры разработано в трудах русского философа М.А. Розова.

26

Здесь – лишний повод подчеркнуть, сколь плодотворен для поэтического труда веками удостоверенный в истории поэзии опыт чтения стихов на разных языках, не говоря уже о переводческих трудах (речь, конечно же, об оригиналах, а не подстрочниках). Непривычные образы, ритмы, подчас даже рифмы, вести о малоизвестных формах внутреннего человеческого опыта, – всё это питает поэтов, расширяет их кругозор, смывает коросту банальности…

27

«Евгений Онегин», Глава осьмая, строфа L. Вл. Соловьев в стихотворении «На смерть А.Н. Майкова» называл поэтические строфы «звонкими кристаллами».

28

См.: Кроче Б. Указ соч. С. 349. В поэзии именно как в глубинно-человеческом феномене, пишет Кроче, «слово дает себе отчет в том, что оно слово, напоминая, что есть язык и словарь» (там же, с. 350).

29

Там же, с. 349. Nota bene. Эти тезисы Кроче приводятся в его статье «Поздний Д’Аннунцио» (1935), где почти в открытую (в той мере, в какой это было можно в условиях фашистской диктатуры и засилья ее казенных «соловьев») философ говорит о бесчеловечности, а потому и о художественной несостоятельности горделивого эстетизма.

30

«А поэзия, прости Господи, должна быть глуповата» (письмо П.А. Вяземскому, вторая половина мая 1826. – Пушкин А.С. П.с.с. в десяти томах. Изд. 2. Т. 10. – М.: Изд. АН СССР, 1958. С. 207).

31

Один из российских философов второй половины прошлого века определял человеческую креативность (а ведь поэзия – ее самое преднамеренное и последовательное проявление в реальности по имени слово) как дар «встречи с Универсумом как бы впервые» (Батищев Г.С. Особенности культуры глубинного общения // Диалектика общения. Гносеологические и мировоззренческие проблемы. – М.: ИФ АН СССР, 1987. С. 50).

32

В знак признательности И.Ю. Абакумову, восстанавливаю время и место разговора: Саратов, трактир «Изюминка», 10 июля 2001.

33

Обоснование понятия историографии, во многом опирающееся на труды Кроче, см. в моей книге «Профессия – историограф. Материалы к истории российской мысли и культуры XX столетия» (Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001).

34

Зинченко В.П. Возможна ли поэтическая антропология? – М.: Росс, открытый унив., 1994. С. 16.

35

См.: Polanyi М. Genius in Science // Encounter. L. 1971. Vol. 38. # 1.

36

Преобразование «обычных слов» обыденного языка в благоупорядоченный речевой поток – одна из основных идей «Поэтики» Аристотеля.

37

Из стихотворения «Определение творчества» (1919?). Не отсюда ли – позднее разработанное Л. С. Выготским учение о творческом акте как о «разряжении» того мучительного и подчас долгого внутреннего напряжения, стресса, которые становятся предпосылкой творческих состояний?

38

Не случайно само употребляемое нами понятие поэзии восходит к греческому тощстщ – творчество, делание.

39

Мip нашего подсознания – не только устрашающее фрейдовское Оно. Коренящееся в глубине нашего психо-физического состава ладовое чувство преобразуется в человеческом опыте в некоторую универсальную и с трудом поддающуюся рациональному истолкованию интуицию красоты (см.: Руднева С. Д., Фиш. Э. М. Музыкальное движение. – М.: Просвещение, 1972). Ту самую интуицию, которой свойственно облагораживать и наше сознание, и наш художественный, научный и философский опыт, и наш всегда недосказанный опыт переживания и постижения Святыни. И даже опыт повседневной «быстротекущей» (Пушкин) жизни.

40

См.: Campbell JMoyers В. The Power of Myth. – N. Y., etc.: Doubleday, 1988.

41

См.: См.: Кузнецова Н. И., Розов М. А., Шрейдер Ю. А. Объект исследования – наука. – М.: Новый хронограф, 2012.

42

О «воздвижении собеседника» как одном из непреложных и основополагающих принципов лирической поэзии см.: Рашковский Е. Б. Смыслы в истории. Исследования по истории веры, познания, культуры. – М.: Прогресс-Традиция, 2008. С. 319–332.

43

Одно из художественных «волшебств» этой оды – парадоксальное, но поэтически органичное сочетание духовных медитаций и славословий, восходящих к библейской и православно-литургической поэзии, с комплексом философских и естественно-научных представлений XVIII столетия. Подробнее об этом см.: Рашковский Е. Б. Указ. соч. С. 333–349.

44

В польском оригинале: “Druga osoba dialogu”.

45

«Как сердцу высказать себя?» (Тютчев, “Silentium!”).

46

Кроче Б. Антология сочинений по философии. История. Экономика. Право. Этика. Поэзия / Пер., сост. и комм. Св. Мальцевой. – СПб.: Пневма, 1999. С. 349.

47

Разумеется, лирическая поэзия знает и ритмические перебои, и фонетические «зияния» (хиатусы), и нагнетание образов заведомо неэстетичных (как это было у Бодлера, Рембо или у их эпигонов, как это было у Маяковского или у Брехта), но поэтический эффект здесь возможен именно потому, что у самой «крутой» поэтической экспрессии существует объективный контрастный фон благоупорядоченной речи. Обыгрывая отклонения, «проклятые поэты (les poetes maudits)» лишь подчеркивали и обогащали силу правила.

48

См.: Штейн А. Л. Четыре века испанской эстетики // Испанская эстетика. Ренессанс. Барокко. Просвещение / Пер. с исп. / Составление, вступ. статья A. Л. Штейна. Комм. А. Л. Штейна и Н. В. Брагинской. – М.: Искусство, 1977. С. 43–44.

49

См.: Eckermann J. Р. Gesprache mit Goethe in letzen Jahren seines Lebens. – B.: Aufbau, 1956. S. 101.

50

Федр, 249 b-d.

51

Bachelard G. Le droit de rever. – P.: Presses univ. de France, 1970. P. 224.

52

Важная роль элементов поэтического мышления в человеческом онтогенезе обоснована в книге К. И. Чуковского «От двух до пяти» – в книге, ставшей необходимым пособием для лингвистов, психологов, филологов и философов. Да отчасти – и для самих поэтов. Что же касается этой же проблемы применительно не только к нашему онто-, но и филогенезу, – то она рассматривается в трудах сэра Джона Кэрью Экклза (1903–1997) по физиологии центральной нервной системы.

53

См.: Федон, 67 е – 68 с.

54

Название неоднократно переиздававшейся одноименной книги К. И. Чуковского, посвященной поэтическому переводу.

55

См.: Топоров В. Н. Пространство культуры и встречи в нем // Восток – Запад. Исследования. Переводы. Публикации. Вып. 4. – М.: Наука-ГРВЛ, 1989.

56

Идеей перевода как необходимой части мыслительного процесса сопоставления я обязан труду М. А. Розова и его коллег (см.: Кузнецова Н. И. и др. Указ, соч. С. 262–265).

57

Подробности истории понятия и его употребления см: Ткаченко А.А. и др. Герменевтика библейская // Православная энциклопедия. Т. 11. – М., 2006. С. 360–390.

58

Самым капитальным памятником герменевтической мысли на разломах поздней античности и раннего средневековья считается «Христианская наука» Св. Августина. – См.: S. Aurelii Augustini Hipponensis episcopi De doctrina Christiana libri quator // Patrologiae cursus completus… Series prima… accurante J.-P. Migne. T. 34. – Parishs, 1845. Col. 15-122.

59

Полный текст пушкинского пятистишия 1829 г.:

О, сколько нам открытий чудных

Готовит просвещенья дух,

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг,

И случай, бог-изобретатель…

60

См.: М.О. Гершензон. Ключ веры. – Пб.: Эпоха, 1922.

61

В мipy – Михаил Алексеевич Смирнов (1761–1815). Архимандрит Мефодий – автор трудов по церковной истории, грамматике греческого языка, экзегетике и литургике. Окончил жизнь архиепископом Псковским, Лифляндским и Курляндским.

62

Сам переводчик сознавал недостаточность, неадекватность выспреннего языка. Не случайно же апостольское – «по человечески, на человеческий лад говорю» (anthropinon lego – Рим. 6:19) переводится у арихим. Мефодия – «объясняюсь я простым наречием». И это – несомненная дань языковой специфике екатерининской России, когда возникла пропасть между выспренным языком элитарной культуры и «простым наречием» народного большинства.

63

Имя архим. Макария, ученого и миссионера, чернилось и после смерти. Правда, на исходе XX века – между 1983 и 2000 гг. оно было четырежды (!) канонизировано: трижды как Святого местночтимого и один раз – как Святого общероссийского (см.: «Благовест-инфо», М., 04–10.06.02, № 23 (348), http: // www. blagovest. media, ru, c. 3).

64

Огромную роль в работе «Филаретновой дружины» по созданию и редактированию Синодального библейского свода сыграл всемipно известный востоковед-семитолог Даниил Авраамович Хвольсон (1819–1911).

65

В.Ф. Ходасевич. Державин. – М.: Книга, 1988, с. 130–131.

66

Там же, с. 314.

67

Это как раз и есть воспетая Мандельштамом «Грифельная ода».

68

Там же, с. 288.

69

См.: В.А. Западов. Примечания // Г.Р. Державин. Стихотворения. – Л.: Сов. Писатель, 1957, с. 381.

70

Позднее этот процесс атеизации через поверхностные обобщения научно-популярных понятий Нового времени стал превращаться из формы барского скепсиса в предпосылку идейного вооружения социокультурных низов. Один из блистательных художественных диагнозов этого процесса в самых его истоках – космологическая и богословская софистика выросшего в карамазовском дому Смердякова (см. «Братья Карамазовы», часть первая, кн. 3, гл. VI–VII; часть вторая, кн. 5, гл. VI).

71

Употребляемое Ломоносовым слово «право» – явный полонизм. В польском языке «prawo» означает «закон». Речь идет именно о законосообразной упорядоченности Вселенной.

72

М.В. Ломоносов, «Вечерние размышления о Божием Величестве по случаю великого северного сияния», строфы 5 и 8.

73

См.: Европейская культура Нового времени: библейский контекст // Е.Б. Рашковский. На оси времен. Очерки по философии истории. – М.: Прогресс-Традиция, 1999.

74

Пс 8:4–6 (перевод мой – Е.Р.).

75

Ср. Рим. 11:33–36.

76

Знание православной гимнографии отражается в различных поэтических текстах Державина. Вот, например, характерная строчка из послания «Евгению. Жизнь Званская» (1807), посвященного митрополиту и церковному ученому Евгению Болховитинову:

…Мой утреннюет дух Правителю Вселенной…

Здесь – явная цитата из великопостного песнопения «Покаяния отверзи ми двери…», которое и поныне исполняется на предпостовых и великопостных всенощных бдениях на музыку современника Державина Артемия Лукьяновича Веделя.

77

Великий еврейский поэт Хаим Нахман Бялик, оспаривая христианский взгляд на ветхозаветное представление о Вселенной именно как о Вселенной исключительно подзаконной, говорил о том, что в медитациях отдельных талмудистов и каббалистов подзаконность может сублимироваться в опыте человеческого благоговения и любви (см. его полемику с Францем Шпундой в сб.: Kabbala. Messianismus. Chassidismus. Talmud. – Tel-Aviv: Sinai, 1982, S. 8-10). Однако речь у Бялика идет не столько о Вселенной как таковой, сколько о высоком трансцендирующем опыте отдельных человеческих душ.

78

См. Гал4:4.

79

См. Мф 5:17.

80

См.: L. Muller. Die Ode «Christos» von G.R. Derzavin in Deutscher Ueberset-zung // Unser Ganzes Leben Christus unserm Gott ueberantworten. Studien zur ostkirchliche Spiritualitaet. Fairy von Lilienfeld zum 65. Geburtstag. P. Hauptmann, hg. – Berlin, 1982, S. 334–337.

81

Если вспомнить Пастернака: «…Христос говорит притчами из быта, поясняя истину светом повседневности» («Доктор Живаго», кн. 1, ч. 2, гл. 10).

82

Фил 2:7.

83

G. Bernanos. Journal d’un cure de campagne. Nouvelle histoire de Mouchette. – M.: Прогресс, 1981, c. 178.

84

См.: И.Е. Евсеев. Столетняя годовщина русского перевода Библии (1816–1916). – Пг., 1916, с. 38–39. Подробнее о судьбах библейских переводов в России на протяжении XVII)XX вв. см. в монографиях И.А. Чистовича, А.Н. Пыпина, М.И. Рижского, а также в статье: Е.Б. Рашковский. Россия и динамика библейского слова: XVIII–XX века. – «Мир Библии», М., 1995, № 1(3).

85

См.: В.А. Западов. Указ, соч., с. 371–372.

86

Деян 17:28; 1 Кор 15:53.

87

Этим четверостишием завершается вышедшая в 1923 г. книга русского физика Александра Александровича Фридмана (1888–1925) «Мир как пространство и время». В этой книге, благодаря сложным математическим выкладкам, опирающимся на труды Альберта Эйнштейна, Фридман обосновывает теорию электромагнитных основ расширяющейся Вселенной (см.: Фридман А.А. Избранные труды. Под ред. проф. Л.С. Полака. – М.: Наука, 1966. С. 322). Вследствие тогдашних жестоких идеологических условий ни сам Державин, ни название его оды не упоминаются. Но эти хорошо известные тогдашним культурным людям державинские строки не могли не быть некоторым философским «посланием» ученого, намекающим на Божественный контекст динамики физической Вселенной. Во всяком случае, Фридман был одним из исследователей, который – именно на уровне современного знания – понял вслед за Эйнштейном, что физический космос является лишь одним из измерений космоса смыслового.

88

Пс 90:4/89:5; 2 Петр 3:8.

89

Быт 1; Притч 8:22–31. Здесь же – отсылка к Никео-Цареградскому Символу веры: «…Иже от Отца рожденного прежде всех век…».

90

Ин 1:1–9.

91

2 Кор 5:17; Гал 6:15.

92

В предшествующем пассаже – объективно – угадываются следы и космологии, но одновременно и мистики ньютоновской эпохи.

93

Пс 8:4–6.

94

Если вдуматься в декартово “Cogito”, – сам мой мыслительный опыт есть, в некотором роде, удостоверение моей внутренней причастности Сущему. Глагол “sum”, обычно переводимый у нас, как «существую», на самом деле означает «есмь». Что и было гениально уловлено Державиным.

95

Темы ренессансной герметики, в частности, учения Дж. Пико дела Мирандолы и М. Фичино о достоинстве человека.

96

Пс 8:6.

97

Статус человека как некоего посредующего существа в общей структуре Вселенной – посредующего между структурами животного мipa и сферою высших духовных существ – одна из важных идей Карла Линнея (1707–1778), создателя классификации и латинской бинарной номенклатуры растений и животных. Десятитомная «Система природы» Линнея увидела свет в 1735 г., а спустя 19 лет (1754) российская Императорская Академия Наук избрала Линнея своим почетным членом. Едва ли Державин читал линнеевы тексты, но идеи великого шведского ученого-натуралиста и натурфилософа не могли не быть известны культурной элите тогдашней России.

98

Уже в конце 1740-х – начале 1750-х гг. в Европе стали известны труды Бенджамина Франклина по статическому и атмосферному электричеству. 26 июля 1753 в Петербурге во время опытов с громоотводомпогиб соратник Ломоносова Георг Вильгельм Рихман. В день гибели своего коллеги и друга Ломоносов писал И.И. Шувалову, что Рихман «…плачевным образом уверил, что электрическую громовую силу отвратить можно /…/ Между тем умер г. Рихман прекрасною смертию, исполняя по своей профессии должность» (М.В. Ломоносов. Сочинения. – М.: Современник, 1987, с. 326). Воистину, гибель Рихмана оказалась историческим удостоверением и «рабской», и царственной судьбы ученого-естествоиспытателя. И возможно – одним из элементов общего контекста державинской оды.

99

1 Кор 15:51–55.

100

Тютчев Ф. И. От Русского по прочтении отрывков из лекций г-на Мицкевича // Лит. газета. М. 23.07.1986. № 30 (5096). С. 7.

101

Первый знак этого отражения – письмо Соловьева кн. Д. Н. Цертелеву из Варшавы от 27.07.1875 (Соловьев В. С. Собр. соч. Письма и приложение. – Bruxelles: Жизнь с Богом, 1970. Вторая пагинация. С. 227).

102

В отличие от Энгельса, Р. Люксембург и Маркса относит к плеяде немецких классических философов.

103

Luxemburg R. Adam Mickiewicz // Luxemburg R. Schriften liber Kunst und Literatur. – Dresden: Der Kunst, 1972. S. 7-13.

104

См .-.Woodrow-Januszewski В. Mesjanizm Mickiewicza-towianczyka zjawiskioem intelektualnie prowokacyjnym //Studia filozoficzne. W-wa. 1972. # 10. S. 47–48. О рефлексах польской романтической мысли и культуры в наследии Папы Иоанна Павла Псм.: Рашковский Е. Б. К поэтике Кароля Войтылы: введение от переводчика // Иоанн Павел II. Постижение любви. – М.: ВГБИЛ им. М. И. Рудомино, 2011. С. 241–244.

105

См.: Kawyn St. Artysta. Wiersz. Dzialacz // Kawyn St. Mickiewicz w oczach swoich wspolczesnych. – Kr.: Wyd. Literackie, 1967. S. 7–8.

106

Источник текста – академическое издание поэмы: MickiewiczA. Pan Таdeusz // Dziela. T. 4. – W-wa: Czytelnik, 1955. – 473 s.. В дальнейшем я буду ссылаться на разделы поэмы («Книги») и строки, размеченные при текстологической подготовке этого издания и воспроизведенные на его страницах.

107

См.: Rashkovsky Е. В. Concerning the Philosophical Background of Lyrical Poetry: Some Preliminary Notes // Вестник РУДН. Серия: Философия. М. 2014. № 1. С. 53–58.

108

См.: Мицкевич // Краткая еврейская энциклопедия. Т. 5. – Иерусалим: Об-во по исследованию евр. общин, 1990. Стлб. 377..

109

Правда, в поэме есть и случай употребления слова «революция» в серьезном и позитивном контексте («Революции весьма нуждаются в чудаках!» – Книга 6 – «Шляхетский поселок», строка 280). Но подразумевает это слово прежде всего возможность шляхетско-крестьянского восстания против царской власти на Литве.

110

Nota bene. Сами отчасти комические именословия фамилий этих враждующих шляхетских родов (как и многих иных родов польской магнатерии и шляхты), выдают их дальние древнерусские корни. Ведь когда-то, в Киевские времена, этот край именовался Черной Русью; и некоторые крестьяне и слуги в поэме, хотя и именуются «литвинами», говорят между собой «по-русски» (т. е., по существу, по-белорусски).

111

Герои Поэмы часто называют Польшу – Polsk^ – архаическим именем Polszcza, почти созвучным слову “puszcza” (пуща).

112

Войский – номинальный руководитель шляхетского ополчения, уполномоченный также заботиться о семьях ополченцев.

113

Об антитезе холодного и огнестрельного оружия в поэме речь у нас пойдет ниже.

114

Существует знаменательное мемуарное свидетельство польского публициста и художника Юзефа Чапского: на Рождество 1939 г. польские военнопленные, оказавшиеся в советском концентрационном лагере в Старобельске, читали наизусть стихи Мицкевича, в частности, и Янкелев «Концерт» (см.: CzapskiJ. Nanieludzkiejziemi. – Кг.: Znak, 2001. S. 38).

115

Нельзя в этой связи не вспомнить, с какой убедительностью и художественной силой сыграл Гервазия в фильме Анджея Вайды «Пан Тадеуш» великий актер Даниэль Ольбрыхский.

116

Notabene. Именно собственной, личной импровизации, а не воспроизведения старинных образцов! И в этом – тоже дух Современности…

117

Египетские ночи // Пушкин А. С. Золотой том. Собр. Соч. / Ред., библиогр. очерк и примеч. Б. Томашевского. – М.: Имидж, 1993. С. 647..

118

Северная любовь Пушкина // Гершензон М. О. Избранное. Т. 3: Образы прошлого. – М.: Университетская книга; Иерусалим: Gesharim, 2000. С. 7.[11].

119

Речь, разумеется, о кремневом гладкоствольном оружии.

120

Этомумифу отдал дань и Пушкин, относившийся к Наполеону куда критичнее, нежели Мицкевич. Достаточно вспомнить последнюю строфу его оды «Наполеон»:

Хвала!.. Он русскому народу

Высокий жребий указал

И мipy вечную свободу

Из мрака ссылки завещал.

(Пушкин А. С. Наполеон.] 1821] // Указ. изд. С. 382..

121

Если вспомнить относительно поздние тексты Мицкевича, еврейство – «старший брат» славян (см.: Mickiewicz A. Skladzasad [1848] // Op.cit.T. 12. S. 7.).

122

См.: Рашковский Е. Б. Смыслы в истории. Исследования по истории веры, познания, культуры. – М.: Прогресс-Традиция, 2008. С. 187–209..

123

Приношу сердечную благодарность Елене Владимировне и Евгению Борисовичу Пастернакам и Марии Аркадьевне Рашковской, без помощи которых я едва ли сумел бы справиться с этим исследованием.

124

См.: А.А. Гугнин. Комментарии // Зарубежная поэзия в переводах Бориса Пастернака. Сборник / Сост. Е.Б. Пастернака и Е.К. Нестеровой… – М.: Радуга, 2001, с. 633. Был еще один перевод Пастернака из Словацкого – пьеса «Мария Стюарт». Но последний был осуществлен уже незадолго до кончины Пастернака, после «нобелевского» скандала.

125

Зарубежная поэзия…, с. 487. Существует еще один, рукописный и притом менее удачный вариант пастернаковского перевода этой десятой строфы:

И как раз-то, быть может, мое сумасбродство,

От которого видел я столько невзгод,

Скоро даст вам почувствовать ваше сиротство

И к грядущему следом за мной понесет

(РГАЛИ, ф. 286 /Коллекция В.Д. Авдеева/, on. 1, ед. хр. 35).

126

См.: S. Poliak. Польские стихи в переводах Бориса Пастернака // Boris Pasternak 1890–1960. Colloque de Cerisi-la-Salle (11–14 sept. 1975). – P.: Inst, d’etudes slaves, 1979, p. 481–482.

127

Подробнее об этом см.: О.А. Седакова. «Вакансия поэта»: к поэтологии Пастернака // Пастернаковские чтения. Вып. 1. – М.: Наследие, 1992, с. 24–30.

128

«Доктор Живаго», часть 15 (Окончание), главка 16 // Б.Л. Пастернак. Полн. собр. соч. Т. 4. – М.: Слово, 2004, с. 478.

129

Там же.

130

Из стихотворения «Август» (там же, с. 532).

131

Там же, с. 548. «Гефсиманский сад» написан во второй половине 1953 (см.: Е.Б. и Е.В. Пастернак. Комментарии // Там же, с. 737).

132

Ведь, на взгляд Пастернака, вся история европейской культуры строится на непрерывных процессах переживания и переосмысления евангельских повествований и, стало быть, на Евангелии и на евангельской апокрифике (см.: М. Рашковська. Борic Пастернак про Шевченка: невiдомi рядки // Вiдкритий архiв.

Щорiчник матерiалiв та дослiджень з iсторii модерноi украiнськоi культури. Т. 1. – К.: Критика, 2004, с. 350–356).

133

Эта сторона поэтического и философского самосознания Пастернака подробно рассматривается в моих статьях «Пастернак и Тейяр де Шарден» и «История и эсхатология в романе Бориса Пастернака Доктор Живаго» (Е.Б. Рашковский. Профессия – историограф. Материалы к истории российской мысли и культуры XX столетия. – Новосибирск: Новый хронограф, 2001, с. 106–140).

134

Полн. собр. соч. Т. 10. – М., 2005. С. 448.

135

Вот одно из устных высказываний Льва Николаевича от 20 января 1896, записанных пианистом Александром Борисовичем Гольденвейзером (это был день знакомства Гольденвейзера с Толстым; с того дня Гольденвейзер постоянно музицировал в московском и яснополянском домах Толстого на протяжении всех последующих лет жизни писателя, причем часто играл именно Шопена):

«Во всяком искусстве, я это на своем опыте знаю, трудно избежать двух крайностей: пошлости и изысканности /…/. Величие Шопена в том, что, как бы он ни был прост, он никогда не впадает в пошлость, и самые сложные его сочинения не бывают изысканны» (А.Б. Гольденвейзер. Вблизи Толстого. – М.: ГИХЛ, 1959, с. 38).

Сам Борис Пастернак впервые увидал Толстого 23 ноября 1894 во время домашнего концерта Розалии Исидоровны на казенной пастернаковской квартире в здании Училища живописи, ваяния и зодчества в Москве на Мясницкой. Это младенческое свое воспоминание поэт описывает в автобиографической повести «Люди и положения» (см.: Полн. собр. соч. Т. 3. – М., 2004, с. 297–298). Младенческую контаминацию впечатлений от ночного пробуждения, от звуков рояля, от народа в скромной семейной гостиной и от бородатого старца в кругу гостей поэт считал начальной вехой своего самосознания.

136

Генрих Густавович был двоюродным братом композитора Кароля Шимановского и страстным поклонником польской культуры.

137

Ряд исследователей полагает, что это пастернаковское стихотворение более всего связано с темами 2 сонаты фа-мажор, оп. 38, и более всего – с синкопированной музыкой ее второй части, напоминающей ритмы конской скачки.

138

Полн. собр. соч. Т. 1. – М., 2003, с. 100–101.

139

Греческий глагол grapho– писать.

140

Возможен еще один гипотетический след знакомства раннего Пастернака с «Паном Тадеушем». Одическое начало стихотворения «Январь 1919 года» (книга «Темы и вариации», 1916–1922) – как и в XI книге «Пана Тадеуша» – открывается восклицанием: «Тот год!..» (Полн. собр. соч. Т.1, с. 181). У Мицкевича – “О roku owL”.

141

Полн. собр. соч. Т. 2. – М., 2004, с. 60. Первая публикация – декабрьский номер «Красной нови» за 1930. Что же касается «траурной фразы», то 15 августа 1930 Пастернак присутствовал на киевском концерте Нейгауза, где Нейгауз играл Первый концерт Шопена для фортепьяно с оркестром ми-минор, оп. 11 (см.: Е.Б. и Е.В. Пастернак. Комментарии. – Там же, с.385). Так что речь идет о первых фразах солирующей фортепьянной партии первой части концерта.

142

Там же, с. 75–76.

143

«Кулиг» (kulik) – шляхетский обычай конно-санных поездов на Масленицу. Реплики этого стихотворения Словацкого можно найти и в прозе Стефана Жеромского, и в кинематографе Анджея Вайды, в частности, в четырех эпизодах фильма «Пепел» (“Popioly”): собственно кулиг – переход героев фильма с «австрийской» на «французскую» сторону разделенной Польши – атака польских улан под Сарагоссой – польский эскорт в сцене бегства Наполеона из России.

144

Зарубежная поэзия…, с. 479.

145

Публикация этого очерка в польском переводе (журнал “Kuznica”, Eodz, г. 1, z. 4–5) была осуществлена на полтора месяца раньше публикации русского оригинала. Как доказывает один из крупнейших ученых-пастернаковедов, Лазарь Соломонович Флейшман, особая заслуга в этой публикации принадлежит поэту Мечиславу Яструну (см.: Л. Флейшман. Первая публикация пастернаковской статьи «О Шопене» // В кругу Живаго. Пастернаковский сборник. Ed. by L. Fleishman. – Stanford, 2000, c. 239–250).

146

Полн. собр. соч. T. 5. – М., 2004, с. 62.

147

Там же, с. 65.

148

Е.Б. и Е.В. Пастернак. Комментарии. – Там же, с. 551. Эти слова невольно приводят на память рассуждения одного из героев романа «Доктор Живаго» – религиозного философа Николая Веденяпина – о евангельском стержне европейской и, следовательно, российской истории и культуры (книга I, ч. 1, главка 2; ч. 2, главка 10). Эта же тема поэтически выражена Пастернаком в стихотворном приложении к роману, в частности, в стихотворениях «Рассвет» и «Рождественская звезда». Так что по всему выходит, что краткий очерк о Шопене оказывается неотъемлемым моментом текстуальной предыстории пастернаковского романа.

Nota bene. В первоначальных редакциях романа Веденяпину (здесь он еще не успел отделиться от другого романного персонажа – Воскобойникова) вменены некоторые черты физического облика Николая Александровича Бердяева (См.: Полн. собр. соч. Т. 4, с. 550).

149

«После грозы» (июль 1958). – Поли. собр. соч. Т. 2. – М., 2004, с. 193.

150

Подробнее об этом см.: Е.Б. Рашковский. Профессия – историограф…, с. 133–135.

151

Полн. собр. соч. Т. 5, с. 62.

Nota bene. В этом определении реализма как достоверного и непроизвольного выражения внутреннего опыта художника, как его «креста» легко «прочитывается» отвержение Пастернаком тогдашней казенной догматики «социалистического реализма» – именно как предвзятого, в угоду скороспелым земным интересам художественного оформления человеческой «блажи».

152

Там же, с. 62–63.

153

Из стихотворения «О, знал бы я, что так бывает…», 1932 (Полн. собр. соч. Т. 2, с. 80).

154

Б. Пастернак. Собр. соч. в пяти томах. Т. 2. – М.: Худ. лит., 1989, с. 242.

155

Полн. собр. соч. Т. 2, с. 149.

156

Там же, с. 175. Речь здесь, разумеется, об эмиграционном, парижском периоде творчества Шопена.

157

Здесь я позволил себе применить неологизм Николая Александровича Бердяева (Н.А. Бердяев. Судьба России. Опыт по психологии войны и национальности. – М.: Леман и Сахаров, 1918, с. 20). На страницах этой же книги Бердяев много говорил о «востоко-западном» сродстве культур России и Польши, о горькой, но во многих отношениях провокативно-творческой несогласованности европейских и ориентальных начал в их историческом опыте. Подробнее см. об этом в статье: Е.Б. Рашковский. «На космическом перевале» (Востоковедная эвристика в русской религиозно-философской мысли XIX – начала XX в.) // Ориентация – поиск. Восток в теориях и гипотезах. – М.: Наука / Воет, лит., 1992).

158

Как отмечал Анджей Дравич, стихотворение «Трава и камни» всерьез поставило вопрос о некотором сходстве вольнолюбивых менталитетов поляков и грузин (см.: A. Drawicz. Pocalunek па mrozie. – Wyd., Eodzkie, 1990, s. 198). По мнению же Флориана Неуважного, польская тема в поздней лирике Пастернака связана с особо значимыми для поэта ценностями «непринужденности (spontanicznosci) и свободы» (F. Nieuwazny. Literatura ро roku 1953. Poezja // Historia literatury rosyjskiej XX wieku. Praca zb. pod red. A. Drawicza. – W-wa: PWN, 1997, s. 472).

159

Вариант: «Где с мессианизмом Мицкевича…» (Полн. собр. соч., т. 2, с. 436). Важной схолией к вариантам этой последней строфы может послужить следующий пассаж их поздней мемуарной прозы Пастернака – «Люди и положения», 1956-57: для Грузии, пишет поэт, характерна «полная мистики и мессианизма символика народных преданий, располагающая к жизни воображением и, как в католической Польше, делающая каждого поэтом» (Полн. собр. соч., т. 3, с. 341).

160

Там же, с. 167.

161

См.: Т. 10. С. 447–448.

162

Вл. Броневский (1897–1962) – один из крупнейших польских лириков XX столетия, сочетавший в своем творчестве традиции шляхетского романтического вольнолюбия с идеологией последующей польской «левицы», что, впрочем, характерно для польской истории второй половины XIX – первой половины XX в.

Пастернаку принадлежит перевод стихотворения Броневского «Я и стихи» (“Ja i wiersze”) из книги «Древо отчаяния» (“Drzewo rozpaczy”).

163

Позднее, после инспирированного советскими властями скандала вокруг романа «Доктор Живаго» (1958), стихотворение печаталось под заголовком «Поэт» (“Poeta”).

164

«Хотя просветление и освобождение, которых ждали после войны, не наступили вместе с победою, как думали, но всё равно, предвестие свободы носилось в воздухе все предвоенные годы, составляя их единственное историческое содержание» («Доктор Живаго», кн. 2, ч. 16, главка 5. – Полн. собр. соч. Т. 4, с. 514).

165

См.: A. Drawicz. Wolna literatura // Historia literatury rosyjskiej…, s. 539–540.

166

См.: Р.А. Jensen. Boris Pasternak als Aesthetiker in Sinne Soren Kierkegaards // Wiener slawische Almanach. Sonderband 31. – Miinchen, 1992, s. 399–437.

167

Единственный пастернаковский перевод из Болеслава Лесьмяна (1877–1937) – стихотворение «Сестре» (“Dosiostry”) – увидело свет опять-таки лишь после смерти Пастернака, в 1963 г. на страницах литературной вкладки в № 4 журнала «Польша».

168

Из русских поэтов наибольшую страсть к созданию больших переводных поэтических антологий проявил, пожалуй, Валерий Яковлевич Брюсов.

Объем пастернаковских переводных «антологий» – от Шекспира до грузинских поэтов-современников – весьма велик, но переводческий подвиг Пастернака был следствием необходимости содержать семью и помогать многочисленным друзьям, ставшим жертвами сталинского террора. В числе последних можно упомянуть Анастасию Цветаеву, Ариадну Эфрон, Нину Табидзе. А среди тех, кому Пастернак смог уделить немалую чисто моральную поддержку, можно вспомнить Надежду Мандельштам, Варлама Шаламова, Кайсына Кулиева…

169

S. Poliak, указ соч., с. 481–482.

170

Вспомним описание ликующего янкелева полонеза, этого воспевающего польскую вольность «всем концертам концерта» (“koncertu nad koncertami”) из 12 книги «Пана Тадеуша»; вспомним также и столь важный для поэтики «Пана Тадеуша» контраст этого эйфорического описания с надрывными строфами Эпилога об отчаянии и ожесточении человека, утратившего родину и ее звуки.

171

Вспомним: Шопен как бы переоткрывает и заново познает свою родину в собственном третьем, ми мажорном этюде, опус 10 (См.: Б.Л. Пастернак. Шопен. – Полн. собр. соч. Т. 5, с. 63), а Пастернак – «красу» России на страницах собственного романа, о чем и говорится в стихотворении «Нобелевская премия»:

Что же сделал я за пакость,

Я, убийца и злодей?

Я весь мир заставил плакать

Над красой земли моей

(Полн. собр. соч. Т. 2, с. 195).

172

См.: A. Walicki. Russia, Poland, and Universal Regeneration. Studies on Russian and Polish Thought of the Romantic Epoch. – Notre Dame – L.: Notre Dame Univ. Press, 1991.

173

См.: A.V. Lipatow. Rosja i Polska: konfrontacja i grawitacja. Historia. Kultura. Literatura. Polityka. – Torun: A. Marszalek, 2003.

174

Так покойный русский философ и филолог В.В. Бибихин переводил введенную Жаком Дерридой категорию “la difference”.

175

Nota bene. Ветхий Завет – понятие, вошедшее в мipoвую культуру и науку из христианской, Новозаветной традиции. В традиции же иудаизма древнееврейский канон Священного Писания обозначается аббревиатурным понятием ТаНаХ: Тора + Невиим + Ктувим (Хтувим) – Закон, Пророки, Писания.

176

См.: Р. Ricoeur. Temps biblique. – “Archivio di filosofia”, Padova, 1985, anno 53,# 1.

177

Эккл. / Кохелет 3:1, 4–7. Библейские цитаты даю в своих переводах.

178

Одно из самых доказательных обоснований статуса Ветхозаветного канона как одного из памятников мipoвой историографии см.: И.П. Вейнберг. Историческая мысль на Ближнем Востоке I тысячелетия до н. э. – М.: Еврейский унив. в Москве / Наука-ВЛ, 1993.

179

См.: Л.Ю. Милитарев. Принципы семитской праязыковой реконструкции, этимологии и генетической классификации. Автореф…д. филол.н. – М., 2001; см. также: А.Ю. Милитарев. Воплощенный миф. «Еврейская идея» в цивилизации. – М.: Наталис, 2003.

180

Е.Б. Рашковский. Профессия – историограф. Материалы к истории российской мысли и культуры XX столетия. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001, с. 4–20.

181

М.О. Гершензон. Ключ веры. – Избранное. Т. 4. – М.: Университетская книга / Иерусалим: Gesharim, 2000.

182

Каббалистические воззрения на эти области, которые превыше всяких проявленных Сфер Божественной Жизни, – тема особого разговора, не входящая в это наше исследование.

183

7:18. Слова «олам оламов» даются в Книге Даниила в арамейской форме.

184

Михей 5: 4–5. – См.: G. Vanoni. Shalom and the Bible. – “Theology Digest”, St. Louis, 1994, v. 41, #2.

185

Категория, введенная для обозначения сути библейского сознания философом-неокантианцем Германом Когеном (1842–1918).

186

«Вот семьи сынов Ноевых (эле мишпахот бней-Ноах)…» – Быт. / Бе-решит 10:32.

187

О работе с документом как основе всякого профессионального исторического мышления см.: В. Croce. Filosofia come scienza dello spirito. IV. – Teoria e storia della storiografia. 6 ed. riv. – Bari: Giuseppe Laterza & Figli, 1948, p. 7–11. Попытки документального подхода к древнееврейскому паремиологическому наследию были предприняты мной в комментаторской части перевода Притчей (Книга Притчей Соломоновых / в помощь изучающим Священное Писание. Пер. с древнеевр., предисл. и комм. Е.Б. Рашковского. – М.: Об-во друзей Священного Писания, 1999).

188

Наши слова – «ближний» и «сосед» – используются для перевода одного и того же древнееврейского слова – реэ (см., напр.: Исх. / Шмот 2:13). Что небезынтересно для последующего нашего разговора, – корнесловие реш-айн-хе связано с кластором понятий, обозначающих и питание, и пастьбу, и труд пастуха-пастыря.

189

Идею истории как осмысленного в модусе времени и внутренне пережитого человеком сквозного тео-космо-социального процесса я заимствую из трудов испано-индийского католического мыслителя Раймундо Паниккара.

190

См.: Я. Langkammer, OFM. Stary Testament odczytany na nowo. – Lublin: KUL, 1992, s. 117.

191

См.: Т.П. Григорьева. Японская художественная традиция. – М.: Наука-ГРВЛ, 1979, с. 122.

192

См.: R. Roberts. Old Testament Poetry: the Translationable Structure. – “PMLA”, N.Y., 1977, v. 92, # 5, p. 998–999.

193

См.: Экзистенциальное толкование Библии // А.В. Менъ. Библиологический словарь. Т. 3. – М.: Фонд им. А. Меня, 2002, с. 454–455.

194

См.: Г.Г. Майоров. Роль Софии-Мудрости в истории происхождения философии. – «Логос», М., 1991, № 2.

195

См.: В. Tiliander. Christian and Hindu Terminology. A Study of Their Mutual Relations with Special Reference to the Tamil Area. – Uppsala: Almquist a. Wiksell, 1974.

196

Римл. 11:16–17.

197

Оригинал: «раббат цраруни ми-неураи» (букв.: много притесняли меня от юности моей).

198

«Ассирийские» и «российские» экспликации этой концепции были высказаны Г.В. Плехановым в его кратком, но проблемно емком исследовании творчества нашего замечательного писателя-народника Глеба Успенского. Плеханов работал над текстом этого исследования на протяжении 1888–1905 гг. – См.: Г.В.Плеханов. Гл. И. Успенский (Посвящается С.М. Кравчинскому) // Избр. филос. произв. в пяти томах. Т. 5. – М.: Соцэкгиз, 1958.

199

Букв.: бе-лев ям – «в сердце моря» (Притч./Мишлей 30:19).

200

Объективно, сходная схема (3+1) применительно к истории буддизма в древних обществах Центральной Азии выстраивается в исследованиях Б.А. Литвинского. – См., напр.: Б.А. Литвинский. Буддизм и буддийская культура в Центральной Азии (древность) // Московское востоковедение. Очерки, исследования, разработки. – М.: ВЛ РАН, 1997. А не так давно, 26 июня 2003, о применимости этой же самой схемы к истории Исламской цивилизации говорил на исламоведческом симпозиуме в ИМЭМО РАН М.С. Мейер.

Подробнее об этом выступлении М.С. Мейера и о дискуссии вокруг него см.: Рашковский Е.Б. Ислам в динамике глобальной истории // Мировая экономика и международные отношения. М. 2004. № 6. С. 24–25.

201

Сама биогенетическая программа человека так или иначе включает в себя мучительные моменты выбора, самоопределения, самопознания. Если угодно – момент присужденности к свободе.

202

Не случайно в Библии нередко встречается уподобление Бога скале, твердыне, цитадели (цур). Сакральные образы высокого города-крепости встречаются и на страницах Нового Завета.

203

См.: И.И. Вейнберг. Человек в культуре древнего Ближнего Востока. – М.: Наука-ГРВЛ, 1986, с. 24.

204

У Исайи Первого читаем, что Сам Господь будет мстителем полустепнякам-эдомитянам, разрушавшим, вслед за войсками Навухудоносора, Иерусалим и мародерствовавшим в обезлюдевшем городе:

Ибо день отмщения – у Господа,

год расплаты за обиду Сиона (ле-рив Цийон) (34::8).

Ср.: Пс./ Тхилим 137/136:7 —

Припомни, Господи, сынам Эдомовым день Иерусалима,

когда говорили они: крушите, крушите до основанья!..

205

В какой мере «мужицкое царство», характерное психологической, идеологической, военной и хозяйственной мобилизацией крестьянского населения – вплоть до экспроприации – связано с чаяниями и выживанием реального мужика, вопрос особый. Но при этом – вопрос всемipно-исторический, в конечном счете теряющий всякую израильскую, китайскую или славянскую специфику. (Этим соображением я обязан беседами с ученым-синологом О.Е. Непомниным).

206

См.: В.М. Долгий и А.Г. Левинсон. Архаическая культура и город. – «Вопросы философии», М., 1971, № 7.

207

Пс. / Тхилим 46/45:5.

208

Пс. / Тхилим 48/47:13–14.

209

Быт./Бе-решит 14:13.

210

Там же, 18.

211

Не случайно проблематика Мелхиседека – одна из самых мистичных и загадочных в текстах Ветхого и Нового Заветов, а также в рукописях Кумрана (в российской иудаике эти проблемы затрагивались в трудах И.Д. Амусина, К.Б. Старковой, А.В. Меня, С.В. Бабкиной и др.).

212

А.В. Мень. История религии в семи томах. В поисках Пути, Истины и Жизни. Т. 2. Магизм и единобожие. Религиозный путь человечества до эпохи первых Учителей. – М.: Слово, 1991, с. 215.

213

О чем, собственно, и рассказывают апокалиптические видения в Книге пророка Даниила.

214

Пафос национальной самокритики авторов текстов Ветхого, а за ним и Нового Завета столь силен, что в последующие тысячелетия им питали и продолжают питать свое скудное воображение авторы антисемитских сочинений.

215

Ис. 1:1-16.

216

1:23.

217

Ноева, Авраамова, Иаковлева, Моисеева. Славянское слово Завет (древнеевр.: ха-брит) – обозначение союзно-договорных отношений Бога с людьми. Разумеется, «высокие договаривающиеся стороны» онтологически и духовно не равны. Но сильная, Божественная, сторона Своей волею дарует стороне слабой, человеческой статус партнерства, дружбы и привилегию ответственности, а также и создает предпосылки упорядоченных правоотношений (см.: Вейнберг И.П. Человек… С. 9–10).

218

Геула.

219

Олам ха-ба.

220

В одном из самых прекрасных переводов Бытия на новые языки – в критическом перевода Ролана де Во (de Vaux) слово «моадим» переводится как “fetes” (праздники). В классическом же иврито-английском словаре Эльезера Бен Йехуды это полисемичное слово «моэд» переводится как “fixed time”, “appointed time”, “seasons”, “holiday”.

221

Быт. / Бе-решит 1:14.

222

«Вот история (эле толедот) неба и земли…» (Быт. / Бе-решит 2:4).

223

Позднее появилась категория «дварим», обозначающая историю прагматическую, хроникальную. Давар — одновременно и слово, и дело. Единство слова и дела. Последние книги в еврейском построении библейского канона – «Диврей ха-ямим (Хроники дней)». В русской традиции – Паралипоменон.

224

Быт. / Бе-решит 35:29.

225

Переводы глагола «асаф» в конкордансе-трилингве Герхарда Лисовского: sammeln, auf-, wegnehmen / tocollect, totakein, away / colligere, recipere, deme-re. – G. Lisowsky. Konkordanz zum Hebraeischen Alten Testament… 3 verbess. Aufl. Besorgt v. H.R. Riiger. – St.: Deutsche Bibelgesellsch., 1993, S. 128.

226

Cp.: черты «судейского» строя сохранились в республиканском государственном строительстве недальних этнических родственников израильтян – жителей Карфагена.

227

Ис. 34:13.

228

См.: G.W. Anderson. The Christian Use of the Psalms // Studia evangelica. V. 7. – B.: Akademie Verl., 1982, S. 8–9.

229

См.:N. Wyatt. The Problem of the God of the Fathers. – “Ztschr. fuer die Alttest. Wiss.’’, B. – N.Y., 1978, 90. Bd., Hft 1, S. 103–104.

230

См. Мф. 11:30; согласно же логике Мишны, именно духовное бремя, бремя искреннего благочестия и непрерывного учения, оборачивается для верных основным жизненным «прибытком» (схар: син-каф-реш) (Пиркей Авот 5:17).

231

Иов 1:4–5. Известно, что обычай дозволяемых отцами соитий братьев и сестер на дальних откочевках продержался у некоторых бедуинских племен чуть ли не до XVIII в.

232

См.: Л. Уайт. Избранное. Наука о культуре. – М.: РОССПЭН, 2004, с. 327–354.

233

И поныне не утратившее своей эвристической ценности учение Зигмунта Фрейда об «эдиповом комплексе» – тому подтверждение.

234

В библейских текстах упоминаются случаи участия в этногенезе израильского народа не только представителей родственных ему семитских племен, но и этнически дальних народов – хеттов, египтян, эфиопов («кушитов»).

235

Некоторую систематизацию этой проблемы см.: Иноверец // Краткая еврейская энциклопедия. Т. 3. – Иерусалим, 1986, стлб. 746–751.

236

См.: Быт./Бе-решит 19:37.

237

См.: Втор./Дварим 23:3. Этот же запрет касается и амммонитян – по библейскому преданию – потомков Лота и его младшей дочери (Быт./Бе-решит 19:38).

238

См.: Руфь 4:10–22.

239

Т.е. с Египтом и Ассирией.

240

Адонаи Цваот.

241

Ис. 19:24–25.

242

О концепте эсхатологии применительно к пониманию истории см.: Е.Б. Рашковский. Осознанная свобода: материалы к истории мысли и культуры XVIII–XX столетий. – М.: Новый хронограф, 2005, с. 171–196.

243

Исх. / Шмот 13:8,14.

244

13:14–16.

245

См.: Б.Л. Тураев. История Древнего Востока. Ч. 1.2, испр. и илл. изд. – СПб.: Студенческий изд. к-т при Ист. – филол. факультете, 1913, с. 351–355.

246

Позднее эта тема разовьется в Пасхальной и Евхаристической мистике христианства.

247

См.: J.-J. Waardenburg. “Leben verlieren” oder “Leben gewinnen” als Alternative in prophetischen Religionen // Leben und Tod in den Religionen: Symbol und Wirklichkeit. Hrsg. v. G. Stephenson.– Darmstadt: Wiss. Buchgesellsch., 1985.

248

Швуот и Суккот.

249

Исх. / Шмот 12:43–44.

250

См.: Fishbane S. The Case of the Modified Mamzer in Early Rabbinic Texts // Материалы Одиннадцатой ежегодной международной конференции по иудаике. Ч. 2. – М.: Сэфер, 2004. С. 44–56.

251

Втор. / Дварим 6:20–21. Эти слова входят в чинопоследование иудейской Пасхи и поныне.

252

Nota bene. Невозможно представить себе историю афро-американского самосознания без спиричуэла на тему Исхода – «Let Му People Go (Отпусти мой народ)!» (Исх. / Шмот 5:1). Мip знает этот спиричуэл в исполнениях Мариан Андерсон, Пола Робсона и Луиса Армстронга.

253

Э. Исаак. Рабство и права человека в Ветхом Завете // Библия и Конституция. Сб. статей. – М.: Белые альвы, 1998, с. 140.

254

См.: ks. М. Czajkowski. Obey w Biblii // Wi$z. W-wa. 1995. R. 38. # 2. S. 135.

255

Г.С. Киселев. Присвоение человека: о специфике социальной связи на традиционном Востоке. – «Народы Азии и Африки», М., 1989, № 6.

256

Г.В.Ф. Гегель. Феноменология духа // Соч. Т. 4. – М.: ИФ АН СССР, 1959, с. 196–202.

257

Быт. / Бе-решит 18:20–33.

258

См.: И.П. Вейнберг. Человек в культуре древнего Ближнего Востока…, с. 111–113,187-188.

259

Стихотворение «Герой», написанное 29 сентября 1830.

260

“Panta rhei” (1896).

261

Вспомним даже именословия библеистических лекций обоих православных пастырей [3; 11].

262

Этот анализ четвертой строфы «Памятника» подсказан мне ее соловьевской трактовкой. По словам философа, Пушкин воспевает «нравственное действие поэзии, которое дорого народу, но ведь это дорого и самому поэту, хотя и не дороже всего» [8:370].

263

Т.е. о тех качествах, которые в английском языке суммируются понятием liberality.

264

Приношу сердечную благодарность канд. филол. наук Т. А. Прохоровой за это разыскание.

265

«Элегия», 1830.

266

Проповедь по-польски – “kazanie”, а сам процесс проповеди – “kaznodziej-stwo”. Вспомним басню Дениса Фонвизина «Лисица-казнодей».

267

«Горе от ума», действ. 2, явл. 2.

268

Конкорданс Герхарда Лисовского насчитывает 16 случаев его употребления. [13:518].

269

Эсф 4:14.

270

Прикей авот 6:2.

271

2 Кор 3:17.

272

О моих несогласиях с бердяевской концепцией «несотворенной свободы» см.: [6:15–16]. Но это – тема особого разговора.

273

Едва ли верно полагать, что эти формы опыта являются достоянием лишь «виртуозов» искусства или религии; в менее проявленном и далеко не всегда осознанном виде этот опыт присущ и большинству «рядовых» людей.

274

Не случайно и Л. Н. Толстой, а вслед за ним и Лев Шестов так много писали об «изворотливости» нашего разума.

275

Ин 18:38.

276

Да и нынешняя Россия, причастная этому ареалу, как показывает опыт последних десятилетий, экономически, социально и культурно «буксует» именно вследствие недостаточно глубокой осознанности этой необходимой связи между интуицией свободы и прочностью общественного и государственного порядка.

277

Принципиальное сродство познавательных задач и принципиальное несходство познавательных практик науки, философии, теологии и лирической поэзии – основной сюжет моей недавней книги «Смыслы в истории. Исследования по истории веры, познания, культуры» (М.: Прогресс-Традиция, 2008).

278

И это после Вико, Канта, Вебера, «анналистов»! Даже после теоретически разбросанного, но толком еще не оцененного в его научно-эвристической ценности Тойнби, переросшего ограниченность своей «цивилизационной» схоластики и поставившего вопрос о сквозных духовных темах не только в партикулярных историях, но и в истории универсальной.

279

Но ведь аттрибутировать документ, подготовить к печати обнаруженную в архиве рукопись, выявить какое-то забытое историческое событие и поставить его в связь с иными событиями – всё это требует уймы именно точных и общезначимых знаний!

280

См.: Сиверцев М.А. Влияние дискурса традиционных культур на становление полицентрического образа фундаментальной науки (Востребованность наследия традиционных культур в компьютерную эпоху) // Ориентация – поиск. Восток в теориях и гипотезах. – М.: Наука – ВЛ, 1992.

281

Венгерская фамилия «Лакатош» (букв.: сапожник) обычно воспроизводится у нас на западный лад: «Лакатос».

282

См.: Романовская Т.Б. Наука XIX–XX веков в контексте истории культуры (субъективные очерки). – М.: Радикс, 1995.

283

«Мыслю, следовательно есмь»\ У нас, к сожалению, “sum” принято переводить как «существую», что, на мой взгляд, переиначивает всю суть картезианского речения.

284

См.: Williams R., Archbishop of Canterbury. Dostoyevsky. Language, Faith, and Fiction. – L.: Continuum, 2008.

285

Этот круг соображений выстроен в развитие идей А.А. Ляпунова о гуманитарной «интертеории» свойственной любой развитой форме знания (см.: Ляпунов А.А. О некоторых особенностях строения современного теоретического знания // Вопросы философии. 1966. № 5).

286

Другое дело, что наследие Гегеля, Маркса или Кроче стало ценной и неотъемлемой частью всего корпуса человеческой мысли.

287

См.: Гейзенберг В. Физика и философия. – М.: ИЛ, 1963. С. 77–79.

288

Вспомним в этой связи хотя бы историю отношений Нильса Бора и Вернера Гейзенберга, знакомую широкой публике, по крайней мере, по пьесе Фридриха Дюрренматта «Физики».

289

Эта проблематика лежит в основе двух моих публикаций 1990-х годов: «Научное знание, институты науки и интеллигенция стран Востока XIX–XX века» (М.: Наука-ГРВЛ, 1990) и «Научное знание, институты науки и интеллигенция в социокультурной динамике Европы, России и Третьего мира: XVIII–XX века / Дисс…в виде научного доклада…» (М.: ИМЭМО РАН, 1997). В основе концептуальной «драматургии» обеих работ – идея конфликтности и непреложной внутренней соотнесенности двух императивов: «научного персонализма» – обращенности научного знания к личности – и «научного популизма» – обращенности научного знания к обществу – в истории науки. Эта же проблематика (на материалах интеллектуальной истории Индии позапрошлого и прошлого веков) рассматривается в монографиях и статьях Т.Г. Скороходовой 2000-х годов.

290

См. в этой связи: Ахиезер А.С. Проблемы государственной власти в России. Статья XI. Государственная идеология в расколотом обществе // Рубежи. М. 1997. № 3(18).

291

Такого рода язык квазиисторических описаний демонстрирует удивительное схождение грубо-детерминистских трактовок истории с теми архаическими трактовками, что изыскивают в мipе прежде всего происки вредителей и трикстеров.

292

У нас в России этой историко-теоретической проблемой более всех занимался Николай Иванович Кареев.

293

За постановку же проблемы «идолов» нашего сознания – честь ему и хвала!

294

Nota bene. В большевистской России средневековая презумпция виновности возобладала над просвещенческой (притом имеющей глубокие истоки в римском, библейском и талмудическом праве) презумпцией невиновности; к сожалению, реликты этого инквизиционного подхода продолжают жить в законодательстве, судебно-следственной и пенитенциарной практике нынешней пост-коммунистической России.

295

Эйнштейн А. Собрание научных трудов. Т. 4. – М.: Наука, 1967. С. 127.

296

Слова из пушкинской элегии 1830 г. («Безумных лет угасшее веселье…»).

297

Таков один из центральных и развернутых теоретических сюжетов книги: Mac Kinnon Е.М. Truth and Expression. The 1968 Hecker Lectures. – N.Y., etc.: Newman Press, 1971.

298

Изстихотворения «Ночь» (1956).

299

Паскаль Б. Мысли. Пер. с франц. Ю.А. Гинзбург. – М.: Изд. им. Сабашниковых, 1995. С. 376.

300

Будь у меня поболее свободного времени и сил, – я бы специально проанализировал книгу В.И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» как некий памятник ревнивой реакции представителя тогдашнего дегуманизированного сциентистского знания именно на это вторжение. Тем паче, что сам Ревнитель и последующие ревнители Ревнителя доставили много бед и российской науке, и России как таковой, и ее окрестностям.

301

См.: Михайлов М.К. Китайская наука. (Исследования древней традиции) // Методологические проблемы генезиса науки. – М.: ИНИОН АН СССР, 1977. С. 152–153.

302

Scheler М. Die Wissensformen und die Gesellschaft. Zweite, durchges. Aufl. – Bern u. Miinchen: Franke Verl., 1960. S. 52.

303

Разумеется, с талмудической оговоркой: «им еш хе-ахарит — если будущее будет».

304

Убиение, скажем, Лавуазье или Николая Вавилова, уничтожение церквей, монастырей, синагог, дацанов и мечетей вместе со всеми их культурными и духовными сокровищами (не говоря уж о принтах), «вредительские» процессы или соответствующие идеологические кампании, – что это: революция или духовная контрреволюция? Или же проявление неких, по словам о. Тейяра, контрэволюционных тенденций в человеческой истории? – Эти вопросы приоткрывают перед учеными-гуманитариями, в частности, и перед историками науки, широкую и опасную свободу истолкований. Даже коллизия «Преображенский – Шариков» иной раз мыслится далеко не однозначно (см.: Пензин А. Народный монстр // Синий диван. М. 2007. № 10/11).

305

См.: Давыдов Ю.Н. Макс Шелер как социолог науки // Концепции науки в буржуазной философии и социологии. Вторая половина XIX–XX в. – М.: Наука, 19773; Dahm Н. Vladimir Solovyev and Max Scheler: Attempt at a Comparative Interpretation / Transl. by K. Wright. – Dordrecht – Boston: D. Reidl, 1975; Paui-ковский Е.Б. Смыслы в истории. Исследования по истории веры, познания, культуры. – М.: Прогресс-Традиция, 2008. С. 187–209.

306

См.: Scheler М. Op. cit. S. 205 et passim.

Nota bene: Что опять-таки важно для шелеровского дискурса – в своей концепции овладевающего знания он решительным образом сближает архаическую магию с индустриальными, управленческими и политическими технологиями XX столетия. Позднее эта шелеровская идея – каждый раз на свой лад – варьировалась в трудах Л. Мамipорда, К. Леви-Стросса, прот. Александра Меня и др.

307

См.: Ravetz J.R. Scientific Knowledge and Its Social Problems. – Oxf.: Clarendon Press, 1971.

В свое время я пытался показать, что темы социального сострадания, характерные для философии русского народничества, оказались не только источником столь печально закрепивших себя в нашей истории антиинтел-лектуалистских тенденций, но и немаловажным наукотворческим стимулом, оказавшим немалое влияние на развитие Науки как таковой. – С.: Рашковский Е.Б. Профессия – историограф. Материалы к истории российской мысли и культуры XX столетия. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001. С. 229–235.

308

Н.Н. Воронцов, Ф.Г. Добржанский, Н.К. Кольцов, Ж.А. Медведев, Н.В. Тимофеев-Ресовский, В.П. Эфроимсон.

309

Упорядочения на в жесткой «системности», но в рамках некоторых общих принципов познания.

310

См.: Scheler М. Op. cit. S. 27–39.

311

См.: Jankelevitch VI. La mort. – Р.: Flammarion, 1965.

312

Учение. Пятикнижие Моисеево / Пер., введ. и комм. И.Ш. Шифмана. – М.: Республика, 1993. С. 58.

313

Garcia Rivero С. Estados fallidos en Africa: la experiencia de Zimbabue // ARI. Md. 2008. #52. P. 9–13:

314

См.: Юдин Э.Г. Развитие // БСЭ. Изд. 3. Т. 21. – М., 1975. С. 409–410.

315

От себя добавлю: прежде всего – в лице Герберта Спенсера, а позднее – Энгельса.

316

См.: Юдин Э.Г. Указ. соч. С. 410.

317

См.: Developpement // Grand Larousse universel. Vol. 5. – P., 1989. P. 3194–3195.

318

См.:Ibid. P.3195.

319

Koshy N. Development // Dictionary of Third Worlds Theologies / V. Fabella a. R. S. Sugirtharajah, Ed. – Maryknoll, N.Y.: Orbis, 2000. P.69.

320

Rural Development is the Focus at UN Comission on Sustainable // One Country. N.Y. 2008. Vol. 19. Issue 4. P. 9.

321

См.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка /В четырех томах/. Пер. с нем. чл. – корр. АН СССР О. Н. Трубачева. Изд. 2. Т. 3. – М.: Прогресс, 1987. С. 433.

322

Словарь современного русского литературного языка. Т. 12. – М.: Изд. АН СССР, 1961. Стлб. 189–190.

323

О третьемipском дискурсе см.: Escobar Л. Discourse and Power in Development: Michel Foucauld and the Relevance of His Work to the Third World // Alternatives. N.Y. 1984-85. Vol. 10. # 3; Рашковский Е.Б. Третий мip: судьба макрои-сторического понятия // Восточный мир: опыт общественной трансформации. – М.: Муравей, 2001; Rashkovskij Е. В. Die Dritte Welt als Problem fuer das Denken, die Wissenschaft und die Kultur // Ztschr. fuer Weltgeschichte. Interdisziplinaere Perspektiven. Fr. a. Main. 2005. Jg 6. Hf. 2.

324

Понятием трансформационных обществ, т. е. обществ, сознающих свою принципиальную изменяемость и связывающих стратегию своего развития именно с этим сознанием, я обязан российскому философу и науковеду Аркадию Исааковичу Липкину.

325

См.: Мф 20:16.

326

См. Рашковский Е. Б. Смыслы в истории. Исследования по истории веры, познания и культуры. – М.: Прогресс-Традиция, 2008.

327

О ясперсовской концепции «осевого времени» в мipе создана целая библиотека монографий и диссертаций. Что же касается наследия Айзенштадта, то его теоретическая разработка еще лишь в самом начале. См.: Рашковский Е. Б. Религия – цивилизация – революция: к философии истории Шмуэля Ноаха Айзенштадта // Материалы Пятнадцатой ежегодной международной междисциплинарной конференции по иудаике. 4.1. – М.: Сэфер / Инслав РАН, 2008.

328

В последние годы, благодаря трудам немецкого египтолога Яна Ассмана (см., напр.: Assmann /. Moses der Agypter. Entzifferung einer Gedachtnisspur / 6 Aufl. – Fr. a. M., 2007) и его последователей, уже описан и теоретически сконструирован процесс вызревания «осевых» религиозных представлений в недрах архаических религий Древнего Востока XX–V вв. до н. э. – См.: Баскакова Т. А. Модели религиозного развития древних ближневосточных обществ (Ассмановская концепция «теологического дискурса» и вопрос о ее применимости к истории других ближневосточных обществ II – начала I тысячелетия до н. э.) // Вестник древней истории. М. 1999. № 2.

329

Обоснование правомерности дифференциации и классификации религий по принципу трактовки ими явленного Абсолюта см.: Рашковский Е. Б. Основы религиоведения. Материалы к авторскому курсу. – М.: Моек, гуманитарный инст. им. Е.Р. Дашковой, 2000.

330

В терминах великих немецких теологов прошлого века – Рудольфа Отто и Пауля Тиллиха – das Heilige.

331

Можно вспомнить в этой связи текст славянского извода Лк 10:42 – «единое на потребу».

332

Или – если вспомнить выражение прот. Александра Меня, примененное им к анализу фильма Андрея Тарковского «Солярис», – «контакт» (Мень А. В. Культура и духовное восхождение. – М.: Искусство, 1992. С. 423–430).

333

См.: Религия. Социально-психологический этюд // Зиммель Г. Избранное. Т.1: Философия культуры. – М.: Юристъ, 1966.

334

Эти моменты сгущения исторических обстоятельств и – одновременно – познавательного и духовного опыта людей, понуждающие их к переоформлению всего склада своих верований, мысли и праксиса, голландский исламовед Жан-Жак Ваарденбург, отчасти имея в виду ленинскую «политологию», определяет как «профетическую ситуацию», когда уже невозможно жить и веровать по-старому (см.: WaardenburgJ.-J. “Leben verlieren” oder “Leben gewinnen” als Alternative in pro-phetische Religionen // Leben und Tod in den Religionen: Symbol und Wirklichkeit / Hrsg. von G. Stephenson. 2., Aufl. – Darmstadt: Wiss. Buchgesellschaft, 1985).

335

Cm.: Munz P. From Max Weber to Joachim of Floris: The Philosophy of Religious History//J. of Religion. Sydney. 1980. Vol. ll.#2.P. 193–195.

336

Попытка усмотрения в традиционной религиозной культуре некоторых элементов «грамматики» человеческой регуляции как внутреннего мipа, так и внешней социальной активности, причем именно в современных условиях, предпринята в моей книге «Православные праздники» (М.: Эксмо, 2008).

337

См. в этой связи: Симония Н.А. Что мы построили. – М.: Прогресс, 1991.

338

Это понятие усеченности развития я заимствую у российского востоковеда Э.Н. Комарова (Комаров Э.Н. О России и Индии. Из воспоминаний и наблюдений индолога. – М.: ВЛ, 1998. С. 59). В своих же трудах я предпочитаю пользоваться пусть более громоздким, но всё же более точным понятием «технопопулистской модернизации» (см.: Рашковский Е.Б. Россия и республики сопредельного Востока: культурологическая проблематика // Российское востоковедение в память о М.С. Капице: Очерки, исследования, разработки. – М.: Муравей, 2001).

339

Из стихотворения Вл. Маяковского «Американцы удивляются» (1929):

…Буржуи,

дивитесь

коммунистическому берегу

на работе,

в аэроплане,

в вагоне!

Вашу

быстроногую

знаменитую Америку

мы

и догоним

и перегоним.

Хранящиеся в моей памяти озорные частушки и анекдоты 50-х – 60-х гг. свидетельствуют о том, как ответствовала смеховая культура русских людей на казенный постулат «Догнать и перегнать!». Бумага текста, предназначенного для академического круга, увы, едва ли стерпит…

340

Мне близка мысль моего коллеги И.А. Егорова о сходстве «фланговых статусов» России и Латинской Америки в рамках большой Евро-Атлантической суперцивилизации. Эту мысль И.А. Егоров высказал на конференции, посвященной цивилизационному облику США, имевшей место в ИМЭМО в апреле 2006.

341

Здесь также возможна и параллель с историей бенгальской интеллигенции позапрошлого – начала прошлого века. – См.: Скороходова Т.Г. Бенгальское Возрождение. Очерки социокультурного синтеза в индийской философской мысли Нового времени. – СПб..: Петербургское востоковедение, 2008.

342

См.: Шемякин Я. Г. Латиноамериканская цивилизация: основные ценности и институты // Латиноамериканская цивилизация в глобализирующемся мире. Т. 1. – М.: ИМЭМО РАН, 2007; Рашковский Е. Б. /Выступление на дискуссии по докладам К. Л. Майданика/. – Там же. Т. 2. С. 99–110.

343

См.: Laszlo Е. The Age of Bifurcation. Understanding the Changing World / Pref. I. Prigojine. – Amst.: OPA, 1991. Русский перевод: Ласло Э. Постижение изменяющегося мира. Век бифуркации // Предисл. И. Пригожина // Путь. М. 1995. № 7.

344

Во всяком случае, такой подход к понятию идеологии обосновывается Марксом в «Немецкой идеологии», а также в соответствующих трудах Дэниэла Белла и Раймона Арона.

345

В отечественной мысли важность этого осознания с особой тщательностью и подробностью исследовалась в позапрошлом веке в трудах Вл. Соловьева, прежде всего в «Критике отвлеченных начал» и в «Оправдании добра», не говоря уже о его философской публицистике.

346

В арабском языке и в постталмудическом иврите кластер понятий, образуемых трехбуквенной основой далет-йод-нун, знаменует собой не только судопроизводственные процессы как таковые и не только состояние спора, дискуссии, убеждения и задолженности, но и всю систему оформленных и значимых для людей религиозных отношений.

347

К сожалению, многие исследователи, справедливо акцентируя моменты социокультурной ностальгии и эстетства в диктатурах фашистского типа, недооценивают силу и размах их «фольк-научной» составляющей, связанной прежде всего с биологизирующей и виталистской мистификацией явлений социальности и культуры. Той составляющей, которую поздний Бергсон, – вероятно, не без влияния Фрейда – называл регрессией к тотемизму.

348

Из сказанного не вытекает огульное и радикальное осуждение всего пласта постмодернистской мысли конца XX в., попытавшейся всерьез поставить вопрос о мультикультурных предпосылках и мультикультурном облике современных глобализированных обществ. С моей точки зрения, особого уважения заслуживает стремление американского философа Ричарда Рорти соотнести теоретические достижения постмодернистского дискурса с современными либеральными и социально-демократическими понятиями о ценности правовых и социальных гарантий человеческого достоинства. И – шире – с вековой потребностью человеческой культуры и человеческого существования в различении добра и зла.

349

О понятии диалога речь у нас пойдет ниже.

350

См.: Erikson Е.К. Childhood and Society. 2ndEd., Rev. a. Enl. – N.Y.: Norton, 1963.

351

He случайно в последние годы этот накат вульгарно-религиозных и квази-религиозных идеологий вызывает в России такую тревогу не только среди замечательных неверующих ученых (академики Виталий Гинзбург, Жорес Алферов и др.), но и среди мыслящей части православного духовенства. Оно и понятно: и те и другие – каждые на свой лад – озабочены высоким гуманистическим и интеллектуальным стандартом культуры.

352

Что касается критериев цивилизационных, то в нынешний период само состояние исследования мipoвых цивилизаций вопиет против абсолютизации этих критериев, против трактовки цивилизаций как замкнутых и внутренне жестко скоординированных «монад» (см.: Рашковский Е.Б. «На земле живых»: Судьбы и значение цивилизационного дискурса в истории мысли и практики // Цивилизации в глобализирующемся мире. – М.: ИМЭМО РАН, 2009).

353

Из нынешних русскоязычных авторов, занимающихся теорией диалога, хотел бы указать на украинского философа В. А. Малахова (см.: Малахов В.А. Уязвимость любви. – К.: Дух i «Тйтера, 2005).

354

Само понятие реформации восходит к латинским изводам посланий Апостола Павла (Рим 12:2 и Фил 3:21), где употребляются производные глагола reformo: преображать, пересоздавать, переформировать.

355

См.: Oberman Н. A. Reformation: Epoche oder Episode // Archiv f-r Reformationsgeschichte. Jg. 68. G-tersloh, 1977; Barrera Rivera P. Tradipao, transmissao e emopao religiosa. Sociologia do protestantismo na America Latina. – Sao Paulo: Olho d’Agua, 2001.

356

Cm.: Tiliander B. Christian and Hindu Terminology. A Study in their Mutual Relations with Special Reference to the Tamil Area. – Uppsala: Almquist a. Wiksell, 1974.

357

В английском оригинале роман «Стыд» появился в 1983, а у нас в русском переводе – в 2007.

358

Именно так трактовал категорию стыда Вл. Соловьев в своем «Оправдании добра».

359

Категория инверсионности (именно как историологическая категория) разработана в трудах покойного А. С. Ахиезера и ученых его круга (А. П. Давыдова, И. В. Кондакова, И. Г. Яковенко).

360

На уровне гуманистического психоанализа это состояние внутреннего распутья человека (жизнь или смерть, смысл или бессмыслица, свобода или рабство) наиболее корректно описано в трудах Эриха Фромма и Виктора Франкля.

361

Догадка об этом общем знаменателе и образует основу учения российского ученого-античника, философа и поэта Я. Э. Голосовкера (1890–1967) об «имагинативном абсолюте».

362

См.: Ревич И. М. «Жизнь и смерть предложил Я тебе…» – М.: Грифон, 2006.

363

См.: Bergson Н. L’evolution creatrice. 15 ed. – Р.: Alcan, 1914. Р. 215–225.

364

См.: Benegas Lynch A.(hijo). Una introducion al “lenguaje” posmoderno // Estudios politicos. Santiago de Chile. 2000. # 83.

365

Notabene. У обоих этих великих германоязычных богословов – в плане их общественных воззрений – ъ весьма сильно проявилась антифашистская и социально-демократическая ориентация.

366

Обоснование этой проблемы см.: de Margerie В., S.J. Les perfections du Dieu de Jesus Christ. – P.: Cerf, 1981. P. 52–54.

367

См.:Boff L. La vision inachevee de Vatican II: Ekklesia, hierarchie ou people de Dieu? // Consilium. P. 1999. # 281. P. 52–54.

368

См.: Сахаров А.Д. Тревога и надежда. 2 изд. – М.: Интер-Версо, 1991.

369

Реконструкцию этой проблемы см.: Рашковский Е.Б. Профессия – историограф. Материалы к истории российской мысли и культуры XX столетия. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001. С. 79–95.

Кстати сказать, о. Александр, обладавший огромными знаниями в области истории различных цивилизаций, в последние годы жизни проявил особый интерес к истории Латинской Америки, которую назвал «землей диалога» (см.: Мень А.В. Указ. соч. С. 283–297).

370

Мф 5:13.

371

Мф 20:16.

372

Последующей формулировкой проблемы я во многом обязан своей жене, М.А. Рашковской.

373

Мф 25:14–29.

374

По мнению В.П. Эфроимсона, человечество – по биогенетическому своему статусу – призвано к раскрытию и развитию в себе огромного потенциала дарований и гениальности, чему чаще противостоят несовершенство, незрелость, неразвитость или же извращенность именно «заедающей» общественной и культурной среды (см.: Эфроимсон В. П. Генетика гениальности. Биосоциальные механизмы и факторы наивысшей интеллектуальной активности. – М.: Тайдекс, 2002).

375

В стихотворении «Автору Трех псалмов» великий польский поэт Юлиуш Словацкий назвал человеческий дух «вечным революционером». Я бы не побоялся назвать мip научной мысли «вечным ревизионистом».

376

Если рассуждать в терминах марксистских, то нынешний мip есть мip доминирования интеллектуально-духовных производительных сил. Но просто «наука», но само человеческое мышление становится основной производительной силой общества.

377

Из того самого, что Гегель называл «неопосредованностью», или – в переводе Г.Г. Шпета – «субстанциальностью» (Unmittelbarkeit), а Кроче – «сервильностью» (servilita).

378

См.: Петров А.М. История западного экономического воздействия на восточные общества: проблема многокомплексности Источниковой базы // Восток. М. 2008. № 3.

379

См.: Рашковский Е.Б. Смыслы в истории…

380

Впервые эта макроисторическая проблема стала предметом специального рассмотрения в трудах израильского социолога Ш.Н. Айзенштадта. Позднее – применительно к истории науки – она получила особое развитие в трудах индийских науковедов. С точки зрения этой плеяды ученых, закрепление современной критической и самообновляющейся научной мысли внутри самой культурно-исторической традиции Индии является одной из приоритетных задач индийского государственного и культурного строительства.

381

Алаев Л.Б. История Востока. Первобытная эпоха. Древность. Средние века. Новое время. – М.: РОСМЭН, 2007. С. 459.

382

На это обстоятельство постоянно указывают появившиеся в последние десятилетия труды таких замечательных деятелей российской науки и культуры, как Д.С. Лихачев, С. И. Капица или Вяч. Вс. Иванов.

383

Статья написана при финансовой поддержке РГНФ, грант 06-01-02017а.

384

См.: Рашковский Е.Б. Апология отрешенных пространств, или История российская через призму постмодерна // Современные трансформации российской культуры. – М.: Наука, 2005. Эта работа специально посвящена не только определению постмодерна как такового, но и специфике именно «победившего постмодерна» в у нас России.

385

См.: Шемякин Я.Г. Европа и Латинская Америка. Взаимодействие цивилизаций в контексте всемирной истории. – М.: Наука, 2001.

386

Мень А., прот. «Отцы» Латинской Америки. К 500-летию открытия Америки // Мень А., прот. Культура и духовное восхождение. – М.: Искусство, 1992.

387

Цит. по: Salinos Campos М. La historia у la dignidad de los pueblos // Contribuciones cientificas у tecnologicas / Areas de ciencias humanidades/ – Santiago de Chile. 2001 / Ano 29/ # 127. P.9.

388

Для меня не подлежат сомнению «новохристианские» корни столь распространенного в Латинской Америке культа Богоматери Милосердия (Nuestra Senora de Mercedes); сама категория “Mercedes” (во множественном числе) имеет предысторию не только в библейских, но и в раввинистических текстах (ср.: ра-хамим).

389

См.: Коэльо П. Алхимик, Пер. в порт. А.С. Богдановского. – К.: София; М.: Гелиос, 2001.

390

Впрочем, многие формы средневековой учтивости феодальной Европы сохраняются в языке и народном быту латиноамериканцев и поныне. К сожалению, у нас, на Руси, где элементы прежней «господской» культуры оказались предметом перманентной и кровавой чистки, дело с учтивостью обстоит сложней…

391

См., напр.: Wiarda H.J. Toward a Framework for the Study of Political Change in the Iberic-Latin Tradition: the Comparative Model // World Politics. Princeton, NJ. 1973. V. 25. # 2. P. 221; Майданик К.Л. Особенности и динамика политического авторитаризма в Латинской Америке (XX век) // Авторитаризм и демократия в «третьем мире». – М.: МЭиМО АН СССР, 1991. С. 96–97.

392

Nota bene. Слово “muerte” – одно из наиболее частотных слов всего корпуса мipoвой испаноязычной (включая и латиноамериканскую) поэзии.

393

См.: Пас О. День всех Святых, праздник мертвых / Пер. Б.В. Дубина // Путь. М. 1993. № 4.

394

Уже с XVII в. ученые Континента занимались не только богословием и юриспруденцией (что также является неотъемлемой предпосылкой интеллектуального и духовного роста общества), но и математикой, астрономией (благо, наблюдательная астрономия в Южном полушарии создавала новые предпосылки космологических знаний), био-медицинскими науками, грамматиками индейских языков. – См.: Bravo Lira В. La universidad en la historia de Chile 1622–1992/ – Santiago de Chile: Pehuen, 1992. P. 52.

395

Интенсивные контакты ученых «Испанской Америки» (среди которых было и немало клириков) с кругом Бенджамина Франклина и с учеными-естественниками Европы начались еще в Наполеоновский период (см. обширную и документированную публикацию: Rush Т. Alexander von Humboldt: A Republican Scientist in the Tradition of Franklin // 21th Century Science and Technology. Leesburg, VA. 2002. V. 15. #1).

396

В одной из своих книг я попытался, опираясь на образы польской поэзии XX века, описать эту мipoвую драму самосознания как историю странствий «пана Когито» по внеевропейским интеллектуально-духовным пространствам (см.: Рашковский Е.Б. Научное знание, институты науки и интеллигенция в странах Востока XIX–XX века). – М.: Наука-ГРВЛ, 1990).

397

Из стихотворения кн. П.А. Вяземского «Тройка», ставшего русской народной песней.

398

Одна из центральных категорий понимания художественного нарратива Ф.М. Достоевского. Существенность этой категории обоснована прежде всего в трудах М.М. Бахтина.

399

«Горе от ума», действие 1, явление 4.

400

Dussell Е. Cultura latinoamericana у filosofia de la liberacion // Информаци-онныйресурс: http // www.afyl.org.

401

См.: Давыдов В.М. Цивилиография и цивилизационная идентификация Латино-Карибской Америки. – М.: ИЛА РАН, 2006. С. 15.

402

См.: Рашковский Е.Б. Профессия – историограф. Матреиалы к истории российской мысли и культуры XX столетия. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001. С. 218–240. См. также: Рашковский Е.Б. Цивилизационные судьбы России // Россия и современный мир. М. 2007. № 3.

403

См.: Барабанов Е.Б. Философия снизу // Путь. М. 1994. № 6.

404

Не «монолитное единство», в котором нет внутреннего развития, но именно человеческая соотнесенность!

405

Понятие, изобретенное графом М.М. Сперанским и первоначально не несшее в себе никакого уничижительного смысла.

406

См.: Wiarda H.J. Указ соч. Р. 213–216. Позднее Энрике Дуссель писал в своих трудах, что к таковой модели можно одновременно подверстать всё, что угодно, вплоть до вещей взаимоисключающих: либерализм и народничество, «самобытность» и универсалистские постулаты научно-технического прогресса (см.: Dussell Е. Указ. соч.).

407

См.: Germani G. Stages of Modernization in Latin America // Latin America. The Dynamics of Social Change / Ed. S.A. Halper & J.R. Sterling. – N.Y.: St. Martin’s Press, 1972. P. 356–359.

408

Современную трактовку понятия человеческих смыслов см.: Рашковский Е.Б. Смыслы в истории. Исследования по истории веры, познания, культуры. – М.: Прогресс-Традиция, 2008.

409

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. – М.: Наука, 1993. С. 50–67.

410

В этом смысле, как полушутя говорит американский православный богослов, дерево – в своем роде «первый компьютер» (т. е. первый прибор моделирования всей сложности наших, казалось бы, элементарных представлений о Вселенной и о нашем присутствии во Вселенной). – См.: Seraphim /Sigrist/, Bishop. Theology of Wonder. – Torrance, CA: Oakwood Publ., 1999. P. 7–16.

411

Когда современный ученый говорит о циклических закономерностях в динамике своих объектов или в истории своей науки, или же о «разветвлениях» в ходе развития изучаемых им проблем или событий, – он вольно или невольно обращается к архаическим метафорам Древа как мipoвого процесса и тем самым пытается прояснить и сформулировать конкретные проблемы для самого себя и для своей аудитории.

412

См.: Кофман А.Ф. <Комментарий к стихотворению Пабло Неруды «Вхождение в древесную плоть» > // Латиноамериканская цивилизационная общность в глобализирующемся мире. Т. 2. – М.: ИМЭМО РАН, 2007. С. 197.

413

Категория, введенная английским математиком и науковедом Джеромом Р. Равецом (Ravetz).

414

Здесь не грех вспомнить идеи старого русского философа – Николая Константиновича Михайловского: «органицистский» взгляд на общество и культуру обессмысливает и человека, и общество, и культуру, ибо сбрасывает со счетов вопрос об индивидуальном сознании как об одной из неотъемлемых предпосылок человеческой действительности как таковой. Стало быть, и действительности духовной.

415

Можно было бы продолжить список «осевых» религий теми мipoвыми религиями, что возникли в Новое время именно благодаря «ветвлению» религий «осевых»: сикхизм, бахай, многомиллионные течения и секты «афро-христианства»… Да и кроме того, целый ряд светских идеологий последних веков (либерализм, консерватизм, марксизм) несут в себе мощнейшую «осевую» подоплеку. Ибо они так или иначе акцентируют идею интеллектуальной и нравственной связи личности с порядком Вселенной, стало быть, и с историей.

416

Подробное рассмотрение именно религиоведческих основ исторических воззрений британского историка-философа дается в моей книге «Востоковедная проблематика в культурно-исторической концепции А.Дж. Тойнби (опыт критического анализа»)» (М. Наука-ГРВЛ, 1976). О религиоведческих аспектах трудов Айзенштадта см.: Рашковский Е.Б. Ш.Н. Айзенштадт: противоречия конвергирующего мира // МЭиМО. 1991. № 10.

417

«Осевая» концепция дала возможность современному немецкому египтологу Яна Ассману развить более динамичное и объемное представление о духовной динамике великих «доосевых» цивилизаций древнего Ближнего Востока, и прежде всего Египта. Труды последующих историков указывают на возможность приложения идей Я. Ассмана к истории ряда «доосевых» цивилизаций Западной Азии и Индостана (см.: Баскакова Т.А. Модели религиозного развития древних ближневосточных обществ. Ассмановская концепция «теологического дискурса» в Египте и вопрос о ее применимости к религиозной истории других ближневосточных обществ II – начала I тысячелетия до н. э. // Вестник древней истории. М. 1990. № 2).

418

Среди наиболее обоснованных источниковедчески отечественных трудов на сей предмет я выделил бы историко-научные исследования П.П. Гайденко.

419

Nota bene. Не знаний «вообще», но именно посткартезианских, самоанализирующих рациональных знаний. Категория «цивилизации знаний» была обоснована автором этих строк. – См.: Рашковский Е.Б. Смыслы в истории… С. 250–252.

420

См.: Шемякин Я.Г. <Выступление на дискуссии по докладу А.В. Бобровникова «Историческая динамика Латиноамериканской цивилизации» > // Латиноамериканская цивилизационная общность в глобализирующемся мире. Т. 1. – М.: ИМЭМО РАН, 2007. С. 100.

421

В терминологии моих книг и статей – «бедного рационализма», т. е. восприятия чисто рационалистических в своем существе концептов (наука, Разум, социальная справедливость, борьба за существование, национальный суверенитет и т. д.) не как предметов теоретической рефлексии, но как предметов веры и – стало быть – идеологической мобилизации архаических или традиционных пластов массового сознания. Однако на проблематике «бедного рационализма» именно как на проблематике всемipно-исторической мы остановимся чуть ниже. Собственно, знакомое нам по прежним десятилетиям, но забытое ныне уникально-российское слово «идейность» как раз и означало религиозное отношение к рациональным понятиям.

422

См.:: Романовская Т.Б. Наука XIX–XX веков в контексте истории культуры (субъективные очерки). – М.: Радикс, 1995.

423

Рашковский Е.Б. Научное знание, институты науки и интеллигенция в странах Востока XIX–XX века. – М.: Наука-ГРВЛ, 1990. С. 62–93; Скороходова Т.Г. Раммохан Рай. Родоначальник Бенгальского возрождения. Опыт аналитической биографии. – СПб.: Алетейя, 2008.

Так что индивидуальные и коллективные неврозы-«виоленсии», непрерывно воспроизводимые в истории на протяжении бесчисленных десятилетий, знаменуют собой конфликт между крайностями маргинального индивидуализма и того «коммунализма», той «общинности», за которой угадывается вековечная, традиционалистская матрица патрон-клиентских отношений. Т. е., проще говоря, та традиционная матрица господства-подчинения, которая тяготит латиноамериканского (или российского) человека, но жить без которой ему подчас невмоготу. См. в этой связи: Красильщиков В.А. выступление на дискуссии по посмертно опубликованным трудам К.Л. Майданика> // Латиноамериканская цивилизационная общность… Т. 2. С. 96–97.

424

Вспомним характерные поразительной точностью исторического свидетельствавния стоки из «поэмы без героя» Анны Ахматовой:

Словно в зеркале страшной ночи,

И беснуется и не хочет

Узнавать себя человек, —

А по набережной легендарной

Приближался не календарный —

Настоящий Двадцатый Век.

Впрочем, симптомы кончины belle epoque обозначились в истории российской несколько ранее, чем на Западе: спровоцированный властями кровавый Кишиневский погром 1903 г., поражения в Русско-японской войне, смертельные схватки революции и контрреволюции в 1905-07 гг.

Однако в аналогичную и затяжную, хотя и менее кровавую, полосу идейной и общественной нестабильности вошла в канун Первой мipoвой войны и Мексика: крах оправдывавшего себя в терминах рациональности и прогресса Порфириата (диктатуры Порфирио Диаса, 1884–1911) обернулся полосой долголетних и изнурительных гражданских войн и переворотов (1910–1934), принимавших, как и у нас на Руси, мощные религиозные и антирелигиозные обертоны.

425

Пример попытки построения правой диктатуры с весьма сильными антизападническими, «триконтиненталистскими» обертонами в Латинской Америке – режим аргентинской военной хунты 1976–1983 гг.

426

Важно отметить, что научная популяризация – при всех ее упростительных издержках – играет огромную роль в деле налаживания какого-то минимума взаимопонимания среди непрерывно разбегающегося по разным специализациям и дисциплинам научного сообщества и среди общества в целом. Кроме того, научная популяризация – при всех познавательных ее издержках – есть одна из неоценимых сфер интеллектуального воспитания подростков и молодежи.

427

Согласно комплексу идей и трудов Ш.Н. Айзенштадта, важным моментом любой культурно-исторический, в том числе и цивилизационной, динамики являются не только традиции бережения и охранения, но и традиции обновления. Слабость, неразработанность, неосознанность последних имеет свойство приводить общества и целые цивилизации к непоправимым срывам.

428

См.: Souki Oliveira О. Genoddo cultural. – Sao Paulo: Paulinas, 1991. P. 132–140.

429

Прототипом этого героя был парадоксальный художник Диего Ривера (1886–1957), в чьем творчестве совмещалось и славословие мексиканской доколумбовой архаики, и наследие испано-американских колониальных художественных традиций, и воспевание технологических и социальных революций, и, наконец, сознательная деструкция всех устоявшихся художественных приемов.

430

Эренбург И.Г. Необычайные похождения Хулио Хуренито. Жизнь и гибель Николая Курбова. – М.: Московский рабочий, 1991. С. 23 (глава: «Моя встреча с Хулио Хуренито. Черт и голландская трубка»).

431

См.: Абрамов Д.Б. Светское государство и религиозный радикализм: политические аспекты (на примере Индии конца XX – начала XXI вв.) / Автореферат дисс…канд. полит, наук. – М.: ИМЭМО, 2008.

432

См.: Snow B.F. Historiografla: Iglesia Metodista de Chile 1878–1918. T. 1–2. – Santiago de Chile: Ed. Metodistas, 1999; Barrera Rivera P. Tradipao, transmissao e emopao religiosa. Sociologia do protestantismo contemporaneo na America Latina. – Sao Paulo: Olho d’Agua, 2001.

433

Информационныйресурс: http: // lanic.utexas.edu/project/rla/tables/ protestants.html

434

Впрочем, неоанимизм распространяет свое влияние и на «белые» фракции населения, что особенно наглядно проявляется на примере кубинской «сантерии» – синкретического смешения элементов африканской магии и бытового католического благочестия.

435

Этими данными мы обязаны докладу, который был представлен 30.08.08 Всемipному Совету Церквей его модератором – Вальтером Альтманном, лютеранским пастором из Бразилии. – Информационный ресурс: www.russianamerica. сот/соттоп?агс/story, php / 293142

436

Мф 5:6.

437

Этот – воистину – «атлас» важнейших человеческих смыслов!

438

См.: Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий // Атеист. М. 1928. № 2. С. 29–30; Waardenburg J.-J. “Leben verlieren” oder “Leben gewinnen” als Alternative in prophetischen Religionen // Leben und Tod in den Religionen. Symbol und Wirklichkeit / Hersg. von G. Stephenson. – Darmstadt: Wiss. Buchgesellschaft, 1985. S. 36–60.

439

См.: Риес Ж. и Делатур М. Открытие религий // Пупар П. Религии / Пер. с франц. – М.: Весь мир, 2003. С. 18–19.

440

См.: WaardenburgJ.-J., указ. соч.

441

См.: Рашковский Е.Б. Смыслы в истории… С. 265–292; Рашковский Е.Б. Пейзаж после битвы. (Атлас современной религиозной жизни России) // Отечественные записки. М. 2007. № 2. С. 360–362.

442

См.: Сеа Л. Философия американской истории. Судьбы Латинское Америки. – М.: Прогресс, 1984.

443

Вспомним в этой связи недавние выступления в печати академиков Виталия Гинзбурга, Жореса Алферова и других крупнейших деятелей нашей науки.

444

См.: Varela L.A. Venezuela: encrucijada de un modelo de desarrollo productivo // Analisis del Real Instituto Elcano. – Md. 2007. # 47. P. 12.

445

См.: Мамардашвили М.К. Сознание и цивилизация //О духовности. – Тб.: Мецниереба, 1984. С. 26–41.

446

См.: Espinosa Lana A. El subdesarroollo social: criterios у perspectivas // Polltica. Caracas. 1964. V. 3. # 31. P. 12–13; Castro Leiva L. The Ironies of the Spanish-American Revolutions // Intern. Social Science J. Paris. 1989. # 119.

447

См.: Шемякин Я.Г. В поисках смысла. Из истории философии и религии. – М.: РИПОЛ-Классик, 2003.

448

Lara О. Memoria. (Antologla personal). 1960–1984/ – Santiago de Chile: Galinost, 1987. P. 148.

449

«Контрэволюция» – категория, на мой взгляд, насущная для социогуманитарных знаний, но, к сожалению, доселе не востребованная, была разработана в трудах о. Пьера Тейяр де Шардена. Категория, на мой взгляд, тем ценная, что вольно или невольно акцентирует неоднозначную связь между революционными и эволюционными процессами.

450

См.: Волков А. Сетевая наука XXI века // Знание – сила. М. 2012. № 10. С. 4–11.

451

Наподобие, скажем, Deutsche Digitale Bibliothek (DDB).

452

“Euronews” еженедельно публикует статистику главнейших европейских запросов по Google’y– Огромный удельный вес среди последних занимают вопросы о спорте, о сексуальных скандалах, о звездах шоу-бизнеса.

453

Из трудов последних лет см. монографии Н. В. Мотрошиловой, И. Ю. Николаевой, В. М. Хачатурян, И. Г. Яковенко. Эти макроисторические наблюдения отчасти обобщены и в моих работах. См., напр.: Рашковский Е. Б. Многозначный феномен идентичности: архаика, модерн, постмодерн // Политическая идентичность и политика идентичности. Т. 2. – М.: РОССПЭН / ИМЭМО РАН, 2012. С. 354–364.

454

Нехватка способностей, а подчас и просто житейской ловкости, психологическая трудность подстроиться к условиям стремительно меняющейся жизни, нередко – и невозможность, а подчас и нежелание трудоустройства, тогда как области самого тяжелого и примитивного труда переходят к несметным массам «гастарбайтеров», – таковы предпосылки вольной или невольной маргинализации огромных масс населения с его всё более и более усложняющимся этно-культур-ным и религиозным составом (см.: Латынина Ю. Госзависимые // Новая газета. М. 19.11.2012. С. 16–17).

455

Питание, медицинское обслуживание, весь комплекс массовых материальных благ – всё это весьма спорного качества. А уж о «зрелищах», т. е. о шоу-бизнесе (этом нынешнем люмпен-пролеткульте) – не говорю…

456

Не случайно слово «дебил», употребляемое к месту или не к месту, – одно из самых расхожих в нынешнем молодежном лексиконе.

457

Оставлять маргинарии и пометы на полях книг – не самое почтенное дело, но и эти подчас малозаметные читательские знаки могут оказаться незаменимым источником по истории культуры. Кстати сказать, одно из гениальных поэтических осмыслений этого процесса чтения маргинариев и помет – строфы XXI–XXV главы седьмой «Евгения Онегина». По словам Белинского, эти строфы «принадлежат…. к драгоценнейшим сокровищам русской поэзии», ибо в них поэтически прослеживается совершающийся «акт сознания» (Белинский В. Г. Избранные сочинения / Вступ. Статья и примеч. Ф. М. Головенченко. – М.: ГИХЛД947. С.484).

458

См.: Aug., Confess., lib. 10, cap. IX, 16 (Patrologiae cursus completus [series latina]. Ed. novissima… accurante J.-P. Migne. T.32. – Parisiis, 1841. P. 786; русский перевод: Августин. Исповедь / Пер. с лат. и комм. М. Сергеенко. – М.: Гендальф, 1992. С. 270–271).

459

См.: Агацци Э. Идея общества, основанного на знаниях / Пер. Д. Г. Лахути // Вопросы философии. М. 2012. № 10. С. 3–19.

460

См.: Рашковский Е. Б. Что же такое развитие? (Заметки историка) // Мировая экономика и международные отношения. М. 2010. № 12. С. 74–86.

461

См.: Рашковский Е. Б. Мир социогуманитарных знаний и мир науки // Экзистенциальный опыт и когнитивные практики в науках и теологии / Под ред. И. Т. Касавина и др. – М.: Альфа-М, 2010. С. 113–130.

462

См.: Ру домино М. И. Моя Библиотека / Подг. текста и комм. А. В. Рудомино. – М.: Рудомино, 2000; Гениева Е. Ю. Библиотека как центр межкультурной коммуникации. – М.: РОССПЭН, 2008.

463

См.: Попов А. С. Петр Штомпка о социологическом воображении // XIV-социологические чтения… – Пенза: Пензенский ГПУ им. В. Г. Белинского, 2012. С. 51–57.

464

О ценности популяризаторских трудов в системах научного знания речь у нас пойдет ниже.

465

О мipе библиотеки как о некоторой модели информационных и смысловых связей внутри микро– и макрокосма см.: [Рашковский, 2014].

466

Весьма сложные и тонкие отношения вещественного порядка, основанные, однако, на инстинкте, мы можем различить и в муравейнике, и в птичьем гнездовании, и в бобровой запруде…

467

См.: Реале Дж. и Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней / Пер. Св. Мальцевой. Т. 2.-СПб.: Петрополис, 1994. С. 3–24.

468

Lisowsky G. Konkordanz zum hebraischen Alten Testament / Zw. Aufl. – St.: Deutsche Bibelgesellschaft, 1981. S. 1402.

469

Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета канонические. – М.: Росс. Библейское об-во, 2011. С. 12.

470

Элохистическая редакция Бытия.

471

Категории «образ и подобие» ((целем и дамут) вовсе не означают антропоцентрическую трактовку Бога, но – напротив – Его высокий замысел о статусе и призвании человека.

472

См.: Aug., Confess., 3,6,V,8. Об этой же проблеме сквозных библейских смыслов смMinnerath, Roland, archevique. Existe-t-il un humanum universel? // A la recherche d’une ethique universelle. – P.: F.-X. de Guibert, 2012. P. 191–208.

473

См.:Sales M., S.J. L’accomplissement du sabbat. De la sainte septieme journee au repos de Dieu en Dieu // Communio. P. 1994. V. 19. # 111(1). P. 14–15.

474

См. также в этой связи: Арсений (Соколов), игумен. Книга пророка Амоса. Введение и комментарий. – М.: Изд. Новоспасского ставропигиального монастыря, 2011.

475

См.: Jacquin Fr. Fes Dix Paroles dans la pedagogie juive // Communio. P. 1994. V. 19.# 111(1). P.49.

Nota bene. Памятование о рабстве как о части своего собственного, личного опыта составляет непременную часть чинопоследования иудейской Пасхи: это прежде всего цитирование соответствующих фрагментов Исх и вкушение горьких трав (морор) как память о горькой участи рабов. См. также в этой связи статью афро-американского раввина Э. Исаака «Рабство и права человека в Ветхом Завете» (в кн. Философия права Пятикнижия / Ответств. ред. А. А. Гусейнов и Е. Б. Рашковский. Сост. П. Д. Баренбойм. – М.ЛУМ, 2012. С. 545–558).

476

См.: Бурмистров К. Ю. Каббалистическое учение о «самоудалении» Бога (цимцум) и его христианские интерпретации // Материалы Девятой ежегодной международной междисциплинарной конференции по иудаике. Тезисы. – М.: Сэфер / Инслав РАН, 2002. С. 59–60.

477

Следует, правда, отметить что проявившая себя в историческом христианстве недооценка социально-регулятивного момента в заповеди Субботы неоднократно приводила к противодействию среди народных низов. Так, великорусское крестьянское субботничество XVIII–XIX века оказалось ответом на «господское» пренебрежение к трудам и отдыху земледельца. Низведенный до уровня раба русский крестьянин настаивал на своем библейском праве на субботнюю паузу в трудах.

478

Ветхозаветный Субботний регулятив действует и в некоторых христианских Церквах: в Эфиопской православной Церкви, в Церкви адвентистов седьмого дня. Вспомним, однако, что и в Православной традиции Суббота – праздничный день: день предварения «праздников праздника» – Воскресенья.

479

См.: Sales M., S.J. Указ. соч. Р. 27.

480

Приношу сердечную благодарность моему сыну – Борису Евгеньевичу Рашковскому – за помощь в этой работе.

481

Обоснование датировок и текстологический комментарий к Книге Притчей см.: Книга Притчей Соломоновых (в помощь изучающим Священное Писание) / Пер. с древнеевр., предисл. и комм. Е. Б. Рашковского. – М.: Об-во друзей Св. Писания, 1999.

Египетский жанр афористического назидательного тридцатисловия воспроизводится: Притч 22:17–24:22.

482

Особый вопрос об античных предпосылках этой проблематики в мipoвой мысли и культуры рассматривается в исследовании: Майоров Г. Г. Роль Софии-Мудрости в истории происхождения философии // Логос. М. 1991. № 2. Разумеется, «софийная» проблематика присутствовала в мысли народов и за пределами Средиземноморского ареала (Индия, Китай). Вспомним стихи Григория Сковороды: София-Премудрость, по существу, общечеловечна; она живет «…и в хинских сторонах» (Сковорода Г. С. Разговор о Премудрости // Соч. в двух томах. Т. 1. – М.: ИФ АН СССР / Мысль, 1973. С. 73).

483

Вообще, слово амон употребляется в Библии всего дважды: здесь, в Притч (Мишлей) 8:30 и в Иер 52:15. Самый общий круг значений этого слова: мастер, труженик, умелец, работник (см.: Lisowsky G. Op. cit. S. 106).

484

Притч 8:22–31.

485

Тема мистической трапезы – трапезы любви, мысли и веры – одна из сквозных тем библейских, талмудических и святоотеческих Писаний.

486

Кдошим.

487

Судя по контексту, смысл этого краткого речения примерно таков. Учитель, дающий ученику начала духовного знания, вольно или невольно берет на себя ответственность за его судьбу и, стало быть, за эстафету знания в следующих поколениях. В дальнейших же толкованиях на главу 9 Притчей собеседование Премудрости с человеческой душой мыслится как предпосылка внутреннего роста души, связанная с более отчетливым пониманием человеком Божественного замысла как о Вселенной, так и о самом человеке (см.: Зохар, т. 2, Мишпатим, л. 94Ь).

488

Притч 9:1-12.

489

Пиркей Авот 3:2.

490

Одна из трагических черт истории Иудеи и сопредельных ей земель на исходе прошлой и в первые века нашей эры – нахождение этих земель, располагающихся на стыке Евразии и Африки, в прифронтовых полосах непрерывных войн между Римом (и его преемницей Византией) и Парфянской (а позднее – Сасанидской) империей. Именно этой прифронтовой обстановкой во многом обусловлена жесткость римского оккупационного режима и политический сервилизм жрецов Иерусалимского Храма, а также и неоднозначность и сложность политических позиций еврейских общин Палестины и Ближнего Востока.

491

См.: Штейнзальц А. Комментарии к «историям о необычайном» Пер. с ивр. А. Ротмана // Рабби Нахман из Браслава. Рассказы о необычайном (Сипурей ма-асийот). – М. – Jerusalem: Инст. изучения иудаизма в СНГ / Broslav Research, 5760 / 2000. С. 29.

492

Зохар, т. 2, раздел Мишпатим, лл. 94а – 97а.

493

См. Исх (Шмот) 21:7-11.

494

Вновь обращаю внимание читателя на эту существенную особенность ориентального мышления: понятия, образы и темы сакрального повествования служат не только и не столько ограничению и уточнению смыслов, сколько их кумуляции и утверждению соотносительной связи между ними.

495

Зохар, т. 2, Мишпатим, л. 96а.

496

Рав Моше де Леон ссылается в своих рассуждениях на Исх 21:7-11.

497

См.: Марек П. С. Внутренняя борьба в еврействе в XVIIlBexe // Еврейская старина. Л. 1928. Т. 12. С. 102–178.

498

Здесь я даю собственный перевод по изданию: р. Шнеур-Залман из Ляды. Ликутей амарим (Тания) [Билингва] / Пер. на русск. яз., подбор коммент. и вводные пояснения к главам – Г. Липш. – Вильнюс: Vaga / Гешарим, 1990. С. 48.

499

Там же.

500

Выше говорилось, что еще со времен раннеталмудической словесности понятия «Тора» и «Шехина» находятся в единой цепочке «вечно-женственных» смыслов.

501

Пер. с идиша Авигдора Ганца. – Р. Нахман из Браслава. Рассказы о необычайном (Сипурей маасийот) / С комм. р. А. Штейнзальца (Эвен Исраэль). – М.-Иерусалим: Инст. изучения иудаизма в СНГ, 2000 / 5760. С. 34.

502

См.: Ревич И. М. Жизнь и смерть предложил Я тебе… – М.: Грифон, 2006.

503

См.: Рашковский Е. Б. Дискурс о заблудившемся коне (еврейское местечко Центральной и Восточной Европы как всемipно-исторический феномен) // «Штетл» як феномен еврейськой icTOpii. – Кив: 1нст. Юдаки / Нац. б-ка Украши iM. Вернадського, 1999. С. 6–16.

504

См.: Парижский С. Г. «Золотой век» еврейской литературы в Испании. Арабо-мусульманский период. – СПб.: Изд. им. Н. И. Новикова, 1998.

505

Один из знаменитых памятников «софийной» духовной прозы – трактат брата Луиса де Леона (1527–1591) «О супруге совершенной (La perfecta casada)» – представляет собой как бы развернутый мидраш к последним стихам (10–31) заключительной, 31-й главы Книги Притчей Соломоновых. Согласно трактату брата Луиса, Церковь как возлюбленная Всевышнего предполагает в идеале не китайское «бинтование ног» для человеческой души, но некоторый свободный нравственный порядок внутренней жизни человека и человеческого общения (см.: Fr. Luisde Leon. La perfecta casada. Poesia selecta. – Santiago de Chile: Portado, s.d. P. 76–77). Остается лишь удивляться смелости «новохристианского» мистика и поэта в период разгула «святой инквизиции». Сам поэт находился в инквизиторской тюрьме на протяжении почти пяти лет. Русский перевод элегии брата Луиса «Тюрьма» см.: Испанские и португальские поэты, жертвы инквизиции / Пер. Вал. Парнаха. – Л.-М.: Academia, 1934. С. 60.

506

Пс (Тхилим) 42 (41): 2–3. – Перевод мой. – Е. Р.

507

Пользуюсь изданием: Cervantes Saavedra М. de. Don Quijote de la Mancha. Texto у notas de M. de Riquer. – Barcelona: Juventud, 1968. P. 602.

508

Ibid. P. 607–609.

509

Ibid. P. 606. Здесь можно было бы обратить внимание на трагикомический эффект смешения полоумным Рыцарем Печального Образа «вселенского» и «тобосского». Эффект смешения космического и местечкового.

510

В нынешнем Израиле отдельные энтузиасты пытаются возродить это наследие на основе культуры фольк-рока.

511

Оригинал на ладино см.: Аттиас М. Кансионьеро йехуди-сфарди. Ширей ам бе-йехудит-сфардит. – Йерушалаим – Тель-Авив: ха-Махон лехакер йехудут Салоники, 1972. Амуд 131.

Эшкидари (Скутари) – окраинный район старых Салоник.

512

Специально о каббалистических предпосылках религиозно-философского мышления Соловьева см.: Kornblatt /. D. Divine Sophia. The Wisdom Wrightings of Vladimir Solovyov. – Ithaca a. L.: Cornell Univ. Press, 2009. См. также: Kornblatt J. D. Russian Religious Thought and the Jewish Kabbala // The Occult in Russian and Soviet Culture / Ed. By B. G. Rosenthal. – Ithaca a. L.: CornellUniv. Press, 1997. P. 75–95.

513

Nota bene. Благоуханная операЧайковского «Иоланта» написана на сюжет пьесы датского еврея Генрика Герца (1797–1845) «Дочь короля Рене (Kong Rene Datter)» (см.: Gabetti G. Hertz, Henrik // Enciclopedia italiana. V. 18. – Milano: Rizzoli & Co, 1933. P. 479–480).

Опера написана Чайковским в 1892 г. И что любопытно: время ее написания совпадает со временем начала особого расцвета именно «софийной» лирики Соловьева.

514

При работе над статьей пользуюсь текстом «Феноменологии духа» (далее в сносках – индекс ФД) в переводе Г.Г. Шпета под ред. Б.Ю. Сливкера (Г.В.Ф. Гегель. Соч. Т. 4. – М.: ИФ АН СССР, 1959), справляясь с немецким оригиналом по изданию: G.W.F. Hegel. Sammtliche Werke. Jubilaumausg. in zwanzig Banden. Bd. 2. – St.: Fr. Frommen, 1964.

515

См.: МЛ. Лифшиц. Предисловие // Г.В.Ф. Гегель. Эстетика в четырех томах. Т. 1. – М.: Искусство, 1968, с. VII.

С.И. Лапшин акцентировал внимание на гегелевской трактовке исторического Востока как «детства» человечества; но, по мысли Лапшина, эта акцентировка – при всей ее жесткости и условности – всё же заставляет нас задуматься о том, что согласно современной, уже послегегелевской, психологии и историографии, человек во многих отношениях формируется и живет опытом именно детства (см.: С.И.Лапшин. «Восточный мир» в системе Гегеля // Ориентация – поиск. Восток в теориях и гипотезах. – М.: Наука – ВЛ, 1992).

516

М.Ф. Овсянников. Философия Гегеля. – М.: Соцэкгиз, 1959, с. 49.

517

Проблема дисциплинарных границ между востоковедением и «третьемиро-ведением» (как знанием о социоисторическом и социокультурном опыте нынешних развивающихся стран) – во всей непреложности и, одновременно, условности этих границ – наиболее подробно и квалифицированно описана в трудах М.А. Пешкова.

Исследования не восточных, но специфических евро-североамериканских корней объективной третьемирской проблематики даются прежде всего в трудах Им. Валлерстайна.

Европейские корни третьемироведения / девелопменталистики как особой формы организации социогуманитарной научной мысли и научной речи рассматриваются в статье: Е.Б. Рашковский. Третий мip: судьба макроисторического понятия // Восточный мир: опыты общественной трансформации. – М.: Муравей, 2001.

518

См. труды Им. Валлерстайна, Леопольдо Сеа (Zea), М.А. Пешкова, Я.Г. Шемякина и др.

519

См.: М.Ф. Овсянников, указ, соч., с. 50–85.

520

См.: Г.Б. Шаймухамбетова. Гегель и Восток. Принципы подхода. – М.: ВЛ, 1995, с. 137.

521

См.: Винчигуэрра Л. Спинозистский ренессанс во Франции (1950–2000) // Логос. М. 2007. № 2(59). С. 17–18.

522

Notabene: в то же самое время, когда Гегель пишет «Феноменологию духа», Гёте завершает I часть «Фауста», а Бетховен пишет 5 Симipонию.

523

Более подробное обсуждение этого понятия предстоит нам ниже.

524

См.: Л. Кожев. Идея смерти в философии Гегеля / Пер. с франц. и предисл. И. Фомина. – М.: Логос / Прогресс-Традиция, 1998, с. 142–143.

В этой связи вспоминаю слова, которые часто слышал от М.К. Мамардашвили: коль скоро человек мыслит себя, – он уже тем самым принадлежит «сверхъестественному» порядку Бытия. Однако, входя в общую ткань Бытия и внося в Бытие момент своей «сверхъестественности», человек и самые процессы сознания заставляет «бытийствовать». Тем самым ставится под вопрос школярский дуализм Бытия и сознания.

525

Это – как раз то самое, что русский философ конца XX столетия назвал культурой «хтонически-замкнутого горизонта» (Г.С. Батищев. Особенности культуры глубинного общения // Диалектика общения. Гносеологические и мировоззренческие проблемы. – М.: ИФ АН СССР, 1987, с. 32).

526

Судя по относительно ранней работе Гегеля «Дух христианства и его судьба» (1798–1800), опыт противостояния и противления индивида нерасчлененному «духу целого» (Г.В.Ф. Гегель. Философия религии в двух томах. Т. 1 / Общ. ред. и вступ. ст. А.В. Гулыги. Пер. М.И. Левиной. – М.: Мысль, 1975, с. 167) был экзистенциально пережит философом в юности и сохранен в себе и в собственном творчестве до конца дней.

527

ФД, с. 3.

528

См.: 3. Бауман. Индивидуализированное общество. Пер. с англ, под ред. В.Л. Иноземцева. – М.: Логос, 2002.

529

Погруженный в европейскую и – в особенности – в свою родную, итальянскую культурно-историческую специфику, Кроче был еще дальше от востоковедных сюжетов, чем Гегель. Но эта дистанция – чисто внешняя, не философская и потому обманчивая.

530

Позднее, детально изучая историю философии, Гегель типологически уподобил досократовскую софистику современному ему Просвещению. В обоих случаях действовала, по его мнению, связанная спроцессами индивидуализации и «ворвавшаяся» в историю рефлексия (Г.В.Ф. Гегель. Лекции по истории философии. Книга вторая. – Соч. Т. 10. – М.: ИМЭЛ при ЦК ВКП/б/, 1932, с. 9).

531

Nota bene для востоковеда, слависта или латиноамериканиста. Во внезападных контекстах подобного рода революционно-просветительские течения могут принимать сколь угодно ностальгические, почвеннические, народнические обертоны. Здесь заместителем устоявшегося, прочного, авторитарно-традиционного может иной раз выступать мощное инокультурное, чуждое. Но суть дела от этого не меняется. Ибо в данном случае мысль опирается не на глубокий философский и исторический анализ, но прежде всего – на силу своих протестных притязаний.

532

См.: ФД, с. 260–263. Едва ли не самые блистательные художественные открытия этой протестующей отчужденности в литературах Востока – романы Рабиндраната Тагора «Гора» и «Дом и мip».

533

См.: ФД, с. 200–202.

534

Там же, с. 108.

535

См. там же, с. 293. Здесь – полускрытая ироническая полемика с повестью Д. Дидро «Племянник Рамо».

536

См.: Г.В.Ф. Гегель. Эстетика в четырех томах. Т. 1.—М.: Искусство, 1968, с. 32–33.

537

См.:А. Bal. Historiozofia Historiozofia Hegla mi^dzy dialektyk^ i metafizyk^. Proba interpretacji poj^c «Reformacja» i «Rewolucja». – «Studia filozoficzne», W-wa, 1975, # 1. На материале же российском, это – одна из центральных и самых глубоких тем трудов покойного А.С. Ахиезера.

538

См.: Г.В.Ф. Гегель. Политические произведения. – М.: Наука, 1978, с. 387.

539

См.:ФД, с. 103–104.

540

См.: Л. Спенсер. Гегель для начинающих. Пер. Л.В. Харламовой. – Ростов н. Д.: Феникс, 1998, с. 60–61.

541

См.: ФД, с. 370.

542

Там же, с. 108.

543

См.: Г.Б. Шаймухамбетова, указ, соч., с. 155.

544

Позднее, эту гегелевскую тему подхватил наш Н.А. Бердяев. Творчество – это не столько создание объективированных «продуктов» деятельности, сколько процесс достойного переживания человеком Бога, мipa и другого человека в самом себе. Следствием этого процесса и могут становиться некоторые достойные внешние результаты.

545

См.:ФД, с. 321–322.

546

См. там же, с. 239.

547

См.: Г.В.Ф. Гегель. Философия религии в двух томах, т. 1, с. 396.

548

ФД, с. 419.

549

Там же, с. 400.

550

Можно припомнить в этой связи эпизод из начала Первой части «Фауста»: потрясенный ангельским пением Пасхальной ночи, герой отбрасывает самому же себе изготовленный кубок с ядом. Впереди – новые встречи с людьми, жизнью и мыслью. И вместе с тем – новые срывы и страдания.

551

Перевод мой. – Е.Р.

552

См.:ФД, с. 234–235.

553

См. там же, с. 150–152.

554

Там же, с. 430.

555

См.: А. Кожев, указ, соч., с. 208.

556

Реконструкцию этого круга идей Соловьева см.: Е.Б. Рашковский. Профессия – историограф. Материалы к истории российской мысли и культуры XX столетия. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001, с. 22–41.

557

Подробную реконструкцию этой восходящей к «Феноменологии духа» крочеанской триады см.: Рашковский Е.Б. Дон Бенедетто и иже с ним: итальянская философская мысль XX столетия глазами российского историка // IX Социологические чтения… – Пенза: Пензенский ГПУ им. В.Г, Белинского, 2007. – С. 13–26.

558

Соловьев В.С. Собр. соч. Изд. 3. Письма и приложения. – Брюссель: Жизнь с Богом, 1970. Вторая пагинация. С. 227.

559

См.: Красицкий Я. Бог, человек и зло. Исследование философии Владимира Соловьева. – М.: Прогресс-Традиция, 2009.

560

См.: Рашковский Е.Б. Осознанная свобода. Материалы к истории мысли и культуры XVIII–XX столетий. – М.: Новый хронограф, 2005. С. 114–136.

561

В письме С.А. Венгерову (Москва, 12 июля 18902) Соловьев указывал, что сама эта тема-категория его философского творчества – Всеединство – была обозначена его же собственным неологизмом (см.: Соловьев В.С. Собр. соч. Письма и приложения. – Брюссель: Жизнь с Богом, 1970. Вторая пагинация. С. 321).

562

См.: Хоружий С.С. Наследие Владимира Соловьева сто лет спустя // Соловьевский сборник. Материалы международной конференции «В.С. Соловьев и его философское наследие» 28–30 августа 200 г. Под ред. П.В. Борисовой и А.П. Козырева. – М.: Феноменология – Герменевтика, 2001. С. 4–5.

563

См.: Рашковский Е.Б. Указ соч.

564

Соловьев. Письма и приложения… Третья пагинация. С. 185.

565

Из стихотворения «Зачем слова?…» (1892).

566

Из стихотворения «Посвящение к неизданной комедии» (1880).

567

Из стихотворения «От пламени страстей…» (1884).

568

См.: Шестов Л. Умозрение и Откровение. – Париж: УМСА, С. 27–28.

569

См.: Соловьев В.С. Собр. соч. Изд. 3. Т. 8. – Брюссель: Жизнь с Богом, 1966. С. 3.

Этот возглас Псалмопевца неоднократно повторяется во время православной заупокойной службы.

570

В еврейском оригинале это понятие дано с местоименным суффиксом второго лица единственного числа. Прослеживая переводы этого версета на современные языки – “your ways” (англ.), “ta volonte” (франц.), “deine Gesetze” (нем.), “ustawe Twoje” (польск.; точно такой же перевод и в нашем Синодальном тексте), – убеждаешься, что эти переводы еврейского «хуккейха» воспроизводят лишь частичные смыслы оригинала и что восходящий к Септуагинте славняский первод этого понятия – далеко не худший из переводов.

571

Я разделяю мысль, неоднократно высказывавшуюся Н.А. Бердяевым: философская гениальность Соловьева проявлена не столько в его книжных «левиафанах», сколько именно в малых трудах.

572

См.: Соловьев В.С. О философских трудах П.Д. Юркевича // Полн. собр. соч. и писем в 12 томах. Т. 1. – М.: Наука, 200-. С. 159–160.

573

Не случайно же в англоязычной литературе переводят соловьевскую категорию «отвлеченные начала» более понятным даже для нынешнего русского читателя словосочетанием abstract principles).

574

См.: Соловьев В.С. Рассуждение о «Хармиде» // Собр. соч. Изд. 3. Т. 12. – Брюссель: Жизнь с Богом, 1970. С. 446–447.

575

Notabene. Поздний Соловьев, во многом освободившийся от влияний методологического педантизма немецкой классической философии, всё же остается во многих отношениях и честным продолжателем трудов Гегеля: не только история входит в подвижную текстуру мысли, но и работающая над собой мысль входит в подвижную текстуру истории.

576

Из стихотворения «В Альпах» (1886).

577

Соловьев В.С. Собр. соч. Изд. 3. Т. 8. – Брюссель: Жизнь с Богом, 1966. С. 196.

578

Вновь обращаю внимание читателя на зависимость Соловьева от гегелевской диалектической трактовки истории.

579

См.: Соловьев В.С. Из философии истории. 1891 // Собр. соч. Изд. 3. Т. 6. – Брюссель: Жизнь с Богом, 1966. С. 349–351.

580

См.: Рашковский Е.Б. Современное мipознание и философская традиция России: о сегодняшнем прочтении трудов Вл. Соловьева // Вопросы философии. М. 1997. № 6. С. 92–106.

581

Из стихотворения «Две сестры. Из исландской саги» (1899).

582

См.: Muller L. Das religionsphilosophische System Vladimir Solovjevs. – B.: Evangelisch Verlaganstalt, 1956. S. 37 et passim.

583

Понятием притчи я обмолвился здесь не случайно: мы еще вернемся к нему в ходе последующего нашего рассуждения.

584

«Трудна работа Господня» – предсмертные слова Соловьева (Трубецкой С.Н. Смерть В.С. Соловьева. 31 мая 1900 г. // Соловьев В.С. «Неподвижно лишь солнце любви…» Стихотворения. Проза. Письма. Воспоминания современников / Сост. А.А. Носов. – М.: Моек, рабочий, 1990. С. 389).

585

Из стихотворения «Неопалимая купина» (1892).

586

Здесь я позволяю себе прибегнуть к формуле Карла Маркса, которую он отнес к периоду народнических увлечений А.И. Герцена.

587

См.: Jankslevitch VI. La mort. – Р.: Flammarion, 1967; Williams R. (Archbishop of Canterbury). Dostoyevsky. Language, Faith and Fiction. – L.: Continuum, 2008.

588

См.: Соловьев B.C. Россия и Вселенская Церковь. Пер. Г.А. Рачинского. – М.: Путь, 1911. С. 111–112.

589

Может быть, своеобразной эсхатологической транспозицией этих «трех сил» выглядят отчасти три подлинных героя «Повести об антихристе»: старец Иоанн напоминает нам о православной России, сосланный в Петербург папа Петр – о католической традиции (но отчасти – и о постпетровском российском западничестве с его Петербургским топосом), профессор Паули – о европейском интеллектуализме с его реформационными корнями.

590

Проблема несметного множества мучеников как Католической, так и Православной церкви, пострадавших на протяжении XX столетия – именно как проблема не только церковной истории, но и истории всеобщей – еще далека от своего серьезного осмысления.

591

См.: Рашковский Е.Б. На оси времен. Очерки по философии истории. – М.: Прогресс – Традиция, 1999. С. 151–174; Рашковский Е.Б. Владимир Соловьев и гражданское общество // Соловьевский сборник… С. 398–408.

592

Из стихотворения «Ночь на Рождество» (1894).

593

Соловьев В.С. Собр. соч. Изд. 3. Т. 10. – Брюссель: Жизнь с Богом, 1966. С. 92.

594

Мой комментированный перевод этого памятника вышел в свет отдельным изданием в 1999 г.

595

См.: Барщевський Т. Евангелськi притчi. – Львiв, 1999.

Вообще, как полагают библеисты, библейский притчевой жанр ориентирует слушателя-читателя – через активизацию его повседневных наблюдений и впечатлений – на «возможность познания Божьей славы» и тем самым «ставят человека перед нравственным и духовным выбором» (Ринекер Ф. и Майер Г. Библейская энциклопедия Брокгауза. – Paderborn: Christliche Verlagsbuchhandlung, 1999. С. 785).

596

На такой идейный расклад указывает и сам Соловьев в предисловии к «Трем разговорам» (см.: Соловьев В.С. Собр. соч. Изд. 3. Т. 10. – Брюссель: Жизнь с Богом, 1966. С. 87–88).

597

Из предисловия к «Трем разговорам» (Там же С. 89).

598

Ин 1: 9.

599

Т.е. нисхождение хора в середину храма, лицом к Царским вратам.

600

Т.е. исполнится, свершится. Вообще, этот псалом относится к жреческому богослужению в древнем Иерусалимском храме, разрушенном римлянами в 70 г. н. э.

601

Из стихотворения «Ночь на Рождество» (1894).

602

Из стихотворения «Если желанья бегут, словно тени…» (1893).

603

См.: Эккл 7:28.

604

Ин 5:26.

605

Владимир Янкелевич: «Философия – в существе своем – предварительна. А уж без моментов предварительности – она и вовсе не философия» (Jankelevitch, 2008).

606

Другой великий философский современник Бергсона – Бенедетто Кроче – настаивал, что философский подход к истории необходимо требует тщательной работы с документальной базой исторического исследования (Croce, 1948, р. 4–7). Позиция Бергсона в этом отношении существенно иная. Он не то, чтобы отрицал важность объективированной работы философа с этой документальной базой: для Бергсона важно, чтобы философ умел носить важнейшие тексты истории в своем собственном внутреннем мipе. Так что в этом плане разница между этими двумя столь несхожими великими современниками не столько в существе дела, сколько в акцентах. Мне хотелось бы обратить внимание на равноценность и взаимную дополнительность обеих познавательных позиций.

607

Возможны, разумеется, исследования по части выяснения некоторых антисемитских обертонов в наследии этого британского историка. И такие исследования есть, и право на их существование для меня несомненно. Но, думается мне, излишнее увлечение разоблачением этих маргинальных и досадных, но исторически объяснимых аспектов в наследии, скажем, Гегеля, Достоевского или того же Тойнби может создать множество дополнительных трудностей для мысли собственно философской.

608

Обратим внимание, что это писалось еще в первые годы прошлого, XX столетия. Проблема созвучности тогдашних философских исканий Бергсона и передовых исканий в области пост-классической Науки-Баепсе исследуется, в частности, в трудах Эли Дюринга (см.: Дюринг, 2009).

609

Таков основной мотив антитойнбианской разоблачительной литературы, исходившей на протяжении 50-х – 70-х в основном из круга историков-фактологов (античников, медиевистов, иудаиков… даже украиноведов).

610

«Анналисты» и Тойнби дополняют друг друга в истории исторической науки прошлого века. Первые делали акцент на повседневный человеческий опыт и на повседневные человеческие контакты, второй – именно вслед за Бергсоном – на человеческие смыслы в истории. Но их роднит стремление к постижению истории как таковой, истории как сквозного человеческого времени, а не только частных ее фрагментов. Вспомним мысль Марка Блока о плазменной, ритмически сложной человеческой длительности (duree), несущей в себе сгустки исторических событий (см.: Bloch, 1952, р. 5, 97).

611

Характеристика истории именно как истории людей была впервые введена Гердером; и лишь позднее она перекочевала к Марксу.

612

Этот круг бергсоновских идей позднее развивался в философском персонализме Эдуара Ле Руа, в теологической космологии о. Тейяра, в ноосферической теории В. И. Вернадского.

Nota bene. Тойнби – уже на склоне лет – с восторгом принял посмертные публикации трудов о. Тейяра, философского ученика Бергсона, тем самым еще раз удостоверив свою бергсоновскую теоретическую «генеалогию».

613

Nota bene. Для понимания истории еврейского народа этот фактор межконтинентальной динамики – от дальних библейских ее истоков вплоть до нынешнего дня – представляется особо существенным. Этой мыслью я обязан трудам моего сына – Бориса Рашковского – по средневековой интеллектуальной истории еврейства.

614

Здесь я пользуюсь своим переводом категории мексиканского историка и философа Leopoldo Zea: el proyecto asuntivo. Книга Л. Cea «Философия американской истории» вышла в России под моей редакцией в 1984 г. По условиям андроповского времени мое имя было скрыто под псевдонимом «Е. Ю. Соломина». Это – имя тогдашней моей кошки Дуси, подаренной моей семье актером Юрием Соломиным.

615

Не случайно во многих своих трудах Тойнби цитировал слова Духа Земли из Первой части «Фауста»:

So schaff’ ich am sausende Webstuhl der Zeit

Und wirke der Got theit leben diges Kleid

(«Так я тружусь за гудящим ткацким станом времени // И тку живую одежду Божеству»).

616

Или, по словам частично вдохновленного Бергсоном Марка Блока, – той «необратимости порыва» (l’irreversibilite d’elan), которой, по существу, и конституируется история (см.: Bloch, 1952, р. 5).

617

Из «Скифов» Александра Блока.

618

В «Пиркей Авот» читаем:

Десятью речениями (маамарот) сотворен мip.

Что же говорит об этом Учение (талмуд)?

Неужто одним речением можно сотворить мip?

(5:1; см. также 6:1) (Перевод мой. – Е. Р.).

619

Общеизвестно, что, не будучи католиком, Бергсон существенно повлиял на развитие французского католического философствования XX столетия. Достаточно вспомнить имена Шарля Пеги, Эдуара Ле Руа, Габриэля Марселя, Эмманюэля Мунье, Пьера Тейяр де Шардена, Жака Мадоля…

620

Современная научная космология, причем в разных и несхожих ее преломлениях, – в частности, труды Ильи Пригожина или Стивена Хокинга – вновь и вновь возвращает нас к этой проблематике. К проблематике, по существу и вне зависимости от субъективных воззрений ученых, религиозно-философской.

621

Вспоминаю целый ряд устных высказываний покойного М. К. Мамардашвили: мышление, по определению, – сверхъестественно. Оно не просто «отражает» естество, но, имея дар репрезентации, отчасти выходит из порядка естества, дистанцируется от естества и многозначным образом вторгается в естество. Посему и душа, и культура, и история – сверхъестественны.

622

За консультацию по переводу этого версета из Псалтири благодарю ученого-библеиста М. Г. Селезнева.

623

У нас на Руси – именно наработки в области философии права (от времен Вл. Соловьева), но – увы! – никак не правоприменительная практика.

624

О коллизии рационального и мистического в двух памятниках библейской словесности – книгах Притчей / Мишлей и Экклезиаст / Кохелет см.: (Рашковский, 2010).

625

См.: В.А. Шнирельман. Расизм вчера и сегодня. – “Pro et contra”, М., 2005, № 2 (29), с. 50–51. Об опасности бездумного обращения к цивилизационным концептам, не скорректированным духовными ценностями и гуманистическими воззрениями, я предупреждал еще в подцензурной советской литературе более трех десятков лет назад. – См.: Е.Б. Рашковский. Востоковедная проблематика в культурно-исторической концепции А.Дж. Тойнби (опыт критического анализа). – М.: Наука-ГРВЛ, 1976.

626

О веках и веках предыстории России, включающей в себя историю народов Ближнего Востока, Византии, славянских, германских, угро-финских, тюркских, иранских и кавказских племен – я уж не говорю… Здесь возможна лишь отсылка к трудам В.Я. Петрухина и Д.С. Раевского.

627

Цит. по: Е.Б. Рашковский. Европа: внутренний облик и глобально-историческая динамика. – «МЭиМО», М., 2005, № 12, с. 59.

628

Она в нем особо и не нуждалась, имея за плечами «Новую науку» Джамбаттисты Вико (1668–1744), а в период Рисорджименто и первых десятилетий независимого национально-государственного существования – мощнейшую гегелианскую выучку.

629

Я.В. Гоголь. Характеры и костюмы. Замечания для господ актеров // Собр. соч. в шести томах. Т. 4. – М.: ГИХЛ, 1952, с. 10.

630

Одно из самых интересных и фактографически насыщенных исследований на сей счет – написанная в 1994 г. книга Ларри Вульфа «Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения» (М.: НЛО, 2003). Жаль только, что этой книге, во-первых, не хватает глубокого востоковедного горизонта, а во-вторых, она несет на себе отпечаток того духа постмодернистской западной «левой» историографии, для которой был характерен мотив заискивания перед Третьим мipoм. Мотив, ставший вопиющим анахронизмом после теракта 11 сентября 2001 г.

631

См. в этой связи: Е.Б. Рашковский. Научное знание, институты науки и интеллигенция в социокультурной динамике Европы, России и «Третьего мира»: XVIII–XX века. Дисс. в виде научного доклада… – М.: ИМЭМО РАН, 1997.

632

См.: Б. Кроче. Антология сочинений по философии. История. Экономика. Право. Этика. Поэзия / Пер., сост. и комм. Св. Мальцевой. – СПб.: Пневма, 1999, с. 208–235.

633

См. там же, с. 331–332. Если вспомнить в этой связи труды некоторых российских популяционных генетиков, то свобода как почти что неописуемое определение человека и человечности прорастает из динамики космоисторических процессов и становится одним из определяющих факторов креативного человеческого сознания (см.: Н.В. Тимофеев-Ресовский. Истории, рассказанные им самим с письмами, фотографиями и документами. – М.: Согласие, 2000, с. 388–398).

634

Десять лет спустя аналогичным образом погиб и создатель современной теории социал-либерализма Карло Росселли (1899–1936). Именно Росселли был одним из первых мыслителей, обосновавших понятие тоталитаризма как одно из важнейших объяснительных понятий истории первой половины прошлого столетия. Это обоснование было дано им в 1929 г., исходя из сопоставления не только морфологического, но и духовного сходства диктатур Муссолини и Сталина (см.: Н.П. Комолова. Введение // Карло Росселли и левые в Европе. К 100-летию со дня рождения. – М.: ИВИ РАН, 1999, с. 7–8).

635

Б. Кроче. Антология…, с. 274, 275.

636

См.: В. Croce. Filosofia come scienza dello spirito. IV – Teoria e storia della storiografia / 6 ed. riv. – Bari: Laterza & Figli, 1948, p. 129–138.

637

См.: Б. Кроче. Антология…, с. 278–282.

638

См.: Р. Gobetti. Scritti attuali. – Roma: Capriotti, 1945, p. 108–110.

639

См.: H. Аббаньяно. Мудрость философии и проблемы нашей жизни. Пер…А.Л. Зорина. – СПб.: Алетейя, 1998. Аббаньяно – мыслитель, чуть ли не полжизни положивший на экзистенциалистское оппонирование трудам дона Бенедетто. Действительно, если у Кроче проблема свободы ставится и решается через анализ структур мысли-в-истории и истории-в-мысли, в трудах Аббаньяно эта же самая гегелевско-крочеанская проблема ставится и решается через анализ экзистенции-в-истории и истории-в-экзистенции. Хотя, согласно данным нынешней российской исследовательницы, весьма интересные экзистенциальные подходы к истории можно отыскать и у Кроче (см.: И.А. Овсянникова. Либеральная философия Бенедетто Кроче. – Изд. Омского гос. технич. унив., 1998, с. 133–134).

640

См.: А. Грамши. Избр. произведения в трех томах. Т. 3 – Тюремные тетради. – М.: ИЛ, 1959, с. 52–53. С точки зрения Грамши, отстаиваемый доном Бенедетто принцип интеллектуального достоинства как неотъемлемая часть универсальной человеческой природы есть одна из непреложных (хотя и не всеобъемлющих) предпосылок человеческой истории именно как истории свободы (см. там же, с. 48–49).

641

См. там же, с. 34.

642

Анализ постановки этой проблемы в творчестве замечательного русского историка Бориса Рэмовича Лопухова см.: Е.Б. Рашковский. Профессия – историограф. Материалы к истории российской мысли и культуры XX столетия. – Новосибирск: Сиб. хронограф, 2001, с. 148–152.

643

См.: Н. Аббаньяно. Воспоминания философа. Пер…А.Л. Зорина. – СПб.: Алетейя, 2000, с. 189–190.

644

См.: К. Росселли. Либеральный социализм. Предисл. Б. Кракси. – Roma: Mondo operaio, 1989.

645

M.F. Sciacca. Cultura е anticultura. – «Giornale di metafisica», Torino, 1969, anno 24, # 1, p. 36–37.

646

См., напр.: A.C. Кустарев. /Рец. на кн.:/ E. Ясин. Приживется ли демократия в Росссии… – “Pro et contra”, М., 2005, № 2 (29).

647

F. Venturi. II populismo russo. Vv. 1–2. – Torino: Einaudi, 1952.

648

См. рецензию на английский перевод книги Вентури: Sir I. Berlin. Russian Populism. – “Encounter”, L., 1960, v. 15, # 1, p. 13–28. В отечественной историографии последних лет этот взгляд нашел особо основательное документальное подтверждение в трудах В.М. Лаврова по истории эсерства.

649

Notabene: средневековые итальянские записки о путешествиях и паломничествах на Восток лежат у истоков европейской востоковедной науки.

650

См.: А.М. Петров. Запад-Восток. (Из истории идей и вещей). – М.: ВЛ, 1996, с. 69–112.

651

Итальянский Юг, Mezzogiorno, был и отчасти поныне остается внутренним «Югом» и «Востоком» Италии.

652

Своеобразная тема «обаяния зла» в бесчеловечном восточном деспотизме, равно как и тема внутреннего достоинства человека перед лицом замкнувшейся на себе триумфалистской власти – таковы стержневые музыкальные темы двух великих опер Джузеппе Верди на древневосточные сюжеты – «Набукко» и «Аида».

653

См.: В. Croce. Germany and Europe. A Spiritual Dissention / Transl. a. with an Introd. by I. Sheean. – N.Y.: Random House, 1944, p. 30–33.

654

Здесь – одна из центральных теоретических точек, определивших постоянную вражду Кроче с философом-гегельянцем Джованни Джентиле (1875–1944), ставшим одним из приспешников Муссолини и разделившим его участь. А предпосылкою трагической судьбы этого одаренного философа и явилось как раз его слишком серьезное отношение к конвенциональной области теоретических абстракций.

655

Густав Густавович Шпет, русский переводчик «Феноменологии духа», переводит эту гегелевскую категорию как «субстанциальность».

656

Анализ этой гегелевской духовно-исторической триады и, в частности, многозначного и искусительного характера третьей, чаемой стадии см. в моей книге «Осознанная свобода. Материалы к истории мысли и культуры XVIII–XX столетий» (М.: Новый хронограф, 2005, с. 52–60).

657

Можно вспомнить на сей предмет один из поучительнейших эпизодов культурной истории России: каким только высокомерным одергиваниям и «распеканциям» не подвергались мысль и труды Льва Толстого в публицистике Михайловского и Лаврова, Плеханова и Ленина!..

658

Мф. 6:23.

659

См.: Б. Кроче. Антология…, с. 248.

660

В терминологии раннего итальянского фашизма категория либерализма не была запретной и безусловно отрицательной. А было и еще одно важное обстоятельство в биографии Кроче. Несмотря на все доносы отдельных представителей философской братии, «дуче» преднамеренно закрывал глаза на все скрытые антифашистские выпады Кроче, ссылаясь при этом на его гелертерский язык, недоступный «массам».

661

В данном случае отсылаю читателя к историческим исследованиям Ц.И. Кин и Б.Р. Лопухова.

662

См.: К. Росселли. Либеральный социализм…, с. 72, 144–145, 174–176.

663

«Бесы», ч. 2, гл. 7. – Ф.М. Достоевский. Полн. собр. соч. Т. 10. – М.: Наука, 1974, с. 311.

664

См.: B. Croce.Germany and Europe…; см. также: Н. Аббаньяно. Мудрость философии…, с. 101–102. О различии трактовок понятия судьбы в разных языках Европы, в частности, итальянского “fortuna” и немецкого “Schicksal” см.: А. Вежбицка. Судьба и предопределение. – «Путь», М., 1994, № 5.

665

См.: Я. Аббаньяно. Мудрость философии…, с.64; Воспоминания…, с. 183–185.

666

Одно из последних моих обоснований этой идеи [Рашковский 2010].

667

Ранней истории науковедческой мысли в России была посвящена специальная глава в моей книге [Рашковский 1985, 17–35].

668

На заметку для молодых читателей, уже позабывших о советской идеологии: «надстройкой» именовались все сферы человеческой деятельности, непосредственно не связанной с процессами материального производства, а «прослойкой» (непонятно только, между кем и чем) именовалась интеллигенция, в ряды которой включали и управленцев, и силовиков, и мелких чиновников…

669

И что любопытно: некоторые из них были связаны своими корнями с культурными традициями интеллигенции Центральной и Восточной Европы.

670

Нахождение научной мысли и практики в подвижном «космосе истории» – одна из стержневых идей Михаила Александровича, варьируемых и развиваемых на всём протяжении его трудов.

671

И нынешние, восходящие к эпохе схоластов и средневековых университетов, формы защиты дипломных работ и диссертаций во многом воспроизводят формы состязательного судопроизводства: критика (редуцированные обвинения) – собственно защита – третейское решение «судей».

672

Именно «ecмь(sum)», a не «существую», как это принято переводить у нас: речь у Декарта идет не о моем сепаратном «существовании», но о глубокой взаимной сопричастности Мышления и Бытия.

673

Достаточно почитать переписку Спинозы [Спиноза 1957], чтобы убедиться, сколь огромную роль в расширении горизонтов тогдашних мыслителей и ученых начали играть именно почтовые коммуникации.

674

У Маяковского: «Поэзия – вся! – езда в незнаемое» («Разговор с фининспектором о поэзии»). Кстати сказать, в этом же стихотворении Маяковский дает почти наукоцентрическое определение поэзии: «Поэзия – та же добыча радия. // В грамм добыча, в год труды. // Изводишь, единого слова ради, // тысячи тонн словесной руды».

675

Вспомним прочно вошедшие в науковедение категории британского химика и философа науки Майкла Поланьи: «безмолвное знание», «личностное знание (tacit knowledge, personal knowledge)».

676

Одно из самых поразительных российских свидетельств на сей счет – неоконченные мемуары великого хирурга, но также и богослова и философа, которому обязаны жизнью десятки, если не сотни тысяч людей – архиепископа Луки (Валентина Феликсовича) Войно-Ясенецкого [Войно-Ясенецкий 2013].

677

Разумеется, история Науки знает и множество фактов «силового» давления на теоретическую мысль: от процесса Галилея до преследования психоаналитиков, генетиков, кибернетиков или «космополитов» в СССР. Но это давление исходило не изнутри самой Науки, но прежде всего в силу вненаучных властных и идеологических интересов.

678

Вспомним такую историко-научную ситуацию: галилеевско-ньютоновская космология вытеснила космологию аристотелианскую; однако элементы аристотелианства парадоксальным образом возродились в биологии последующих времен вместе с идеями эволюционизма и классификации живых организмов. И вообще – аристотелианское наследие стало неотъемлемой частью общей классификационной науки. А уж вклад аристотелианства в логический аппарат Науки как таковой – вещь самоочевидная.

679

Розов и его коллеги вспоминают в этой связи еще старое шутливое «доказательство» несуществования Наполеона: 4 его брата – лишь не что иное, как символы четырех времен года, 12 маршалов – 12 знаков Зодиака, так что и сам Наполеон – не что иное, как очередная фикция солярного мифа [Кузнецова 2012, 435–436]…

680

Вспомним, как высказывается об этой нерассуждающей вере в отсутствие, вере в не-существование булгаковский персонаж: «…что же это у вас, чего не хватишься, ничего нет!» («Мастер и Маргарита», кн. 1, гл. 3). Отсутствие смыслового основания жизни неизбежно предполагало и материальное ее оскудение.

681

Ведь и эффект кинематографа строится на стремительном чередовании неподвижных картинок…

Content

Евгений Рашковский
Философия поэзии, поэзия философии

Введение

Часть Первая Поэтика

Переоткрытие человека, или Похвала лирической поэзии

Собеседник

В поисках себя

Метафизика во мгновение

Дон Бенедетто вопрошает…

Остывающий контекст

Кто окликает

Лирическая поэзия как познание, или к вопросу о «внезапном» в творчестве и культуре

«Двери вечности». Вера и наука в поэзии Державина

Post Scriptum о «Памятнике»

Цимбалы Янкеля: Вновь о Мицкевиче и об истории польского мессианизма

К самопознанию поэта: польская дворянская романтическая культура в поэтическом логосе Бориса Пастернака

«…издали свет»

«Живое чудо…»

"… jak łyżkę lekarstwa””

«Я люблю Твой замысел упрямый…»

Часть Вторая К постижению истории

Шифрограмма истории к востоковедному прочтению ветхозаветных текстов

«Время говорить»

Несколько общетеоретических позиций

Деревня – город – степь

…отступление о воде…

Народы и империи

…отступление об инцесте…

Исход и парадигматика свободы

Феноменология свободы, или Разговор о структурах и смыслах человеческой свободы

Mip социотуманитарных знаний и Мiр Науки

“…ergo sum”

Вопрос об истории

Вопрос о языке

Вопрос о человеке

Эпилог: сверяемся с Максом Шелером

Многомерность развития, или на путях к гуманитарной глобалистике

Коррективы к проблеме развития

Духовные эстафеты – сквозь века

К дискурсу со-развития

Мысль как «ревизия»

Пять наблюдений

Религиозная динамика эпохи постмодерна: Латинская Америка и Россия

О «латинском» предикате

Взор и слух

К проблеме религиозного опыта

История в нас

Религиозный облик постмодерна

Сырьевое и человеческое

Библиотека и «электронная революция»: к осмыслению социокультурного кризиса начала XXI столетия

1. Электронная революция / социальная контрэволюция

2. Статус книги

3. Человек – Книга – Человек

Библиотека, архив, музей: наукотворческое призвание в эпоху электронных коммуникаций

Часть третья Философская мысль: от библии к XXI-му веку

Библия как источник философского вдохновения

Порабощенная душа: софийный сюжет в истории еврейской мысли и культуры

Притчи Соломоновы

Книга Сияния

Мip ашкеназийский. Хасиды

Сефардийские траектории

Темы российские

Из истории будущего: опыт востоковедного чтения «Феноменологии духа»

Парадоксы чтения

Духовно-историческая триада

Тоталитарный соблазн

Апология свободы

Библеиский реализм, или «Оправдание» истории в трудах позднего Соловьева

Анри Бергсон: на путях к философской историологии

Дон Бенедетто и иже с ним: Итальянская философская мысль XX столетия глазами российского историка

Познавательные парадоксы

Европейско-российские коррективы к цивилизационному дискурсу

Разговор по существу

Востоковедные, славистические и многие другие сюжеты

Философия науки, науковедение и мiр культуры

Науковедение как самопознание Науки

В «космосе истории»

Большая Наука и историческая наука

Человек в Науке

«Волны» и «эстафеты»

Свобода и ноосфера

«Сопрягать надо…»

эпилог

Примечания