Юрий Артемов

Русская революция в Австралии и «сети шпионажа»

© А. Ю. Рудницкий, 2017

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2017

* * *

От автора

Это рассказ о необычных судьбах людей, которые оставили свой след в истории России и Австралии. В их жизни тесно переплелись бунтарство, шпионаж, дипломатия, большие надежды и не меньшие разочарования, беззаветная преданность своему делу и бессовестное предательство, цинизм и идеализм, бескорыстие и корыстолюбие.

Первый советский консул в Австралии Петр Симонов на первый взгляд совершенно не похож на полковника госбезопасности Владимира Петрова. Однако имелось у них кое-что общее. Они вышли из социальных низов и выбились в люди благодаря тем переменам, которые произошли в России после 1917 года. Их вынянчила Русская революция и воспитало рожденное революцией государство. Они служили ему исправно и преданно, расширяя его горизонты и распространяя его влияние на далеком пятом континенте.

«Экспансия» – ключевое слово к тому, что делали Симонов и Петров. Первый добивался того, чтобы Австралия влилась в мощный поток мировой революции. Второй продвигал советские интересы, осуществляя разведывательные операции. Один – убежденный идеалист и романтик, другой – приземленный прагматик.

Оба стали героями сенсационных разоблачений и громких судебных процессов. Оба способствовали росту в австралийском обществе недоверия и подозрительности к СССР и России.

Симонов эмигрировал в Австралию в 1912 году, зарабатывал на хлеб тяжелым трудом. Затем примкнул к группе эмигрантов-большевиков и в 1918 году стал «красным консулом». В дипломатии видел, прежде всего, инструмент революционных преобразований и пропаганды. Убеждал австралийцев в преимуществах советского социализма и нес им «правду» о большевистском строе. Поднимал русских и австралийских рабочих на борьбу за социальное освобождение. Создавал Коммунистическую партию Австралии. Отсидел срок в австралийских тюрьмах. Был честен, наивен, верил в светлое будущее и расплатился за эту веру.

Петрову на светлое будущее было наплевать. Его заботили личная карьера, собственное благополучие, а служба в «органах» давала отличные возможности добиваться желаемого. Проработав в Австралии три с лишним года (с 1951-го по 1954-й), он пошел на сотрудничество с местной службой безопасности, устроив один из самых громких шпионских скандалов в истории советской разведки.

В биографиях Петра Симонова и Владимира Петрова хватает неожиданных поворотов и острых коллизий, которые могли бы лечь в основу не одного детективного или приключенческого романа. Притягивает историческая канва – ведь речь идет о событиях, происходивших в переломные периоды российской истории. Дипломатическая деятельность Симонова приходится на первые годы после Октябрьской революции, когда рождалось государство пролетарской диктатуры. Петров работал в советском посольстве в Канберре в последние годы сталинского режима и в первые месяцы оттепели. Происходившие перемены по-своему воспринимались в австралийском контексте и отражались на поведении героев этой книги. Их жизнь безумно интересна. Остается лишь гадать, почему до сих пор российские исследователи проявляли завидное равнодушие к консулу Симонову и полковнику Петрову. Конечно, в советскую эпоху многое останавливало. Симонов не был образцовым дипломатом ленинской школы, а писать о перебежчиках было вообще немыслимо. Доступ к архивам был практически закрыт. Но даже когда его открыли (увы, не полностью), исследователи так и не собрались заняться изучением этих любопытнейших персонажей. А вот австралийские историки о Владимире Петрове писали много и с удовольствием. Тема советского (русского) шпионажа в этой стране – излюбленная. Петрову посвящены книги, статьи, кинофильмы. Не обошли своим вниманием австралийцы и Симонова. Однако рассказано далеко не все.

Приступая к работе над книгой, автор старался избегать таких штампов, как «пламенный революционер», «настоящий большевик», «дипломат ленинской школы», «предатель родины» и пр., которые прижились в отечественной историографии и публицистике патриотического, или, скорее, псевдопатриотического толка. Бездумно осуждать или восхвалять людей прошлого, ставших заложниками обстоятельств, проще, чем разбираться в подлинных мотивах их действий, их мечтах, надеждах, свершениях и разочарованиях. Автор надеется, что рассказ об этих людях не оставит читателя безучастным.

В книге широко использованы материалы Архива внешней политики РФ (АВПРФ), многие из которых вводятся в научный оборот впервые. Автор выражает глубокую признательность старшему советнику АВПРФ Е. И. Гусевой и другим сотрудникам архива, оказавшим ему помощь в поиске документов.

Судьба первого консула

Петр Симонов – незаслуженно забытая фигура в истории советской дипломатии. Он принадлежал к той когорте ниспровергателей старого порядка, которые после Октябрьского переворота 1917 года взялись по-новому вершить внешнюю политику, рассчитывая переделать весь мир. Это были люди, умевшие рисковать и принимать самостоятельные решения для достижения великой цели. Целью была мировая революция.

Судьба их чаще всего складывалась драматично. Большевистский романтизм не сочетался с логикой международных отношений, и советское государство вскоре отказалось от услуг этих идеалистов, принявшись строить социализм в отдельно взятой стране. В своих зарубежных связях оно все больше опиралось на вымуштрованных чиновников, предпочитавших во всем полагаться на мнение начальства.

В трехтомном «Дипломатическом словаре», вышедшем в свет в 80-е годы прошлого века, есть статья, посвященная Симонову. Ее содержание мало в чем соответствует действительности. «Петр Фомич Симонов… Активный участник революционного движения в России, советский дипломат. В 1918 – генеральный консул РСФСР в Мельбурне (Австралия). На этом месте поддерживал соответствующие общепризнанным принципам и нормам международного права связи с демократическими организациями страны, что, тем не менее, было использовано местными властями в качестве надуманного предлога для привлечения С. к суду, который приговорил его к году каторжных работ. В 1920 – генеральный консул РСФСР в Сиднее… В 1921–22 – на ответственной работе в центральном аппарате НКИД РСФСР…»[1].

Начнем с того, что Симонов не был активным участником революционного движения в России и к революционерам примкнул только в Австралии, в эмиграции. В должности консула он не следовал «соответствующим общепризнанным принципам и нормам международного права» и не поддерживал связей с демократическими организациями. С левыми, радикальными организациями – да, поддерживал. С социалистами, коммунистами и с «этими проклятыми уоббли» (“those damned wobblies”), членами IWW, или ИРМ – «Индустриальными рабочими мира». Это была боевая группировка рабочего класса, которую ненавидели добропорядочные буржуа, а советская идеология клеймила за анархо-синдикализм. В тюрьме Симонов побывал, но провел в ней гораздо меньше года. На родине благодарности не дождался, ответственной работы в центральном аппарате Народного комиссариата по иностранным делам (НКИД) не получил. Должность предоставили жалкую, плохо оплачиваемую и совсем не дипломатическую. Бывшего консула не хвалили, не поощряли, его знания и опыт остались не востребованными.

Вольно обошелся с фактами и российский посол в Австралии В. Н. Морозов. По его словам, Симонова в Австралию «направила Москва», однако «официальная Канберра отказалась принять его верительные грамоты»[2]. Во-первых, верительных грамот он не вручал и вручать не пытался, поскольку их у него отродясь не было. Кстати, позволим себе съехидничать: «официальная Канберра» в то время не существовала, федеральной столицей страны до 1927 года считался Мельбурн. Во-вторых, Москва Симонова никуда не направляла. Он приехал в Австралию задолго до революции, в 1912 году – в массе других эмигрантов.

До прибытия на пятый континент личные достижения Симонова представлялись весьма скромными. Освоил азы бухгалтерского дела, пописывал в газетах, но ни финансистом, ни журналистом толком себя не проявил. Австралия многое для него изменила. Там он приобрел знания, позволившие ему всерьез заняться политической и журналистской работой. Пример того, чего может добиться самоучка. Освоил английский – свободно изъяснялся и писал на этом языке. Стал одним из лидеров русской эмиграции и австралийского революционного движения.

Он мог бы сделаться хорошим дипломатом, но, назначив его на консульскую должность, большевистское правительство о Симонове вскоре благополучно забыло. Когда он напоминал о себе, от него отмахивались, как от надоедливой мухи. Внимание уделяли лишь тогда, когда поступали многочисленные доносы от его недоброжелателей.

Ему так и не удалось убедить НКИД в важности своей революционной и дипломатической деятельности в Австралии, в том, что эта страна интересна и важна для России. Между тем, далекий британский доминион (официальное название Австралийское Содружество, или Австралийский Союз[3]) с населением около пяти миллионов человек к началу XX века уже играл заметную роль в мировой экономике и политике, да и в разных войнах поучаствовал, включая Первую мировую. По всему его не следовало сбрасывать со счетов, в чем, кстати, отдавало себе отчет правительство царской России. До 1917 года на пятом континенте имелось российское дипломатическое представительство, которое возглавлял генеральный консул, развивалась двусторонняя торговля. Однако у руководителей НКИД было свое мнение.

Не было другого такого дипломата, как Симонов, который три с половиной года пробыл на своем посту, не располагая никакими официальными документами, подтверждавшими его статус. Приказ первого наркома иностранных дел РСФСР Л. Д. Троцкого о его назначении не сохранился. До Австралии дошла только отправленная из Лондона телеграмма советского представителя в Великобритании М. М. Литвинова, извещавшая Симонова об этом назначении[4]. Но австралийское правительство Симонова не признало и консульской экзекватурой[5] не побаловало. Сам он в зависимости от обстоятельств называл себя то консулом, то генеральным консулом, то просто – представителем Советской России.

НКИД ничем не подкрепил легитимность положения Симонова, не заботился о нем, словно его и не было. Когда в Лондоне арестовали Литвинова, Москва тут же занялась его освобождением. Литвинова обменяли на организатора «заговора послов» Брюса Локкарта. Чтобы освободить Симонова, Наркоминдел палец о палец не ударил.

Его воспринимали как досадное недоразумение. Обосновался на отшибе, в стране, регулярную связь с которой было поддерживать крайне сложно. Среди первых представителей советской власти за рубежом (А. А. Иоффе и Ю. Ларин в Германии, В. В. Воровский в Швеции, Л. К. Мартенс в США и М. М. Литвинов в Англии) он смотрелся белой вороной. Не был близок к руководству большевистской партии, полезными контактами не располагал. Толком его никто не знал. Чертик из коробочки, deus ex machina.

Специалист по истории российско-австралийских отношений А. Я. Массов пишет: «Попытка Советского правительства назначить в начале 1918 г. своего генерального консула – П. Ф. Симонова – оказалась неудачной. Австралия отказывалась иметь какие-либо отношения с Советским правительством»[6]. Это не совсем так. Австралийские власти действительно с определенным (и вполне понятным) недоверием отнеслись к представителю «красных», выступившему в роли дипломата, однако не отказывались от сотрудничества. Симонова принимали федеральный премьер, министры, члены парламента. Но Москва не воспользовалась шансом для развития отношений с Австралией.

Вплоть до своего отъезда с пятого континента Симонов не получил из Москвы ни шиллинга, ни пенса. Между тем, исполнение консульских обязанностей было сопряжено с немалыми расходами. Надо было помогать соотечественникам, вести переписку с официальными и частными лицами, встречаться с людьми, принимать их достойным образом, совершать поездки по стране. Приходилось зарабатывать журналистикой, брать взаймы. Симонов жил впроголодь и все средства, которые ему удавалось добыть, тратил не на себя, а на дела консульские, на защиту интересов советского государства, для которого он как бы не существовал.

Самое удивительное, что, несмотря на голодный паек и отсутствие поддержки со стороны Москвы, Симонов сделал многое. Договорился о репатриации русских эмигрантов, мечтавших вернуться на родину. Наладил контакты с австралийским правительством. Подготовил почву для возобновления двустороннего торгово-экономического взаимодействия, прерванного после октября 1917 года. Издавал газету, писал статьи, брошюры, формировавшие в австралийском общественном мнении позитивный образ Советской России. Сотрудничал с профсоюзами, социалистическими организациями, лейбористами. А еще революцию в Австралии готовил, создавал там Коммунистическую партию. Вот уж действительно, если перефразировать известного писателя, необыкновенная биография в необыкновенное время.

Почему советско-австралийские отношения приостановили в начале 1920-х годов и работа консула Петра Симонова была фактически перечеркнута? Постараемся разобраться в происшедшем и познакомить читателя с личностью этого человека, его деятельностью – он этого заслуживает.

Убийство в Ривертоне

Начнем с трагического события, случившегося 21 марта 1921 года в захолустном городишке Ривертон, штат Южная Австралия.

Это были тяжелые дни. Тысячи людей оплакивали Перси Брукфилда. Он был любимцем рабочего класса, его боготворили неимущие и обездоленные, чьи права он отстаивал азартно и яростно, как никто другой. Его редко называли «Перси», для всех он был «Джеком». Работяги предпочитали это имя – простонародное, без намека на аристократизм. Еще его ласково величали «Бруки». Свой парень, отчаянный малый, на которого всегда и во всем можно положиться. Его трудно было отличить от свэгмена, поденного рабочего, скитавшегося по стране с заплечной котомкой-свэгом и перебивавшегося случайными заработками. Видный лейборист, член парламента, Бруки никогда не задавался перед шахтерами, стригалями или фермерами.

Он оставался верен своей партии, но дружил и с крайними левыми, включая ненавистных властям коммунистов и уоббли. Брукфилд приветствовал Русскую революцию и с сочувствием наблюдал за социалистическим экспериментом в России.

Всю страну потрясла эта трагедия. На железнодорожной станции мужчина открыл беспорядочный огонь из автоматического пистолета по людям, ожидавшим поезда. Среди них были старики, женщины, дети. Полицейских оторопь взяла, они даже не попытались обезоружить стрелка. Четверо уже были ранены, когда Брукфилд бросился на негодяя.

Он был человеком огромного роста, широкоплечим, физически сильным. Но оружия у него не было. Бруки получил четыре пули, пока не упал замертво. Тем временем стражи порядка пришли в себя и скрутили убийцу.

Тысячи людей встречали поезд, доставивший в шахтерский город Брокен-Хилл гроб с телом Брукфилда. Пели «Красное знамя» – боевой гимн профсоюзов и лейбористов. Траурная процессия растянулась на две мили. На время церемонии похорон прекратили работу почти все фабрики и заводы Австралии.

Среди тех, кто пришел проститься с Джеком, выделялся невысокий худощавый человек, одетый опрятно, но чрезвычайно скромно, даже бедно. Советский консул Петр Симонов. Видавший виды костюм выглажен, стоптанные башмаки начищены. Лицо осунувшееся, усталое.

Симонов близко знал Перси. Они познакомились в Брокен-Хилле лет семь-восемь тому назад, вместе вкалывали на горных разработках. Был еще третий друг – Майкл Консидайн. Они настолько сдружились, что были не разлей вода, их прозвали «Брокен-хилловской тройкой». Конечно, Майк тоже пришел на похороны. Лучше него и Бруки товарищей у Симонова не было. Они не раз выручали его, вытаскивали из тюрьмы, ссужали деньгами.

Случившееся в Ривертоне стало для Симонова огромным потрясением. Он утратил одну из самых надежных опор в жизни. Вот уже больше трех лет он выполнял консульские обязанности, не получая из Москвы ни денег, ни слова поддержки или поощрения. В Народном комиссариате иностранных дел, советском внешнеполитическом ведомстве, о нем словно забыли. Хотя он не раз напоминал о себе…

Сколько было сделано для того, чтобы отправить на родину сотни русских эмигрантов, жаждавших принять участие в строительстве светлого будущего. Сколько сил отдано пропаганде идей Октября. Симонов воспевал достижения Советской России, ходил на демонстрации с австралийскими и русскими рабочими, стоял в пикетах, участвовал в стачках, не пасовал перед угрозами властей.

Но сейчас он на пределе. Бывшие соратники обвиняют его в коррупции и стяжательстве, строчат доносы, которые ложатся на стол советскому наркому Чичерину и его заместителю Карахану. Посмотрели бы, в какой бедности живет Симонов. Небольшие средства, поступавшие от выдачи паспортов и распространения бюллетеня «Советская Россия», тут же уходили на оплату типографских услуг, на помощь неимущим соотечественникам. Если бы не австралийские товарищи, такие как Брукфилд или Консидайн, он бы ничего не добился.

Многие из пришедших на похороны знали, что Симонов – русский. Со многими он хорошо знаком. Вместе прошли через тяжелые испытания. И, тем не менее, на него бросали косые взгляды. Все знали, что Бруки застрелил эмигрант из России…

Герман Тамаев в действительности был не русским, а осетином, но Симонов не считал возможным ссылаться на этот факт. Причина заключалась не только в том, что для австралийцев все выходцы из Российской империи были русскими, и убеждать их в том, что они отличаются от осетин или, скажем, от татар, было бесполезно. Симонову претило заострять внимание на этнических различиях внутри российской общины. Опуститься до этого было бесчестно, недостойно его как человека и советского представителя.

Тамаев жил в Брокен-Хилле. Диаспора там насчитывала несколько тысяч человек, в основном селившихся в районе Бэрриер. Осетин среди них было около двухсот. Любые намеки на происхождение Тамаева могли быть истолкованы как попытка возложить на них коллективную ответственность за смерть Брукфилда. Поскольку подобные попытки делались со стороны некоторых русских, Симонов написал письмо главному редактору газеты «Бэрриер Дэйли Трус» (“Barrier Daily Truth”):

«Зная о моей дружбе с покойным товарищем Джеком Брукфилдом, вы не должны сомневаться, что я скорблю о его безвременной кончине не меньше, чем кто-либо еще. Именно поэтому я не хочу, чтобы из-за этого пострадали другие люди – за исключением того, кто повинен в смерти товарища Брукфилда.

Я получил несколько писем из Брокен-Хилла, в которых говорится о том, что некоторые русские представляют Германа Тамаева не русским, а осетином, создавая впечатление, что все осетины – какие-то преступники, или, по крайней мере, дурной народ, не имеющий ничего общего с другими русскими…

Нельзя забывать, что Россия расположена на двух континентах, европейском и азиатском, и ее население состоит из около сотни различных национальностей, хотя славянское население преобладает. Нужно учитывать и то, что в то время, как прежнее империалистическое правительство России, как и все империалистические правительства, подвергало дискриминации некоторые национальности бывшей Российской империи, нынешнее правительство России рассматривает представителей всех рас и национальностей равноправными гражданами Федеративной республики.

Вот почему, как бы я ни был возмущен трагическим происшествием с товарищем Брукфилдом, я считаю совершенной трусостью инсинуации со стороны этих русских насчет преступного характера осетин Брокен-Хилла… только лишь потому, что этот подлый мерзавец – один из них. Я считаю его русским, но вместе с тем исхожу из того, что ни один здравомыслящий человек не станет обвинять в случившейся ужасной трагедии всех русских в Австралии… Преступления происходят каждый день… и в основе их лежат причины индивидуальные и социальные, а не национальные».[7]

Австралийская пресса окрестила Тамаева «выжившим из ума русским, совершившим чудовищное нападение на пассажиров экспресса, направлявшегося из Брокен-Хилла в Аделаиду». Трудно судить, было это клиническим случаем или проявлением идеологического экстаза.

Герман Тамаев свихнулся на почве коммунизма. Его квартира была увешана фотографиями Ленина, Троцкого, лидеров ИРМ. На стене красовался транспарант «Да здравствует Федеративная индустриальная социалистическая российская республика». Возможно, ему взбрело в голову, что лейборист Брукфилд компрометировал рабочее движение. Хотя Джек так много делал для защиты прав трудящихся…

По другой версии Тамаев переживал из-за смерти своего друга и в расстреле мирных обывателей надеялся найти лекарство против депрессии. Подозревали, что его наняли враги Брукфилда. Промышленников и финансовых воротил, возмущавшихся радикализмом этого защитника рабочих и мечтавших свести с ним счеты, хватало. По словам Консидайна, Тамаеву заплатили 100 фунтов, и он подтвердил это под присягой на допросе в ривертонской полиции. Однако в ходе дальнейшего расследования этот факт не упоминался.

Если Брукфилда «заказали», то это был изощренный план убийства. Открыть стрельбу по обычным гражданам в расчете на то, что Бруки кинется им на помощь. Тамаев сказал, что пострадавших ему совсем не жаль.

Симонов был обескуражен и подавлен. Гибель Брукфилда он воспринял как знак судьбы. Друзей почти не оставалось. Все говорило о том, что ему пора покидать Австралию. Но как не хотелось! Он не мог понять, почему все его старания наталкивались на равнодушное, даже враждебное молчание Москвы. Неужели там сомневаются в его порядочности? Из-за кляузников? Откуда столько завистников среди эмигрантов, обвинявших его во властолюбии, тщеславии, жажде обогащения. Да он беден как Лазарь! Ютится в жалкой съемной квартирке и нормально поесть удается не каждый день. А доносчики выставляют его мошенником и хапугой, и он вынужден оправдываться… Как все-таки несправедлив мир.

Пройдет пять месяцев после убийства Брукфилда и Симонова отзовут в Москву. По его мнению, это было громадной ошибкой. Планы по развитию отношений с Австралией откладывались на неопределенный срок. Он ведь старался не для себя, а для родины, для оставшихся на пятом континенте русских рабочих и их австралийских товарищей, которые надеялись на сближение с государством победившего социализма.

Правда, что собой представляет это государство, Симонов толком не знал. Россию он покинул почти десять лет назад, а в Советской России не был никогда. Сведения о том, что там творится, брал из выступлений Ленина, Троцкого и прочих большевистских вождей, из материалов советских газет, которые перепечатывала британская, австралийская и американская пресса. Почерпнутая оттуда информация позволяла вести пропагандистскую полемику с «империалистами и их лакеями», доносить до трудящихся масс величие достижений большевиков. Симонов искренне верил, что советская власть – лучшее из того, что придумало человечество. И все же предстоявшее свидание с этой властью его тревожило.

В ненастный сентябрьский день 1921 года он стоял на палубе парохода, следовавшего из Стокгольма в Ригу. Оттуда прямой путь в Москву. Думал о том, как его примут в наркомате, как сложится судьба. Ему оказали содействие в организации возвращения. В Риме душевно принимал В. В. Воровский, в Стокгольме – П. М. Керженцев. Это не последние люди в НКИД – красные полпреды, лично знакомые с Лениным. Предупрежден о его приезде и Я. С. Ганецкий, торгпред в Латвии. Ему поручено встретить Симонова и посадить его на поезд до Москвы. Но сомнения все равно грызли душу.

Георгий Васильевич Чичерин, возглавивший наркомат в феврале 1918 года, мог предвзято отнестись к нему как к ставленнику Троцкого. Откуда ему было знать, что Симонова с Троцким ничего не связывало, он понятия не имел, кто посоветовал тогдашнему главе НКИД поставить на дипломатическую должность безвестного эмигранта. Может, товарищ Артем, Федор Андреевич Сергеев[8], вожак русских «политических» в Австралии? Вполне вероятно. В России он сделался членом Центрального комитета РКП (б), коммунистической партии большевиков, и пользовался заслуженным влиянием. Только правды уже не узнать. Два месяца назад, 24 июля, Сергеев вместе с группой делегатов III Конгресса Коминтерна погиб в катастрофе аэровагона – новейшего транспортного средства, построенного сумасшедшим изобретателем. Этот конструктор сыграл злую шутку с Симоновым, ведь он рассчитывал на покровительство Артема.

Кто еще замолвит за него словечко? Новый нарком недолюбливал Троцкого, который разрушал внешнюю политику, тогда как он, Чичерин, эту политику создавал и укреплял. А Литвинова, сообщившего Симонову телеграммой в 1918 году о его назначении, нарком вообще терпеть не мог. Хотя Литвинов сделался его заместителем, они были на ножах, поносили друг друга в ЦК и Политбюро. Слухи об этом доходили даже до Австралии.

Решение об отзыве Симонова в конечном счете принимал Чичерин, это ясно. Не ответил ни на одно его письмо! Хотя нет, на одно ответил, но какой-то странный был ответ… От его имени, но без подписи. Словно по недосмотру черновик в конверт запечатали. Может, руководитель советской внешней политики не нуждался в таком дипломате, как Симонов. И Австралия его не интересовала.

На Литвинова тоже не опереться. Он, похоже, забыл о своей телеграмме, которая перевернула жизнь Симонова. Керженцев показал другую телеграмму замнаркома, отправленную из Москвы в Стокгольм. В ней говорилось, что никакого советского консульства в Австралии НКИД не признает. Как же так? Выходит, Симонов – самозванец?

В своих раздумьях он невольно возвращался к началу своего пути, к тем событиям, которые привели его в Австралию. Именно там он проникся революционными идеями, поверил в социализм, стал большевиком, а затем – большевистским консулом. Пусть непризнанным. Все равно, это был его звездный час, лучшие годы, то, ради чего стоило жить.

Солдат, бухгалтер, растратчик, беглец

Петр Фомич Симонов родился 8 (21) июня 1883 года в деревне Новые Яблоньки Хвалынского уезда Саратовской губернии, в мордовской семье. Происхождения был с большевистской точки зрения вполне подходящего – из крестьян, однако политической деятельностью до отъезда в эмиграцию практически не занимался.

У него были два брата, след которых после революции и Гражданской войны затерялся. «До 1916 года, – писал он в анкете НКИД, – были в Хвалынске, с тех пор о них ничего не знаю»[9].

Семья Симонова не была особенно нуждающейся и могла дать детям образование. Петр занимался в сельской школе, затем с частным преподавателем и поступил в саратовскую гимназию. Проучившись шесть классов, окончил ее экстерном.

Зарабатывать начал в 11 лет – рабочим на котельном заводе, но не прекращал учебы. Держал экзамен на счетовода, потом устроился бухгалтером в нефтепромышленную фирму в Баку. В письме, которое Симонов в июне 1921 года написал видному шведскому социалисту и основателю Коммунистической партии Швеции Ф. Стрёму, говорилось, что эта фирма принадлежала братьям Нобель[10]. Там он проработал четыре года.

В августе 1904 года Симонов пошел в армию. Немаловажное замечание – в качестве вольноопределяющегося, как гражданин с образованием, имевший право на сокращенный срок службы (два года). Начав с рядового, дослужился до прапорщика[11], но военная карьера оборвалась довольно скоро. Причиной, по утверждению Симонова, была его революционная деятельность. Заполняя анкету, он туманно упомянул о своей «работе в РСДРП», которая привело к его аресту в 1905 году по обвинению «в военной пропаганде» (очевидно, имелась в виду антивоенная пропаганда)[12]. Однако в другой части анкеты говорилось, что до вступления в РКП (б) в 1921 году ни к каким партиям Симонов не принадлежал.

Исключением было его членство в Коммунистической партии Австралии (КПА), носившее фактический, но не формальный характер. Сам Симонов объяснял это так: «Билета я не имел в виду того, что я принадлежал нелегально, т. к. будучи консулом, было немыслимо быть открыто»[13].

Что касается «работы в РСДРП», то трудно судить о том, что именно она собой представляла и имела ли она вообще место. Насколько существенной была «военная пропаганда»? Если она дала основания для ареста, и этот арест произошел, то наказание для тех лет представляется необычно мягким – перевод в Елисаветград. Не в Сибирь, а в центр Украины, в город вполне приличный, экономически и культурно развитый. Не хуже Баку. Странное решение для военного суда, который с младшим офицером мог и обязан был поступить более сурово. В стране бушевала революция, и правящий режим с инакомыслящими не церемонился.

Нельзя исключать, что эпизод с революционной пропагандой и арестом являлся если не выдуманным, то несколько приукрашенным – с целью придать анкетным данным нужный идеологический оттенок. Можно ли за это упрекать Симонова? Слишком жестокой и безжалостной была советская бюрократическая система, которая могла прицепиться к любым мелочам в биографии. Вот еще пример. Только в самой первой своей анкете в графе «национальность» он записал себя мордвином[14]. Во всех последующих именовал русским[15].

Но вернемся к событиям, последовавшим за арестом и переездом в Елисаветград. В 1906 году Симонов демобилизовался и вернулся к бухгалтерской деятельности. Если исходить из материалов личного дела, это произошло уже за пределами России, в Харбине. В 1906–1908 годах – служба в некой компании «Кваристрем и К», в 1908–1910 годах – в одном из харбинских банков[16]. Однако эта информация противоречит данным, которые Симонов приводил в письме Ф. Стрёму и которые видятся более правдоподобными. По всей вероятности, в общении со шведским социал-демократом Петр Фомич был более искренен, а затем спохватился, сообразив, что не все следует знать чиновникам наркомата.

Стрёму он признался в том, что вплоть до 1912 года России не покидал и работал в Хабаровске – управляющим издательского товарищества «Приамурье». Оно выпускало ежедневную газету – «обыкновенную с прогрессивными тенденциями, по образу милюковской „Речи“»[17]. Эта деятельность была прервана досадным инцидентом. Когда главный редактор угодил в тюрьму (причиной послужила статья, освещавшая махинации одного из местных воротил), исполнять его обязанности взялся Симонов. После освобождения шефа в начале 1912 года, на Крещение, Петр Фомич представил ему полный финансовый отчет, однако в кассе не хватало наличности – 400 или 450 рублей. Эту недостачу Симонов восполнил предъявлением векселя на указанную сумму, подписанного «одним знакомым деловым человеком», который «не мог отказаться от уплаты указанного векселя». Вроде бы дело уладилось, но в скором времени его задержали и взяли под стражу. Произошло это во Владивостоке. Симонову удалось добиться освобождения под подписку о невыезде, но предписание было им нарушено и он покинул Россию[18]. Вот тогда и перебрался в Харбин.

В Китае пробыл недолго. Причин, заставивших его отправиться совсем в дальние края, мы не знаем. В том же 1912 году переехал в Японию, затем на Филиппины, а оттуда – в Австралию.

Историю эту можно интерпретировать по-разному и не обязательно в пользу Симонова. По существу, он бежал, причем не из-за политического, а из-за уголовного преследования.

Его доавстралийскую биографию сложно квалифицировать как чистую и незапятнанную. Неясности налицо. По всей видимости, революционером он не был, а вел обыкновенную жизнь мелкого служащего. Получил образование, отслужил в армии, проштрафился, но избежал серьезного наказания, трудился в частных компаниях, запутался в финансовых расчетах и вынужден был распроститься с Россией.

Симонов не был положительным героем без страха и упрека. Такие появляются на страницах романов, а в жизни редко встречаются. Но что с того? Реальные люди со своими слабостями, недостатками намного интереснее тех картонных фигур, которых советские авторы изображали в книжках из библиотечки «Пламенные революционеры». С подмоченной биографией туда было не попасть. Хотя, в конце концов, Симонов и впрямь стал пламенным революционером, и особенности его личности делают эту метаморфозу весьма впечатляющей.

Эмигрант становится большевиком

Австралия была быстро развивающимся аграрно-индустриальным государством, куда стремились переселенцы из многих стран Европы. Огромная территория – целый континент! – возможности найти работу в сельском хозяйстве и промышленности (правда, преимущественно это был тяжелый физический труд), парламентская демократия, обеспечивавшая высокий уровень гражданских свобод. Австралия славилась как страна для рабочих, ее называли «раем для рабочего класса». Определенное преувеличение, но трудящимся там жилось лучше, чем в Великобритании или США. Ну, а про Россию и говорить нечего.

Австралийское общество поначалу формировалось за счет иммиграции из метрополии (Великобритании), но с конца XIX века англосаксонскую социально-этническую основу начали постепенно разбавлять приезжие из Германии, Италии, других европейских стран, а также из России. Число российских граждан, которые уезжали на пятый континент, мечтая о лучшей жизни, быстро росло. Если в 1891 году русских в Австралии было 2881 человек (под эту категорию подпадали практически все выходцы из Российской империи, вне зависимости от своей этнической принадлежности), то в 1914 году их насчитывалось уже порядка 12 000. Генеральный консул в Австралии – им тогда был князь и статский советник А. Н. Абаза[19] – в 1914 году в депеше вице-директору Второго департамента МИД России А. К. Бентковскому сообщал подробные данные о численности русской диаспоры на пятом континенте (с учетом распределения по штатам), в Новой Зеландии и на островах Океании.

«А) Численность русской колонии.

1) В Квинсленде 5000 чел.

2) “Новом Южном Валлисе[20] 2000 “

3) “Виктории 1500 “

4) “Южной Австралии 1100 “

5) “Западной Австралии 1200 “

6) “Тасмании 100 “

7) “Северной Территории 50 “

8) “Новой Гвинее и на Островах Тихого океана 50 “

9) “Новой Зеландии 1000 “

_________________

Итого: 12000 чел.

Б) Распределение русской колонии.

1) В Брисбене 3000 чел.

2) “Сиднее 500 “

3) “Мельбурне 400 “

4) “Аделаиде 200 “

5) “Порт Фримантл 300 “

6) “Хобарт и Лончестон 20 “

7) “Кернс (Квинсленд) 150 “

8) “Рокхемптон, Мэриборо, Боуэн и Таунсвилл (Квинсленд) 300 “

9) “Уоллумбилл (Н. Ю. В.) 300 “

10) “Брокен-Хилл (Н. Ю. В.) 200 “

11) Порт Пири (Ю. А.) 200 “

12) В прочих городах Австралии 450 “

13) Разбросано по деревням и фермам в Австралии 5020 “

14) В Веллингтоне и Окленде 200 “

15) “прочих городах Новой Зеландии 300 “

16) “разбросано по деревням и фермам Новой Зеландии 500 “

17) В Новой Гвинее и на разных островах 50 “

___________________

Итого 12000 чел.»[21].

Абаза указывал, что 12 000 – число приблизительное, поскольку точными статистическими данными он не располагал: опирался на сведения, полученные в ходе консульской практики, на собственные наблюдения, «расспросы разных лиц», донесения от нештатных консулов и прочие «отрывочные» сведения»[22]. Абаза считал, что действительное число русских на пятом континенте, скорее, было больше 12 000, нежели меньше. Он исходил из того, что проводившаяся в 1911 году перепись населения зафиксировала 4456 русских жителей в Австралии и 776 в Новой Зеландии, «а усиленная эмиграция сюда русских началась лишь после этого времени». Каждый месяц русская колония увеличивалась приблизительно на 120–150 чел. (90–150 чел. из Сибири и Маньчжурии и 20–30 чел. из Европейский России)[23].

Въезжали иммигранты через северо-восточные порты пятого континента Дарвин и Брисбен. Основной поток шел через Брисбен, административный центр штата Квинсленд[24]. Здесь начинали свою австралийскую одиссею почти все эмигранты, переезжая потом в Новый Южный Уэльс, Викторию и другие штаты. Но многие оставались в Квинсленде и непосредственно в Брисбене, игравшем ведущую роль в развитии русской колонии. Там проживало около половины всей эмигрантской общины.

Генконсул характеризовал особенности профессиональной занятости приезжих. «За исключением евреев, живущих в городах и занимающихся здесь, как и везде, главным образом торговыми делами и легкими ремеслами (портные, сапожники), почти все русское население в Австралии живет исключительно физическим трудом. Ремесленники (слесари, токари, плотники, маляры) находят себе сравнительно легкий заработок в правительственных или частных мастерских или заводах, остальные же принуждены к черной работе разного рода – на постройках железных дорог, в рудниках, носильщиками на набережных и т. д. На земле работают немногие, и то лишь батраками на фермах, исключая Северный Квинсленд, где очень много русских постоянно работают на сахарных плантациях. Кое-где встречаются русские, имеющие собственную ферму, но таких еще немного – едва ли человек 300 во всей Австралии, считая в том числе русский поселок в Уоллумбилле»[25].

Абаза немало сделал для обеспечения защиты русских граждан на пятом континенте, расширив число имевшихся там консульских представительств. К уже существовавшим в Сиднее, Ньюкасле и Брисбене добавил новые – в Аделаиде, Хобарте, Перте и Фримантле. Их возглавили нештатные консулы, на эту должность назначали местных граждан. Сам Абаза управлял всем своим хозяйством из Мельбурна и всерьез заботился о развитии торгово-экономического и культурного взаимодействия России и Австралии.

В начале января 1917 года, буквально накануне судьбоносной революции, он с воодушевлением докладывал в центр о торжественном заседании мельбурнского городского собрания, на котором в присутствии премьер-министра Австралии было принято решение о создании австралийско-российского Справочного бюро по торговле[26].

Источником тревоги для генерального консула было то обстоятельство, что среди прибывавших в Австралию эмигрантов попадалось немало революционно настроенных индивидов, скрывавшихся от преследования со стороны царского правительства. Конечно, громадное большинство членов русской колонии были людьми «вполне благонамеренными, приехавшими сюда лишь в надежде на лучший заработок», но «политические» вносили диссонанс в общую картину. Абаза воспринимал их как малоприятную публику: «бежавшие из России уголовные и политические преступники», люди «крайних социал-революционных воззрений». Он писал: «Эта вторая группа, сравнительно немногочисленная, представляет, однако, большую опасность, так как она состоит из людей сравнительно интеллигентных и не щадящих никаких усилий к тому, чтобы приобрести возможно большее влияние на всех приезжающих сюда наших соотечественников»[27].

В донесениях в Петербург Абаза сетовал на ограниченность своих возможностей. Из офиса в Мельбурне ему трудно было поддерживать контакт со всеми переселенцами, разбросанными по огромному материку, не говоря уже о тех, кто забрался в Новую Зеландию или на острова Океании. Нештатные консулы чем-то помогали, но их работе мешало незнание русского языка и «совершенно естественное отсутствие интереса и инициативы». В результате они оставались «чуждыми» русской колонии и не внушали ей «никакого доверия»[28].

Выход Абаза видел в выделении дополнительных финансовых средств и назначении к нему в подчинение штатных консулов из России. Об этом он писал и в уже цитировавшейся депеше и в других донесениях. Такое решение позволило бы активизировать работу российской миссии и смягчить негативные, с точки зрения Абазы, явления: вынужденное принятие многими иммигрантами австралийского гражданства и усиление влияния «политических». Последний фактор подавался как определяющий. Генконсул отмечал, что сотни переселенцев «подпадают под пагубное влияние бежавших из России политических преступников и в скором времени превращаются из мирных, верноподданных переселенцев в ярых социалистов и анархистов»[29].

Петр Симонов примкнул не к благонамеренному большинству, а как раз к этим возмутителям спокойствия, которые так пугали царского дипломата. Конечно, произошло это не сразу. Поначалу бывший бухгалтер и газетчик думал об одном, как заработать на хлеб насущный. Абаза не обманывал: на престижные, «чистые» должности приезжих как правило не брали. Во всяком случае, не сразу. Требовалось хорошо выучить язык, получить образование или подтвердить свои аттестаты и дипломы. Так что не было ничего странного в том, что Симонов вынужден был соглашаться на самую тяжелую работу – рубщика сахарного тростника, грузчика, рудокопа на приисках корпорации «Брокен-Хилл пропрайетори». В перспективе это не закрывало перед ним других возможностей. Он мог добиться права заниматься бухгалтерским делом или освоить иную профессию, чтобы в конечном итоге ассимилироваться в местном обществе, влиться в средний класс, приняв австралийское гражданство. С этим генеральный консул как-нибудь бы смирился – лучше стать австралийским обывателем, чем русским революционером.

Абаза не учитывал, что принятие австралийского гражданства (иммигранты имели право претендовать на это через два года после прибытия на пятый континент) могло сочетаться с революционной деятельностью. Это относилось и к Ф. А. Сергееву, который не только принял австралийское гражданство, но и добился на пятом континенте материального и семейного благополучия (свой дом, жена-австралийка, дети). В 1917 году он всем этим пожертвовал ради того, чтобы вернуться в Россию и сражаться за счастье трудящихся. Но вернемся к Симонову.

Петр Фомич местного гражданства не принимал, а с «политическими преступниками», которых остерегался Абаза, сошелся очень тесно. Их числилось около 500 – в основном, участники революционных событий в России 1905–1907 годов. Среди них было немало людей высокой культуры, хорошо образованных, с богатым жизненным опытом, способностями, «сыгравших решающую роль в становлении русской диаспоры и ее институтов на пятом континенте»[30]. Они создали в Брисбене свою организацию, сначала названную Русской ассоциацией, а затем – Союзом русских эмигрантов. С 1912 года стали выпускать газету «Эхо Австралии». Уделяли внимание материально-бытовой и духовной сторонам жизни русской колонии, старались сделать ее интересной и разнообразной. Велась активная культурно-просветительная работа, открылись библиотеки и школа, устраивались вечера, читались лекции.

Среди политэмигрантов встречались последователи разных социалистических течений – меньшевики, анархисты, эсеры и др. Своей организованностью и дисциплинированностью выделялись большевики. Их лидер, товарищ Артем – умница, блестящий оратор, отличался умением располагать к себе людей, как говорится, сплачивать массы. Его ближайшим помощником был А. М. Зузенко[31] – моряк и профессиональный революционер. Он также обладал завидным даром убеждения, привлекал товарищей верой в коммунистические идеалы, честностью, неподкупностью и отвагой. Что удивительного в том, что Симонов попал под обаяние этих незаурядных людей. Он прилежно изучал социалистические идеи и занялся пропагандистской деятельностью.

Большевикам удалось поставить под свой контроль Союз эмигрантов, который позже преобразовался в Союз русских рабочих (СРР). Под его эгидой функционировали дочерние организации – Брисбенский русский рабочий клуб, Австралийское общество помощи политическим ссыльным и каторжанам в России. Отделения этих структур росли и крепли не только в Квинсленде, но и в других штатах. Заодно Симонов примкнул к ИРМ, активно участвовал в рабочем и профсоюзном движении, поддерживал тесные связи с руководством Австралийской лейбористской партии (АЛП) и Австралийской социалистической партии (АСП).

Он возвращается к журналистике и начинает писать на английском языке. Печатается в «Эхе Австралии». Эта газета неоднократно закрывалась местными властями (в том числе с подачи Абазы), но возрождалась под другими названиями: «Известия Союза русских эмигрантов», «Рабочая жизнь» (“Workers’ Life”), «Знание и Единство» (“Knowledge and Unity”). Публиковался Симонов и в австралийской периодике. Выступал на митингах, принимал участие в забастовках, демонстрациях, а когда началась Первая мировая война, включился в антивоенную кампанию.

И вот он уже не скромный служащий, каким был в России, не разыскиваемый властями беглец, а революционер, агитатор и пропагандист. В Союзе русских рабочих стал третьим по значению человеком. В общем, сделал головокружительную карьеру.

Не всем это пришлось по вкусу. К возвышению Симонова враждебно отнеслись эмигранты, осуждавшие большевиков и социалистов, считавшие, что Ф. А. Сергеев и его соратники узурпировали руководство в эмигрантской ассоциации. Ревниво следили за деятельностью Симонова и многие члены СРР. Мол, в России ничем себя не зарекомендовал, революционный послужной список – никакой, а туда же, в начальники метит. Симонова обвиняли в честолюбии, стремлении к власти.

Он и в самом деле был человеком властным и амбициозным. Возможно, ему недоставало умения ладить с людьми, договариваться, находить компромиссы. Нет данных, позволяющих говорить о том, что в Австралии Симонов обзавелся многими друзьями из числа соотечественников. Скорее, их было немного. Нормальные отношения сложились с Сергеевым, иначе он не стал бы «продвигать» Симонова. По словам самого Петра Фомича (в 1921 году он отмечал это в письме в Исполком Коминтерна (ИККИ), с товарищем Артемом они сходились почти во всем[32]. В противном случае, уезжая из Австралии, тот вряд ли оставил бы его секретарем Союза и главным редактором эмигрантской газеты, то есть, по сути своим наследником. Симонов ладил с Зузенко, во всяком случае, тесно с ним взаимодействовал, как уже отмечалось, находил общий язык с А. Э. Калниным[33], который на пятом континенте фигурировал под именем Ивана (Джона) Кука.

Однако недоброжелателей среди политэмигрантов у него было значительно больше. Возможно, по этой причине он чаще общался с австралийскими товарищами по борьбе. Перси Брукфилд и Майкл Консидайн были его главной надеждой и опорой.

К сожалению, не сохранилось документальных свидетельств о личной жизни Симонова. Из анкет известно, что он был женат. Жена, очевидно, была австралийкой или англичанкой, во всяком случае, в то время, когда Симонов оставил пятый континент, она уже пребывала в Великобритании. На анкетный вопрос о близких родственниках Симонов ответил так: «Только жена, в настоящее время находится в Англии»[34].

Он пошел по стопам своего наставника Ф. А. Сергеева, и когда отбыл в Советскую Россию, расстался со своей «половиной». Почему так произошло, неизвестно. Предположим, женщине не улыбалось провести остаток жизни на чужбине. Возможно, семейный разрыв у Симонова был не столь болезненным, как у товарища Артема. Детьми не обзавелся, равно как и недвижимостью. Не факт, что это имело для него значения. Впрочем, все это догадки…

Против Абазы

Февральскую революцию большинство эмигрантов встретили с воодушевлением. Засобирались домой. В основном, это были те, кому не удалось добиться успеха в Австралии, сделать карьеру. Теперь они питали надежды на то, что после перемен в России там их ждет лучшее будущее. Стремились на родину и «политические», которые во главу угла ставили не материальный достаток и семейное благополучие, а идейные соображения.

Средства на репатриацию выделило Временное правительство, и организацией отъезда занялся Абаза, которого оставили в должности, как, впрочем, и других российских дипломатов – за рубежом и в Петрограде. Не всем политэмигрантам это пришлось по вкусу, ожидалось, что демократическую Россию в Австралии будет представлять не царский чиновник, а человек новых, прогрессивных взглядов. 16 марта из Дарвина в МИД России ушла телеграмма от некоего Родионова, назвавшегося членом Русской ассоциации. Он просил назначить консула в Австралии, который «помог бы нам уехать» (“enable us to leave”)[35]. Но вскоре выяснилось, что всеми вопросами по-прежнему ведает Абаза. Впрочем, получив указание из российского посольства в Лондоне, он с усердием занялся организацией репатриации. Началась регистрация на пароходные рейсы, расписанные до ноября.

Ф. А. Сергеев уехал одним из первых, оставив «на хозяйстве» Зузенко и Симонова. Зузенко занимался подготовкой и проведением акций «прямого действия» (выступления в защиту прав рабочих, против войны), а Симонов, став секретарем Союза, редактировал газету и руководил «Комитетом по отправке». Он собирался отбыть на родину с «последним ноябрьским пароходом». В отчете о своей деятельности, который был им представлен в НКИД 21 ноября 1921 года (позже на его основе он написал и опубликовал в журнале «Международная жизнь» статью «Три с половиной года советского дипломатического представительства»), об этом было сказано следующим образом: «В начале революции, когда политические выезжали из Австралии в Россию, по общему настоянию я был оставлен до последнего ноябрьского парохода, так как я был главным секретарем Всеавстралийского Союза русских рабочих и редактором нашей единственной русской газеты»[36].

Отправка эмигрантов предполагала взаимодействие с Абазой, а отношения с ним складывались совсем не гладко. По мере обострения ситуации в России генконсул все более враждебно относился к революционно настроенным эмигрантам и не скрывал своего неприятия большевизма, грозившего разрушением российского государства, его внешней политики и дипломатии.

Что касается Симонова, то он «с первых же известий о мартовской революции называл в своих лекциях и статьях правительство Львова-Керенского шайкой узурпаторов и предсказывал переход всей власти советам»[37]. Подобный радикализм не находил понимания у Абазы и у значительной части эмиграции, которую Симонов считал реакционной: «Не было там недостатка в царских агентах-провокаторах и высшей пробы черносотенцах, включая преданных царистов, объединившихся вокруг царского генерального консула Абазы»[38]. Но он не мог не признать, что в оппозиции к большевикам и вообще революционерам экстремистского толка находились не только реакционеры и ретрограды, но и обыкновенные обыватели, которых пугали далеко идущие планы ниспровергателей основ. Симонов признавал, что в своей массе члены СРР поддержали Временное правительство[39].

Обстановка в русской диаспоре в Австралии в то время напоминала обстановку в самой России. Это был своего рода слепок в миниатюре. Большинство выступало за демократические перемены, осуждало большевиков и прочих «максималистов», взявших курс на насильственное свержение Временного правительства. Однако «максималисты», представлявшие меньшинство, были лучше организованы, отличались боевым духом и готовностью биться «до последнего патрона».

Октябрьский переворот усилил брожение в умах. В эмигрантской организации разгорелась ожесточенная борьба. «Бурные собрания, иногда вплоть до кулачной расправы, происходили по целым дням и даже по целым ночам»[40]. Симонов и его последователи, солидарные с большевиками, послали поздравительную телеграмму в Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, пожелав ему полной победы. Они в очередной раз переименовали Союз, который теперь стал называться «Союз русских рабочих-коммунистов» (СРР-К).

Симонов развернул борьбу с Абазой за влияние в русской колонии. В октябре 1917 года он направил ему в Мельбурн экземпляр газеты СРР-К «Рабочая жизнь» вместе с телеграммой, в которой требовал признать себя полномочным представителем колонии. Это не могло быть истолковано иначе, как желание стать консулом в Брисбене. Абазе как бы давался шанс проникнуться передовыми идеями и встать на сторону революционно настроенных эмигрантов. Симонов не сомневался в негативной реакции генконсула, и тот действительно воспринял подобное предложение как неслыханную дерзость. Ответил утонченно и ядовито-вежливо, как и подобало вышколенному дипломату и аристократу.

«На Ваш запрос „требуется ли официальное признание Вас как представителя колонии“, считаю своим долгом довести до Вашего сведения следующее: так как Вы являетесь представителем Брисбенской колонии и Ваши функции будут распространяться в делах колонии, только на данный район, то я просил бы Вас выяснить этот вопрос с командированным мной для ведения консульских дел в Брисбене Я. С. Абрамовичем-Томасом, в ведение которого входит вышеозначенный Брисбенский район». Абаза не преминул выразить надежду, что Симонов будет оказывать Абрамовичу-Томасу «посильную помощь как старожил и человек, имеющий близкое общение и знание Брисбенской колонии»[41].

Мы не располагаем сведениями о личности этого протеже Абазы. Судя по документам, его звали Яковом. Возможно, он был эмигрантом, выходцем из России, а вторая часть фамилии (Томас) появилась уже после его переезда в Австралию.

Трудно удивляться тому, что Симонов отнесся неприязненно к ставленнику Абазы, а тот платил ему той же монетой и настраивал против него генерального консула. Абаза укреплялся во мнении, что секретарь СРР-К – опасный человек, не заслуживающий доверия. В результате были сорваны планы Симонова по отъезду из Австралии. Он писал, имея в виду Абазу: «Этот господин уведомил меня перед самым отходом последнего парохода, что люди с моими взглядами России не нужны и поэтому он лишает меня права на проезд»[42].

На самом деле уведомил Абрамович-Томас. Именно этот кандидат на брисбенское консульство убедил Абазу в том, что секретарь Союза русских рабочих-коммунистов – вредный политический элемент, которому на родине делать нечего. Ведь вначале Абаза неосмотрительно выдал Симонову «правительственный билет» – т. е. право на покупку пароходного билета. В архиве сохранилась его телеграмма, адресованная лично Симонову и сделанная на ней приписка, из которой следовало, что эта телеграмма могла служить пропуском на пароход[43]. Но Абрамович-Томас продемонстрировал бдительность и открыл глаза генконсулу на большевистского «главаря». 13 ноября 1917 года он сообщил Симонову:

«Милостивый государь г-н П. Симонов,

В ответ на Ваше заявление довожу до Вашего сведения, что я лишаю Вас правительственного билета, ибо лицам с убеждениями, подобными Вашему, я не имею права способствовать к их возвращению на родину.

С наилучшими пожеланиями,

Як. Абрамович-Томас,

И. о. консула в Брисбене»[44].

Письмо было написано на официальном бланке – Абрамович-Томас жаждал признания своего статуса.

Чтобы у большевика-эмигранта не оставалось никаких иллюзий относительно его положения, австралийцы с подачи Абазы и Абрамовича-Томаса обвинили его в шпионаже в пользу Германии. А как еще можно было расценить лозунг «Долой империалистическую войну», которым Симонов украшал чуть ли не каждый выпуск «Рабочей жизни»? Он вспоминал: «Каждую ночь таскали к коменданту города на допросы, газету мою закрыли, и это было как раз во время октябрьской/ноябрьской революции»[45].

Нужно ли упрекать Абазу в том, что он не захотел пускать в Россию Симонова и чинил ему всяческие препятствия? Конечно, тот не был бандитом и уголовником (так величал его генконсул), но принадлежал к партии разрушителей, а не созидателей. Абаза прекрасно понимал, что люди, подобные Симонову, хотят перечеркнуть все прошлое России.

Итак, Петр Фомич остался в Австралии. Порой он считал для себя выгодным подавать это как осознанный и добровольный поступок – мол, русские эмигранты попросили его остаться «для борьбы против гонений бывшего царского консула Абазы» и он откликнулся на эти просьбы[46]. Возможно, подобное обстоятельство имело место, однако главная причина коренилась все же в запрете официального представителя российского правительства. Иначе Симонов выехал бы обязательно, и в этом случае его жизнь сложилась бы по-иному. Но так уж вышло, что путь на родину был закрыт, и ему ничего не оставалось, кроме как продолжить свою деятельность в Австралии.

Он поставил своей целью поквитаться с Абазой – пусть поплатится за свое коварство! 13 ноября, то есть в тот же день, когда генеральный консул и его «подручный» огорошили Симонова своим запретом, он направил телеграмму в Петроград, в Министерство иностранных дел. От имени «руководства русских общин и ассоциаций» в Мельбурне, Сиднее и Брисбене заявлялось: «Консул Абаза остается типичным представителем старого автократического режима, потерявшим не только доверие русских граждан, но также весь свой престиж в местном обществе». Указывалось, что во всех крупных городах проходят собрания эмигрантов, требующих «немедленно» назначить вместо Абазы человека, «достойного быть представителем российской демократии»[47]. Под телеграммой, кроме подписи Симонова, стояла еще одна не вполне разборчивая подпись, очевидно, также одного из тогдашних руководителей СРР-К.

Направляя эту телеграмму, Симонов еще не знал, что МИД России в полном составе отказался работать на большевистское правительство и вместо этого ведомства создается Народный комиссариат по иностранным делам во главе с Троцким. По всей видимости, телеграмма из Австралии одной из первых легла на стол наркома, и тот обратил внимание на ее бодрый и безапелляционный слог.

Однако Абаза не сложил оружия и все последние месяцы своего пребывания на посту генконсула как мог старался ограничить влияние СРР-К. Он провел работу в австралийском правительстве, и 15 декабря Симонов получил извещение от министра труда и железных дорог У. А. Уотта (в 1917–1918 годах неоднократно исполнявшего обязанности премьер-министра, который занимался европейскими делами – то в Лондоне, то в Париже) о том, что «публикация в Содружестве русскоязычной газеты, известной как „Рабочая жизнь“, запрещена». Объяснялось, что это решение принято «в интересах общественной безопасности и обороны Содружества» и в соответствии с введенными в 1915 году ограничениями военного времени[48].

К тому времени у правительства Австралии все большую тревогу вызывала активизация революционной и особенно антивоенной пропаганды русских эмигрантов, ссылавшихся на «правильный» опыт большевистского режима. Австралийцы не поленились перевести на английский язык наиболее вызывающие с их точки зрения фрагменты из статей «Рабочей жизни» и направили их Симонову в качестве приложения к письму Уотта.

Эти фрагменты воспринимаются сегодня как ценный исторический материал, который, с одной стороны, говорит о максимализме политэмигрантов, а с другой – о той наивности, с которой они оценивали события у себя на родине. Никто из них толком не знал, что там происходило, что конкретно представляли социалистические перемены, но вера в то, что они осуществлялись на благо народа, была неколебима.

Редакция «Рабочей жизни» во главе с Симоновым придерживалась ленинских, большевистских установок. Осуждалось Временное правительство, в том числе за разгон июльской демонстрации. Под огонь критики попал А. Ф. Керенский, на которого «вешали всех собак». Он-де предал не только русскую демократию, но и демократию во всем мире, настраивал народ против своих бывших товарищей, опираясь на богатых крестьян, казаков, средний класс и капиталистов, объявил открытую войну пролетариату[49]. Кричал о деспотизме царя, а в то же время сам стремился к деспотизму. Осмелился называть Ленина германским агентом, а сам – друг кайзера. И вообще, у него каша в голове и он пустозвон (bounder) и болтун[50].

При всем своем большевизме редакция «Рабочей жизни» не возводила в абсолют борьбу за идеологическую чистоту, учитывалось разнообразие взглядов политэмигрантов. Возлагались надежды на то, что в России расцветет социалистическая демократия и там найдется место революционерам всех направлений, которых сблизит общее дело. В то же время Симонов выделял тех из них, кто по степени своего радикализма был ближе всего большевикам. Так, сторонники Ленина ставились «в одну упряжку» с анархистами, по сути, позиционировался тандем этих двух сил. «Ленинисты и анархисты России еще не потеряли надежды, что рабочие мира восстанут, консолидируются и избавятся от чудовищного кошмара деспотизма и варварства»[51].

Все номера газеты насыщены революционной риторикой, которая вроде бы относилась только к ситуации в России (частично в Европе), но легко экстраполировалась на положение в Австралии. «Мы, – подчеркивалось, – не должны снова оказаться в чудовищном рабстве у паразитов»[52] – такая фраза едва ли могла прийтись по вкусу австралийскому правительству. Тревогу вызывал и тезис о том, что всем трудящимся нужно «последовать примеру русских рабочих и свергнуть правление паразитов и покончить с чертовой войной». Это расценивалось как призыв к восстанию против капиталистов, составлявших меньшинство – «кучка в несколько тысяч человек». Власти едва ли могла успокоить неуклюжая оговорка, что подобные призывы адресованы не австралийцам, а «германским рабочим классам».

Как совершенно недопустимые были восприняты антивоенные пассажи. Австралийцы участвовали в Первой мировой войне на стороне Антанты и пораженческие лозунги рассматривались как предательство. «Поймут ли наконец рабочие классы, – гневно вопрошала редакция „Рабочей жизни“, – что ничего не имея, им нечего защищать, что их просто дурачат и втягивают в войну паразиты, которые сосут их кровь?». Газета возмущалась: «Империалисты делят мир, а трудящихся гонят на бойню» как овец… Разве не ясно, что это не народная война, а война эксплуататорских классов и паразитов? Ну и как прикажете поступать народам?»[53].

Рудокопа в консулы

В конце 1917 года стало ясно, что Абаза вскоре оставит свой пост. С декабря австралийское правительство отказалось признавать выдававшиеся им паспорта и другие документы. Он сложил с себя полномочия генерального консула, сославшись на «непреодолимые обстоятельства», о чём уведомил премьер-министра Австралии письмом от 26 января 1918 года[54].

В этой ситуации состоялось сенсационное назначение Симонова на должность консула. 30 января 1918 года пришло сообщение агентства «Рейтер» о приказе Троцкого. Телеграмма Литвинова пришла 19 февраля[55]. Великобритания курировала внешнеполитические и дипломатические связи своего доминиона, и было логично, что Литвинов, представлявший там интересы РСФСР, будет курировать советского представителя в ее доминионе.

«Рудокоп заменяет князя в генеральском чине» – с такими заголовками вышли австралийские газеты. В отчете НКИД Симонов писал: «Пока все бури и катавасии еще продолжались, в конце января 1918 года получается из Петербурга рейтеровская телеграмма, а вслед за этим телеграмма от тов. Литвинова из Лондона о моем назначении тов. Троцким консулом Советской России для Австралии»[56].

Трудно сказать, чем руководствовался Троцкий. Может быть, имя Симонова он запомнил по его прошлогодней телеграмме. Возможно, как уже говорилось выше, кандидатуру Петра Фомича предложил Ф. А. Сергеев или еще кто-то из бывших товарищей по эмиграции, добравшихся до России. Наверное, нарком был осведомлен, что у Симонова нет дипломатического опыта, но этого и не требовалось. Пренебрежительное отношение Троцкого к традиционной дипломатии известно. Что толку в установлении и поддержании цивилизованных отношений с зарубежными государствами, когда все международное сообщество вот-вот будет сметено могучим ураганом всемирной революции.

Такой позиции придерживался не только Троцкий, но и Ленин, до поры до времени не придававший большого значения «чисто дипломатической работе». Вождь мирового пролетариата преимущественно обращал внимание на информационно-пропагандистскую работу за границей и связи с местными рабочими партиями и организациями для ослабления буржуазных правительств. В письме Я. А. Берзину, руководителю советской дипломатической миссии в Швейцарии, председатель Совнаркома писал: «На официальщину начхать: минимум внимания. На издания и нелегальные поездки maximum внимания»[57].

Имелись в виду распространение декретов и других документов советской власти, популяризация опыта социалистического строительства в России (чтобы побуждать трудящихся других стран следовать её революционному примеру), соответствующие контакты с коммунистами и социалистами на местах. В общем, дипломатия рассматривалась как средство разжигания революционного пожара за пределами России, поэтому критерием назначения зарубежного представителя должна была служить его революционная преданность. Симонов этому критерию соответствовал вполне. Вместе с тем первый шеф Наркоминдела, наверное, не предполагал, что избранный им кандидат примется всерьез осваивать профессию консула и дипломата и продержится на ней значительный срок.

Недруги Симонова ставили под сомнение сам факт его назначения и существование литвиновской телеграммы. Однако в отличие от приказа Троцкого телеграмма не пропала. Симонов берег ее, понимая, что это, может быть, единственное подтверждение его статуса. Приведем ее текст: «Симонов назначен консулом с ведома британского Форин офиса» (“Simonoff appointed consul british foreign office advised”)[58]. Ссылка на британское внешнеполитическое ведомство подкрепляла решение Москвы, что делало положение свежеиспеченного дипломата более прочным. Правда, подтверждения от англичан так и не последовало…

Назначение на ответственную должность стало неожиданностью не только для австралийской публики, но и для самого Симонова, который не помышлял о подобном взлете. С другой стороны, чему было удивляться? В годы революции в таких стремительных перевоплощениях не было чего-то особенного. Если вчерашний школьник становился командиром полка, то бывший бухгалтер, рудокоп и журналист-самоучка мог стать консулом, даже генеральным. В ту героическую эпоху роль его величества случая была велика, и феерические карьеры делались в одно мгновение. Правда и разрушались порой столь же быстро.

И все же зададимся вопросом: а годился ли Симонов для новой работы? Опыта у него не имелось, образование было достаточно скромным и, мягко говоря, не профильным. Специалистом-международником он не являлся. Но был не без способностей. Осваивая бухгалтерское ремесло, получил экономические знания и, оказавшись за границей, старался их расширять и углублять. Был сметлив, выучил английский язык, на котором свободно говорил, писал (к концу своего пребывания в Австралии лучше, чем на русском), составлял официальные, а также информационно-справочные документы.

Тот способ, которым был назначен Симонов, и то положение, в котором он оказался, не были исключительными для советской внешней политики тех лет. С конца 1917 года Совет народных комиссаров РСФСР, лишившись прежнего заграничного аппарата, заполнял образовавшиеся вакансии революционерами-эмигрантами. Представителем в Швеции, Дании и Норвегии сделали В. В. Воровского. Его уполномоченным в Дании стал Я. З. Суриц. М. М. Литвинов стал представителем в Лондоне. Все они, как и Симонов, узнавали о своих назначениях из прессы.

В отличие от своих коллег, получавших из Москвы дипломатические паспорта, он так и не «легализовался», располагая вместо экзекватуры одними сообщениями прессы и телеграммой Литвинова. Но в январе 1918 года он не сомневался, что в самое ближайшее время из Москвы придет подтверждение его статуса, который будет признан австралийцами.

Федеральные власти поначалу восприняли его назначение «более, чем терпимо». Это собственные слова Симонова, объяснявшего такое отношение тем, что поначалу ни в Австралии, ни в других западных странах до конца не отдавали себе отчета во всех последствиях происшедшего в России переворота. «Первое время от Октябрьской революции в публике и между власть имущими была растерянность. Никто, по-видимому, не знал, как принять этот факт»[59]. Пресса к явлению советского консула отнеслась как к сенсации, но не вызывавшей особой тревоги. Власти шли на контакт и не возражали против открытия консульства де-факто. От прежней враждебности, когда Симонова обвиняли в шпионаже в пользу Германии и едва не арестовали, почти следа не осталось.

Отчасти на свои и отчасти на собранные и занятые у «близких товарищей деньги» он открывает офис в Мельбурне. Но штаб-квартиру в Южном Брисбене тоже за собой сохраняет: на его входящей и исходящей корреспонденция 1918 – начала 1919 года зачастую значился адрес: Roslyn Villa, South Brisbane. Под «близкими товарищами», скорее всего, подразумевались Брукфилд и Консидайн.

Бруки поздравил Симонова в тот же день, когда пришла «рейтеровская телеграмма». «Дорогой товарищ, я поздравляю тебя с назначением и искренне надеюсь, что ты будешь представлять правительство большевиков до тех пор, пока его чаяния не получат всеобщего признания. Буду рад тебя увидеть, если будешь в Сиднее. Желаю тебе всяческих успехов в твоей новой работе, а правительству большевиков – долгой жизни и процветания»[60].

Симонов заказал для консульства, формально именовавшегося «Бюро российского представителя в Австралии», самую необходимую оргтехнику, официальные бланки и работа закипела. Нужно было ставить на учет российских граждан, помогать им с выездом на родину. Это был важнейший, самый злободневный вопрос. Каждый день приходили десятки посетителей, рассчитывавших на его помощь.

В архивном досье сохранились опросные листы, которые заполняли посетители консульства. Вверху крупными буквами набрано: «Пролетарии всех стран соединяйтесь! Российская социалистическая федеративная советская республика. Представительство в Австралии». Далее перечислялись вопросы, на которые должны были отвечать посетители: «Принадлежите ли к какой-либо организации? Какую работу предпочли бы в России? Сумеете ли отправиться в Россию при первой возможности? Нуждаетесь ли в пособии для поездки в Россию? Можете ли покрыть часть расходов по поездке и в каком размере»?[61].

Был составлен список примерно из 600 эмигрантов, желавших отправиться в Россию. В их число входили и русские, проживавшие в Новой Зеландии. Поскольку там не было советского представителя, просьбы о репатриации оттуда направлялись Симонову. Он не располагал данными о количестве русских эмигрантов в этой стране, которые собрал Абаза, отмечал лишь, что их «много»[62]. Среди них встречались и военнопленные.

Муравьев из лагеря Сомс

После Октябрьской революции и последовавшего за ней Брестского мира русские военнослужащие, находившиеся на территории, которую контролировала Антанта, были интернированы. Это были солдаты экспедиционных корпусов, направлявшихся Петроградом на Западный и Балканский фронт, пленные, захваченные немцами или австрийцами, а после освобожденные союзниками. Относились к ним не лучше, чем к военнопленным держав Тройственного союза, если не хуже. С точки зрения союзников в России отсутствовало законное правительство, большевики предали общее дело и с русскими нечего было церемониться.

По словам начальника военно-санитарной службы русских войск во Франции А. Рубакина, прикомандированного к одному из лагерей, куда направлялись русские солдаты, они были поставлены в «беззащитное положение»[63]. В Марселе их сажали на транспортные суда, которые плыли не в Одессу, Севастополь или Петроград, а гораздо дальше. Одним из пунктов назначения был лагерь на новозеландском острове Сомс[64], существовавший с августа 1914 по декабрь 1918 года.

Русские там появились в начале 1918 года. В списках военнопленных их фамилии указаны следующим образом: A. Muravieff, O. Halinen, J. Jakabsen, P. Nester[65].

У англосаксов всегда были трудности с написанием (не говоря уже о произношении) фамилий выходцев из России. О том, какими они были в «кириллическом» исполнении, можно только предположить. Halinen мог оказаться Малининым, Nester – Нестеровым. Что касается фамилии Jacabsen (Якобсен, Якобсон), то, скорее всего, она принадлежала еврею.

Впрочем, новозеландцы (равно как и австралийцы, канадцы, британцы или американцы) не ломали голову над этнической и лингвистической идентификацией обитателей бывшей Российской империи. Все они считались русскими.

В архиве сохранилось письмо Муравьева, направленное Симонову и датированное 3 июня 1918 года[66]. По всей вероятности, писал он не сам, а прибегнул к помощи кого-то из администрации лагеря. Письмо написано на официальном бланке лагеря, на хорошем английском. Обращает на себя внимание почерк – аккуратный, разборчивый, почти каллиграфический.

Письмо было доставлено Симонову вместе с запиской из Министерства обороны Новой Зеландии от 14 июня 1918 года. В ней указывались имя и отчество военнопленного – Артур Иванович – и одновременно упоминалось, что в лагере его также называли Манделем. Arthur Ivanoff Muravieff (alias Mandel) – так представил этого военнопленного майор, возглавлявший в Министерстве кадровое подразделение (Department of Personal Services). Возможно, Муравьев/Мандель как и Якобсон был евреем и предпочел русское имя, принимая во внимание антисемитские настроения, широко распространенные не только в России, но и на Западе.

Муравьев напоминал о своем предыдущем письме, датированном 2 апреля 1918 года, оставшемся без ответа. По каким-то причинам оно не дошло до консула. В противном случае, будучи человеком скрупулезным, содержавшим свою корреспонденцию в завидном порядке и – что, наверное, важнее – крайне внимательно относившимся к просьбам соотечественников, он бы обязательно откликнулся.

Муравьев спрашивал, мог ли консул содействовать его освобождению. Отмечалось, что об этом просил и П. Нестер. Муравьев не упоминал о двух других соотечественниках, содержавшихся в лагере. Возможно, они держались особняком и не хотели обращаться за помощью к представителю советской власти.

Приведем в переводе полный текст письма А. И. Муравьева:

«Дорогой сэр,

С Вашего разрешения хотел бы напомнить о моем письме от 2 апреля этого года относительно моего положения как военнопленного, который содержится здесь, на острове Сомс. К сожалению, до сих пор я не получил Вашего ответа на вышеуказанное письмо. Буду весьма обязан, если Вы ответите на это письмо и выскажете свое мнение по данному вопросу – сможете ли Вы что-то сделать для моего освобождения и изменения того незавидного положения, в котором я нахожусь.

Тогда же Вам писал мой друг П. Нестер, и он тоже ждет ответа по тому же вопросу.

Искренне Ваш А. Муравьев

20 июня Симонов направил запрос в Министерство обороны Новой Зеландии, предлагая информировать его о причинах, по которым русские военнослужащие были лишены свободы. Консул просил уведомить их о том, что письмо Муравьева дошло до адресата, и призыв о помощи услышан[67].

В своем письме Муравьев не ставил вопрос о репатриации, но, по всей видимости, в перспективе это подразумевалось. Во всяком случае, из этого исходила администрация лагеря. В списке военнопленных против фамилий русских заключенных стояла пометка: «Оставить в положении интернированных до тех пор, пока не будет обеспечена отправка в Россию» (“advised that he will remained interned until he can be sent to Russia”)[68].

К сожалению, не сохранилось документов, рассказывающих о том, чем увенчались усилия Симонова. С началом «империалистической интервенции» против РСФСР и ее блокады державами Антанты транспортное сообщение с Советской Россией было прервано, добраться туда стало практически невозможно.

«Правительство не может признать…»

Симонова заботила судьба не одного Муравьева. В Австралии таких были сотни, и все мечтали уехать на родину. «Ко мне… со всех сторон и беспрерывно сыпались письма и телеграммы с требованием паспортов»[69]. Но выдавать документы без санкции австралийского правительства было нельзя, а на все запросы Симонов получал вежливые, но отрицательные ответы.

Из секретариата премьер-министра от 27 апреля 1918 года: «Имеем честь засвидетельствовать, что Ваше письмо по вопросу выдачи Вами паспортов русским гражданам, желающим вернуться в Россию, получено. Информируем, что Ваше представление будет рассмотрено»[70]. Изучили и через пару недель объяснили: для того, чтобы заниматься паспортами, Симонов должен официально подтвердить свои полномочия, а пока «в отношении Вашего назначения генеральным консулом России хотели бы информировать Вас, что настоящее правительство не получало каких-либо сообщений по данному вопросу»[71].

Сообщения агентства «Рейтер» и телеграммы Литвинова для подтверждения консульского статуса было недостаточно. Где официальная нота Москвы, адресованная Форин офису, указание британских властей? В телеграмме говорилось, что назначение согласовано с англичанами, но где подтверждение? Возможно, согласование носило устный характер. Возможно, оно было озвучено не на должном уровне и в предварительном порядке. Возможно, Уайт-холл дал добро на занятие Симоновым консульской должности, но впоследствии поспешил отменить это решение и не стал предавать его огласке.

Едва ли вызывает сомнение то, что Симонов пытался связаться с НКИД или с Литвиновым, чтобы «разрулить» возникшую ситуацию. Однако большевистское руководство, озабоченное насущными задачами своего выживания и угрозой международной изоляции, проблемы консульства в Австралии волновали меньше всего, а положение Литвинова в Лондоне становилось все более шатким.

Благодаря протекции Брукфилда и Консидайна в апреле 1918 года Симонов добился аудиенции у Уотта. Встреча прошла в благожелательной атмосфере. Уотт в присутствии гостя надиктовал телеграмму в Уайт-холл, запрашивая разъяснения относительно статуса советского представителя.

Реакция вскоре последовала, правда, отрицательная. Из письма Симонову секретаря премьер-министра от 9 мая 1918 года:

«В связи с Вашими обращениями от 24 и 29 апреля по поводу выдачи паспортов русским подданным в Австралии с целью предоставить им возможность проследовать в Россию я уполномочен исполняющим обязанности премьер-министра информировать Вас, что ваш запрос был внимательно изучен. Однако рекомендации, полученные от имперских властей в отношении представительства российских интересов за рубежом и выдачи паспортов, а также отсутствие определенности в нынешней ситуации исключают принятие вашего предложения»[72].

Симонов упорствовал, но поступал отказ за отказом. «Правительство Содружества не может признать Вас в качестве консульского представителя, и позиция эта будет оставаться неизменной до тех пор, пока Британское правительство не подпишет соответствующее соглашение с российскими властями»[73].

Симонов апеллировал к дипломатическому корпусу, забрасывал письмами зарубежных консулов. Но чем они могли помочь? То ссылались на необходимость проконсультироваться со своими столицами (голландец, ответ от 8 октября 1918 года[74]), то указывали, что данный вопрос находится вне их компетенции (норвежец, 9 октября 1918 года[75]). Исключением явился швед, который настолько проникся проблемами Симонова, что отправился хлопотать за него. Но вернулся ни с чем. Цитируем его письмо от 8 октября 1918 года: «Сегодня посетил офис премьер-министра, и мне было сказано, что британское правительство никогда не принимало м-ра Литвинова в качестве русского посла и не признавало в этом качестве. Поэтому австралийское правительство не может признать какие-либо консульские назначения в Австралии, произведенные м-ром Литвиновым»[76].

Снова на помощь пришли Брукфилд и Консидайн. На этот раз они организовывают встречу своему русскому другу с самим премьер-министром У. М. Хьюзом. Тот был столь же доброжелателен, как и Уотт, и даже обещал санкционировать отправку эмигрантов в Россию без паспортов – им могли оформить особые разрешения на выезд.

Симонов воодушевлен. Дело оставалось за малым – отработать маршрут. Отправлять репатриантов через воевавшую Европу было немыслимо, ведь боевые действия шли по всему периметру западных границ Советской России. Единственно реальный путь лежал через Юго-Восточную Азию и Японию – до российского Дальнего Востока. Симонову удалось договориться с японским консулом о транзите через его страну во Владивосток[77]. Предполагалось отплыть на корабле «Бирма Мару», следовавшем в Японию через Манилу. Из-за последнего обстоятельство все и сорвалось. Остановка в филиппинской столице требовала американской визы, а консул США выдавать ее эмигрантам категорически отказался.

Это обескуражило Симонова, ведь он сам планировал присоединиться к первой партии отъезжающих. Власти не утверждали его консульские полномочия, что было терять? Абаза и Абрамович-Томас помешать уже не могли. Он зарезервировал для себя место на «Бирма Мару» и внес аванс в 10 фунтов, которого лишился из-за несговорчивого американского консула. Для Симонова это была крупная сумма, и он попросил японского коллегу повлиять на пароходную компанию с тем, чтобы та вернула аванс[78]. Тщетно. Пароходство известило Симонова, что депозит оставляет у себя. Обещание, что он сможет им воспользоваться для приобретения билета «в любое время, если будет место на пароходе»[79], послужило слабым утешением.

Он продолжал настаивать на предоставлении ему возможности выезда – теперь уже не в Японию, а какую-нибудь нейтральную страну, откуда можно было добраться до родины, но безрезультатно[80].

Симонов возобновил попытки добиться согласия правительства на учреждение советского консульства. Не хотят утверждать его главой русского, возможно, согласятся утвердить австралийца, который не должен вызвать особых подозрений у местных властей. Свой гражданин, в конце концов. Назначались же при Абазе нештатные консулы!

Выбор был сделан в пользу Консидайна. Его фигура обеспечила бы легитимность представительству, которым де-факто продолжал бы руководить Симонов. Но вариант не прошел. В ответе секретаря премьер-министра от 7 августа говорилось, что «правительство Его Величества не может признать право нынешних российских властей назначать консулов в Британской империи», однако не станет возражать, если это будут «неофициальные агенты». Увы, в этом случае тоже требовалось одобрение британских властей. Для этого, указывалось, российское правительство должно было сначала уведомить Лондон, чтобы оттуда поступило соответствующее указание в Мельбурн[81]. Однако Москве, как уже отмечалось, было не до Австралии. В результате Консидайн как «неофициальный агент» не состоялся.

Групповцы и симоновская красная гвардия

Легитимизация консульства и репатриация эмигрантов были не единственными вопросами, которыми занимался Симонов. Не меньшую головную боль доставляли ему заметно обострившиеся противоречия в диаспоре. Он выдерживал натиск не только русских, не принявших коммунистического эксперимента, но и «коллег-революционеров». Их возглавили Герман Быков (псевдоним – Алекс Резанов), Николай Лагутин и Константин Клюшин (псевдонимы – Н. Клишин и Орлов). Они вышли из руководства СРР-К и создали «Группу русских рабочих». Ставилась цель: занять лидирующие позиции в диаспоре и заменить Симонова на посту консула. Симонов называл их «групповцами»[82]. Его сторонники именовались «симоновской красной гвардией». «Разница наших позиций… вызвала ожесточенные споры на так называемых „колониальных“ или общегражданских собраниях, часто вплоть до рукопашной»[83].

В чем заключалась суть расхождений до конца не ясно. Групповцы пеняли Симонову за его якобы отступничество от революционных идеалов, за объединение «с мелкобуржуазными элементами»[84]. Но в этом можно было обвинять и других советских дипломатов, которые в силу своих профессиональных обязанностей общались с деятелями буржуазных государств, искали взаимоприемлемые развязки в сложных ситуациях, а не рубили головы шашкой. В отношении Симонова данное обвинение было вдвойне несправедливо. Он выступал в двух амплуа – прагматичного дипломатического представителя и революционного трибуна, организатора рабочего и коммунистического движения. Причем на первых порах главным для него было амплуа революционера. Групповцы намеренно старались этого не замечать, выставляя Симонова продажным ренегатом. Общался с врагами рабочего класса, представителями официальных и деловых кругов, с консерваторами и лейбористами? Значит, не место тебе в наших рядах.

Причины раздора, возможно, носили не только идеологический, но и личностный характер. Симонов к мнению других не всегда прислушивался, многие его недолюбливали. Об этом упоминают австралийские историки, опираясь на документы австралийских архивов[85]. К тому же Быков, Лагутин и Клюшин крайне ревниво отнеслись к возвышению «наследника» товарища Артема. Они в штыки восприняли назначение Симонова. Вот как он описал это: «Рано утром, 30 января 1918-го года вбегает ко мне один товарищ и рассказывает, что групповцы в бешенстве бегают по улицам, суют друг другу каждый свою газету и с руганью говорят, что это хитрая провокация Симонова, чтобы запугать их»[86].

Он добавлял, что «особенно бесновались» эсеры. «Они теперь прикинулись „более достойными„сторонниками советской власти, чем Союз во главе со мной, названный, однако, ими же “Симоновской красной гвардией“»[87]. По некоторым данным, эсером (по крайней мере, одно время) был Герман Быков[88], хотя сам он позиционировал себя «революционером-марксистом».

Быков, по всей видимости, был человеком образованным и после возвращения в Советскую Россию занимался научной деятельностью. В журнале «Борьба классов» опубликовал статью «Английский рабочий класс во второй половине XVIII в. и в первой половине XIX в.»[89]. Симонова считал политически незрелым, невежественным и недостаточно радикальным.

О Лагутине известно лишь то, что он был анархистом. Какого «социалистического уклона» придерживался Клюшин, неизвестно. За революционную деятельность он был сослан в Сибирь, откуда бежал в Австралию. В эмигрантской среде пользовался известностью как человек с неустойчивой психикой.

В письмах Чичерину и Литвинову Быков и Клюшин писали, что «мистер Симонов недостоин представлять Российскую крестьянскую и рабочую республику», и своей деятельностью «больше вредит, чем помогает российскому рабочему движению в целом»[90]. Консулу вменялось в вину использование своего положения для личного обогащения: «собирая и получая пожертвования, он отчетов русской колонии не дает, мотивируя, что дела консула от простых смертных – секрет». За паспорта он якобы требовал от 10 до 300 фунтов стерлингов, поясняя, что средства необходимы для содержания консульства и «агитации среди австралийцев», и уверял, что «без его паспорта Советская Россия к себе никого не пускает». Будто бы окружил себя роскошью, и над его конторой в центре Сиднея установлена доска с золотыми буквами «Russian Representative of Soviet Russia Piter Simonoff»[91].

Как мог он брать деньги за оформление паспортов, когда паспорта выдавать не мог? Австралийское правительство в этом праве ему отказало. Маловероятно, чтобы человек, перебивавшийся случайными заработками, постоянно одалживавший деньги у друзей и сокрушавшийся по поводу утраты аванса в 10 фунтов за билет на «Бирма Мару», декорировал свой офис доской с золотыми буквами.

Клюшин и Быков заявляли, что опираются на мнение «общих собраний всех русских граждан», протестовавших против назначения Симонова. В секретном докладе НКИД, обобщившем антисимоновские материалы, отмечалось принятие «общим собранием колонии» резолюции следующего содержания: «Просить Советскую Россию Петра Симонова отозвать, поучиться коммунизму, а на его место прислать из Советской России другого консула, который мог бы соответствовать своему назначению»[92].

25 апреля 1918 года Клюшин направил Литвинову послание «от группы политических беженцев в Австралии», протестующих против назначения Симонова, «недостойного» должности консула[93]. В вину ему ставились многочисленные интервью австралийским газетам. За два месяца, прошедшие после его назначения, он успел пообщаться с корреспондентами «Дэйли стандард», «Дэйли мэйл» и «Уоркерз лайф». «Дэйли стандарт» была лейбористской газетой, Уоркерз лайф» («Рабочая жизнь») – печатным органом СРР-К и лишь либеральная «Дэйли мэйл» характеризовалась буржуазной направленностью. Но для Клюшина и его единомышленников дело было даже не в идеологической направленности этих изданий. Сам факт интервью Симонова истолковывался как свидетельство его политической незрелости, он-де искал личной популярности, власти и денег[94].

О том, что общение с прессой – нормально для дипломата, позволяет ему более эффективно выполнять свои обязанности, дает возможность формировать позитивный образ своей страны в местном общественном мнении, Быкову и Клюшину в голову не приходило. Наверное, в их представлении идейный революционер должен был разговаривать с людьми только «с Лениным в башке и с наганом в руке». Ну, а раз Симонов не такой (или не совсем такой), значит преследует свои корыстные интересы. И поддерживает его та часть русской колонии, у которой нет идеалов и которой нужно только одно – паспорта для выезда на родину[95].

«Мистер Симонов, – уверял Клюшин, обращаясь к руководителям НКИД, – персона весьма незначительная и мы опасаемся, что он будет неправильно представлять Русскую революцию и вообще принесет больше вреда, чем пользы русскому рабочему движению. Мы бы приветствовали, если бы Вы предоставили право представлять Русское правительство в Австралии местным Советам делегатов различных русских организаций и групп в Австралии»[96].

В существование «местных Советов» верится с трудом. Речь шла о сравнительно небольшой группе политических эмигрантов с неудовлетворенным честолюбием, которые бешено завидовали Симонову и ничем не гнушались, чтобы убрать его с поста консула.

Симонов в отдельных случаях находил способы упреждать «вражеские выпады» и перехватывал доносы. Любопытно, что оригинал письма, цитировавшегося выше, сохранился в его личном архиве, который он вывез в Москву три года спустя. Не исключено, что оно было передано ему кем-то из его сторонников. На письме нет каких-либо пометок, подтверждающих, что оно было официально зарегистрировано в НКИД. Зато имеется штамп “Russian People’s Embassy” («Российское народное посольство») с указанием, что письмо получено 29 июня 1918 года. Можно предположить, что это – один из штампов представительства Симонова, который вследствие отказа властей признать его консулом искал какие-то другие формы для своего представительства.

Ему приходилось очень нелегко и вряд ли удавалось перехватывать и упреждать все доносы. Он вел борьбу с разношерстной и многочисленной компанией. Но хватало и тех, кто его поддерживал. На собраниях, вопреки заявлениям Клюшина и Быкова, русские «неизменно голосовали большинством голосов» за Симонова, и его назначение «вполне одобрялось и горячо приветствовалось» и такого рода резолюции поступали «из всех уголков Австралии»[97]. Это его собственные слова. Допустим, он преувеличивал степень своей популярности. Но не будь у него серьезной поддержки, разве смог бы он выстоять в конфронтации с «клюшинцами» и «быковцами»?

Он парировал обвинения своих недругов и сам писал в НКИД, подчеркивая, что те пытаются не допустить развития отношений между СССР и Австралией и хотят поставить под свой контроль российскую общину в этой стране[98]. Тем не менее, поступавшие в Москву доносы не могли не зародить у руководства НКИД определенные сомнения в профессиональных качествах Симонова, в его нравственном облике.

Под красным флагом

Итак, первый год консульства Симонова завершался с неутешительными итогами. Власти его не признали, попытки наладить отъезд эмигрантов на родину не увенчались успехом. Международная политическая атмосфера не способствовала сближению Австралии с Советской Россией. Антанта взяла курс на смену большевистского режима. На территорию РСФСР пришли интервенты. В британский контингент, дислоцированный на севере России, входили австралийские солдаты и офицеры. Австралийский эсминец «Свон» был направлен в Черное море для поддержки ВМС союзников и армии генерала П. Н. Краснова.

Блокада большевистского государства привела к практически полному сворачиванию его контактов с державами «Сердечного согласия». Все транспортные связи были прерваны. В этой ситуации Симонову можно было не помышлять о легализации своего статуса и репатриации эмигрантов. Консульские дела были отложены в сторону, заниматься ими стало совершенно невозможно.

Что оставалось? Свою главную задачу в сложившихся условиях он видел в помощи своей стране, в революционной пропаганде и агитации. Это был осознанный вызов власть имущим, местному истеблишменту. Не захотели меня признать, не откликнулись на мои просьбы, значит, я не связан никакими обязательствами.

С начала сентября 1918 года Симонов ездит по стране, выступает с зажигательными речами, рассказывает об опыте русской революции, о том, что его следует распространить на другие страны. «Объехал все центры с лекциями, писал статьи почти во всех рабочих газетах»[99]. Он пишет брошюру «Что такое Россия». Социальные низы ему рукоплескали, а официальные круги и средства массовой информации (за исключением левых изданий) возмущались поведением русского, пустившегося во все тяжкие.

«Буржуазная же пресса все больше и больше усиливала атаки против меня, указывая, что я претендую быть дипломатическим представителем лишь для удобства в своей большевистской пропаганде, что моя связь с рабочими организациями, мои лекции и статьи, якобы для объяснения русской революции, являются возмутительной, преступной пропагандой против войны и против британского и австралийского правительств и против существующего в империи строя, что такая пропаганда в стране недопустима и тем более недопустима была бы, если бы я действительно был консулом»[100].

Симонов нарушал общепринятые дипломатические нормы и использовал свое положение консула, хоть и непризнанного, для политических акций, не считая это зазорным. В своем отчете НКИД он признавал: «Единственной моей целью, конечно, было использовать это положение для пропаганды»[101]. Если брать весь период его пребывания на посту консула, то это определенное преувеличение. Нужно помнить, когда писались эти строки. Приехав в 1921 году в РСФСР, Петр Фомич, прежде всего, подчеркивал свою идейность и революционную преданность (особенно, учитывая поступавшие на него доносы), а не дипломатические достижения. Но применительно к осени 1918 года сказанное точно отражало его настрой и подход.

Одной пропагандой дело не ограничивалось: Симонов активно участвовал в митингах и демонстрациях под антивоенными, антикапиталистическими и социальными лозунгами. Едва ли властям могли понравиться призывы «покончить с капиталистической системой»[102].

Симонова стали считать русским бунтарем, будоражившим общество. «Против меня возобновили репрессии. Всем газетам и типографиям было запрещено печатать что-либо от меня, моя книга („Что такое Россия“) была приостановлена от печати, мне лично было запрещено адресовать какие бы то ни было собрания (публичные и непубличные)»[103].

Брошюру «Что такое Россия» (это была не книга, а небольшая брошюра) ему все же удалось издать, но она была тотчас запрещена цензурой.

Власти увязывали деятельность Симонова с радикализацией австралийского рабочего движения во второй половине 1918 и начале 1919 года, к чему приложили руку русские политэмигранты. Они организовали ряд массовых акций, проходивших под красными флагами и с пением «Интернационала». Некоторые привели к открытым столкновениям с полицией и отрядами так называемых «лоялистов», формировавшихся из демобилизованных солдат. «В антибольшевистской кампании, – пишет австралийский историк В. Крупник, – приняли участие и демобилизованные солдаты из состава британских экспедиционных сил в России. Один из них – уроженец России Берк – рассказал в брисбенской печати о жестоком обращении большевиков с ранеными и пленными контрреволюционерами и солдатами японского оккупационного корпуса на Дальнем Востоке». Все это нагнетало антироссийские настроения и вызывало требования принять меры против местных русских вплоть до полного «избавления от этих паразитов»[104].

Активность консула-трибуна все больше раздражала официальные круги. В течение второй половины 1918 года отношение к нему стремительно ухудшалось, прежняя относительная терпимость сменилась неприкрытой враждебностью. Она еще больше усилилась, когда Симонов возглавил кампанию протеста под лозунгом «Руки прочь от Советской России». Ездил по городам и весям, призывая пролетариат встать на защиту «завоеваний социализма». Хотя 19 сентября в Австралии была запрещена публичная демонстрация красного флага «как символа вражеской страны», на многих митингах с участием Симонова этот запрет нарушался.

6 сентября в Лондоне арестовали Литвинова. Австралийцы тут же выписали ордер на арест Симонова, правда, решили с этим немного повременить. «Когда в Лондоне был арестован тов. Литвинов, я был в Брисбене и сочувственники из военного штаба мне сообщили, что подписано распоряжение о моем аресте (warrant). Однако арестован я не был»[105]. Возможно, власти не торопились обострять социальную ситуацию с учетом популярности Симонова среди рабочих, надеялись, что узнав о грозящем ему заключении, он одумается и исправится.

В соответствии с Актом о введении ограничений военного времени и рядом других связанных с ним декретов (включая Акт об ограничении прав иностранцев – Aliens Restrictions Act) жизнь находившихся в Австралии граждан других стран жестко регламентировалась. Им запрещалось принимать участие в общественной жизни, власти могли интернировать или арестовывать их за деятельность, противоречившую национальным интересам. Но ни Симонов, ни его товарищи не умерили свои бунтарские настроения и не прекратили публично выступать.

Он не сомневался, что арест неминуем. Приходило одно предупреждение за другим. 24 сентября пришло письмо бригадного генерала Дж. Х. Ирвинга, начальника 1 военного округа, с требованием исключить из публичных выступлений Симонова любые вопросы, имевшие отношение к военным действиям[106]. Подразумевалась, конечно, антивоенная риторика. Буквально говорилось следующее: «В соответствии с параграфом 17 Акта 1915 года об ограничении прав иностранцев, я, Джеффри Джордж Хоуи Ирвинг, запрещаю Питеру Симонову из Брисбена публично выступать или принимать участие в каких-либо собраниях, на которых обсуждаются любые вопросы, так или иначе связанные с ведением войны, или принимать участие в любой пропагандистской деятельности, имеющей отношение к войне. Если вы не станете следовать этому запрету, это будет означать, что вы поступаете вопреки полученному указанию»[107].

Симонов тут же отправил послание Уотту, оспаривая запрет и пытаясь сохранить за собой право на публичные выступления. Поскольку, «австралийская пресса чудовищно искажает положение дел в Советской России», он, будучи «генеральным консулом», просто обязан «время от времени» разъяснять общественности, как в реальности обстоят дела на его родине. Что до антивоенной тематики, то было сказано следующее: «…Когда я говорю о войне, то только с целью показать ее последствия для моей страны». Если же его деятельность не по вкусу властям, добавлял консул, то он видит «единственную альтернативу» – дать ему разрешение на выезд из Австралии[108].

Отдадим должное терпению австралийцев, они пытались избежать жестких мер в отношении Симонова – консул все-таки, пусть и непризнанный. Офис премьер-министра снова и снова упрашивал его соблюдать законы[109], но все напрасно. Советский представитель отвечал письмами-протестами, рассчитывая оттянуть неприятную для него развязку.

В октябре он посетил с лекциями Ньюкасл, Сидней и Мельбурн, где его восторженно встречали члены профсоюзных и социалистических организаций. Это не осталось незамеченным. 3 ноября бригадный генерал Р. Э. Уильямс, командующий 3 военным округом, направил Симонову грозное напоминание: «Петру Симонову, иноземцу» запрещается любая пропагандистская деятельность, этот запрет носит всеобъемлющий характер и распространяется на «все собрания на территории Австралийского Союза»[110].

Симонов закрывает свой офис в Мельбурне. Денег катастрофически не хватало, но не это было основной причиной. Он был слишком поглощен пропагандистской деятельностью, чтобы заниматься консульскими делами. К тому же отлично понимал, что его вот-вот арестуют. Это произошло в Мельбурне 3 ноября. Затем Симонова перевезли в Сидней, где должен был состояться суд.

5 ноября ему вручили извещение, в котором говорилось, что он подлежит судебному преследованию за нарушение Акта о об ограничениях военного времени и Акта об ограничении прав иностранцев. В частности, ему вменялось в вину то, что «будучи иностранцем, он выступал на митинге в Сиднее 15 октября 1918 года» вопреки данным законам. Хотя извещение было подписано генерал-майором Дж. Л. Ли, Симонов уведомлялся, что судить его будет гражданский суд, а не военный трибунал[111]. Это было ему на руку. Военные судьи могли повести себя покруче гражданских, не стали бы церемониться с наглым и неугодным стране «штафиркой». Очевидно, австралийские власти не рискнули перегибать палку. Симонову предстояло участвовать в открытом процессе, что давало достаточно широкие возможности для защиты.

Процесс начался 12 ноября. С Симоновым в паре шел Перси Брукфилд, которого тоже задержали в начале месяца. Его положение было не столь угрожающим. Бруки не был иностранцем и нес ответственность только за антивоенную пропаганду. Он внес установленный залог за себя и за своего русского друга (по 500 фунтов)[112], что позволило им оставаться на свободе до решения суда.

В ходе процесса заслушали показания филёров, проще говоря, шпиков, которые следили за Симоновым и конспектировали все его выступления. Один из них, Ф. У. Грив показал, что 10 и 16 октября 1918 года он присутствовал на собрании Социал-демократической лиги в Брисбене, в котором приняли участие 150–170 человек «всех национальностей». 20 октября он посетил собрание «в помещении Австралийской социалистической партии в Сиднее»[113]. Гриву ассистировали детективы Бакстер и Хиггинс.

Филёрские отчеты – любопытнейший документ. Грив скрупулезно записывал все сказанное Симоновым, по сути, он представил в управление полиции и в суд подробнейшее изложение выступлений советского представителя. Это – характерное свидетельство не только тщательной и добросовестной работы органов правопорядка, но и взглядов Симонова, его мировоззрения, восприятия происходившего в России и в мире. Документы говорят о том, что он отнюдь не был невежей и выскочкой, каким его изображали в своих доносах групповцы. Видно, что это человек достаточно эрудированный, умевший ясно и аргументированно доносить до слушателей свои доводы.

Он говорил, как убежденный большевик, давал оценку событиям в бывшей Российской империи в точном соответствии с ленинскими установками. Подчеркивалась закономерность революции и вскрывалась «несостоятельность» измышлений буржуазной прессы – будто Ленин и Троцкий действовали как агенты германского генштаба.

Вместе с тем Симонов не ограничивался пропагандистскими клише, излагал свою точку зрения весьма убедительно, ссылаясь на множество фактов российской истории XIX – начала XX в. Декабристы, Герцен, книга Чернышевского «Что делать», особенности участия России в Первой мировой войне… Возможно, это был дежурный набор большевистского агитатора, но чтобы его освоить требовались определенные интеллектуальные способности. Наставничество товарища Артема не прошло даром.

Существенное дополнение. Симонов неуклонно придерживался нужной идеологической линии, как человек, постигший политграмоту. Вместе с тем у него хватало осторожности и такта обойтись без открытых призывов к свержению власти.

Правительственным чиновникам едва ли могла понравиться трактовка Симоновым Брестского мира (в духе официальной советской интерпретации), но он избегал каких-либо «пораженческих» тезисов и даже подчеркивал важность разгрома «прусского милитаризма».

Не было в лекциях Симонова и прямых призывов к революционному насилию в Австралии. Впрочем, и «непрямых» призывов было достаточно, чтобы обвинить советского консула в подрыве устоев. Например, отвечая на вопросы, он предлагал австралийским рабочим «делать то же, что делают русские». А рассуждая о целесообразности «политического действия» (выборы и пр.), высказался следующим образом: дескать, все это пригодится, но только после революции[114]. Вполне советский подход – вначале революционное насилие, которое позволит передушить всех, кто может голосовать «неправильно» и лишь после – само голосование. Впоследствии в СССР именно эта модель была взята за основу.

Судебный процесс тянулся более четырех месяцев, до конца марта 1919 года. Все это время Симонов безуспешно ссылался на свою дипломатическую неприкосновенность и неправомочность суда. Эти возражения отметались, но австралийцам не хотелось доводить дело до заключения ответчика в тюрьму. Сейчас он лицо неофициальное, а потом мало ли что… Поэтому Симонову была предложена сделка. Приговор выносится обвинительный, но – по просьбе Симонова – с отсрочкой наказания до его отъезда из Австралии. Когда бы ему разрешили этот отъезд, никто не знал, поэтому Петр Фомич мог какое-то время (может, и достаточно долгое) оставаться на пятом континенте, не рискуя своей свободой. От любой незаконной пропагандистской деятельности он, естественно, отказывался.

Подобный компромисс его не устроил. «Я категорически отказался от такого освобождения, так как это равносильно было бы признанию законности суда, и требовал безусловного освобождения, как неподсудного»[115]. Тем не менее, власти не теряли надежды уговорить Симонова. В январе он получил письмо от Уотта – через Консидайна, встречавшегося с исполняющим обязанности премьера поводу своего русского товарища. Теперь предлагался отъезд из Австралии сразу после освобождения. Вроде бы он хотел этого… Но в своем ответе от 13 января 1919 года Симонов заявил, что даст свое согласие лишь при условии снятия с него всех обвинений. В противном случае он оказался бы в «ложном положении», и его отъезд стал бы напоминать бегство[116].

«Я удивлен получить такое предложение от премьер министра Содружества, – писал Симонов, – который мог не приостановить, а полностью снять с меня обвинения… и тогда я уехал бы. Мое правительство располагает своими представителями во всех частях света, которые действуют так же, как и я. И хотя некоторые из них, как и я, не были признаны официально, тем не менее, к ним относились как к представителями русского народа, и не было случая, чтобы кто-либо из них подвергся таким же оскорблениям и преследованиям, какие я испытал по милости федеральных властей Содружества. Хотя мой коллега Литвинов был задержан в Лондоне, его не только немедленно освободили, но еще предоставили все возможности, чтобы он уехал в страну по собственному выбору»[117].

Переписка продолжалась и в феврале, но позиции сторон практически не менялись. Уотт уговаривал Симонова подать прошение о приостановлении приговора, а тот твердил, что такое прошение было бы равносильно просьбе о помиловании. Будь он частным лицом, то, может, и согласился бы, а вот как генеральный консул (время от времени он именовал себя «генеральным») пойти на такое не имеет права. «Как представитель 150-миллионного народа, считаю возмутительным то, как со мной обошлись, подвергнув судебному преследованию и предложение незаконно покинуть страну является немыслимым оскорблением»[118].

«Вы можете делать со мной все, что вам заблагорассудится, но такого заявления я не подпишу!», – пафосно восклицал он. Судили его, дескать, не за нарушение закона, а за то, что он «большевистский представитель». Поэтому и речи ни о каких компромиссах быть не могло. «Если признаете меня как генконсула, останусь и буду выполнять свои обязанности. Если нет – обеспечьте возможность переезда в Европейскую Россию и безоговорочное снятия всех обвинений»[119].

Все-таки иногда Симонов проявлял слабину и допускал намеки на возможность сделки. Так, он интересовался, каким маршрутом его могут вывезти из Австралии. Наверное, это было в тех случаях, когда его охватывало отчаяние в связи с полным отсутствием контакта с Москвой. Он подозревал, что вызвано это не только удаленностью Австралии, но и отсутствием к нему интереса со стороны НКИД. Никто не спешил к нему на помощь, как к Литвинову, который провел в заточении всего десять дней и через месяц отбыл на родину. И Воровского поддержали, когда его выдворяли из Швеции. Осознание своего одиночества удручало, и требовалась немалая выдержка, чтобы не прогнуться перед австралийскими властями.

Суд приговорил его к году каторжных работ. Он тут же объявил: хотя Австралия не признала его дипломатический статус, вынесенный приговор – вопиющее нарушение международных норм. «Никакой другой консул в мире не подвергался таким преследованиям и несправедливостям, которые я испытал от федеральных властей»[120]. В письме главному редактору левого журнала «Буллетин» он подчеркивал, что делал лишь то, что обязан был делать: «Это был мой долг с самого первого дня моего назначения – предоставлять австралийскому народу как можно больше информации о России»[121].

Хотя суд предусмотрел возможность замены заключения выплатой крупного штрафа и Брукфилд готов был и на этот раз выручить русского товарища, тот пошел на принцип. Заплатив штраф, он косвенно признал бы правомочность судебного решения, с чем был категорически не согласен. Оставалось отбывать срок в «ужасных», по его словам, тюрьмах.

Тот факт, что судебные власти отправили в тюрьму консула, хотя и формально непризнанного, вызвало беспокойство в местном дипломатическом корпусе. Зарубежные консульские представители направили Симонову официальную ноту с выражением сочувствия и поддержки. О ее содержании можно судить по ответному письму, которое от имени Симонова отправил Брукфилд:

«3 апреля я встретился с русским генеральным консулом Петром Симоновым в тюрьме Лонг-Бэй, где он в настоящее время находится в заключении. В связи со своим тюремным положением он не в состоянии лично ответить на вашу ноту и попросил меня выразить вам свою благодарность. Далее он просил сообщить, что привлекает ваше внимание к данному вопросу, не рассчитывая на то, что вы предпримете какие-либо шаги или окажете помощь ему лично. Его цель – довести до вашего сведения, что предпринятые в отношении него действия являются нарушением международных дипломатических норм и заслуживают осуждения как очень опасный прецедент»[122].

Симонов содержался сиднейской тюрьме Лонг-Бэй, в тюрьме города Мэйтленд и других подобных заведениях. Свое пребывание там он запечатлел в написанном на английском языке очерке «Кое-что из моего тюремного опыта» (“Few Points From My Gaol Experience”). Дошло ли дело до публикации, неизвестно, в архиве сохранился черновой вариант текста. В любом случае, он заслуживает того, чтобы привести его в нашей книге, за исключением некоторых малозначащих фрагментов. Речь в нем идет не только о том, что лично пережил Симонов, он делился своими впечатлениями о пенитенциарной системе Австралии, о том, какое губительное воздействие она оказывала на заключенных. При переводе сохранен присущий Симонову стиль изложения.

«Кое-что из моего тюремного опыта»

«Какой у меня был опыт, как со мной обращались? Что собой представляет тюрьма? Как она воздействует на человека? Эти и много других подобных вопросов я задавал людям разного положения. Чтобы должным образом ответить на все эти вопросы мне пришлось бы написать книгу солидных размеров, и позднее, возможно, я так и поступлю. А в этой статье я расскажу лишь о некоторых моментах из моего тюремного опыта.

Первый из тех, кто задал мне первый вопрос из упомянутых мною, был Генеральный инспектор тюрем. Я ему сказал, что не могу пожаловаться на грубое обращение со стороны надзирателей тюрем, в которых я находился. Генеральный инспектор сказал, что его весьма удовлетворил мой ответ. На самом деле я мог бы доставить ему еще большее удовольствие, сообщив, что его служащие не только не подвергали меня грубому обращению, но, напротив, в большинстве своем относились ко мне с большой предупредительностью, особенно в тюрьме «Мэйтленд». Тем не менее, в отдельных случаях ими допускались ошибки, которые влекли за собой весьма неприятные для меня испытания. Когда человек подвергается суровому наказанию, даже малейшие ошибки ужасно усугубляют это наказание. Конечно, за каждой ошибкой следовали объяснения и выражение всяческого сожаления, и я эти извинения и объяснения принимал.

Увы, эти ошибки доводят до безумия или даже до безвременной кончины сотни, нет, тысячи несчастных. Что же это за страшные ошибки? О, какие в сущности пустяки. Тому, кто не находился в заключении, не понять всего их значения. Более того, как бы я ни старался представить в черном цвете тюрьмы, в которых мне пришлось побывать, действительность на самом деле еще чернее. Ни я, никто другой не сумеет донести до людей, не прошедших через это, реальную картину тюремной жизни. Надо через это пройти, чтобы понять.

…Давайте посмотрим, насколько это возможно, что такое тюрьма. Можете представить себе каменный мешок шесть на шесть футов? Каменный пол, каменный потолок, каменные стены. Маленький стол, маленький стул, коврик у двери – вот и вся обстановка этого каменного мешка. Вскоре после четырех часов дня вас там запирают – на время ужина. Затем приходят вас обыскивать. Пока тюремщик ведет обыск, вы стоите лицом к стене – в жилете, куртке, шляпе. На ногах шлепанцы, ботинки требуется снимать. Потом вам командуют: «Повернуться направо». Вы поворачиваетесь и становитесь лицом к офицеру. При этом нужно снять шляпу, куртку, жилет, шлепанцы, вышвырнуть их из камеры и вывернуть карманы. После тщательного обыска вам разрешается стать лицом к двери – чтобы увидеть, как в камеру вбрасывают ваши шляпу, жилет, шлепанцы, три грязных вытертых одеяла (зимой), такого же сорта коврик, гамак и ночной горшок. С этого момента вы заперты на всю ночь – за стальной решеткой и стальной дверью с засовами и замками. Свет выключают в шесть – для осужденных на короткие сроки, и в девять – для тех, кто осужден на длительные сроки.

Итак, ночь вы проводите в одиночестве. В шесть утра раздаются удары в колокол. Открывается дверь, чтобы вы могли вынести спальные принадлежности и забрать свои ботинки. Когда вы обуваетесь, вас снова запирают. Вновь выпускают для того, чтобы вынести ночную посудину, умыться и встать в строй для переклички. Потом опять сидите взаперти. Около восьми – очередной сбор, перекличка и можно приступать к работе. Прямо перед полуднем еще один сбор, и вас загоняют в камеру до часу дня. Далее – следующий сбор и работа до четырех, завершает которую все тот же общий сбор. После этого – снова в камеру на всю ночь, и дальше все идет так, как я уже описывал.

В субботу работа после полудня отменяется. Ее заменяют физические упражнения в виде прогулки по кругу, в цепочку по одному. Разговаривать запрещено. В этом я убедился на своем горьком опыте, перебросившись несколькими словами с другим заключенным. Нас посадили под замок и лишили прогулок. (В «Мэйтленде» во время прогулок можно было разговаривать столько, сколько захочешь).

По воскресеньям работы не было. Два часа мы гуляли, час проводили в церкви, а остальное время сидели по камерам.

…За величиной порций следили очень строго, мерили в унциях. Но к несчастью было столько «усушки и утруски», что бог знает сколько этих унций доходило до заключенных.

До моего назначения библиотекарем и кладовщиком я понятия не имел, что в вечерний чай (его дают всем заключенным после месяца пребывания в тюрьме) кладется сахар. Я столкнулся с этой загадкой лишь тогда, когда сам взвешивал этот сахар.

Конечно, кукурузная каша достается всем. Но это штука настолько противная, что поначалу, несмотря на скудость всего рациона, люди от нее отказываются. Потом муки голода заставляют съедать ее хотя бы частично, ну, а после какого-то времени вы съедаете ее всю. Более того, вы уже готовы съесть больше, чем вам дают. Вот так живется заключенному, какими бы правами и привилегиями он ни располагал.

…Чтобы лучше понять, насколько жалок пищевой рацион, достаточно упомянуть следующее. Несмотря на свое пристрастие к чистоте и гигиене в том, что касается приема пищи, в тюрьме «Лонг-Бэй» я научился есть вареные сладкий картофель и тыкву неочищенными, чтобы не лишиться ни крошки пропитания, и все равно после обеда мне казалось, что я еще голоднее, чем до него. Иногда голод доводил просто до помешательства.

Особенно я мучился в одной из тюрем, где имелась возможность определенным способом красть продукты и ежедневно получать хороший сэндвич или просто хлеб с мясом. Так как я не стал заниматься воровством, меня называли долбаным придурком. Неписаный тюремный закон гласит: «Хватай все, что под руку подвернется».

Сейчас, когда все позади, я невообразимо рад, что не последовал этому закону. Но признаюсь, у меня нет уверенности, что я ему не последовал бы, если бы мое заключение продлилось дольше. Не так долго можно продержаться с подобным голодом. Обычно человек в зависимости от своих физических возможностей может выдержать от 9 до 18 месяцев. После этого голод идет на убыль, и вы… едите все меньше и меньше.

В связи с моим исключительно примерным поведением в последние несколько недель мне, вероятно, предоставляли больше свободы, чем другим заключенным. И я получил возможность наблюдать за всеми тонкостями тюремной жизни.

Мне, конечно, по-прежнему не хватало еды, не считая того времени, когда меня свалила инфлюэнца и я вообще ничего не хотел есть. Однажды один из осужденных на длительный срок дал мне часть своего хлебного пайка. Я подумал, причина была в том, что он сочувствовал мне и потому обделил себя в мою пользу. Чтобы выяснить, в чем дело, я несколько раз пробирался в его камеру в его отсутствие и всякий раз находил там хлеб, в котором он не нуждался. Он давал часть своей порции хлеба кому-то еще. Он не ел лущеную кукурузу, а как-то признался мне, что не ел овощи тоже. Это возбудило мое любопытство, и я решил проверить других осужденных на длительные сроки и обнаружил, что так обстоит дело у большинства из них. Итак, значительная часть их пищевого рациона не использовалась.

…Возможно, все было бы не столь уж скверно, если бы к этой физической деградации не добавлялась деградация умственная… Работая библиотекарем, я получил хорошую возможность уяснить это. Происходило то же самое, что с приемом пищи, даже в большей степени. В первые месяцы вам полагается читать только Библию и кое-какую религиозную литературу. Затем, в последующие три месяца, вам дают кое-какие «образовательные» книги. Потом в течение двух месяцев разрешается брать одну художественную книгу за раз (книги меняются дважды в неделю). Ну, а через шесть месяцев вы обретаете право брать одновременно две художественных книги и журнал. Неважно, когда были изданы эти журналы и что за книги имеются в тюремной библиотеке – в существующих условиях узник фактически не располагает возможностью выбирать книги по своему вкусу. К тому же трудно настроить себя на серьезное чтение в каменном мешке, где практически отсутствует освещение. Так что какое-то время вы испытываете книжный голод, но потом он ослабевает и, в конце концов, вы приходите в то же состояние, как и с потреблением пищи, становитесь интеллектуально сломленным. Добавьте к этому полную оторванность от внешнего мира. Если даже вам удастся как-то сохранить себя физически и умственно, своим в среде обычных людей вы уже не станете. Останетесь меченым, изгоем на всю оставшуюся жизнь.

Имеется еще одна существенная сторона тюремной жизни. По за конам некоторых штатов допускается тюремное заключение без принудительных работ, но по сути такие приговоры никогда не выносятся. Все приговариваются к отбыванию трудовой повинности. Но хотя каждый заключенный обязан выполнять определенную работу, они не занимаются по-настоящему значимым, серьезным трудом. Работают примитивно, по старинке. Тачают ботинки, шьют рубашки, плетут соломенные шляпы, коврики, даже плотницкое и кузнечное дело поставлены так, как сотни лет назад. Даже лучший специалист, пробыв здесь двенадцать или более месяцев, утрачивает профессиональные навыки и, выйдя на свободу, не может конкурировать с самыми жалкими ремесленниками.

В итоге человек превращается во всех отношениях в развалину. И если он выходит из тюрьмы, не имея ни собственности, ни родственников, которые могли бы его поддержать и помочь восстановиться, уже через пару недель, в лучшем случае, через пару месяцев он вернется сюда снова – скорее всего, за какое-то глупейшее правонарушение, поскольку на серьезное преступление он уже не способен, если только его не используют крупные преступники.

С глубокой скорбью и болью я вынужден сообщить, что двенадцать членов ИРМ были совершенно сломлены физически и духовно (организация «Индустриальные рабочие мира» в Австралии была объявлена вне закона и ее руководители осуждены на сроки от 10 до 15 лет тюремного заключения – авт.). Я видел четырех из них и с двумя в течение двух месяцев вел длительные и откровенные беседы, мы оставались наедине больше, чем по три часа в неделю.

Так что напечатанное в «Сидней морнинг геральд»[123] 4 июля (1919 года – авт.) заявление Генерального контролера тюрем С. М. Каули о «постоянном улучшении работы с заключенными с целью повышения их профессиональной квалификации и наделения их позитивным мировосприятием» – просто чушь. Тюрьмы под его управлением сегодня реформированы в той же степени, что и сто лет назад. Более того. Если бы даже он искренне желал реформировать эти тюрьмы и принял такое решение, ничего бы не вышло. Затея оказалась бы бесплодной и бесполезной. Нынешняя система управления тюрьмами предоставляет широкие возможности бессовестным чиновникам для наживы.

…К сожалению, тюремщики и не помышляют о каких-либо реформах. Как-то я спросил начальника одной из тюрем, в которых находился: «В чем, по вашему мнению, состоит главная задача тюрьмы?». «Наказание», – последовал мгновенный ответ. Большинство тюремщиков – невежественные, ленивые, тупые грубияны. Перед тем, как поручать им что-либо реформировать, их надобно реформировать самих, они в этом нуждаются больше, чем некоторые заключенные.

…Во всех капиталистических странах, по всему миру тюрьмы не являются чем-то особенным. Они составляют единое целое с правовой системой, полицией и психиатрическими лечебницами. Все эти институты – неразделимые части одного целого. Тюрьмы как таковые существуют для оправдания существования судов и полиции, необходимых для защиты класса правителей и грабителей, кем по большому счету являются капиталисты.

…Мир в сохраняющихся поныне условиях безжалостной эксплуатации человека человеком – это ад, и тюрьмы представляют собой лишь наихудшую его часть. И я не вижу особого смысла в удалении этой наихудшей части, потому что раковая опухоль все равно будет развиваться с той же интенсивностью, только в отличных формах. Да, тюрьма – это ад, и раем ему никогда не стать. Однако если рабочие осознают свою силу, они с легкостью сумеют со всем этим покончить»[124].

Многие мысли и наблюдения, содержащиеся в очерке Симонова, носят отрывочный характер, остается ощущение недосказанности. Например, автор отмечает, что обращались с ним в целом неплохо, но указывает на некоторые «ошибки», даже «страшные ошибки» в действиях тюремщиков, которые усугубляли его страдания. Что за ошибки толком не разъясняется. От издевательств со стороны уголовников Симонов был избавлен. Как-то он указывал, что однажды его перевозили «с пятью так называемыми „джентльменами“, среди которых были убийцы»[125], но никаких агрессивных действий с их стороны не последовало.

Разумеется, тюремная жизнь не сладкая, но выводы о «физической и умственной деградации» недостаточно подкреплены фактами. В сохранившемся наброске говорится о том, что заключенных плохо и мало кормили, не предоставляли достаточных возможностей для чтения и это, дескать, отучало их принимать пищу, а заодно думать. Аргументация не совсем убедительная. В иных местах лишения свободы узники были бы счастливы регулярно получать тот рацион, который приводил в ужас Симонова, и дважды в неделю пользоваться библиотекой.

Впрочем, главное для нас – не отыскивать нестыковки и несуразности в этом тексте, который, повторим, не более, чем черновик, а понять, какие особенности мировосприятия и характера Симонова высветил тюремный период. Сам факт, что он отправился в тюрьму, хотя мог ее избежать, подтверждал его приверженность революционным идеям, нежелание поступаться принципами. Это был способ продемонстрировать свое мужество, правоту своего дела, привлечь внимание к русской революции, вызвать сочувствие австралийской общественности к Советской России и в то же время бросить вызов властям. Свидетельство того, что человеком он был отважным и упорным.

Тюрьма стала для него огромным потрясением, но своим взглядам он не изменил, и стремления помериться силами с буржуазным государством у него не поубавилось. В заключении он не располагал возможностью получать информацию с воли, но верил, что «товарищи по оружию» продолжают борьбу.

Печатный орган СРР-К «Знание и Единение» продолжал издаваться, в том числе на английском языке. Это было осмысленным решением. Читательская аудитория расширялась (на одних русских, которых на пятом континенте становилось все меньше, нельзя было ориентироваться), охватывая «наиболее сознательную» часть австралийских трудящихся. В отсутствие Симонова газету редактировала Цива Розенберг, больше известная, как «Фанни». Она была активным работником эмигрантского Союза и вышла замуж за Зузенко, который тоже не сидел без дела: готовил совместные акции русских и австралийских рабочих – за отмену Акта об ограничениях военного времени, прекращение интервенции союзников в России и освобождение советского консула. Эти акции получили название «бунтов красного флага» и произошли в то время, когда Симонов находился в тюрьме. 22 февраля СРР-К объявил себя «советской» организацией.

Полиция и лоялисты готовились к отражению натиска радикалов. В помещениях Союза были проведены обыски, выявившие наличие революционной литературы, красных флагов, печатного оборудования и огнестрельного оружия. В январе-марте 1919 года лоялистские группы слились в Объединенный лоялистский союз, который к марту насчитывал 70 000 человек по всему Квинсленду[126].

На конец марта приходится кульминация революционной активности в Австралии, натолкнувшейся на решительный отпор сторонников порядка. На 23 марта была намечена демонстрация русских и австралийских социалистов, которую брисбенская администрация разрешила при условии, что демонстранты не станут поднимать красные флаги. Этот запрет был нарушен. На улицы Брисбена вышли до 1000 человек, воодушевленных революционными идеями и без рабочего знамени тут было не обойтись.

Накануне Фанни Розенберг писала в «Знании и Единении»: «Социальная революция приближается с каждым днем… Наши капиталистические хозяева слишком много едят, слишком ленивы и избегают волнений. Давайте побеспокоим их непрерывной агитацией. И пусть гром гремит на всех улицах и площадях… Да здравствует агитация, непрерывная агитация!»[127].

Шествие рабочих атаковали полицейские и лоялисты. С криками «вычистим эту мразь из Брисбена» и «выкинем русских варваров из Квинсленда» они набросились на ораторов и вожаков демонстрации. Быкова избили и пырнули ножом. Зузенко и трое его соратников, вооруженные револьверами и ружьями, защищали штаб-квартиру СРР-К. Стреляя в воздух, они какое-то время сдерживали разъяренную толпу, однако в конце концов вынуждены были отступить.

В результате погромов, продолжавшихся несколько дней, были разорены все офисы СРР-К, уничтожена библиотека. 16 смутьянов, включая Зузенко и Быкова, приговорили к штрафам и различным срокам тюремного заключения[128].

Невиданная для Австралии вспышка социальной и политической напряженности всерьез встревожила власти. В этой связи правительство Квинсленда и федеральное правительство не стали накалять ситуацию. Задержанных бунтовщиков освободили и выслали из страны. Решили также смягчить наказание Симонову.

Большую роль сыграла в этом поддержка со стороны левых лейбористов и профсоюзов, которые апеллировали не только к своему премьеру, но и к президенту США В. Вильсону и главе британского кабинета Дж. Ллойд-Джорджу. А тут еще Симонов тяжело заболел гриппом, который перешел в воспаление легких. Смерть консула, сколь бы условным ни был его статус, могла вызвать скандал и международные осложнения.

«Я работал главным образом нелегально»

Срок заключения сократили до полугода, затем до четырех месяцев. В начале июля 1919 года Симонов вышел на свободу по специальному разрешению премьер-министра[129] и обосновался в Сиднее по адресу: Room 28, Station House, Rawson Place. Его положение оставляло желать лучшего. Средств на текущие расходы практически не было, австралийские власти его по-прежнему не признавали. В условиях блокады Советской России поддерживать контакты с Москвой было исключительно трудно. Информацию о ситуации на родине давала только пресса.

СРР-К еще не оправился после мартовских погромов. К тому же вновь активизировались групповцы, захватившие руководящие позиции в сиднейском отделении Союза. Они создали свою ячейку, которую Симонов назвал «Организацией 15» (по числу ее членов). В Брисбене и Мельбурне, отмечал он, отделения Союза «еще контролировались хорошими и честными рабочими (членами Коммунистической партии Австралии), но и среди них попадались индивиды, которые тем или иным образом выказывали свою враждебность по отношению к советскому правительству в России»[130]. Последнее утверждение было не совсем точным. Враждебность проявлялась в отношении лично Симонова.

Полиция отслеживала каждый его шаг, корреспонденция перехватывалась и перлюстрировалась, ему запретили отправлять телеграммы. Попытки убедить власти снять ограничения долгое время оставались безрезультатными. При посредничестве Консидайна и Брукфилда он встречался и подолгу беседовал с высокопоставленными чиновниками, включая премьер-министра и генерального прокурора. В феврале 1920 года член сената Руссел заверил, что «эмбарго в отношении него снято», однако в действительности оно оставалось в силе[131].

16 мая 1920 года в письме министру обороны Симонов ссылался на то, что ущемления его прав были мерами военного времени, и теперь потеряли смысл. Он-де не намерен вмешиваться во внутренние дела Австралии, в его задачи входит лишь распространение информации о Советской России.

В июле 1920 года власти наконец сняли контроль с частной переписки Симонова. Теперь он беспрепятственно получал корреспонденцию из Европы и США. Цензура перестала свирепствовать. Однако не доставлялись письма и другие почтовые отправления, адресованные ему как официальному лицу.

Свое возмущение он доводил до сведения премьер-министра и генерального почтмейстера Сиднея, однако не находил понимания. Ему объясняли: как консул он не признан, поэтому корреспонденция, адресованная ему в этом качестве, доставляться не может[132]. Между прочим, его позабавило то, что письмо с этим объяснением доставили из офиса премьер-министра, и оно было адресовано ему вполне официально: «Петру Симонову, представителю российского советского правительства». Он с иронией обратил внимание на эту неувязку в своем ответе от 23 июля 1920 года. Раз есть такой прецедент, то по логике вещей и остальная корреспонденция, направленная ему как «представителю», должна доставляться по адресу, а не перехватываться и изыматься[133].

Симонов требует от властей возвращения писем, документов, бумажника с небольшой суммой денег, изъятых при его аресте, производившегося офицерами военной разведки. Ставит вопрос и о передаче ему чека на 1200 фунтов, который предположительно был направлен из Москвы в начале 1918 года, вскоре после его назначения. Об этом Симонов вскользь упоминает в письме Ф. Стрёму от 22 июля 1920 года[134]. В письме Чичерину от 3 ноября того же года об этом говорится подробнее: «Когда я был назначен тов. Троцким, из Петрограда в частном письме сообщили мне, что деньги мне высылаются. Потом здесь помощнику редактора рабочей газеты “Worker” сообщили из правительственной канцелярии конфиденциально, что получен на мое имя перевод на 1200 фунтов и не доставлен мне, и это все, что я знаю»[135].

По решению суда все бумаги и чек были переданы Генеральному прокурору, но затем, как тот уверял, возвращены военным. В деньгах Симонов нуждался постоянно, и 1200 фунтов являлись для него целым состоянием. Документы были не менее важны. Он жаловался премьер-министру и министру обороны, требуя вернуть их, если они не уничтожены[136].

5 мая 1920 года министерство обороны кое-что вернуло – письма (не все) и крайне ценную для Симонова телеграмму от Литвинова из Лондона. Однако многое по-прежнему удерживалось.

20 мая он в резкой форме высказал свое недовольство премьер-министру: «…Должен Вас информировать, что для меня не имеет значения, какое из ведомств удерживает принадлежащие мне вещи. Остается фактом, что отсутствуют бумажник, записная книжка, телеграммы и адресованные мне личные письма из России». Никому не нравится, когда его «футболят» и Симонов давал понять, что его не провести заявлениями о том, что австралийцы не ведают, где находятся пропавшие бумаги. «Когда Вам будет угодно узнать, – писал он, – Вы, несомненно, узнаете»[137].

В ноябре министерство обороны вернуло оставшуюся часть изъятой корреспонденции и бумажник. Однако не чек. Военные стояли на своем – они ничего о нем не знают[138].

Наряду с решением вопросов, касавшихся обеспечения нормальных условий своей работы, Симонов занялся делом, которое считал для себя важнейшим: созданием Коммунистической партии Австралии.

В статье «Три с половиной года дипломатического представительства в Австралии» эту сторону своей деятельности он замалчивал, и удивляться тут нечему. Советская власть неизменно отрицала, что помогала организационно и финансово коммунистическому движению в зарубежных странах, используя с этой целью свою дипломатическую службу. Поэтому Симонов написал так: «В это время появляется сразу, как из-под земли, коммунистическая партия с тремя печатными органами, лучшим залом для массовых собраний и другим – для партийных собраний, редакции»[139].

Зато в отчете НКИД он всячески акцентировал свою роль в становлении коммунистического движения: «После тюрьмы месяцев пять я работал главным образом нелегально, хотя также написал и поместил в столичных рабочих газетах много статей. Моя нелегальная работа была по подготовке организации коммунистической партии. Я создавал ячейки и группы или секретно или под скромным названием групп самообразования. Вместе с двумя товарищами (исключенными из университета студентами Баракки и Лейдлером) издавал ежемесячный журнал «Пролетариат»[140]. Баракки и Лейдлер – это Гвидо Бараччи и Томас Лейдлер (Guido Barachhi, Thomas Laidler), ставшие в 1920 году одними из основателей КПА.

Другая, не менее иллюстративная фраза: «Продолжал нелегальную работу по развитию коммунистического движения, укреплению организационных основ КПА».[141]

Проблема заключалась в том, что с самого своего возникновения это движение оказалось расколотым, и к этому расколу Симонов приложил руку. Ни в его отчете, ни в письмах или готовившихся им документах открыто не говорилось, в чем коренились противоречия, истоки конфликта. Лишь в отдельных случаях он давал понять, что поддерживавшаяся им фракция носила массовый характер, была нацелена на взаимодействие с другими отрядами рабочего класса, отстаивала социальные и экономические интересы широких слоев трудящихся, а конкурентам была присуща сектантская ограниченность. Вообще же многое объяснялось соперничеством за лидерство, идейные расхождения имели подчиненное значение.

Симонов опирался на профсоюзы, уцелевших активистов ИРМ, членов других организаций, считавших себя социалистами. Многие из них входили в Австралийскую социалистическую партию, образованную в 1907–1908 годах. К моменту описываемых событий она в значительной мере утратила свое влияние и готовилось ее преобразование в КПА. В октябре-ноябре 1920 года АСП созвала в Сиднее конференцию левых и социалистических организаций и группировок, объявивших о создании новой партии.

В письме Чичерину от 3 ноября Симонов докладывал о результатах конференции как этапном моменте своей деятельности. Писал о том, что «секретно» компартия существовала и прежде, но только теперь почувствовала себя «довольно сильной», чтобы «выдержать все атаки», и вышла из тени. Подчеркивалось ее отличие от таких социалистических организаций, как Социалистическая партия Виктории (СПВ) и Социалистическая рабочая партия (СРП), которые ратовали за идеологическую чистоту, теряя позиции в массах. Эти организации Симонов сравнивал с религиозными сектами, указывая на принципиально иной характер КПА, активно работавшей в профсоюзном движении и располагавшей там сильными позициями. При этом он восторженно отзывался об АСП, составившей костяк компартии[142]. Можно представить его разочарование и потрясение, когда меньше, чем через месяц предводители АСП коренным образом изменили свои подходы. Возможно, их рассердило то, что они были недостаточно полно представлены в руководстве КПА. Так или иначе они решили сформировать свою, параллельную компартию.

После случившегося Симонов по-новому расставляет акценты и характеризует АСП уже однозначно негативно:

«Это движение (коммунистическое – авт.) демонстрировало силу слияния наших групп и потому решили объявить их коммунистической партией, напечатав и выпустив манифест и программу нелегально и без адреса, но указав, что в скором времени Центральное правление созовет кооперацию всех групп во всей Австралии открыто. Центральным правлением было условлено считать без выборов сиднейскую, самую активную группу. Это обеспокоило существовавшую социалистическую группу, остаток когда-то большой Австралийской социалистической партии. Чтобы предупредить ту предполагаемую конференцию, созываемую Коммунистической партией, Австралийская социалистическая партия поспешила сама созвать такую же конференцию. Конечно, на эту конференцию попало много наших групповцев. Все, по-видимому, шло великолепно. Была организована объединенная Коммунистическая партия, просуществовала она таковой месяц и десять дней, и вдруг безо всяких объяснений или уважительных причин Австралийская социалистическая партия выходит из нее и объявляет себя Коммунистической партией»[143].

Та компартия, в которой верховодили сиднейцы и Симонов, оказалась более жизнеспособной. «Она добилась солидного влияния в профессиональных союзах. В самом крупном рабочем центре, в Сиднее, в Совете делегатов профсоюзов, в числе 120 делегатов, представляющих 120 тыс. рабочих, 31 член из Коммунистической партии, и в правлении Совета из 12 – 3 члена партии, включая и секретаря»[144].

Параллельную КПА возглавил генеральный секретарь АСП А. Риордан. Помимо прежних членов АСП, в нее вошли небольшие социалистические партии и организации (СРП, СПВ и др.). В пропагандистском запале Симонов подчеркивал их ничтожество («мелкая кучка»), что, вероятно, было преувеличением[145]. В каких-то случаях он вынужден был признавать, что параллельная компартия «делает много вреда»[146], и косвенно это свидетельствовало о ее возможностях.

Сторонников Риордана Симонов именовал «упрямыми и глупыми догматиками», правда, проявляя снисхождение в отношении тех «чистых» и «правильных» товарищей, которые вошли в эту компартию по недомыслию[147]. А вот для примкнувших к ней заклятых врагов Симонова из диаспоры никаких скидок не делалось. Теперь Симонов называл их не только «групповцами» и «Организацией 15», но еще и «Греевской организацией». Главную роль в ней играл эмигрант-социалист П. И. Кларк[148], известный в Австралии под псевдонимами «Джон Пол Грей» и «Иван Грей».

Личностью он был заметной. В свое время вместе с Ф. А. Сергеевым собирал деньги в помощь забастовщикам на сахарных плантациях Квинсленда, принимал участие в борьбе за свободу слова, арестовывался австралийскими властями. Вскоре после революции, комментировал Симонов, «этот обладатель стольких имен» переехал во Владивосток и там занял какой-то «видный пост»[149]. Пост действительно был не маленьким. В 1919 году Грей-Кларк входил в Забайкальский ЦИК и Сибирский совнарком. После временного падения Советской власти на Дальнем Востоке перешел на нелегальное положение и в конце 1919 года вновь эмигрировал на пятый континент. Там и вступил в конкуренцию с Симоновым за право играть «первую скрипку» в КПА.

Он снова отбыл в Россию в конце 1920 года, стал министром и депутатом Народного собрания Дальневосточной республики (ДВР), контролировавшейся большевиками. Но сторонники Грей-Кларка в Австралии продолжили свою деятельность, направленную против Симонова. Вот что писала газета «Знание и Единение» (№ 66 от 26 апреля 1921 года), контроль над которой удалось сохранить непризнанному консулу: «Наши „идейные“ товарищи-оппозиционеры, кажется решили отныне и до Второго Мессии не оставлять Союз Р. Р.-К. в покое. Группа П. И. Грей-Кларка получившая право на самостоятельность (после его отъезда на Дальний Восток) никак не может привыкнуть к состоянию преждевременной зрелости…»[150].

Греевцы обвиняли СРР-К «в страшном анархизме, индустриализме, синдикализме сверх коммунизма», а сами, по мнению газеты, превратили «идеи коммунизма в мишень достижения личных целей». Несмотря на это, руководство Союза убеждало раскольническую фракцию в необходимости объединения. Впрочем, этого так и не случилось[151].

Создавая или способствуя созданию КПА, Симонов широко использовал организационные возможности СРР-К и газеты «Знание и Единение», которая стала органом КПА в Квинсленде. Эмигрантский «Союз» вошел в партию на правах брисбенского отдела. На сохранившихся в архиве статьях из «Знания и Единения» (возможно, были привезены в Москву Симоновым) сделана от руки поясняющая надпись: «Приложение к органу Брисбенского отдела Коммунистической партии Австралии».

Симонов поддерживал тесные контакты с генеральным секретарем сиднейской КПА У. П. Эрсманом, принимал участие во всех ее мероприятиях и рассчитывал на понимание и содействие со стороны Коминтерна. В апреле 1921 года в письме в ИККИ он подчеркивал свой вклад в австралийское коммунистическое движения. Именно он, утверждалось, формировал «независимые группы в Мельбурне, Брисбене, Ньюкасле и Сиднее, чтобы впоследствии объединить их в рамках единой коммунистической партии. Акцентировалось, что он «лично руководил этими группами»[152].

Можно себе представить, как был раздосадован Симонов, узнав, что прибывший в Австралию весной 1921 года эмиссар Коминтерна Джон (Пол) Фримен отдал предпочтение компартии Риордана. Симонов сравнивал этого деятеля с Хлестаковым, считал авантюристом, человеком недалеким и поверхностным. Тем не менее, в Коминтерне ему доверяли как борцу, подвергшемуся преследованиям буржуазных правительств.

Фримен (его также знали как Кокса или Миллера) был американцем, членом ИРМ и покинул США, спасаясь от полицейского преследования. В Австралии за выступления в защиту Советской России его заключили в тюрьму и депортировали в 1919 году. Визит 1921 года по коминтерновской «путевке» организовывался в обстановке строжайшей секретности. На пятый континент Фримена доставил Зузенко, который вернулся к профессии моряка, стал капитаном дальнего плаванья и одновременно – агентом Коминтерна. Заходя в порты различных стран, выполнял разные партийные поручения.

Из подготовленного им для ИККИ отчета о своей тайной миссии в Австралии, датированного 15 августа 1920 года:

«В начале мая этого года по решению Исполнительного комитета Коминтерна я получил указание ехать в Австралию, чтобы создать Коммунистическую партию и установить связи между Коминтерном и революционным элементом австралийского пролетариата. Безопасные и постоянные линии связи должны быть установлены между Австралией и Советской Россией. Все это может быть завершено в течение пяти или шести месяцев»[153].

О Фримене Зузенко отзывался не лучше, чем Симонов, считал его ненормальным, одержимым безумными идеями и приводил впечатляющие подробности.

«В числе проектов товарища Фримана, например, покупка на средства Коминтерна радиостанции в Австралии (для связи с Советской Россией); незамедлительно снести „отвратительные стены Кремля“ и чудовищные соборы с этой идиотской Царь-пушкой и Царь-колоколом для того, чтобы построить на их месте великолепный Храм Свободы; передать тело Августы Осен (женщина-делегат, которая умерла), для превращения в мыло – все это заставляет предположить, что товарищ Фримен страдает от психических заболеваний»[154].

Августа Осен была норвежской коммунисткой, погибшей во время авиационного праздника на Ходынском поле в августе 1920 года. Очевидно, она чем-то не угодила Фримену, если он, предвосхищая гитлеровские эксперименты, предложил использовать ее труп для мыловарения.

Симонов жаждал признания со стороны коминтерновской верхушки. Он надеялся и на то, что его голос услышит Ф. А. Сергеев и выражал уверенность, что если бы товарищ Артем находился в Австралии, то действовал бы точно так же как он, Симонов[155]. Однако Сергеев погиб вместе с Фрименом в катастрофе аэровагона.

Важной стороной политической работы Симонова оставалась пропаганда. 15 октября 1920 года министерство обороны сообщило, что запрет на его публичные выступления снят. Министерство внутренних дел, хотя и отмечало, что такие выступления нежелательны, против них также не возражало («можете выступать, если пожелаете»)[156].

К тому времени симоновская риторика претерпела определенные изменения. В ней уже доминировали не призывы к прекращению войны (которая успела закончиться) и к мировой революции, а освещение успешного опыта советского социализма. «Россия: прошлое и настоящее» (“Russia: past and present”) – так называлась одна из его лекций[157].

Симонов создавал позитивный и приукрашенный образ первого в мире государства рабочих и крестьян. Пикантность ситуации заключалась в том, что он описывал и хвалил общество и государство, которых в глаза не видел. Личные впечатления ему заменяла неистребимая вера в то, что большевизм мог быть только конструктивным и передовым. Особенно по сравнению с буржуазной действительностью. В Австралии его унижали, подвергали уголовному преследованию, бросали в тюрьму, а Советская Россия маячила на горизонте как эталон свободы, равенства и братства.

«У России нет четких интересов в Австралии»

Наряду с нелегальной работой по созданию и укреплению коммунистического движения и пропагандистскими акциями Симонов возобновляет свою официальную, или, если угодно, полуофициальную деятельность. Офис советского представительства в Сиднее был открыт им в январе 1920 года.

Основания для оптимизма внушала менявшаяся международная обстановка. После неудавшейся блокады Советской России ведущие державы Антанты пришли к выводу, что власть большевиков – надолго и с ней придется устанавливать какие-то связи. «Запахло» полосой признания. Ожидались советско-английские переговоры о заключении торгового соглашения.

Симонов попытался наладить отношения с центром, действуя не напрямую, а через легитимных (в отличие от него) советских представителей – Л. К. Мартенса в США и Л. Б. Красина в Великобритании. Завязал переписку с Ф. Стрёмом. Этот шведский социалист и коммунист после высылки Воровского был назначен генеральным консулом РСФСР.

Обращение к Красину было логичным и естественным, он представлял Советскую Россию в Великобритании, а Австралия входила в Британскую империю. Мартенс работал в стране, в чем-то похожей на Австралию, и его опыт мог оказаться Симонову весьма полезным. А что навело его на мысль «выйти» на Стрёма, неясно. Возможно, посоветовал кто-то из русских или австралийских коммунистов, знавших этого политического деятеля. Так или иначе, все три корреспондента по переписке были лицами влиятельными, в Москве к ним прислушивались, и Симонов надеялся, что, по крайней мере, кто-то из них ему поможет.

Красин Симоновым особо не заинтересовался, а вот Мартенс и Стрём старались помочь, передавали в НКИД просьбы Симонова, ходатайствовали за него.

С особыми теплотой и сочувствием отнесся к нему Мартенс. В советской иерархии этот крупный революционер и ученый-инженер считался фигурой значимой – как-никак стоял у истоков российской социал-демократии. Он списался с Красиным, налаживавшим в Лондоне советско-английские торговые отношения, запросил инструкции для Симонова. Тот ответил и «во исполнение первой инструкции» Симонов направил Красину (опять-таки через Мартенса) аналитическую справку – «описание состояния австралийского рынка»[158]. Но дальше этого дело не пошло. Переписка с Красиным не получила своего развития.

Мартенс делал все, что в его силах, чтобы улучшить положение советского представителя в Австралии. У него было существенно больше возможностей для регулярного и стабильного обмена информацией с Москвой. Помимо почтового сообщения имелись разные оказии для доставки корреспонденции. Обмен людьми между США и Советской России был достаточно интенсивным, во всяком случае, не таким скудным, как между Советской Россией и находившейся за тридевять земель Австралией.

Мартенс переадресовывал в НКИД письма Симонова и сам обращался к Чичерину и Литвинову с просьбами заняться проблемами консула в Австралии. В письме от 27 июля 1920 года он ставил его в известность, что информировал Литвинова о его трудностях и предлагал зам-наркома сделать все необходимое для «продолжения дела», начатого Симоновым[159]. В декабре 1920 года Мартенс писал: «Дорогой товарищ Симонов, я получил ваши письма от 20 октября и 23 декабря. Я чрезвычайно огорчен, что вы до сих пор не могли связаться с нашими товарищами в Европе. Со своей стороны делаю все возможное, чтобы обратить внимание тов. Литвинова и тов. Чичерина на Ваше положение»[160].

Воодушевленный поддержкой Симонов взялся распространять в Австралии издававшийся в США бюллетень «Советская Россия» (при этом скрупулезно отчитывался о всех денежных поступлениях от подписчиков)[161]. С конца февраля 1920 года начал издавать собственный бюллетень с таким же названием.

Он подготовил меморандум «Российская социалистическая федеративная республика». Издал его в начале 1920 года тиражом в 2000 экземпляров и разослал «видным газетам, коммерсантам, членам биржи и членам парламентов» с целью формирования в австралийском обществе благоприятного отношения к Советской России и установления взаимовыгодных торгово-экономических связей[162]. 13 февраля меморандум был направлен премьер-министру.

Этот документ должен был произвести впечатление на австралийские правящие круги. Не дешевая революционная агитка (практически бесполезная, зато идеологически выдержанная), а взвешенное, спокойное объяснение целесообразности нормального общения с социалистическим государством. Подчеркивалось, что РСФСР представляет интересы подавляющего большинства российского населения, следует продуманной экономической политике и не является бесчеловечным, кровавым и варварским режимом, с которым зазорно иметь дело. Автор указывал, что Россия – крестьянская страна, и большевики сумели прийти к власти, потому что дали крестьянам землю, в то время когда «русская автократия» хотела ее отнять. Симонов демонстрировал свою информированность, ссылаясь на известных западной публике авторитетов (генерала Г. Гофа, У. Буллита, Дж. Ллойд-Джорджа[163]), которые выступали за налаживание контактов с РСФСР[164].

Советское правительство, писал он, не претендует на то, чтобы называться демократическим, поскольку является правительством диктатуры пролетариата[165]. Однако оно выигрывает на фоне правительств западных стран, которые осуществляют «диктатуру немногих финансовых магнатов». Разница в том, что Советская Россия не лицемерит и открыто признает свою диктатуру. Но диктатура носит временный характер – это инструмент строительства светлого будущего, где все будет по-настоящему демократично. А вот с капиталистической системой управления в светлое будущее не попасть – в Англии, в США, во Франции или в Австралии господствует «диктатура постоянная», которая только маскируется под демократию[166].

В своем стремлении подать советскую власть как можно привлекательнее Симонов часто выдавал желаемое за действительное. «Сегодня, – уверял он, – средний российский крестьянин живет лучше, чем самые высокопоставленные чины Красной гвардии или советские правительственные деятели, включая самих Ленина и Троцкого»[167].

Он заявлял, что положение правительства Советской России «сегодня прочнее, чем когда-либо», что это «это самое прочное из всех существующих сегодня правительств» и призывал австралийцев «забыть всю эту чушь» (антисоветскую), признать РСФСР и «немедленно установить с ней политические и экономические отношения»[168].

В своих восторженных и горделивых оценках советского режима Симонов терял чувство меры. Объявлял, что Красная армия «всех сильней» и при желании может запросто расправиться со всей мировой буржуазией и не делает этого единственно по причине своего миролюбия. Трудно сказать, насколько действенными были подобные аргументы – возможно, они достигали цели обратной желаемой. Уж слишком легко было напугать англосаксов большевистской угрозой. Показателен такой пассаж: «У меня имеются все основания сказать совершенно откровенно, что мое правительство, если захочет, в состоянии создать для Британской империи ад на Ближнем Востоке и в Индии. Однако мое правительство не стало этого делать, поскольку со всей серьезностью и искренностью стремится избежать всякой вражды и хочет установить дипломатические отношения со всеми, в том числе и с Британской империей»[169]. Это можно было расценить как принуждение к мирному сосуществованию…

Подобные рассуждения производят впечатление отчасти наивных, но сделаем скидку на условия, в которых находился Симонов, на ограниченность имевшихся у него источников информации. Он выполнял свою работу добросовестно и не факт, что другой на его месте сумел бы проявить себя лучше.

Симонов буквально засыпал письмами редакции австралийских газет, которые осмеливались усомниться в обоснованности и справедливости того, что происходило в РСФСР. Эти письма наполнили отдельную папку в Архиве внешней политики Российской Федерации, объемистую, пухлую. Стоило Петру Фомичу обнаружить статью или заметку, в которых критиковался опыт советского строительства, как он тут же хватался за ручку или карандаш.

Он направил возмущенное послание в сиднейскую «Дэйли телеграф», которая рассказывала о милитаризации общества в социалистическом государства и делала вывод, что его вожди готовятся «к нападению на небольшевистские нации». Симонов заверял, что все обстоит диаметрально противоположным образом. Это иностранные государства «в течение трех лет и на тринадцати фронтах» вели наступление на Российскую рабоче-крестьянскую республику, и теперь, когда эта затея провалилась, они начинают болтать о «всеобщей милитаризации в России»[170].

Милитаризация, заявлялось, ей ни к чему, поскольку «все ее мужчины и женщины и так предпочтут умереть, сражаясь за свою свободу, чем уступить международным ненасытным волкам-эксплуататорам», причем умереть не как «овцы», а как «прекрасно подготовленные, обученные и организованные бойцы… сражающиеся против международных грабителей и эксплуататоров, чьи прислужники расхаживают в Лиге Наций…»[171].

Сиднейская «Сан» обвинила большевизм в диктатуре и анархизме, чем дала хороший козырь в руки советского представителя. Он тут же изобличил редакцию в политической неграмотности. «Диктатура, какой бы она ни была, не может быть анархистской хотя бы потому, что анархисты не признают никаких диктатур и вообще никакой политической власти»[172].

Симонов вошел во вкус, осаживая буржуазных писак. Временами становился излишне резок и не стеснялся в выражениях. Понятно, это не повышало доходчивость его аргументов, но в какие-то моменты хотелось рубить сплеча. Досталось главному редактору той же «Сан», дерзнувшему высказаться против «товарищей Ленина, Троцкого и Симонова». Симонов был польщен тем, что удостоился оказаться в одном ряду с вождями революции, но, тем не менее, назвал главного редактора «придурочной старухой»[173]. Хотя тот не принадлежал к слабому полу.

Как бы не заносило Симонова в запале полемики, в конечном счете он создавал почву для сближения двух стран. Он стремился к установлению нормальных отношений между Советской Россией и Австралией и в этом плане действовал так же как Мартенс, Красин, Воровский, Ганецкий и другие советские представители за границей. Отдавая дань революционной риторике, они заботились о включении своей страны в систему традиционных международных связей. Это определялось «текущим моментом». Гражданская война заканчивалась, мировая революция не случилась, и РСФСР нуждалась в восстановлении торгово-экономических и политических контактов с развитыми странами.

«Я искренне надеюсь, сэр, – писал Симонов премьер-министру в сопроводительном письме, прилагавшемуся к меморандуму „Российская социалистическая федеративная республика“, – что в самом ближайшем будущем наши страны возобновят торговые отношения к взаимной выгоде. Сегодня мистер Ллойд-Джордж и многие другие государственные деятели осознали, что мое правительство было право, настаивая все последние два года на том, что торговые отношения должны развиваться, поскольку изоляция губительна как для моей страны, так и для всех остальных. Россия слишком велика и слишком богата ресурсами, чтобы ее игнорировать… но и Россия не сможет нормально существовать без общения с другими нациями»[174].

Рассказывая о конкретных шагах Советского правительства, направленных на обеспечение экономического роста и прекращение блокады РСФСР со стороны Антанты, Симонов призывал воспользоваться новыми условиями для взаимовыгодного делового сотрудничества. «Мое правительство, – с пафосом заявлял он, – сегодня является крупнейшим продавцом и покупателем, которого когда-либо видел мир, и отказываться от торговли с такой страной было бы самоубийственно для тех, кто пошел бы на это»[175]. Допустим, это было преувеличением, но в качестве пропагандистской фигуры речи годилось вполне.

Симонов знал, как правильно подать выдвигавшиеся им идеи и делал это ярко, со вкусом, стилистически отточено. Вот пример из его меморандума: «Вы не сможете держать Советскую Россию в изоляции, может год другой, но не до бесконечности. Это будет наносить вам не меньший ущерб, чем нам… Мы не просим нас любить. Мы не просим отказаться от вашего предвзятого отношения к тем теориям, которым мы следуем. С какой стати? Я со своей стороны и пытаться не стану убеждать вас, что нам по душе ваши идеалы. Если бы я так поступал, то был бы лицемером, лжецом. Чего хочет мое правительство, так это установить коммерческие отношения между нашими странами к обоюдной выгоде»[176].

Нет никаких оснований бояться Советской России, подозревать ее в разных кознях и подрывной деятельности против западных стран, убеждал он австралийцев и советовал брать пример с таких европейских государств, как Финляндия, Эстония, Латвия, Германия и Италия, которые к тому времени начали устанавливать дипломатические и торговые контакты с Москвой. «Во всех этих странах капиталистические правительства. Мы подписали перемирие с Польшей. Наши делегации участвуют в мирных конференциях с Румынией и Чехословакией»[177].

24 декабря 1920 года Симонов написал министру внутренних дел о том, что имеются большие возможности в торговле между Австралией и РСФСР, что он это знает из бесед с австралийскими бизнесменами, но «в этом отношении пока абсолютно ничего не делается»[178]. Он указывал, что Советская Россия «постепенно устанавливает торговые отношения практически со всеми странами мира» и ссылался на Великобританию. «Безусловно, Вам известно, что мое правительство в последние несколько месяцев приобрело в Великобритании товаров на сумму в несколько миллионов ф. с.». Подчеркивалось: «торговля развивается также в весьма крупных объемах между моей страной и Германией, Италией, Австрией, Швецией, Норвегией и вашей сестрой доминионом Канадой и с США»[179].

В письме главному редактору «Ивнинг ньюс» от 10 марта 1920 года Симонов указывал на «хорошую возможность установить прямые торговые отношения» между Австралией и Россией и призывал сделать это «скорее, пока не будет слишком поздно». Говорилось, что объем этой торговли может составить до 10 млн. фунтов ежегодно и «Советская Россия вполне готова к этому»[180].

Совместно с австралийскими бизнесменами Симонов разрабатывал конкретные проекты, например, экспорта российской древесины в Австралию с Дальнего Востока[181]. Пытался заинтересовать Москву в перспективности научно-технического взаимодействия с Австралией. Через Мартенса направил для передачи в центр «описание изобретения и экспериментов для интенсивного использования низших сортов угля». 22 апреля 1920 года из Нью-Йорка пришел ответ – Симонова благодарят, документация переслана в Москву[182].

Он обращался напрямую к Чичерину, старался заинтересовать наркома заманчивыми, с его точки зрения, перспективами торговли с Австралией. «Многие из коммерсантов желают восстановить торговые сношения с Россией. Здесь страшно нуждаются в нашем лесе. Можно продать миллиона на два фунтов. Две фирмы предлагали мне заказы по полмиллиона фунтов»[183].

Симонов подчеркивал, что он следовал советам Мартенса – это, как он надеялся, должно было сыграть в его пользу в глазах Чичерина. «Руководствуясь до некоторой степени активностью тов. Мартенса в Америке, я возобновил свою официальную активность с посылки федеральному премьеру меморандума, где я объяснял положение Советской России и указывал на обоюдную выгодность возобновления торговых сношений между Россией и Австралией»[184].

Симонов сообщал, что на протяжении всего 1920 года он стремился добиться отклика от австралийских коммерческих и промышленных кругов. Это было невероятно сложно, ведь в глазах предпринимателей советский представитель, большевик мог быть кем угодно, только не деловым партнером – «годился только, чтобы его пристрелить (“was good only to be shot”)»[185]. Но Симонову (он указывал на это без ложной скромности), все-таки удалось заставить австралийцев прислушаться к себе – это стоило немалых трудов, особенно с учетом отсутствия «контактов и инструкций из Советской России, а также соответствующего финансирования»[186]. Он упоминал крупного австралийского торгового брокера Ф. Ч. Мардела, готового способствовать взаимодействию с Советской Россией. Благодаря ему «даже в министерстве торговли, самом твердолобом из австралийских министерств стали благосклонно относиться к возможности торговых связей с Советской Россией».

Осторожно замечая, что торгово-экономическое сотрудничество Москвы с Австралией, конечно, не должно опережать подобное сотрудничество со странами Европы (Симонов давал понять, что не «тянет одеяло на себя» и свое место знает), он докладывал о своих достижениях. Речь шла о предварительной договоренности с крупной корпорацией “Pacifc Supply Company”, головной офис, которой находился в Дании. Оттуда до Москвы было добраться значительно легче, чем из Мельбурна или Сиднея. Симонов заверял, что эта корпорация могла взять на себя осуществление торговли между Советской Россией и Австралией, а также содействовать торговым контактам РСФСР на европейском направлении.

Он обещал, что советско-австралийская торговля за пару лет выйдет на уровень четырех млн. фунтов (два миллиона – на экспорт и два – на импорт), и это только начало. В перспективе стоимость товарооборота должна была возрасти до 10 млн. фунтов. По мнению Симонова, уже в марте 1921 года можно было бы заключить советско-австралийское соглашение с тем, чтобы через 6–7 месяцев «началась реальная торговля»[187].

Петр Фомич не скрывал своей личной заинтересованности в достижении поставленной цели, это позволило бы ему добиться от австралийского правительства признания в качестве, пусть, не дипломатического, а торгового представителя РСФСР. Согласия Лондона на это не требовалось. Одновременно выражалась надежда, что как только соглашение будет подписано ему пришлют в помощь «какого-нибудь абсолютно надежного человек или несколько человек из России»[188].

Наряду с зондажем деловых кругов и поиском торговых партнеров он выяснял возможность оказания австралийцами гуманитарной помощи России. Зимой 1920–1921 годов там начался страшный голод, охвативший около 30 губерний, республик и областей с населением более 40 млн. человек. Симонов сообщал в НКИД о частных компаниях, благотворительных организациях и отдельных людях, готовых предоставить донорскую поддержку[189].

По большому счету отдачи от своих усилий он так и не почувствовал. Одна из причин заключалась в инертности австралийских официальных кругов, их двойственном отношении к Симонову. Он жаловался одному из коммерсантов: «Какая может быть торговля с Россией, когда Ваше правительство отказывается выдавать вам паспорт для выезда туда, когда ваши письма в Россию возвращаются с пометкой „доставка невозможна“? Какая может быть торговля, когда ваше правительство изымает не только мою официальную корреспонденцию, но даже мои деньги?»[190].

Поведение австралийской верхушки было не единственным и, пожалуй, не главным, что удручало Симонова. Он был уверен, что сумел бы добиться желаемого отклика, если бы располагал необходимой поддержкой Москвы. Но нормального общения с НКИД по-прежнему не получалось. Народный комиссариат не реагировал на информацию о советском представителе в Австралии и на его предложения. Письма, которые передавали в Москву Мартенс и Стрём, оставались без ответа.

Своими переживаниями Симонов поделился со Стрёмом (письмо от 22 июля 1920 года):

«Как я уже сообщал, мое положение здесь весьма шаткое. Я не получаю инструкций, лишен связи и средств. Судя по всему, почта, адресованная мне лично, теперь доставляется и, похоже, мои письма доставляются в Европу. Поэтому мне непонятно, почему меня держат в неизвестности и изоляции. …Прошу Вас проявить настойчивость с тем, чтобы меня снабдили инструкциями, информацией и финансовыми средствами. С самого моего назначения мне приходится ужасно тяжело, и положение мое таково, что в любой момент Бюро может быть закрыто и вся моя официальная деятельность прекращена. Я стараюсь изо всех сил, чтобы продержаться, ведь закрытие Бюро произведет очень плохое впечатление»[191].

3 ноября 1920 года он направил «по шведскому каналу» письмо Чичерину:

«Дорогой товарищ Чичерин,

Я писал несколько писем товарищу Стрёму в Стокгольм, и он сообщил мне, что мои письма отправлены Вам, но никакого ответа на них нет. Быть может, я могу показаться Вам слишком настойчивым или даже надоедливым своими частыми писаниями, если, конечно, Вы получили все мои письма. Но, не получая ответа, я не знаю, получаете ли их или нет. Между тем, я чувствую себя в пренеприятном положении, представляя здесь Советскую Россию без всяких инструкций от Вас и без средств. Так как я уже писал довольно подробно об этом, а также, как я понимаю, и тов. Мартенс, и тов. Стрём писали о том же Вам, то я не буду повторять. Скажу только, что положение мое прямо-таки невыносимое. Здесь, конечно, мало кто знает об этом, т. к. наружно я держусь со всеми на должной высоте. Но каждый день приходиться думать, что вот-вот конец, что больше держаться так немыслимо. Я издавал официальный орган “Soviet Russia”, но пришлось приостановить это издание (последний выпуск был за прошлый месяц). Думаю, что и Бюро придется закрыть, но кое-как еще держусь. Накопилось у меня больше 400 фунтов долгов. Закрывать теперь Бюро было бы страшно скверно. Капиталистическая пресса и без этого атакует меня чуть не каждый день под всяким удобным и неудобным случаем»[192].

В архивном досье Симонова хранятся проекты двух адресованных ему писем, подготовленных руководством наркомата. Оба – на официальных бланках. Первое датировано августом, второе – сентябрем 1920 года (без указания точных чисел). В августовском письме высоко оценивалась работа советского представителя.

«Уважаемый товарищ, до нас доходили лишь скудные известия и материалы о Вашей деятельности, но полученные нами образцы Ваших изданий на английском языке приводят нас к убеждению, что Ваша работа в Австралии очень многое принесла». Симонову предлагалось поддерживать связь с Л. К. Мартенсом, а также с Л. Б. Каменевым, находившимся в то время в Великобритании во главе советской делегации, «или в случае его отъезда с тем товарищем, который будет нашим представителем в Лондоне». Указывалось, что этот контакт должен обеспечить Симонову «твердую базу», в том числе в плане решения финансовых вопросов[193].

Это письмо, написанное по-русски, так и осталось проектом. Незарегистрированным, не подписанным, не отосланным.

Сентябрьское письмо писали по-английски. По всей видимости, подписать его должен был ответственный сотрудник наркомата, уполномоченный на это главой НКИД. Начиналось оно так: «Дорогой товарищ Симонов, товарищем Чичериным, Народным комиссаром по иностранным делам, мне поручено уведомить Вас о получении нескольких Ваших писем, доставленных через товарища Мартенса из Нью-Йорка или через товарища Ф. Стрёма». Длительное молчание центра объяснялось проблемами со связью (“diffculties of communication”), которые делали невозможным поддержание «тесных контактов». Подчеркивалось, что НКИД выражает «исключительное одобрение» (“appreciates very much”) деятельностью Симонова, которая осуществлялась «в сложных условиях» и сожалеет, что «в связи с отсутствием средств связи» ему «пришлось столько вынести» (“have put you under such strain in performing your task”).

Целесообразность существования представительства на пятом континенте не ставилась под сомнение, но давалось понять, что оно сохраняется преимущественно в силу «морального интереса» (то есть, для «демонстрации флага»), а также работы с эмигрантами. Задачи же развития двусторонних отношений не рассматривались как приоритетные, поскольку, отмечалось, «в настоящее время у России нет четких интересов в Австралии»[194].

Симонову «бросали косточку», заверяя, что советскому представительству в Лондоне поручено обеспечить финансирование представительства в Австралии. И еще больше обнадеживали: мол, необходимые меры в этом плане будут предприняты еще до того, как данное письмо дойдет до Симонова. Обещали в ближайшем будущем прислать в Австралию сотрудника НКИД, который «помог бы советскому представителю в исполнении его обязанностей и разъяснил бы ему потребности Советской России в настоящее время»[195].

Очевидно, проекты обоих писем были подготовлены в результате настойчивых просьб Мартенса, Стрёма и самого Симонова. Очевидно, они не могли быть подготовлены без указания Чичерина или одного из его заместителей. Вопрос о судьбе «австралийского офиса» был внесен в повестку дня наркомата. Однако, по всей видимости, к окончательному мнению на этот счет руководители НКИД прийти не смогли и колебались перед тем, как принять окончательное решение.

Интересно, что проект письма на английском языке дошел до Симонова. Его переслал Зузенко из норвежского порта Берген 12 ноября 1920 года. Сам этот факт Симонов воспринял как отрадный, однако то, что письмо не было подписано, его, конечно, смутило. Он не преминул отметить это в ответном послании Чичерину от 12 января 1921 года (последнее из переданных через Мартенса). Симонов удивлялся тому, что, несмотря на все заверения наркомата, он так и не получил никакого финансирования и попытки как-то прояснить ситуацию через офис советского представительства в Лондоне ничего не дали[196].

Эпизод с неподписанными проектами писем можно было бы списать на несогласованность действий чиновников НКИД, досадное головотяпство в центральном аппарате внешнеполитического ведомства. Но для человека, находившегося вдали от родины, в очень трудном положении, не выполненные обещания воспринимались как циничный и жестокий розыгрыш.

Предположим, что тогда, в августе-сентябре 1920 года, Чичерин решил пойти навстречу Симонову. То, что письмо на английском языке не было подписано и пересылалось не официальным путем, допустим, объяснялось особенностями положения консула, формально не признанного. Хотя подобное объяснение недостаточно убедительно, ничего другого в голову не приходит. Нельзя исключать, что глава НКИД подумывал перевести Симонова на «легальное» положение, но что-то этому помешало. Скажем, подоспел очередной донос, и планы наркома переменились. В любом случае остается вопросом, каким образом неподписанное письмо попало к Зузенко, и кто дал ему поручение отправить его из-за границы Симонову.

Проходили дни, недели и месяцы, но ни денег, ни официально подтвержденных инструкций из Москвы не поступало. Мучительное состояние неопределенности, в котором находился Симонов, продлевалось на какое-то, возможно, длительное время.

Ему хотелось, чтобы к представительству в Австралии Чичерин отнесся так же, как к представительству в США. Пусть не признанному страной пребывания в качестве полноправной дипломатической миссии, но, по крайней мере, наделенному внятными полномочиями со стороны Москвы.

В начале 1921 года Симонов лишился канала связи с Москвой через Мартенса. После налета полиции на нью-йоркское бюро советского представительства и слушаний в сенате США о деятельности советского посланника (подозревался в тайном содействии революционному движению) американские власти приняли решение: офис закрыть, а его шефа и других сотрудников выслать из страны. Мартенс отбыл на родину 22 января. На его помощь теперь рассчитывать не приходилось.

Симонов успел передать ему еще одно свое письмо. Это был своего рода развернутый манифест, из которого следовало, что советский представитель в Австралии – честный человек, добросовестно справлявшийся со своими обязанностями. Естественно, предполагалось, что Мартенс при встрече с Чичериным доведет до сведения наркома содержание этого «манифеста» и замолвит словечко за коллегу.

«Мое отозвание меня не беспокоит. Я смотрел и смотрю на мое назначение не как на почесть или привилегию, а как на долг. Я был в рабочем движении с детства в России, и здесь вот уже десятый год, и за все это время я не оставлял моей активной деятельности в рабочем движении ни на один день. Я не претендовал и не претендую быть большим человеком, но я делал свою работу честно все время, и рабочие в Австралии знают это. Я был „экстремистским“ лектором по-русски и по-английски, был секретарем русской организации и в отделах и главным секретарем федерации.

Я был редактором единственной русской газеты (выбран референдумом), написал две книги по-английски и также огромное количество статей в английские социалистические газеты (имелись в виду англоязычные австралийские газеты – авт.), отбыл четыре месяца каторги (был осужден на годы и был освобожден стараниями моих личных товарищей, членов парламента Brookfeld и Considine), теперь редактирую официальный орган моего бюро “Soviet Russia” и приходится делать по его изданию одному абсолютно все, приходится работать день и ночь и вдобавок голодать, т. к. финансов нет. Повторяю, что все, что я делаю, я делаю не из каких-либо личных выгод. Был назначен консулом, очевидно, потому, что был найден для этой должности самым подходящим. Я так это и принял, и принял как обязанность, как долг. В такое тяжелое время отказаться от такого назначения я считал преступным. Я не мог и думать о том, чтобы отказаться. И я исполнил свой долг так, как это только было в моих силах, и в глазах рабочих Австралии, как русских, так и английских, при существующих обстоятельствах я исполнил свой долг превосходно…

…Как я уже сказал, меня нисколько не печалит возможность моего отозвания. Но в исполнение моего того же долга я прошу Вас передать мой искренний совет Комиссару иностранных дел не назначать никого из находящихся теперь в Австралии русских. Это произведет страшно скверное впечатление. Повторяю, что лично для меня это решительно все равно, но с политической точки зрения, чтобы это назначение было полезным, а не вредным, пусть пришлют кого-либо или прямо из России или же, если это невозможно, то кого-либо из Америки. Из Америки можно вполне приехать кому-либо в Австралию»[197].

Письмо подводило к мысли, что Симонов – хороший работник и лучше бы его оставить в Австралии. Ну, а если заменять, то не кем-то из эмигрантов, строчивших на него доносы…

Перед отъездом из Соединенных Штатов Мартенс заверил Симонова, что переправлял в НКИД все его послания, но к «величайшему сожалению» они остались «по-видимому, без результата». В этом же письме (от 20 декабря 1920 года) он обещал: «Сегодня еще раз напишу… попрошу оказать Вам содействие… буду настаивать, чтобы с Вами снеслись немедленно, а в случае, если Вашу работу считают в России не нужной, чтобы Вам немедленно дали знать об этом».[198].

Вероятно, и эта просьба осталась без ответа. Если по приезде в Москву Мартенс встретился с Чичерины (скорее всего, да, с учетом веса и статуса нью-йоркского представителя) и сказал наркому несколько добрых слов о Симонове, то они должного эффекта не возымели.

Итак, Мартенс уехал, переписка с ним прекратилась. Симонов расстроен, но не складывает руки. 16 апреля 1921 года он вновь пишет Чичерину и акцентирует внимание на том вкладе, который специалисты из Австралии могли бы внести в развитие народного хозяйства РСФСР. Многие квалифицированные рабочие в связи с безработицей в стране интересовались такой возможностью. К письму приложил вырезку из газеты «Сан» за 14 апреля, в которой говорилось о стремлении рабочих-механиков отправиться на заработки в Советскую Россию[199].

Поражает упорство человека, который взывал к здравому смыслу и практической сметке руководства НКИД, хотя давно должен был понять, что Австралия это руководство мало интересует, а сам он вызывает в Москве недоверие. Но упрямец все же на что-то надеялся. Или просто делал то, к чему его обязывал профессиональный долг.

Выезд задерживается

Одновременно с работой по созданию КПА, пропагандой достижений советской власти и попытками завязать торговлю между Австралией и Россией Симонов возобновил свои усилия по репатриации эмигрантов.

Отметим важную деталь. Он начал действовать в этом направлении, не имея на то соответствующего указания центра. Для любого загранпредставительства (не обязательно российского или советского) подобное недопустимо. Симонова извиняло лишь то, что у него не было возможности поддерживать регулярные контакты с НКИД, а проблему репатриации он считал чрезвычайно насущной и давно назревшей. Ему в голову не могло прийти, что в Москве могут не захотят принять соотечественников, жаждавшихся строить социализм и поддержать Страну Советов.

В изменившихся международных условиях отправка эмигрантов на родину становилась все более реальной. 16 января 1920 года Верховный совет Антанты отменил экономическую блокаду РСФСР, во многом под давлением британского премьер-министра Дж. Ллойд-Джорджа. 12 февраля Лондон заключил соглашение с Москвой об обмене военнопленными. Оно было подписано в Копенгагене М. М. Литвиновым и эмиссаром британского правительства Дж. О’Грейди.

Симонов тут же запросил местные власти – нельзя ли это соглашение применить к русским, проживавшим в Австралии, а также послал аналогичный запрос британскому правительству[200]. В письме У. М. Хьюзу от 17 июля 1920 года он писал: «…Хотел бы обратить Ваше внимание на соглашение между Правительством Его Величества и Правительством Советской России, подписанное в Копенгагене 12 февраля 1920 года об обмене военнопленными, статья 2 которого гласила: „Британское правительство репатриирует всех русских подданных, находящихся в Британской империи или на любой территории, находящейся под непосредственным управлением британских властей, вне зависимости от того, находятся они на свободе, в тюремном заключении или являются интернированными, за исключением отбывающих срок за серьезные преступления, которые желают вернуться в Россию и которые могут подтвердить свою национальность в удовлетворительной форме для Советского правительства“. А статья 3 гласила: „Британское правительство берет на себя обеспечение транспортной перевозки тех лиц, которые будут репатриированы в соответствии со статьями 1, 2 и 3 данного соглашения“»[201].

Поскольку австралийцы явно не хотели брать на себя какие-либо обязательства в рамках соглашения 12 февраля, Симонов запросил Москву относительно сферы действия этого документа. Сделал это через Ф. Стрёма. В письме от 22 июля 1920 года просил направить ему «официальное разъяснение соглашения О’Грейди-Литвинова»[202].

От австралийских властей Симонов ожидал информации относительно тех шагов, которые они готовы были бы предпринять для репатриации русских[203]. Желающих уехать, по его подсчетам, оставалось около 4 тыс. человек, включая женщин и детей. Эту цифру он назвал в письме министру внутренних дел от 15 ноября 1920 года[204].

Конечно, не все эмигранты нацелились на репатриацию. Были те, кто успел врасти корнями в австралийскую жизнь, а кого-то отпугивали известия о темных сторонах большевистского рая. Их черпали из рассказов очевидцев, посетивших Советскую Россию. Они пришли в ужас от увиденного и сумели вырваться назад, в ставший для них привычным мир демократического государства.

С Симоновым переписывался один из эмигрантов – С. Калинин. Мы не знаем ни его имени, ни отчества, ни профессии. Но, видно, человек был думающий, не равнодушный к судьбе своей родины. Калинин был социалистом, Октябрьскую революцию не принял, в большевизме разочаровался и не скрывал, что расходится с Симоновым во взглядах. Внимательно читал его статьи и брошюры и критически высказывался в отношении того, что там говорилось. Вот, что он написал 18 февраля 1920 года:

«В ответ на Ваше письмо от 20 сентября я был бы весьма рад, если бы все то, что пишут о России рабочие газеты вообще и Ваша “Soviet Russia”, в частности, оказалось голой, неприкрытой правдой. Если же у меня и имеются сомнения относительно благополучия „Советской России“ и в ее универсальном прогрессе, то эти мои сомнения основаны на сообщениях людей, побывавших в Большевии и вернувшихся обратно в Австралию. Эти отзывы далеко не в копилку большевиков. Тех, например, как т. Задорский, которому я верю, зная его по Стамбулу. Он сообщает мне такие факты, которые ясно доказывают неосознанность массами идеи большевизма»[205].

Задорский, на которого ссылался Калинин, вернулся на пятый континент в 1918 году. Он придерживался либеральных взглядов и предавал гласности эксцессы красного террора[206].

Приведем еще несколько отрывков из писем С. Калинина:

«Масса пошла за Лениным и Ко потому, что слишком уж прост и первобытен большевистский лозунг „Экспроприация и долой войну!“

…Так и ухватились за этот лозунг и создали почву для зарождения большевизма, который и был санкционирован в Брест-Литовске представителями германского империализма.

…Учредительное собрание указом Ленина было упразднено… На 99 % безграмотные полудикие люди забрали в свои руки внутреннюю и внешнюю политику огромного государства. Не печально ли это?

…В крови задыхается Россия, а Красин едет в Лондон торговать царскими бриллиантами!

…В крови Украина, а в Москве воздвигают эшафот для казни бастующих рабочих! Где же мир, где же братство, возвещенное Лениным?

…В Смольном институте куличи и пироги с мясом, а беднякам «паек», да и то не каждый день.

….В Брисбен вернулась жена Боярского, не могла вынести зверств, творимых большевиками. Перенесла колчаковский режим, но не перенесла Советы! Она рассказывала такие ужасы! Жить невозможно!»[207].

С. Калинин и близкие ему по взглядам эмигранты были не единственным, кто говорил о жестокостях советского режима. Об этом свидетельствовали и австралийцы, побывавшие в России. Среди них был капитан Ричард Тэрнер, участвовавший в британской миссии в Сибири при правительстве Колчака. В мельбурнской газете «Геральд» он поделился своим впечатлениями. Наряду со всякими нелепицами и домыслами (красные – это евреи, которые ведут «религиозную войну», мстят за унижения прошлого, в Красной армии все офицеры – немцы и воюют на стороне большевиков немецкие наемники и т. д.), отмечались реальные особенности действий советской власти. «Тех, кого подозревали в оппозиции к большевистскому режиму, ежедневно уничтожали и подвергали пыткам, нередко с изуверской жестокостью». Особенно, по словам Тэрнера, в казнях и пытках преуспели китайцы, которых немало служило в рядах Красной армии. Австралийский капитан выражал уверенность, что «если австралийцы хотя бы на 50 % поймут, что происходит в России, то они пойдут добровольцами сражаться против большевиков»[208].

Нужно ли говорить, что Симонов обелял и оправдывал советскую власть. Утверждал, что большевикам приписывались зверства белых, а если красные и грешили, то это ничто по сравнению с тем, что творили белые. Их зверства, дескать, были более жестокими и масштабными. И вообще, всему виной «миллионеры и их наймиты»[209].

Сегодня хорошо известно, что в Гражданскую войну преступления против человечности совершали и красные, и белые, но последние в этом плане все же уступали своему противнику. И не было достаточных оснований для того, чтобы приписывать союзникам по Антанте «уничтожение более, чем половины населения Восточной Сибири», как это делал Симонов[210]. Кого имел в виду консул? Очевидно, японцев и американцев, которые без снисхождения расправлялись с большевиками их сторонниками. В то же время Симонов явно преувеличивал последствия иностранной интервенции.

Он искренне верил в то, что говорил и писал, в тот образ Советской России, который создавал и пропагандировал. По его словам, там не было «ни одного человека, у которого не было бы права на работу или на имущество». Если в других странах «стачки не могли подавить даже с помощью пулеметов, то в России вот уже два года не было ни единой забастовки…». Вот поэтому, заключал Симонов, «каждому русскому в Австралии не терпится добраться туда так скоро, как только это возможно». И добавлял: «Я в их числе»[211].

Не исключено, что позднее, приехав в Советскую Россию, он понял, что в царстве социализма далеко не все так мило и гладко. И стачки там были, и подавляли их силой оружия, и рабочих и крестьян не жалели. И прекраснодушный романтик был обескуражен. Но это было потом. А пока он и слышать не хотел о чем-то порочащем социалистическую действительность на одной шестой части суши и убеждал себя и других, что стремиться туда – естественное желание для каждого эмигранта. Удовлетворить это желание Симонов считал для себя делом чести.

Проблемы, связанные с репатриацией, оставались. Во-первых, требовалось политическое решение австралийского правительства. Во-вторых, нужно было разработать приемлемый маршрут, обеспечить транзит репатриантов через территорию ряда зарубежных государств, договориться о визовой поддержке. В-третьих, предстояло найти пароходные компании, которые взялись бы за массовую транспортировку русских, не завышая цены на билеты. Из общей массы желавших выехать только 500 человек, подавших заявления Симонову еще в конце 1919 года, были в состоянии сами оплатить транспортные расходы. Остальным это было не по средствам[212] и предстояло искать источники финансирования для их отправки.

13 февраля Симонов запросил о возможности выезда министров внутренних дел и обороны, а также генерального прокурора. «Многие из моих соотечественников, – уведомлял он, – стремятся вернуться домой, в Россию, однако до сих пор они не могли это сделать из-за запрета и из-за блокады России союзными державами. Сейчас, насколько я понимаю, блокада снята, и я был бы весьма обязан, если бы Вы сообщили мне, в каком состоянии находится решение вопроса об отъезде из Австралии моих соотечественников»[213].

Ответы министра внутренних дел и генерального прокурора были вежливыми, но не конкретными и мало обнадеживающими. Мол, нужно подождать. Зато министр обороны (в этом пасьянсе он представлял центральную фигуру) дал понять, что принципиальных возражений против выезда русских у него нет. Его письмо было датировано 6 марта 1920 года. «Ни у кого нет намерения удерживать в Австралии тех русских граждан, которые хотели бы вернуться в Россию и имеют возможность обеспечить свое путешествие в любую из нейтральных стран». Правда, делалась существенная оговорка: «Должен информировать Вас, что это Министерство не располагает информацией относительно какого-либо доступного маршрута, которым могли бы воспользоваться русские граждане для возвращения в Россию»[214]. Что ж, значит, нужно было представить предложения по маршруту.

Самым простым вариантом был переезд через Гонконг или Шанхай в Японию, а затем во Владивосток. Однако пароходная компания «Бернс, Филп энд Компани» (Burn Philp & Company) соглашалась перевозить русских только при условии, что у них будут документы, отвечающие требованиям министра по делам колонии Гонконга и японского правительства. А гонконгская администрация поставила условие – каждый пассажир, следовавший транзитом, должен внести депозит в 50 фунтов – неподъемная сумма для многих эмигрантов. Объяснялось, что депозит послужит гарантией того, что русские не останутся в Гонконге, утверждалось, что деньги вернут при отплытии из этого города[215]. Никакие увещевания не помогли, напротив, настроили Гонконг еще жестче: русским вообще было отказано в транзите. Исключение могли сделать для тех, кто имел австралийский паспорт[216].

С Шанхаем тоже не сложилось. 18 августа 1920 года Симонову пришло письмо от премьер-министра Квинсленда о том, что китайский ген-консул в Брисбене возражает против «русского транзита». Владивосток находится в зоне японской военной оккупации, поэтому из Шанхая русским не позволят продолжить путь в этот порт назначения[217]. Велика вероятность того, что они там застрянут надолго, а китайцам это ни к чему.

В довершение всего генконсул Японии, следуя примеру Гонконга, согласился выдавать визы русским эмигрантам лишь в случае, если они будут располагать австралийскими документами[218]. Симонов говорил, что он сам может «выдать паспорта или сертификаты», но это не нашло понимания[219].

В конце концов советский представитель и сам отказался от японского маршрута, учитывая интервенцию Японии на Российском Дальнем Востоке. В письме премьер-министру Австралии он высказался на этот счет весьма дипломатично: «…Недавно предпринятые действия одной из союзных держав (Японии) на Дальнем Востоке делают практически невозможным для русских переезд из Шанхая в любую часть России, контролируемую Российским правительством»[220]. Тем более, что Владивосток оно в то время не контролировало.

Не дали результата переговоры с эстонцами, финнами, американцами (транзит через Манилу), норвежцами и шведами. Симонов просил голландцев и датчан – безрезультатно. В письме датскому консулу в Сиднее от 13 марта 1920 года он запрашивал визовую поддержку на таком основании: «Ряд моих соотечественников стремятся выехать к себе домой, в Россию. До сих пор австралийское правительство препятствовало их выезду. Теперь же я получил информацию из Министерства обороны, что русские, желающие покинуть эту страну, могут себе это позволить, если будет морское сообщение между Россией и Австралией»[221]. Датчанина подобные доводы не устроили.

С Симоновым не отказывались иметь дело, относились к нему с уважением. Например, 4 января 1920 года генконсульство Финляндии информировало, что «готово поддерживать с ним официальные отношения как с представителем Социалистической Федеративной Советской Республики», поскольку «мир уже установлен между нашими правительствами»[222]. Уважительно вели себя шведы и норвежцы, но решение вопроса, интересовавшего Симонова, они всячески затягивали. Шведы требовали полной информации по каждому репатрианту, предлагалось заполнить подробные анкеты. Затем их нужно было направить в Стокгольм для рассмотрения министерством иностранных дел и ждать его вердикта[223].

Безмерно раздражала непоследовательность австралийцев. Как уже отмечалось, паспортов у многих русских не было, и ожидалось, что австралийцы предоставят разрешения на выезд. Но их выдачу власти обусловливали наличием договоренности с пароходными компаниями, а те «футболили» Симонова, предлагая сначала должным образом оформить бумаги отъезжающих. В письме из «Бернс, Филп энд Компани» от 17 марта 1920 года отмечалось, что «с русскими эмигрантами всегда были проблемы, поскольку их документы не соответствовали установленным правилам»[224].

Вдобавок летом 1920 года министерство обороны вопреки своей прежней обтекаемой, но все-таки позитивной позиции неожиданно объявило, что запрет на выезд остается в силе[225]. Взволнованный Симонов тут же попросил разъяснений, но ответ пришел отрицательный[226].

Голова шла кругом, все казалось таким запутанным, что впору было отчаяться и отказаться от любых попыток проломить высившуюся перед ним стену. Холодным душем окатило письмо из офиса премьер-министра от 18 августа, которое суммировало негативную информацию, уже известную Симонову. Исключалась возможность транзита через Шанхай, Гонконг и Египет, а также Эстонию и Финляндию. Кроме того, подчеркивалось категорическое нежелание англичан видеть русских на территории Соединенного королевства. Как перевалочный пункт оно рассматриваться не могло. Указывалось, что Лондон до сих пор не разъяснил, применимо ли англо-советское соглашение 12 февраля к репатриации русских граждан из Австралии. В заключение делался вывод: «Таким образом можно сказать, что в настоящее время, как видно, не существует каких-либо возможностей для возвращения русских из Австралии к себе домой, все, что можно им посоветовать – это ждать дальнейшего развития событий»[227].

20 августа пришло письмо из министерства внутренних дел, в котором Симонова уведомляли, что Австралийское Содружество не является партнером по соглашению от 12 февраля и оно не распространяется на самоуправляемые доминионы. Добавлялось, что правительство доминиона не готово обеспечивать проезд эмигрантам или нести какие-либо иные расходы, связанные с этим. Чтобы покинуть пятый континент, они должны были располагать суммой не менее 25 фунтов. Затем министерство увеличило эту сумму до 50 фунтов, проявив, таким образом солидарность с администрацией Гонконга[228].

Премьер-министр Квннсленда предлагал Симонову запастись терпением и вторил федеральному правительству: русские эмигранты пока не могут вернуться на родину, им ничего не остается, кроме как ждать дальнейшего развития событий[229].

Вся эта волокита безумно изматывала, но Симонов не сдавался и продолжал вести переговоры с властями, генконсульствами и пароходными компаниями. Сотни соотечественников рассчитывали на него, и он не имел права бросать их на произвол судьбы.

Наконец, удача ему улыбнулась. Возникла реальная возможность переезда иммигрантов через Италию и Германию. В 1920 году произошло советско-итальянское сближение как в торговой, так и в политической сфере. Де-факто Рим признал Москву. Эмигранты могли через Италию направиться в Германию, которую с РСФСР связывало прямое железнодорожное сообщение.

26 августа Симонов обратился к итальянскому генеральному консулу в Сиднее Гроссарди с просьбой выдать разрешение на транзит и направить соответствующее уведомление австралийским властям. «Значительное количество граждан моей страны хотят выехать в Россию, это обычные трудящиеся и их семьи»[230].

20 сентября итальянец информировал, что его консульство наделено правом выдавать визы «для проезда через Италию в Россию или какую-либо другую страну» и он готов это сделать на обычных условиях. Одна виза стоила 10 лир или 8 шиллингов[231]. Поскольку между Австралией и Италией не было прямого пароходного сообщения, Гроссарди, проникнувшись симпатией к Симонову, помог решить и эту проблему. Репатриантов можно было доставить в Тулон, и он договорился с французским консулом, что тот выдаст визы с условием «немедленного следования из Франции в Италию или куда-либо еще»[232].

Симонов констатировал: «Итальянский консул со своей любезностью ко мне… достал от французского консула согласие разрешить русским высаживаться в Тулоне с тем, что „Ориент Лайн“ будет выдавать им билеты в Италию, и таким образом русские не будут оставаться в Тулоне ни одной минуты больше необходимого времени для дальнейшего путешествия в Италию»[233]. «Ориент Лайн» – пароходная компания, согласившаяся перевозить русских.

Еще одной победой стало то, что австралийцы, наконец, стали признавать выдававшиеся Симоновым временные удостоверения-паспорта. Это произошло в октябре 1920 года. За несколько дней набралось более 800 желающих выехать, однако не все они располагали необходимыми средствами для оплаты переезда на родину. Среди потенциальных пассажиров были и русские, прибывшие из Новой Зеландии.

В 1917 году Временное правительство взяло на себя финансовое обеспечение репатриации. Почему советское правительство не могло поступить аналогично? В письме Чичерину от 3 ноября 1920 года Симонов поставил вопрос о выделении средств. Особенно сложным было положение эмигрантов, обремененных семьями. «Многие из семейных действительно никогда не будут в состоянии выбраться, т. к. цена проезда возросла в сравнении с заработками рабочих ужасно, а заработки русских благодаря ненависти работодателей к русским вообще слишком плохи даже для существования. Поэтому для многих не может быть и мысли о сбережениях на проезд в Россию. Между тем, здесь есть много мастеровых, могущих быть очень полезными теперь в России. Они ожидают, что, быть может, советское правительство поможет им выбраться отсюда»[234].

Нужно ли говорить, что Чичерин не ответил и помощь не пришла. Так что в первую партию репатриантов попали только люди, способные сами оплатить свой проезд.

По требованию министерства внутренних дел Симонов представил данные на всех отъезжавших: имена, возраст, адреса, срок пребывания в Австралии[235]. Выписанные им удостоверения-паспорта направлялись Гроссарди для выдачи виз. Сохранились документы с именами репатриантов. Вот некоторые из них: Федор Силин-Белоножка, Василий Кавитский, Фред Разумов, Игнатий Сологуб, Александр Мухин, Петр Дементьев, Андрей и Констанс Бичевые, Давид Шапиро, Григорий Александров, Анастасия Шилова, Александр Терешкович, Федор Рязанов, Алексей Тупаров, Николай Попов, Николай Кондратьев, Евгения Кот-лова, Георгий Чечин, Элем Герасименко, Андрей Манко, Василий Маникин, Феодория Маникина, Михаил Езерский, Мария Езерская, Петр Езерский, Анна Зайцева, Георгий Кулаков, Мирон Волотов, Мефодий Эйсмонт, Дороти Эйсмонт, Владимир Жиляев…

Договоренность о репатриации стала достижением Симонова. Он завершил работу, начатую более трех лет назад, потребовавшую колоссального упорства, напряженных усилий и теперь мог праздновать свой личный триумф. К сожалению, триумф оказался скоротечным – новые разочарования не заставили себя ждать.

В том самом неподписанном письме от имени Чичерина, которое Зузенко отправил Симонову из Бергена, вопросам репатриации уделялось особое внимание, причем в ключе, который противоречил подходу Симонова. «До тех пор, пока не будут установлены регулярные сношения между Советской Россией и великими державами, возвращение русских в Россию едва ли возможно, за исключением особых, экстраординарных случаев».

Отмечались сложности транспортного сообщения, «что само по себе создает почти непреодолимые трудности на пути». Называлась и другая причина. Даже если русские из Австралии добрались бы до России, утверждалось, что им было бы крайне непросто привыкнуть к тамошней жизни. Мол, трудящиеся, делавшие революцию, прошедшие через тяжелейшие испытания последних лет, как-то уже приспособились к создавшимся в России чрезвычайным условиям, а людям из-за границы привыкнуть к ним будет ой как непросто.

«Случалось, – говорилось в письме, – что приезжавшие товарищи, которые симпатизировали нам во всех отношениях, оказавшись у нас, чувствовали себя обескураженными, и у нас было больше хлопот, чтобы извлечь пользу из их пребывания, чем самой пользы, которую они могли принести. Мы очень хорошо понимаем чувства российских рабочих за рубежом, которые прилагают все усилия, чтобы вернуться домой, но мы бы посоветовали рабочим в Австралии на какое-то время примириться с мыслью, что пока для них со всех точек зрения лучше подождать там, пока мы здесь не сумеем организовать для них различные виды деятельности так, чтобы можно было должным образом найти применение притоку новых элементов». Предлагалось настраивать русских эмигрантов на то, чтобы то время, которое им еще предстоит провести в Австралии, они использовали для освоения новых и совершенствования уже имевшихся у них специальностей, повышения своей квалификации, чтобы после своего возвращения в Россию внести более весомый вклад в социалистическое строительство. В письме выражалась надежда, что это возвращение может состояться в скором времени[236].

Неподписанное письмо Симонов получил не позднее 12 января 1921 года. Этим числом датировано его очередное послание Чичерину, в котором упоминалось о «зузенковской передаче». К тому времени работа по подготовке репатриации первой партии эмигрантов была в разгаре и давать отбой, конечно, совершенно не хотелось. Но других вариантов не было.

Он в срочном порядке телеграфировал итальянскому генконсулу: «Убедительно прошу вернуть мне все паспорта русских граждан, переданные Вам для получения визы»[237]. Гроссарди озадачен, ведь всё уже договорено: визы проставлены, разрешения от властей получены. Неудобно отказывать эмигрантам, которые придут за своими документами. 21 февраля он выражает свое недоумение Симонову и требует разъяснений[238].

Симонов в письме от 28 февраля приносит свои извинения, говорит, что очень ценит помощь итальянца, но последние события ставят его «в несколько затруднительное положение». Он не стал объяснять причины, заставившие советское правительство приостановить репатриацию и потребовать отзыва паспортов. «Мне сложно поддерживать связь с моим правительством, чтобы получить инструкции по данному вопросу»[239].

Добрые отношения с Гроссарди оказались под угрозой. Было ясно, что итальянец никогда не поверит тому, что советский коллега не в курсе мотивов своего руководства, и подумает, что от него скрывают правду. Чтобы смягчить напряженность и не допустить разрыва с Гроссарди, Симонов изложил причины решения Москвы в облегченной версии (письмо от 9 мая). Дескать, сейчас нет возможности принять необходимые меры для обеспечения переезда иммигрантов через Европу, есть риск того, что они могут оказаться легкой добычей «недобросовестных агентов». При этом выражалась надежда, что в ближайшее время будут созданы необходимые условия для транзита[240].

Итальянец какое-то время колебался, чувствуя свою ответственность не только перед советским консулом, но и перед репатриантами. Имея на руках разрешение австралийцев и удостоверения-паспорта Симонова, он мог «проштамповать» их и никто бы не помешал эмигрантам отплыть на родину[241]. И все же Гроссарди вернул документы.

Симонову приходилось выслушивать возмущенные протесты соотечественников, настроившихся на отъезд.

Из письма Чичерину, датированного 9 февраля 1921 года:

«…Инструкции Комиссариата об удержании русских до новых распоряжений в Австралии ставят меня в очень затруднительное положение… Русаки здесь подняли целый шум. Дело в том, что до этих инструкций я всеми силами старался устроить возможность выехать в Россию для всех, кто сможет и желает уехать, уплатив за свой проезд. Инструкции как раз совпали с тем, что я добился возможности уехать для тех, кто желает, через Францию и Италию»[242].

Симонов сообщал о том, что эмигранты требуют предъявить им эти «инструкции», а он этого сделать не в состоянии. Хорош бы он был, если бы сказал, что опирается только на неподписанное письмо! «У меня требуют пояснений, почему я не выдаю паспортов, а на мое заявление, что я имею инструкции, согласно которым я советую им удерживаться до следующих Ваших распоряжений здесь, они не верят и требуют, чтобы я показал эти инструкции. Инструкций же этих показать, конечно, в таком виде, в каком я их получил, не могу»[243].

Прошло больше двух месяцев, пока не пришла телеграмма Чичерина, которую 16 апреля 1921 г. Красин переслал из Лондона. В ней без обиняков предписывалось «прекратить выдачу виз вплоть до дальнейших распоряжений» (“Stop issuing visas and inform no one will be admitted until further notice”)[244].

То, что Москва давала Симонову официальное поручение, могло порадовать – наконец-то с ним соизволили вступить в оперативную переписку! Но поручение оставляло горький осадок. Сколько всего было сделано и всё насмарку!

Эмигрантская общественность кипела. Телеграмма из Москвы не успокоила репатриантов, которым проще было во всем винить Симонова, а не советское руководство. Оно далеко, а консул – вот он, здесь, с ним и нужно разбираться. Наверняка это он все плохо организовал, не согласовал, и вот результат[245].

6 мая 1921 года Симонов докладывал Чичерину, что выполнил оба его распоряжения – письменное и телеграфное. В результате активизировались противники советской власти и возникли серьезные проблемы.

«Как Ваше письменное распоряжение, так и эта телеграмма подняли уйму споров между русскими. Те, кто все время старается найти что-либо против Советского правительства, стараются использовать это распоряжение против Советской власти. Некоторые из них прикидываются в данном случае сторонниками Советской власти и распространяют между невежественными русскими, что это вовсе не Ваше распоряжение, что Советское правительство как раз наоборот нуждается в рабочих и хочет, чтобы русские приезжали в Россию немедленно, что это мой личный трюк, что австралийское правительство не хочет выпустить русских из Австралии и для этой цели оно купило меня, и я работаю для австралийского правительства против интересов Советской России. И из всего этого выводят необходимость ‘демократического контроля надо мной „русской колонией“ – их старая песня, которую они поют все прошлые три с половиной года, со дня моего назначения»[246].

Как видим, решение о приостановке репатриации дало козырь в руки недоброжелателей Симонова, и это всерьез его встревожило. «Эти пакостники, которые все время вели против меня кампанию, последнее время замолчали было. Но теперь снова ожили и возобновили свою пропаганду»[247]. Они спешно организовали собрание русской общины, рассчитывая, что Симонову будет вынесен вотум недоверия. К счастью, большинство не пошло на такую крайнюю меру и Симонова не лишили поддержки[248]. Другого консула (или представителя) у русских не было, и надежды на то, что он все-таки организует отъезд, оставались.

2 июня 1921 года ему отправил письмо один из потенциальных репатриантов, проживавший в Мельбурне А. Степанов. Он сообщил о состоявшемся «на прошлой неделе» очередном собрании русских в этом городе. На нем «было принято предложение Тов. Мееровича просить Вас по мере возможности оповестить Рабоче-Крестьянское Правительство России о желательности многих русских вернуться в Россию». Автор писал:

«Хотя в настоящее время и имеется возможность получить право выезда из Австралии, но согласно полученной Вами телеграммы от Чичерина через Красина, советующей русским воздержаться от попытки добраться до России, в виду этого многие из товарищей здесь пока не едут. Но это не значит, что они не намерены ехать в недалеком будущем, хотя было бы гораздо удобнее знать, что въезд в Россию не будет прекращен. Хорошая половина наших членов вполне ясно сознает, что в России их не ждут масляные блины… но они вполне готовы принести все, что они могут в пользу реорганизации экономики России на началах коммунизма. Мы не ищем специальных льгот, хотя должны заметить, что русское население Мельбурна состоит большей частью из людей с разного рода профессиями и потому они могут быть очень полезны в той работе в России, где ремесленники нужны»[249].

Авторитет Симонова могла укрепить только поддержка Москвы. Обращаясь к Чичерину, он ссылался на то, что в ситуации, когда Мартенса тоже хотели контролировать «местные товарищи», нарком пошел навстречу советскому представителю в США.

«Между прочим, в прошлом году подобное же требование предъявлялось в Америке к товарищу Мартенсу, но с этим требованием было покончено Вами тем, что Вы послали сообщение для опубликования, что тов. Мартенс и вообще посольство ответственны только Советскому правительству, и потому никто или никакая организация вмешиваться не может в дела посольства. Поэтому, чтобы и здесь покончить с этим спором, я бы просил Вас телеграфировать мне что-либо в этом роде, как Вы телеграфировали тогда товарищу Мартенсу»[250].

Сообщения для опубликования Симонов не получил. Надежды на то, что НКИД укрепит его позиции, пошатнувшиеся в результате выполнения решения наркомата, не оправдались. Приходилось выкручиваться самому.

В номере «Знания и Единения» от 26 апреля было помещено «срочное сообщение П. Симонова в С. Р. Р.-К., Брисбен, 18 апреля, с. г.» следующего содержания: «Товарищи, согласно телеграфному распоряжению от товарища Чичерина, Комиссара иностранных дел, уведомляю Вас, что до следующего распоряжения никто впускаться в Советскую Россию не будет. Прошу сообщить это всем Вашим членам. С товарищеским приветом, Петр Симонов»[251].

Чтобы окончательно не потерять лицо в глазах соотечественников, Симонов разместил 11 мая в газете «Острэйлиен» информацию, которая разъясняла запрет на выезд. В ней говорилось, что в условиях, когда отсутствуют «надежные и безопасные пути сообщения между Советской Россией и другими странами», поездки туда сопряжены с большим риском. На европейские транспортные агентства полагаться нельзя, так как свои обещания они не выполняют, а только выкачивают деньги из клиентов. В результате в Европе скопились тысячи обманутых и отчаявшихся русских, так и не сумевших добраться до родины. «Поэтому Российское советское правительство поручило мне проинформировать всех заинтересованных лиц, что въезд в Россию закрыт до получения дальнейших инструкций»[252].

Это сообщение Симонов довел до сведения и «новозеландских русских» – 10 мая 1921 года отправил письмо в веллингтонскую «Мэриленд уоркер». Аргументация та же: отсутствие адекватной инфраструктуры для путешествия в Россию и присутствие на рынке «бессовестных» туристических агентств, которые опустошали карманы клиентов, не выполняя взятых на себя обещаний[253].

Некоторые эмигранты не вняли увещеваниям консула и на свой страх и риск уезжали на родину. Симонов был вынужден снова и снова со страниц газет предупреждать своих соотечественников: «Даже если кто-то сумеет достичь границ Советской России, без паспорта, выданного мной, как советским представителем в Австралазии, никого туда не пустят»[254]. Однако в отдельных случаях он содействовал отъезду – очевидно, выполняя специальные указания Коминтерна.

24 мая 1921 года к Симонову обратился эмигрант Д. Ковбасенко-Токарев со следующим письмом: «Я, нижеподписавшийся, уроженец Черниговской губ. Сосницкого уезда, Синявской волости, села Городищи, прошу выдать мне паспорт на право выезда в Советскую Россию. Я готов подчиниться существующим условиям и принять участие в переустройстве страны на новых Коммунистических началах. Родился в 1855 году, 5 июня»[255].

Симонов не отказал, напротив, попросил Гроссарди выдать Д. Ковбасенко-Токареву визу, хлопотал за него, снабдил рекомендательным письмом: «Всем, кого это касается. Податель сего, товарищ Д. Ковбасенко-Токарев. Активный член Коммунистической партии Австралии и член исполнительного органа Ассоциации русских рабочих-коммунистов в Брисбене. Он направляется в Советскую Россию, и я прошу всех, кого это может касаться, оказывать ему всяческую возможную и необходимую помощь»[256].

Учитывая, что в конце июня 1921 года в Москве должен был начаться III Конгресс Коминтерна, логично предположить, что Ковбасенко-Токарева делегировали для участия в этом форуме, и запрет на выезд на него не распространялся. Это было исключением из правила, принципиально не менявшим то неприятное положение, в котором оказался советский представитель.

Несмотря на явное нежелание наркомата поддерживать с ним нормальный диалог, неугомонный Симонов продолжал ставить в своих письмах вопрос о репатриации, требовал дополнительных разъяснений. Используя канал связи через Стокгольм, он направлял корреспонденцию уже не через Ф. Стрёма, а через недавно назначенного полпреда в Швеции П. М. Керженцева. Тот добросовестно пересылал ее в Москву, которая, в конце концов, отреагировала резкой телеграммой Литвинова (была отправлена 29 июня 1921 года): «Никакого консульства в Австралии мы не признаем, – раздраженно заявлял замнаркома, – и в частности Симонову никогда права визирования паспортов не давали, принять эмигрантов отказываемся»[257]. Эта телеграмма была размечена членам Коллегии НКИД и советнику полпредства в Эстонии Л. Н. Старку. Наверное, на тот случай, если «русские австралийцы» попытаются вернуться на родину через эту страну.

Итак, телеграмму подписал тот самый Литвинов, который в 1918 году информировал Симонова о его назначении консулом. Забыл? Не хотел вспоминать? Ясно одно: ни в Австралии, ни в советском представителе в этой стране НКИД не нуждался и не скрывал этого.

Позиция Москвы по вопросу репатриации соотечественников, оказавшихся за рубежом, в дальнейшем ужесточалась[258]. «Пришлые» все чаще вызывали подозрение как потенциальные шпионы и лазутчики империализма. Пройдет еще немного времени и слово «эмигрант» станет почти ругательным, эмигрантов, затесавшихся в ряды строителей коммунизма, начнут истреблять самым безжалостным образом.

13 июля 1921 года принимается постановление Совета народных комиссаров: на основании доклада Отдела эмиграции при Народном комиссариате труда – «признать дальнейшую эмиграцию и реэмиграцию в РСФСР в настоящее время нецелесообразными». Следуя данному постановлению, НКИД разослал подписанное Литвиновым циркулярное письмо во все советские загранпредставительства[259].

Обо всех этих нюансах Симонов мог только догадываться. Но даже если бы центр регулярно и подробно знакомил его с изменениями общегосударственного курса, это едва ли бы стало для него большим утешением. За три с лишним года, прошедших в борьбе за интересы соотечественников, распространение революционных идей на пятом континенте, развитие здесь социалистического и коммунистического движения Москва ни разу не похвалила его, не приободрила, доброго слова не сказала. А теперь на корню «зарубила» проект репатриации, на который он потратил столько сил и нервов. Все валилось из рук. А тут ещё эти «пакостники», продолжавшие строчить на него гнусные доносы…

«Это круглое невежество, весьма подлое существо…»

За три года в НКИД скопился солидный компромат на советского представителя в Австралии. Недоброжелателей и врагов у него хватало, и пришло время рассказать о них более подробно.

«В Брисбене были и есть господа, которые старались и стараются очернить меня», – жаловался он С. Калинину[260]. На самом деле, не только в Брисбене, но и в Сиднее и Мельбурне, и в других городах Австралии. Многие из этих «господ» перебрались в Советскую Россию и оттуда продолжали травлю Симонова.

Судя по всему, с Калининым у него сложились доверительные отношения, несмотря на политические расхождения. Калинин писал Симонову 26 января 1921 года, что ожидал от него «беспристрастной оценки» того, что происходило в России, а «увидел лишь заносчивые аккорды зарвавшегося большевика, неожиданно вступившего на арену политической борьбы». Тем не менее, Калинин обращался к своему оппоненту с уважением. «Вы – мой политический противник. Я вас могу уважать как человека, но как большевика могу и ненавидеть»[261].

Калинину претили дрязги и склоки, которыми занимались руководители Союза русских рабочих-коммунистов. Он объяснял Симонову: «Почему у меня родилось отрицательное отношение к „Союзу“? Потому что слишком отрицательный элемент является ядром этого „Союза“. Много клеветы и грязи было вылито на тех, кто становился в оппозицию к „Союзу…“». Калинин с обидой отмечал, что Зузенко «клевещет», обвиняя его в «политической нечистоплотности» – в знакомстве с членом ЦК партии эсеров Рабиновичем[262] и даже располагает подтверждающим это фотоснимком. «А разве те же „союзники“ не топтали Ваше имя в грязи?» – вопрошал Калинин. Все это, по его словам, «компрометировало и Союз, и большевистского представителя (Симонова – авт.), и идею большевизма»[263].

В представлении большевика Зузенко знакомство с одним из лидеров эсеров – уже компромат, а подтверждавшее это фото – весомая улика. Атмосфера в эмигрантском сообществе и впрямь была накалена.

Герман Быков обратил внимание на уже отмечавшиеся неувязки в биографии Симонова. В своих интервью, в частности, в интервью газете «Дэйли Стандарт», советский представитель неосторожно рассказал про свой «арест» в 1904 году и про мифическую работу в РСДРП. Утверждения Симонова насчет его «революционных заслуг» Быков назвал «ложью и явно глупой», поскольку за такие проступки военнослужащего карали не переводом в другую часть, а каторгой[264].

В «докладе тов. Виленскому о большевистском консуле в Австралии» Быков ставил под сомнение сам факт назначения Симонов. В. Д. Виленский (Сибиряков) был уполномоченным правительства РСФСР на Дальнем Востоке. Быков знал, кого нужно информировать. Телеграмму Литвинова он называл «мистической каблограммой», используя как доказательство то, что Симонов «так и не предъявил ее на общем собрании русских рабочих»[265]. В данном случае Быков выдавал желаемое за действительное, телеграмма существовала и Симонов ее бережно хранил. Возможно, не рисковал демонстрировать ее Быкову и другим групповцам, опасаясь, что те уничтожат драгоценный документ. Или считал ниже своего достоинства приносить ее на собрание и оправдываться – слишком много чести для клеветников.

Быкова такое отношение еще пуще выводило из себя и в своих доносах он как мог старался «замазать» Симонова: «За неимением подходящей замены стал секретарем Союза и редактором „Рабочей жизни“… Как секретарь он был еще пригоден, но как редактор оказался неспособным, и ему предложили отставку, но закрытие газеты и мистическое назначение его консулом спасло его… Часть товарищей требовала от него признания контроля над его деятельностью на консульском поприще. Он отказался… Для сознательных рабочих было ясно – при блокаде Советской России консульство… является недействительным»[266].

Оскорбительных эпитетов и суровых обвинений в доносах Быкова хватало: «проходимец», «глупое самомнение авантюриста», «игнорировал товарищеские услуги», «ни разу не смог выяснить английским рабочим, в чем заключается советская власть». Сам Быков считал себя образованным марксистом, знатоком революционного движения и упрекал Симонова в том, что тот не прислушивался к нему. «Некоторые из нас, как не обладавшие английским языком, пытались в частном порядке дать ему точные исторические сведения о роли русских социалистических партий»[267]. Эта любопытная фраза наводит на мысль, что Быков и сам английским толком не овладел и завидовал Симонову, который свободно на нем разговаривал и писал. Во многом отсюда и досада в связи с его сотрудничеством с лейбористской партией, «приютившей этого авантюриста». Ясное дело – выучил английский специально для того, чтобы вступить в сговор с «социал-предателями» и дискредитировать революционные идеи.

Даже арест и тюремное заключение Симонова интерпретировались не в его пользу. Небось, хотел откупиться на деньги лейбористов, а «наш союз и его отделы послали ему ультиматум: идти в тюрьму и штраф не платить и воспользоваться судом как трибуной для пропаганды советских идей»[268]. В общем, трусил Симонов, пытался «улизнуть в кусты» и лишь настойчивость таких твердокаменных марксистов, как Быков, заставила его пойти в суд, а потом сесть за решетку.

Быкову с энтузиазмом ассистировал Клюшин, который в эмигрантской среде пользовался известностью дурного сорта. С. Калинин отзывался о нем с брезгливостью. Он упоминал о «клюшинских нездоровых бреднях», которые выдают «больной мозг маньяка»[269]. В 1919 году Клюшина выслали из Австралии вместе с Быковым и Зузенко. Он прибыл в Россию, на Дальний Восток, чтобы участвовать в революционных свершениях и по-прежнему не жалел сил в критике Симонова.

С недоверием относились к Симонову И. Г. Кушнарев и П. В. Уткин, которые тоже перебрались из Австралии на российский Дальний Восток, где участвовали в Гражданской войне и занимали высокие советские и партийные должности. Кушнарев был членом Дальбюро ЦК РКП (б) и Приморского крайкома РКП (б). Уткин входил во Владивостокский Совет. Однако они не принадлежали к числу особо рьяных гонителей Симонова. Кушнарев признавался, что знал его мало и просто исходил из мнения «ряда товарищей», которые говорили – надо отозвать.

А вот Грей-Кларк Симонова не щадил, преследовал его с упоением. С. Калинин рассказывал о своей встрече с ним в 1919 году. «При свидании со мной в Брисбене Грей утверждал, что „Союз“ (СРР-К – авт.) носит отрицательный характер, и он, Грей, никогда не решится давать доклады о России такому „Союзу“»[270]. Причина подобного отношения определялась, конечно, тем, что во главе СРР-К находился Симонов. Хотя эмигранты хотели услышать о том, что происходит на родине, неприязнь к Симонову пересилила и перед соотечественниками Грей выступать не стал.

Калинин не верил в искренность этого «идейного» большевика: «А недавно уехавший Иван Грей лекции о большевизме читал в Trades Hall (зале профсоюзных собраний – авт.)! К коммунизму призывал русских! А что он начал выделывать в дороге? С дороги, от русских, уехавших с Греем, получено письмо, которое говорит громче всяких выводов и предположений. В портах русских не выпускают с пароходов, Грей же со своей семьей идет в город, катается там на автокарах! Дорогие вина и сигары к услугам бывшего коммуниста!.. Да Грей и не мог давать доклады о Советской России. Он был лишь во Владивостоке и вернулся обратно. Где-то теперь этот великий коммунист?»[271].

Эти слова относились к первому отъезду Грей-Кларка из Австралии в 1917 году. Почему он находился в более привилегированном положении, чем его товарищи, Калинин не уточнял. Возможно, попросту располагал денежными средствами.

Позднее, вторично вернувшись на родину, Грей продолжал «копать» против Симонова. 21 апреля 1920 года во Владивостоке поднял вопрос о его замене в беседе с Виленским. На следующий день написал Виленскому письмо о необходимости «отзыва российского консула в Австралии П. Симонова и замене его членом Австралийской социалистической партии англичанином М. Баритцом». Подчеркивалось, что такого же мнения придерживаются еще «три товарища из Австралии» – Иордан[272], Клюшин, Резанов-Быков[273].

Грей-Кларк, не стесняясь в выражениях, клеймил Симонова: «Это круглое невежество, весьма подлое существо, постоянно дискредитирующее Советскую власть. Я еще из Австралии просил об этом тов. Виленского и он ответил мне, что Симонов будет отозван. Но Симонов все еще остается представителем Советской России, к нашему стыду, добавлю я». Грей-Кларк писал, что он представил «товарищам Шатову и Хотимскому «красноречивые документы» (какие именно, не пояснялось.) относительно Симонова, и эти товарищи обещали, что он будет убран[274].

В. И. Хотимский был членом Дальневосточного бюро ЦК РКП (б) и располагал не меньшим политическим весом, чем Шатов.

Кларк переживал из-за того, что Симонов «продолжает вредить нашему делу». «Примите же наконец радикальные меры против этого проходимца!» – завершал он свое письмо. Это был уже вопль души…[275].

С Кларком был близок Д. А. Фрид – венгерский коммунист, воевавший на Дальнем Востоке и бежавший из японского плена на пятый континент в 1918 или 1919 году. В 1921 году он снова на Дальнем Востоке, в гуще революционных событий. Во Владивостоке тесно общался с Кларком и они на пару строчили в НКИД доносы на Симонова.

Один из них был адресован заведующему Отделом Востока НКИД Я. Д. Янсону, известному революционеру, до перевода в наркомат несколько лет проработавшему в Сибири и на Дальнем Востоке. Янсон был председателем Иркутского Совета в 1917 году, председателем Исполкома Восточно-Сибирского областного Совета и заместителем председателя ЦИК Советов Сибири, председателем Исполкома Коммунистического Интернационала на Дальнем Востоке в 1919 году, а в 1921–1922 годах – министром иностранных дел ДВР. Позже находился на дипломатической работе в Китае. Фигура не менее заметная, чем Виленский. Из письма Фрида, кстати, следовало, что Виленский тоже «писал на Симонова», равно как и «другие товарищи», включая военного министра и министра транспорта ДВР В. С. Шатова. Виленский и Шатов в Австралии не были, лично Симонова не знали и действовали, очевидно, по просьбе Фрида и Кларка.

В общем, в ход шла «тяжелая артиллерия», но Фрид с огорчением замечал, что огонь велся безрезультатно[276]. Это не устраивало революционера-интернационалиста и он поставил своей задачей добиться того, «чтобы в интересах нашего великого дела» Симонов был как можно скорее отстранен. «Петр Симонов, – докладывал он Янсону, – был назначен представителем Совроссии по приказу Троцкого, переданного, по словам Рейтера, Литвиновым. Ведь Симонов коммунистом не был и вообще не имел определенного политического credo. Результаты этой ошибки очень плачевны, так как его деятельность компрометировала Совправительство и коммунистов вообще в глазах сознательной части австралийского пролетариата»[277].

Как свидетельство идеологической несознательности и незрелости Симонова Фрид упоминал то, что «в первом своем интервью с представителем печати он тов. Троцкого назвал эс-эром» и кроме этого сказал еще «невероятные глупости». Какие именно, не уточнялось. Фрид лишь оговаривался, что «подробный материал нами передан тов. Шатову несколько месяцев тому назад для отправки в Москву»[278]. Не факт, что эти «глупости» были серьезнее, чем идеологически вредная характеристика Троцкого.

«Везде, – продолжал Фрид, – он (Симонов – авт.) выявил свое непонимание коммунистической идеологии, вызывая этим неправильное представление масс о советской власти. Везде объединялся с мелкобуржуазными элементами в рабочем движении Австралии, идя вразрез с коммунистически настроенной частью»[279].

Иных аргументов, подкреплявших выпады против Симонова, Фрид не приводил. Чем была в действительности обусловлена его позиция? Ларчик открывался просто. Они с Симоновым разошлись в вопросах, касавшихся тактики коммунистического движения. Симонов и его сторонники выступали за сотрудничество с рабочими партиями и организациями широкого спектра, включая лейбористов. С ним не соглашались ревнители коммунистической чистоты – Фрид, Кларк, Быков и другие «максималисты».

«Дело в следующем, – излагал Фрид свою версию раскола в австралийском социалистическом и коммунистическом движении. – В марте 1920 года нашими общими усилиями, особенно при помощи тов. Кларка, нам удалось образовать в Брисбене… первую там коммунистическую группу; эта группа скоро сделалась Австралийской социалистической партией, так как последняя приняла коммунистическую программу и решила присоединиться к III Интернационалу, образовав брисбенский отдел этой партии. Отдел решил выпустить журнал «Коммунист». Под влиянием интриг Симонова Ц. К. партии делал затруднения – не давал свое согласие. Но журнал был пущен в ход, имел хороший успех. Нами переслана копия в Москву. В интересах своей гнусной интриги Симонов даже позволил себе, как это доказывает прилагаемое письмо тов. Томаса, назвать уважаемого Павла Ивановича Кларка, этого старого революционера и, безусловно, искреннего коммуниста – провокатором. И Ц. К. партии, конечно, верил „представителю РСФСР“. Брисбенскому отделу пришлось потому выйти из партии и преобразоваться в коммунистическую группу Квинсленда, продолжая выпускать «Коммуниста», № 2 которого при сем прилагаю»[280].

К «тов. Томасу» и его письму мы еще вернемся. Что касается журнала «Коммунист», то не лишне заметить, что австралийские сторонники Симонова еще раньше начали выпускать свой журнал с таким же названием и, естественно, к аналогичному предприятию конкурентов отнеслись ревниво. Симонову претила узость мышления, стремление отгородиться от профсоюзов и лейбористов. Вряд ли ему могла прийтись по вкусу опубликованная в том самом втором номере квинслендского «Коммуниста» статья У. Дж. Томаса (также приложенная к письму Фрида, как и письмо самого Томаса) с характерным названием: «Ошибочность поддержки Австралийской лейбористской партии» (“The Fallacy of Supporting the Australian Labour Party”)[281].

«Я мало говорил о действиях этого „консула РСФСР“, – с сожалением подытоживал Фрид (он лукавил – Симонову посвящена значительная часть его послания Янсону). – Но думаю, что из этого ясно видно, что как опасно и на минуту оставлять за таким человеком даже название представителя нашей Республики»[282]. Фрид убеждал Янсона в том, что присутствие Симонова в Австралии – препятствие на пути развития коммунистического движения, и чтобы «Коммунистическая партия могла свободно действовать, необходимо убрать Симонова»[283].

На замену ему предлагался упомянутый У. Дж. Томас, которого венгр называл «действительным коммунистом, талантливым и храбрым»[284].

В своем собственном письме, которое, напомним, прилагалось к письму Фрида, но было адресовано Кларку, Томас объявлял Симонова «стыдом» коммунистического движения[285]. «Шил ему политическое дело» и доносил о его поведении во время празднования третьей годовщины Октябрьской революции в Брисбене. Выступая на торжественном собрании, Симонов говорил по-английски (уже свидетельство его буржуазности, мало ли что в зале находились австралийские рабочие, с русским языком незнакомые) и – о, ужас – «сказал, что Русская республика стоит за свободу, равенство и братство». Томас восклицал: «Подумайте об этом, тот самый клич французской буржуазии, под которым французская нация поддерживает Врангеля». Естественно, верный марксист-ленинец Томас выступил с гневной отповедью «и объяснил пролетарскую диктатуру с точки зрения коммуниста, а не с точки зрения мелкого буржуа»[286].

Обратим внимание на то, что Томас сообщал о «бурном разговоре», который состоялся у него с Симоновым в связи тем, что консул обвинил его в попытке шантажа. «Впоследствии он писал в Центральный комитет, обвиняя меня в попытке выманить у него деньги угрозой»[287]. Имелся в виду Центральный комитет Австралийской социалистической партии, в рядах которой Томас числился как Вильям (Уильям) Джон Томас. Вскоре мы увидим, чем именно была вызвана эта попытка шантажа.

Пожалуй, Симонова спасало лишь то, что в трудные годы Гражданской войны руководителям-большевикам в Москве было не до Австралии и тамошних «разборок». Но доносы подшивались в папки и ждали своего часа.

Он старался парировать обвинения своих недругов, но делал это не часто и не столь энергично, как его противники.

Больше всего беспокоили Симонова не бездоказательные идеологические или политические обвинения, а попытки (в частности, Быкова) выставить его мошенником, обыграв сомнительные моменты его биографии. Это относилось к сюжету с его злоключениями в Хабаровске и Владивостоке непосредственно перед эмиграцией.

25 июня 1920 года он написал многостраничное письмо, адресованное Ф. Стрёму.

«Дорогой товарищ, в одном из писем к Вам я, кажется, упоминал, что здесь есть группа русских, которая все время борется против меня от самого моего назначения консулом»[288]. Так начал свой рассказ Симонов.

Он, конечно, надеялся, что Стрём будет ходатайствовать за него перед Москвой, передаст его письмо в НКИД и с ним ознакомятся первые лица в наркомате. Насчет первых лиц сказать трудно, но по всей вероятности письмо было передано. На первой странице сохранилась пометка Стрёма о пересылке. Впрочем, не факт, что это пошло на пользу автору. Дело было даже не в том, что письмо было написано стилистически неграмотно, с ошибками (в Австралии русский Симонова изрядно «заржавел»). Главное, что по своему содержанию этот документ вышел не слишком убедительным.

Первым делом автор заверял: «Все организованные рабочие, русские и англичане, меня здесь слишком хорошо знают в социалистическом движении». Далее: «Вся кампания клики моих противников не привела их ни к чему, кроме того, что на них смотрят все рабочие как на сумасшедших или же царистов. Фактически они пользовались и пользуются помощью царистов. Когда они окончательно провалились со своей кампанией здесь, они перенесли свою кампанию во Владивосток, и там они раскопали против меня огромное орудие»[289].

«Огромное орудие» – это сведения о случившемся в Хабаровске и Владивостоке, а «раскопал» их некто по фамилии Ангарский. Симонов характеризовал его лаконично: «Некто Ангарский, кто тоже был в Австралии, и я знал его». Личность Ангарского не вполне ясна. В одном из своих антисимоновских писем Быков упоминает его в одном ряду с отбывшими на Дальний Восток Кларком и Уткиным и называет «начальником контрразведки». Очевидно, имелась в виду контрразведка Дальневосточной республики.

Как рассказывал Симонов, Ангарский прислал в редакцию одной из австралийских газет «письмо с угрозой», вероятно, с целью публикации, а также для передачи русской организации (СРР-К, не иначе). Это был своего рода акт мести Симонову за то, что тот критиковал Ангарского «за активность против большевиков». На пару с ним работал еще один из противников Симонова, остававшийся Австралии («один из моих противников отсюда»).

Судя по другому письму Симонова от 1 октября 1920 года, предназначавшемуся генеральному секретарю АСП А. Риордану, этот помощник Ангарского был никем иным, как «хорошим и талантливым товарищем» Томасом, воспользовавшимся удобным случаем для вымогательства. В конце сентября 1920 года он пришел к Симонову, угрожая предать огласке «некоторые бумаги и документы», которые могли «исключительно повредить» советскому представителю. Симонов в тот же день отправил письмо Риордану, в котором указывал, что шантажист является функционером АСП (“an organiser of your Party”). Не уточняя конкретный характер бумаг, находившихся в распоряжении Томаса, Симонов отмечал, что они касались «моего положения, публичной деятельности и даже моей личной жизни»[290]. Несомненно, речь шла о хабаровско-владивостокском сюжете.

По всей видимости, Томас рассчитывал получить от Симонова деньги, когда же понял, что подобные расчеты безосновательны, заявил, что переправит «компромат» в Москву. Симонов выпроводил наглого визитера, назвав его в своем письме негодяем и вымогателем. «Встреча закончилась тем, что я сказал, что пусть он проваливает ко всем чертям, а то я за себя не ручаюсь»[291].

«Если этот джентльмен относится к числу организаторов Вашей партии, – резюмировал Симонов (отлично знавший, что так оно и есть), – то этим так называемым документам место в вашем секретариате… В противном случает визит мистера Дж. Томаса в мой офис слишком напоминает шантаж, и в этой связи попросил бы сообщить мне, действительно ли он выступает от лица вашей партии»[292].

Нужно отдать должное Риордану, он отозвался в тот же день, указав, что Томас действовал не от имени партии. Ему было предложено передать имевшиеся у него документы руководству АСП. Было ли это сделано, неизвестно[293].

Но вернемся к письму Стрёму, в котором имя Томаса не называлось. Отмечалось лишь, что редактор газеты после объяснения Симонова «письмо с угрозами» никуда не стал передавать, а «удержал у себя». Симонов заключал: «Я передал передовым рабочим Владивостока, чтобы они приостановили такую идиотскую пропаганду против меня в Австралии, т. к. это не сделало бы столько вреда лично мне, сколько самому рабочему и социалистическому движению, ибо капиталистическая пресса только и ждет что-либо такое, чтобы затоптать в грязь меня и этим самым дискредитировать советскую власть»[294].

Что касается сути хабаровско-владивостокской истории, то ее изложение Симоновым воспринимается неоднозначно. Хочется верить, что он не присваивал денег издательства, но сама схема заимствования (взять деньги из кассы, возместив недостачу векселем какого-то делового знакомого) носит сомнительный характер. И факт остается фактом: он дал подписку о невыезде, затем бежал, а бегство всегда говорит не в пользу фигуранта уголовного дела. Вот как все описывается:

«Я немедленно телеграфировал в Хабаровск, указывая им, что они очевидно сделали ошибку. Распоряжение было сделано по указанию члена-распорядителя Компании Емельянова. После обмена нескольких телеграмм полиция меня освободила, взяв с меня подписку, что я не уеду без выяснения этого вопроса. Мне присылают телеграмму с предложением возвратиться и занять обратно мой пост. В газеты они, насколько я понимаю, не дали об этом недоразумении ничего. Но меня все это так обозлило, что я послал их, к великому моему теперь сожалению, ко всем чертям и уехал»[295].

Если рассматривать письмо Стрёму как попытку оправдаться, то она не выглядит особенно удачной. В НКИДе это письмо лишь пополнило уже имевшуюся там папку с антисимоновскими материалами и, по всей видимости, усилило подозрения чиновников в отношения нравственного облика Симонова.

Подытожим. Человек, добросовестно выполнявший обязанности консула и советского представителя, отсидевший за это, помогавший соотечественникам вернуться на родину, старавшийся наладить нормальные отношения между своим государством и Австралией, оказался практически беззащитным перед доносчиками.

Редели ряды «симоновской красной гвардии». Какое-то время ему удавалось «удерживать организацию и в Брисбене, и здесь (в Сиднее – авт.), и в Мельбурне…», но сколько еще можно было держать оборону? Симонов писал, что его сторонники не сдают позиций, но «безработица гонит многих из них в провинцию, и пакостники только этого и ждут, т. к. у многих из них есть средства, и они могут оставаться в крупных центрах»[296]. Общие собрания эмигрантов перерастали в ожесточенные перепалки и драки. Гонители Симонова не унимались. «Клика эта ведет обструкцию с собрания на собрание и теперь вербует новых членов для того, чтобы сделать для себя большинство голосов…». Симонову угрожали физической расправой, подкарауливали его и даже пытались ворваться к нему в квартиру, служившую одновременно офисом.

«Я часто, или почти каждый вечер сижу поздно в своей конторе почти один. Эти негодяи дошли до того, что в одну ночь пришли с целью избить меня. Но один из них поспешил и пришел раньше других. Поэтому мне удалось окончить „битву“ с одним только до прихода других, и других после этого я не пустил, конечно, в контору»[297].

Противники Симонова не брезговали ничем. Его обвиняли в присвоении денег, которые в конце 1918 года, когда он был фигурантом судебного процесса, собрали русские и австралийские рабочие Ньюкасла для оплаты судебных штрафов и судебных издержек. Симонов заявлял, что деньги до него так и не дошли[298]. Эти заверения не были приняты во внимание, и в австралийские газеты ушло письмо, обвинявшее его в воровстве. Правда, по словам Симонова, только одно издание, принадлежавшее раскольнической КПА, опустилось до того, чтобы напечатать его[299].

Большинство австралийских социалистов и коммунистов относились к Симонову как к товарищу и переживали из-за того, что на него выливались потоки грязи. Находясь в советской столице в августе 1921 года, У. П. Эрсман спрашивал в письме замнаркома по иностранным делам Л. М. Карахана: «Не могли бы вы информировать меня относительно положения товарища Симонова, имеются ли у Вас какие-либо инструкции относительно его? Поверьте, мне не по душе задавать такие вопросы, но думаю, если я вернусь в Брисбен, не задав их, это создаст определенные сложности в моей работе»[300].

Каков был ответ и был ли он, неизвестно.

У Симонова почти не оставалось сомнений, что его деятельность на пятом континенте подходит к своему завершению. Как долго еще можно было сражаться в одиночку? Удары сыпались со всех сторон. Огромным несчастьем стало убийство Брукфилда, а то, что его совершил русский эмигрант, многократно усиливало трагизм случившегося. Надежных друзей почти не оставалось. Помощь из Москвы так и не пришла. Неужели там пошли на поводу у бессовестных доносчиков, клеветников? Попытки наладить торгово-экономическое сотрудничество между Австралией и Россией ни к чему не привели. Репатриация была сорвана. Финансовых средств на деятельность консульства центр так и не предоставил.

Симонова обвиняли в стяжательстве и коррупции, в том, что он использовал свое положение для личного обогащения, присваивал крупные суммы денег, занимался поборами… Что за бред! Ни один консул, ни один дипломат не бедствовал так, как он.

«Я тянусь так без средств уже почти три с половиной года…»

В своих посланиях в центр Симонов регулярно поднимал вопрос о своем материальном обеспечении. Почему НКИД бросил его на произвол судьбы? Пусть он не утвержден австралийцами, но факт назначения имел место, не выдумал же приказ Троцкого Литвинов, направивший телеграмму в Брисбен в январе 1918 года. Теперь он был зам-наркома и мог ходатайствовать перед Чичериным об улучшении положения Симонова. Но словно вычеркнул его из памяти.

Ладно, допустим, Австралия не интересовала Москву, и представитель на пятом континенте считался излишним. Так скажите об этом! Не оставляйте в неведении, не обрекайте на мучительные догадки и не менее мучительное существование. Симонов жил взаймы и держался не ради самого себя, а для того, чтобы продолжать работать в интересах центра. Того центра, который или не слышал его, или водил за нос несбыточными обещаниями. Сколько так могло продолжаться?

«…Как видите, мне приходится снова повторять, что без более определенных инструкций мне здесь чертовски трудно работать, – докладывал он Чичерину, – без инструкций и без финансов. Обещанных денег я еще не получил, и потому финансово я тоже в положении полного банкротства. Я был бы счастлив, если кто-либо приехал ко мне на помощь из России…»[301].

Открыть офис в Сиднее и возобновить свою работу он сумел лишь благодаря финансовой поддержке Брукфилда и, возможно, других сочувствовавших ему австралийцев. В письме Брукфилду от 10 февраля 1920 года он указывал, какое количество денег могло ему понадобиться, а также адреса для денежных переводов[302].

Постоянно одалживаться у австралийских товарищей было невозможно и Симонов в период активной переписки с Мартенсом поделился с ним своими финансовыми проблемами. Тот старался помочь.

«Дорогой товарищ Симонов, – писал он 27 июля 1920 года, – я очень сожалею, что не смог до сих пор послать Вам удовлетворительный ответ на Ваши письма. Немедленно по получении их я писал подробно о положении Ваших дел тов. Литвинову, прося его сделать все возможное для того, чтобы дать Вам все необходимое для продолжения начатого Вами дела. Я до сих пор не получил от него ответа. Со своей стороны я не имел и не имею никакой возможности оказать Вам финансовую помощь. Я делаю снова попытки устроить это через тов. Литв.

Если мне удастся добиться разрешения Американского правительства и основать здесь необходимые для коммерческих операций кредиты, я немедленно вышлю Вам деньги. Надеюсь, Вам удастся переждать настоящее критическое время.

Надеюсь, Вы получаете регулярно “Sov.Russ”, которая посылается Вам отсюда.

Присылайте нам также все интересное, касающееся Вашей работы.

Привет от всех нас, Ваш Л. Мартенс»[303].

Хотя сам Мартенс не располагал достаточными средствами, он все же отправил коллеге в Австралию чек на 100 фунтов, это был максимум того, что он мог себе позволить. Увы, чек до адресата не дошел.

В ожидании депортации из США Мартенс обещал: «Если у меня перед отъездом останется хотя бы немного свободных средств, я с удовольствием вышлю вам сколько можно»[304]. Судя по всему, таковых не осталось.

Какое-то время Симонов надеялся выцарапать у австралийцев чек на 1200 фунтов, предположительно отправленный ему в начале 1918 года. Но для этого нужно было располагать хотя бы каким-то подтверждением из Москвы о том, что этот чек действительно отправлялся и был предназначен советскому представителю. Симонов просил об этом Чичерина (письмо от 3 ноября 1920 года): «Если действительно такие деньги посылались, то я хотел бы иметь какие-то данные об их посылке. Тогда я бы впрямую смог бы что-либо сделать более положительное»[305]. Москва отмолчалась.

Между тем, нетерпеливые заимодавцы напоминали о долгах. 15 декабря 1920 года пришло письмо от главы обувной фирмы, который несколько лет назад ссудил Симонова 75 фунтами. Жалуясь на «ужасные условия» в обувном бизнесе, предприниматель настоятельно просил вернуть долг до конца года с учетом 7 % годовых[306]. Симонов ответил в тот же день, сознавшись, что денег у него нет. Напомнил обувщику, что брал деньги с оговоркой, что вернет их после официального признания его консулом[307], а этого не произошло.

Кое-какие доходы приносило распространение бюллетеня «Советская Россия», но подписчики платили крайне нерегулярно. 9 мая 1921 года Симонов в письме Дону Камерону, секретарю Социалистической партии Виктории, был вынужден напомнить о необходимости внести плату за текущий год. 12 мая Камерон прислал чек на 24 фунта четыре шиллинга[308]. Такие поступления были редкостью.

Доведенный до крайности, 6 мая 1921 года Симонов написал Чичерину: «Мне неприятно повторять тот же самый вопрос, вопрос финансовый, но я вынужден…». Подчеркивая, что он «в состоянии гораздо больше работать», если ему не придется каждый день думать о хлебе насущном, Симонов указывал на то жалкое, плачевное состояние, в котором оказался советский представитель в Австралии, подошедший к самой грани нищеты. Строки письма выдают отчаянье человека, который перестал стесняться, описывая свое незавидное положение. «Весь оборвался, а заменить ничего я не в состоянии. Износился так, что практически скоро будет не в чем выходить на работу… Я тянусь так без средств уже почти три с половиной года… Тянусь изо дня в день, ожидая, что что-то вот-вот получится»[309].

Отмечалось, что помещение, в котором находится консульство, совершенно не приспособлено для этого. «Можете представить, что у меня за контора за 13 шиллингов, 6 пенсов в неделю в Австралии». Она расположена далеко от торгового центра города и «крупных торговцев» и маклеров, «у которых имеются сведения о состоянии рынка», туда «не затянуть». Симонов жаловался на то, что у него нет «даже порядочной пишущей машинки, уже не говоря о машинистке», и ему самому приходиться разбирать корреспонденцию, которой «уйма». Он задолжал 500 фунтов, больше одалживать не может и не знает, на что жить[310].

Он просил Чичерина внести ясность в его положение и «что-нибудь сделать немедленно… Или снабдить меня финансами, или указать, как поступить». «Если находите, что, быть может, здесь больше нет особой надобности содержать консульство, то прошу сообщить, дабы я знал, что ответственность с меня снята»[311].

15 июня 1921 года Симонов пишет очередное и на этот раз последнее письмо наркому иностранных дел. Оно было еще более эмоциональным и острым, нежели предыдущие. Пренебрегая условностями дипломатического стиля, Симонов написал без обиняков: «В эти три с половиной года я находился в гораздо худшем положении, чем самый последний рабочий в Австралии… Делается досадно и больно, и совершенно опускаются руки… Сознаю, что я теряю свою трудоспособность… Часто встаю утром и не знаю, буду ли иметь возможность иметь завтрак… Жду каждый момент, что вот-вот буду выброшен из моей квартиры или моя контора будет закрыта, потому что мне нечем будет платить за аренду»[312].

Конец главы

Было невероятно обидно. Ведь во второй половине 1920 – начале 1921 года многое стало налаживаться, во всяком случае, появились признаки этого. Установились контакты в консульском корпусе, в деловых кругах. Его принимали министры, относились к нему уже не как к возмутителю спокойствия, а как к человеку более или менее солидному. Перестали донимать по пустякам, перехватывать корреспонденцию, гарантировали неприкосновенность денежных переводов. Премьер-министр Хьюз, отвечая на запрос члена парламента от Лейбористской партии, подтвердил, что «финансовые поступления на имя Симонова из Советской России не будут изыматься»[313]. Жаль, что самих поступлений не было и, судя по всему, они не предвиделись.

«С начала 1921 года, – характеризовал Симонов изменившуюся обстановку, – по-видимому, даже буржуазия перестает придавать значение газетной травле против меня, и многие из деловых людей разыскали мое консульство и обращались со всевозможными деловыми предложениями, о чем я сообщал регулярно… С правительством также были установлены регулярные сношения, хотя вся корреспонденция адресовалась мне лично, а не как консулу официально»[314].

Если бы не позиция Москвы, которая не давала денег, толком не желала общаться, ни единым словом не похвалила за усилия по созданию КПА, не поддержала, не приободрила, разве стал бы он готовиться к отъезду? Но теперь все чаще приходили в голову мысли о неизбежности такого исхода.

Прежде он не раз собирался покинуть Австралию, и это не было проявлением малодушия, бегством или предательством. Сначала в 1917-м, вместе с Ф. А. Сергеевым. Но пришлось остаться, чтобы организовывать репатриацию других товарищей и обеспечивать работу СРР. Потом отъезду препятствовали местные власти, потом опасного смутьяна бросили за решетку. После тюрьмы показалось, что все пойдет на лад, но иллюзии быстро развеялись. Рушились надежды, он был загнан в угол и держался из последних сил.

Симонов неоднократно выяснял у коллег-консулов возможность предоставления ему визы для переезда в Россию. У норвежца, шведа, японца, итальянца… Как и в вопросе с репатриацией обычных эмигрантов все упиралось в разрешение австралийского правительства. «Сочувствую… но не располагаю возможностями что-либо сделать», – отвечал норвежец 25 марта 1919 года[315].

Только с улучшением международной ситуации у консула появился шанс отбыть из Австралии. Наряду с хлопотами в связи с организацией массового отъезда соотечественников он резервирует для себя каюту на пароходах «Ллойд Сабано» и «Орвиетто». Денег у него, как всегда, не водится, и он просит Гроссарди помочь купить билет со скидкой или получить его бесплатно. Пишет, что «вероятно, судоходной компании было бы выгодно предоставить место на своем корабле отъезжающему советскому консулу»[316]. Гроссарди был рад помочь, учитывая стремление Симонова способствовать развитию торговых отношений между Россией и Австралией через Италию[317].

Ему предоставили каюту первого класса[318]. Речь шла об «Орвиетто», именно этот корабль упоминался в письме Симонова министру внутренних дел от 24 декабря 1920 года. Он просил, чтобы ему разрешили отплыть 29 декабря, в канун нового, 1921 года и подчеркивал, что это было бы «к выгоде всех заинтересованных сторон»[319]. Каких именно? Наверное, имелись в виду и австралийские власти, которые избавились бы от человека, досаждавшего им вот уже несколько лет, и советские, равнодушные к непризнанному консулу. Да и сам Симонов сбросил бы с себя тяжелый груз ответственности за судьбы соотечественников, за будущее советско-австралийских отношений.

Министр не возражал, но возникло другое препятствие. «Орвиетто» шел с заходом в Порт-Саид, где предстояла пересадка на другое судно. Значит, Симонову пришлось бы на какое-то время выйти на египетский берег. В этой связи он попросил министерство внутренних дел договориться с египтянами о соответствующем разрешении, но получил отказ. Его поставили в известность, что в Порт-Саиде есть русский консул, и все организационные вопросы пусть он берет на себя. Проблема заключалась в том, что этот консул представлял прежнюю русскую дипломатическую службу, и заниматься советским дипломатом вряд ли бы захотел[320]. Симонов объяснил это министерству внутренних дел. Отъезд был отложен.

Возможно, в глубине души он был даже доволен, что все так складывалось. Ведь он понятия не имел, как его примут в Москве. Отнесутся как к дипломату, отработавшему свой «срок» или как к самозванцу, которого и на порог НКИД не пустят? Возможно, с возвращением стоило подождать до того момента, когда на то последует «отмашка» центра. В ноябрьском (1920 года) письме Чичерину Симонов написал об этом просто и ясно: «Мое личное желание вернуться в Россию как можно скорее. Я даже думал выехать в этом месяце в Италию, но я не уверен в том, как это было бы принято Вами там. Я, конечно, предпочту быть всегда там, где больше всего необходим. Поэтому я бы предпочел уехать отсюда только с Вашего полного согласия»[321].

Несмотря на все удары судьбы, у Симонова сохранялась надежда на то, что НКИД все же даст добро на продолжение его деятельности в Австралии. Эта надежда была связана с готовившимся подписанием торгового соглашения между Великобританией и Советской Россией (состоялось 16 марта 1921 года в Лондоне), что должно было сказаться на поведении доминиона. В результате соглашения, допускал Симонов в письме министру внутренних дел, «возможно, мне придется остаться здесь» (“which may necessitate my remaining here”)[322].

Конечно, был еще один вариант, которым в последующие годы соблазнился не один отечественный дипломат – остаться в стране пребывания как частное лицо. На подобный шаг решались не только перебежчики, но также те, кто руководствовался материальными, бытовыми соображениями. Находили за рубежом высокооплачиваемую работу и разрывали связи с родным внешнеполитическим ведомством. Для Симонова подобное было исключено.

Как ему тогда смотреть в глаза товарищам рабочим, коммунистам, всем, кто шел за ним, как за представителем РСФСР? В их глазах он будет выставлен на посмешище, что для него хуже всякого наказания[323] А отношение предпринимательских кругов? Выходит он байками кормил бизнесменов о возможности взаимовыгодной торговли с Москвой? И чем ему заниматься в Австралии? Простого эмигранта возьмут на работу, а для экс-консула в такой ситуации вакансии едва ли найдутся. «Ни один предприниматель не допустит меня в свою контору»[324].

Смысл некоторых пассажей писем Симонова Чичерину прочитывается предельно ясно: не закрывайте консульство, а если уж закроете, то не оставляйте меня в Австралии. «Личные трудности меня не пугают, я к ним привык с самого раннего детства, хотя и в этом отношении я бы был теперь поставлен в крайне безвыходное положение, т. к. здесь теперь десятки тысяч безработных, и работодатели только бы засмеялись, если бы я обратился к ним за работой. Австралия слишком маленькая страна (по населению) для того, чтобы затеряться и быть неузнанным в ней. А меня слишком хорошо знают. Мое желание, конечно, вернуться как можно скорее в Россию. Я здесь задержался не по своей воле»[325].

Предположительно окончательное решение об отъезде принимается в конце августа – начале сентября 1921 года. Оно было санкционировано Москвой. В какой-то момент в руководстве НКИД перестали игнорировать своего представителя в Австралии. Помимо многочисленных доносов, о нем приходила и вполне нейтральная информация, даже из тех точек, которые, казалось, не должны были иметь ничего общего ни с Симоновым, ни с пятым континентом.

23 августа 1921 года М. М. Литвинов получил телеграмму из Тифлиса, от советского консула в Грузии Б. В. Леграна: «Сообщению делегатов русского населения Австралии городе Сиднее находится около трех лет росгражданин Петр Симонов именующий себя советским представителем. Известно ли это Наркоминделу?»[326].

Каким макаром «делегатов российского населения Австралии» занесло в Тифлис? Или никто туда с пятого континента не приезжал, а с Леграном связался из-за рубежа некто, знавший Симонов? Допустим, передал его просьбу напомнить о себе руководству наркомата.

Документом об отзыве непризнанного консула мы не располагаем, но сохранились официальные распоряжения Москвы по организации переезда Симонова. Они направлялись главам советских миссий: Воровскому в Рим, Керженцеву в Стокгольм и Ганецкому в Ригу.

С выездом помог Гроссарди. «Итальянский консул относился ко мне в высшей степени любезно, и только с его помощью я мог выехать из Австралии, так как только он дал мне разрешение (визу) на въезд в Италию, тогда как ни одна другая страна не разрешала мне высадиться на своей территории»[327].

В сентябре Симонов навсегда оставляет пятый континент. На прощание, в порту, ему устроили обыск, длившийся в течение часа и пяти минут и осуществлявшийся шестью военными агентами[328]. Очевидно, власти хотели получить доказательства финансирования через него коммунистического движения в стране. Им и в голову не могло прийти, что представитель РСФСР за все время пребывания в стране не получил из Москвы ни пенни – ни на поддержку КПА, ни на другие нужды.

Симонов благополучно добирается до Италии, где ему оказывает гостеприимство Воровский. Какое-то время гостит в Риме. Полпред запрашивает Москву и получает согласие Литвинова на проезд Симонова. «Симонов известен. Просим пропустить в Россию»[329]. 21 октября Воровский телеграфирует в НКИД: «Наш бывший австралийский консул Симонов выехал Россию»[330].

Воровский выписал ему дипломатический паспорт, что сразу поставило Симонова в привилегированное положение. С запозданием на три года он почувствовал все преимущества дипломатического статуса. «Я был очень удивлен своим положением при проезде через Италию и центральную Европу, где вместо гонимого я оказался в положении привилегированного под защитой дипломатического паспорта»[331]. Симонов вспоминал: «Особенно поразила любезность и готовность германцев идти навстречу всем русским вообще и мне в частности, что также для меня было неожиданным контрастом по сравнению с отношением к русским со стороны так называемых „союзников“»[332].

Был проинструктирован торгпред в Латвии Ганецкий. Ему Литвинов телеграфировал 3 ноября: «Прошу пропустить в Россию, когда явится к вам бывший советский консул в Австралии Петр Симонов. Если не может оплатить проезд, пропустите бесплатно»[333].

Дальнейшая биография Петра Фомича известна по отрывочным сведениям. Утверждения, будто советские и партийные власти дали ему важную работу в Коминтерне, поручив заниматься рабочим и коммунистическим движением в британских колониях, не соответствовали действительности[334]. Его знания и опыт не пригодились, хотя, казалось, должны были пригодиться. За три с половиной года, проведенных в далекой стране, за счет лишь собственного энтузиазма он сумел открыть и сохранить советское представительство, а заодно внести существенный вклад в становление компартии Австралии. Голодал, сидел в тюрьме, подвергался преследованиям… Разве этого мало, чтобы человека наградить как героя, ну, хотя бы как-то поощрить, назначить на достойную должность?

Москва, как уже отмечалось, не выказывала интереса к развитию отношений с Австралией. Троцкий издал свой приказ о назначении Симонова в начале 1918 года, когда он, как и многие другие большевистские лидеры верили в то, что революция охватит весь мир, включая пятый континент. Чичерин был настроен более прагматично, ему нужно было решать вопросы, связанные с выживанием государства. Это требовало внимания, прежде всего, к отношениям с непосредственным международным окружением. От Австралии мало что зависело и тратить средства на содержание там консульского или любого иного официального офиса представлялось малооправданным.

Приехав в Россию, Симонов тщетно пытался пробудить у начальства интерес к Австралии, и если консульство сохранить не удастся, то хотя бы открыть там торговую миссию. Хотя «сейчас, с учетом нынешнего положения… торговли никакой быть не может», но в будущем «можно будет отправлять туда из России много леса». Кроме того, эту торговую миссию можно будет использовать и для «политической работы»[335]. Мнение бывшего консула услышано не было.

Другой и, наверное, не менее важной причиной прохладного отношения к Симонову, был накопившийся на него компромат. Чиновники рассуждали просто. Даже если обвинения беспочвенны, сам факт, что на человека поступали доносы, внушал подозрения. Значит, дал повод…

Симонов подчеркивал, что готов к любой работе. Еще из Сиднея он написал Чичерину. «Работы я не боюсь, знание у меня кое-какое есть, также довольно продолжительный опыт в торговых делах (одно время был бухгалтером банка), и потому я думаю, что в Советской России я мог бы быть полезным. Возможно, что и мое знание английского языка оказалось бы небесполезным»[336]. В отчете НКИД он указал примерно то же самое: «Я был спрошен, что бы предпочел делать. Не зная, что мне будет предложено, я затрудняюсь сказать, что именно я бы предпочел. Я знал коммерческое и банковское счетоводство (практически, так как был бухгалтером коммерческих предприятий, банка и управляющим издательского товарищества в России) и канцелярскую работу вообще. Работал как журналист, редактировал русскую газету и мой официальный журнал по-английски, знаю английский язык хорошо. Работы никакой не боюсь, работать могу и хочу и предоставляю себя в полное распоряжение Комиссариата»[337].

Вопрос о трудоустройстве Симонова рассматривался в НКИД, а также в Исполкоме Коминтерна. В направленной наркомат записке сотрудника Восточного отдела ИККИ Н. М. Гольдберга от 30 сентября 1921 года предлагалось, «по крайней мере, на ближайшее время» поручить Симонову реферирование для «Бюллетеня НКИД» и «Вестника англо-австралийско-американской прессы» материалов зарубежной прессы, относившихся к «колониям и колониальной жизни Великобритании». Гольдберг также рассчитывал, что новый сотрудник займется «подысканием компетентных людей для проектируемой нами газеты „Международная жизнь“»[338].

Для Симонова это было не худшее решение с учетом всех «привходящих обстоятельств», и он приступил к работе. «Международная жизнь» становится не газетой, а журналом. В 1922 году в нем публикуются статьи Симонова: «Три с половиной года дипломатического представительства» и «Власть или запретительные пошлины», посвященная экономической и политической ситуации в США и политике Республиканской партии. Симонов подготовил для НКИД информационные материалы об экономике Австралии и японо-австралийских торгово-экономических отношениях.

Тогда же Петр Фомич вступил в РКП (б), что, бесспорно, укрепило его положение. Ему зачислили партийный стаж с 1920 года, то есть, приняли во внимание членство в КПА.

Однако партийность не помогла ему удержаться на службе. 15 ноября 1922 года Симонова уволили из журнала «ввиду реорганизации» и «по сокращению штатов». Несмотря на это, он не оставлял попыток удержаться в НКИД. По всей видимости, ему оказывал протекцию А. Э. Калнин. Этот бывший политэмигрант в 1917 году отбыл в Россию, участвовал в Гражданское войны на Дальнем Востоке, а к тому времени, когда в Москве появился опальный консул, сделался членом Исполнительного бюро Профинтерна («Красного интернационала профсоюзов»). В личном деле Симонова в графе «кто может рекомендовать» появляется запись: «член Исполбюро Профинтерна Калнин»[339].

На заседании Коллегии НКИД 24 ноября 1924 года рассматривалась кандидатура Симонова для направления в советское полпредство в Албанию в качестве первого секретаря. Дипломатические отношения между Советским Союзом и Албанией были установлены всего несколько месяцев назад, и в Тирану в качестве полномочного представителя собирался А. А. Краковецкий.

Коллегия кандидатуру Симонова одобрила, но постановила подождать с оформлением отъезда «до получения первого доклада из Албании». Ничего из этого не вышло. Великобритания предъявила Албании ультиматум, потребовав отказа от дипломатических отношений с СССР. Краковецкий приехал в Тирану 16 декабря, но пробыл там всего два дня. Сорвалось и назначение Симонова.

Он начал искать другие варианты и для начала перешел в Профинтерн, под крыло Калнина. Там занимал должности заместителя управляющего делами и заведующего издательским отделом. Кроме того, редактировал печатный орган этой организации – «Красный Профинтерн».

Спустя два года – карьерный рывок. Симонов получает работу в экспортном отделе государственной компании «Нефтесиндикат» и в 1926 году в качестве уполномоченного представителя этой компании командируется в Париж.

О дальнейшей его судьбе практически ничего не известно. Предположение о том, что он погиб в период Большого террора (как многие его товарищей по русской революционной эмиграции в Австралии)[340], безосновательно. Умер он в 1934 году, и хотя причины смерти неизвестны, по всей видимости, она наступила без вмешательства «карающего меча революции». В июне 1934 года Октябрьский райком ВКП (б) г. Москвы передал партийный билет П. Ф. Симонова на хранение в Центральный комитет партии[341].

Трудно сказать, насколько удачным считал он завершающий этап своей биографии. Не исключено, что сделался благополучным совслужащим, комфортно проживавшим и работавшим за границей. Но что это значило по сравнению с теми бурными годами, которые он провел в Австралии, когда почувствовал, что его жизнь обрела настоящий смысл.

Наверняка найдутся те, кто недоуменно хмыкнет или пожмет плечами, услышав имя Симонова. Он был большевиком и хорошо известно, какие беды России и всему миру принесла большевистская власть. Но Симонов не знал, во что выльются идеи большевизма, как и многие люди его поколения, он был одержим революционным романтизмом и искренне верил в социальную справедливость и счастье для всех. С высоты сегодняшнего дня таких людей легко обвинять в идеализме и легковерии. Но они подкупали своим мужеством, готовностью жертвовать личным благополучием ради достижения высшей цели. Симонов пытался совместить несовместимое: вести дипломатическую деятельность и поднимать массы на борьбу за лучшее будущее. Таким он и остался в истории – дипломатом и бунтарем, первым советским консулом в Австралии.

П. Ф. Симонов

А. М. Зузенко

Перси Брукфилд

Газетное сообщение об убийстве Перси Брукфилда

Надгробный памятник Перси Брукфилду со словами из гимна британских рабочих «Красное знамя»

Тюрьма в австралийском городе Мэйтленде, где содержался П. Ф. Симонов

Е. А. Петрова

В. М. Петров

Советское посольство в Канберре, 1950-е годы

Резиденция советского посла в Канберре, 1950-е годы. Перед зданием супруга посла Г. М. Генералова (фото из семейного архива Генераловых)

Дом Петровых в Канберре

Н. И. Генералов, чрезвычайный и полномочный посол СССР (фото из семейного архива Генераловых)

Вручение верительных грамот послом СССР Н. И. Генераловым генерал-губернатору Австралии У. Слиму. 14 октября 1953 г., Канберра (фото из семейного архива Генераловых)

После вручения верительных грамот. Н. И. Генералов пожимает руку премьер-министру Австралии Р. Г. Мензису. 14 октября 1953 г., Канберра (фото из семейного архива Генераловых)

Михаил Бялогурский – врач-хирург, скрипач и секретный агент АСИО

Без туфельки – 19 апреля 1954 года в сиднейском аэропорту «Маскот». Советские дипкурьеры сопровождают Е. А. Петрову

19 апреля 1954 года в сиднейском аэропорту «Маскот». Сотрудникам посольства и экипажу авиарейса BOAC удается посадить Е. А. Петрову в самолет

Супруги Петровы после заседания Королевской комиссии

Дело полковника Петрова

В противоположность Петру Симонову, которого на долгие годы забыли современники и потомки, Владимир Петров широко известен. Лишнее доказательство тому, что громкий скандал – верный способ сохранить свое имя в анналах истории.

Как это ни кощунственно звучит, Петров – прямой наследник Симонова. Оба работали в Австралии ради интересов Русской революции и того режима, который она произвела на свет. Разница заключалась в том, что один искренне верил в правильность того, что делал, а другой просто выполнял свои обязанности. Один не сдавался перед трудностями и до конца шел своим путем, хотя государство, которому он верно служил, его не замечало. Другой был частью государственной машины и когда почувствовал, что она дает сбои и это угрожает его личной безопасности, круто изменил свой маршрут.

Полковник Петров, резидент советской внешней разведки в Австралии, совершил то, что представлялось немыслимым для Симонова – навсегда остался в этой стране. В апреле 1954 года он попросил политического убежища в Австралии. Заодно передал местным спецслужбам целый ворох секретных документов и рассказал о «советской шпионской сети» в этой стране. За резидентом последовала его жена.

Случившееся всколыхнуло Австралию и привело к разрыву отношений с СССР. Обе стороны отозвали персонал своих посольств, замерли политические, торгово-экономические и любые другие контакты. «Дело Петрова» способствовало формированию атмосферы подозрительности и неприязни к Советскому Союзу и России, которая во многом сохраняется по сей день. Международная пресса смаковала подробности бегства супругов, шуму было немало. Шпионские интриги неизменно вызывают повышенный интерес общества.

Сразу оговоримся – отправляясь на пятый континент, Петров не помышлял прославиться подобным образом. Оперативный работник, двадцать лет отслуживший в органах государственной безопасности, рассматривал эту командировку как очередную ступеньку в своей успешной карьере.

Он представлял собой типичное порождение советской системы. Принадлежал к Коммунистической партии, но «высокие цели» его не волновали, иллюзий по поводу «светлого будущего» не испытывал. Был отлично осведомлен относительно истинного характера советского режима, но долгое время хранил ему верность. Режим предъявлял свои требования, и чтобы выжить и обеспечить свое благополучие, приходилось им соответствовать. Петров не возражал. Высокий социальный статус, материальные привилегии, сознание собственной востребованности того стоили.

Что заставило «сжечь мосты»? Деньги, которые ему посулили? Возможность, прожить остаток жизни в комфортных условиях? Опираясь на архивные документы и свидетельства очевидцев, постараемся рассказать о том, что произошло на самом деле. И читатель сам сделает выводы.

Новые обстоятельства

Прошло несколько лет после отзыва из Австралии Симонова и советское руководство изменило свое отношение к этой стране. Было решено, что она представляет интерес, во всяком случае, торгово-экономический. Советская промышленность нуждалась в высококачественной шерсти мериносовых овец, которую австралийцы в больших объемах поставляли на мировые рынки.

СССР приступил к закупкам этого продукта, и в НКИД стали задумываться о том, чтобы открыть на пятом континенте свое представительство. Это было именно то, что в свое время предлагал Симонов, что тогда можно было реализовать без особого труда. Собственно, такое представительство при нем существовало де-факто, пока в 1921 году Советская Россия не прервала контакты с Австралийским Содружеством.

Легче разрушать, чем восстанавливать. И когда в 1930 году СССР принялся зондировать возможность восстановления двустороннего взаимодействия, австралийцы не бросились в объятия Москвы и отнеслись к прозвучавшей идее настороженно.

Они отдавали себе отчет в том, что торгово-экономическое сотрудничество с зарубежными странами Советский Союз сопровождает поддержкой коммунистического движения с использованием ресурсов Коминтерна, спецслужб и дипломатических представительств. Это воспринималось как вмешательство во внутренние дела суверенных государств с целью подрыва их стабильности и инициирования революционных потрясений. Подобное отношение проиллюстрировал разрыв англо-советских дипломатических отношений в 1927 году. Хотя в 1929 году полпред СССР вернулся в Лондон (им стал Г. Я. Сокольников), англичане «товарищей» доверием не баловали, и австралийский доминион, строивший свою внешнюю политику в фарватере метрополии, следовал их примеру.

В начале 1930 года М. М. Литвинов, к тому времени возглавивший НКИД, поинтересовался у Г. Я. Сокольникова его мнением относительно возможности открытия торгового представительства в Австралии. Сокольников запросил народного комиссара торговли А. И. Микояна, и тот написал Литвинову, высказавшись по данному вопросу достаточно позитивно: «Я не считаю нужным особо настаивать на этом, но если есть согласие австралийцев и нет возражений со стороны английского правительства, то нам нужно было бы ввиду наших больших шерстяных операций в Австралии, иметь там маленькое торговое агентство со штатом максимум 2–3 человека»[342].

Австралийцы в принципе не противились, о чем было сказано в заявлении премьер-министра страны Дж. Скаллина. Однако в Канберре, с 1927 года ставшей федеральной столицей, опасались, что сближение двух государств будет использовано большевиками для коммунистической пропаганды. Свежа была память о «бунтах красного флага» в 1919 году. Поэтому Канберра предложила начать с обязательства Москвы не использовать свое официальное присутствие на пятом континенте для пропаганды. Такое соглашение имелось в виду закрепить обменом нот. После этого предлагалось установить консульские отношения и только затем приступить к торгово-экономическому сотрудничеству.

Глава НКИД австралийское предложение воспринял без всякого энтузиазма. Он поделился своими соображениями с Сокольниковым в письме от 17 февраля 1930 года:

«У нас сильные колебания относительно целесообразности назначения консула в Австралии. Чисто консульская работа там нас мало интересует, наделение же консула торгпредовскими функциями также не совсем удобно, а между тем, в случае социальных конфликтов, наш консул неизбежно будет мишенью для нападок. К тому же трудно найти подходящего человека со знанием английского языка. Думаю поэтому, что с назначением консула спешить не будем. Что касается обмена нотами о пропаганде, то можно таковой обещать по фактическом приезде в Австралию нашего консула»[343].

Аргументы о том, что трудно найти для должности «подходящего человека со знанием английского языка», и что он станет «мишенью» во время социальных конфликтов, вызывают недоумение. Вот через семь-восемь лет, когда репрессии уничтожили большую часть элиты НКИД, сотрудников, сносно владевших иностранными языками, почти не осталось (эту тему мы еще затронем). А в 1930 году подыскать квалифицированного специалиста было проще. Можно было, в конце концов, вернуть на дипломатическую службу того же Симонова.

Что касается опасений, что консул может пострадать из-за социальных конфликтов, то они могли иметь место лишь в случае, если консул в эти конфликты вмешивался в нарушение общепринятых дипломатических норм. Собственно, советские консулы частенько так и поступали и никого в Москве это не смущало и не служило поводом воздерживаться от открытия загранточки.

Пожалуй, ключевая фраза в письме Литвинова – о том, что «чисто консульская работа там нас мало интересует». Вот это правда. Советских граждан в Австралии практически не было, сочувствовавшие СССР представители прежней революционной и трудовой эмиграции пятый континент в массе своей покинули, а радовать консульской защитой «недобитых беляков», бежавших туда от ужасов Гражданской войны и красного террора, НКИД не собирался.

Если наркомат не планировал направлять в Австралию консула, то об обмене нотами «о пропаганде» речь уже идти не могла. Замечание наркома, что, мол, можно «таковой обещать по приезде консула», возможно, заставило полпреда усмехнуться и пожать плечами. Приезда-то не ожидалось. И дальнейшая переписка между Литвиновым и Сокольниковым ни к какому конструктивному решению не привела[344]. Очевидно, был сделан вывод, что требования австралийцев непомерны.

Двусторонние отношения вновь замерли. Лишь в годы Второй мировой войны, когда оба государства вступили в антигитлеровскую коалицию, они договорились о взаимном признании и обменялись посланниками. Это произошло в 1942 году. Первым главой советской дипломатической миссии в 1943–1944 годах был назначен А. П. Власов. Его сменил Н. М. Лифанов, во время командировки которого двусторонние отношения повысились до уровня послов (1948). Уже в должности Чрезвычайного и Полномочного посла СССР он покинул Австралию в сентябре 1953 года. В октябре того же года ему на смену прибыл Н. И. Генералов.

Развивались политическое и культурное взаимодействие Советского Союза и Австралии, торговля. К 1953 году стоимость советских закупок австралийских товаров составила 202,8 млн. руб. На 187, 5 млн. руб. закупалась шерсть (13 тыс. тонн). Кроме того, СССР приобретал австралийские масло, баранину, эвкалиптовые семена. Объемы продаж советских товаров были намного скромнее – их стоимость составила 15,3 млн. руб.[345].

Будь Симонов жив, он бы, наверное, порадовался осуществлению своих замыслов. Но даже если бы он не умер в 1934 году, то вряд ли дотянул бы до установления советско-австралийских дипломатических отношений. Репрессии скосили практически всех «русских австралийцев» – как друзей, так и врагов первого консула, не пощадили бы и его самого.

Представим на минуту, что в середине 1930-х годов Петр Симонов вернулся на дипломатическую работу. Сколько бы он продержался? Два, три, четыре года? Личный состав НКИД буквально вырубали. Гибли ни в чем неповинные работники, становившиеся жертвами доносов и спускавшихся сверху планов по ликвидации «врагов народа». Расстреливали полпредов и консулов, машинисток и водителей, секретарей и заместителей наркома. По свидетельствам ветеранов, ветер гулял по пустым коридорам и кабинетам Комиссариата[346]. В Книге памяти работников советской дипломатической службы – жертв репрессий, опубликованной на сайте Историко-документального департамента МИД России, перечислены 212 сотрудников наркомата, погибших в период Большого террора, и это еще не полный список. В меньших масштабах «чистки» продолжались вплоть до смерти «отца народов».

Режим нуждался не в идеалистах и романтиках, а в чиновниках, которых отучали думать, побуждали всегда и во всем неукоснительно следовать указаниям начальства. Это не значит, что на дипломатической службе не осталось умных, способных работников. В 1930-е, 1940-е, 1950-е годы, да и в последующие десятилетия появлялись талантливые дипломаты, знатоки своего дела, умелые переговорщики. Но им приходилось приноравливаться к системе, делавшей ставку на трудолюбивую серую массу. Если переиначить формулу Ортеги-и-Гассета, то можно говорить о культивировавшемся советской властью типе «массовидного дипломата». Homo diplomaticus sovetikus чурался инициативы, поскольку инициатива наказуема, зато послушание было у него в крови.

Поведение «массовидного дипломата» определялось практицизмом и цинизмом. Романтической увлеченности, присущей людям поколения Симонова, у подобных индивидов не было и в помине. Еще они постоянно боялись – не угодить руководству, стать жертвой доносов сослуживцев, подставиться в ходе контактов с зарубежными коллегами и деятелями страны пребывания, в результате стать «невыездными» или понести еще более суровое наказание. Все это накладывало отпечаток на личность и сказывалось на профессиональных качествах.

Царившая в СССР шпиономания и политическое credo советских правителей «кругом одни враги» деформировали дипломатическую службу, предполагавшую регулярное общение с представителями разных стран. Это становилось непростой задачей для загранработников, которые как и все советские граждане усвоили, что любые контакты с иностранцами «чреваты» и спокойнее всего живется в изоляции от внешнего мира.

Конечно, совсем не общаться было невозможно, но предельно жесткая регламентация контактов оказалась делом реальным. Чтобы исключить несанкционированные встречи (общение семьями, встречи «по интересам» и т. д.), советских дипломатов селили за «мини железным занавесом» – на охраняемой территории компаунда, в квартирах, не приспособленных для приема гостей. Разрешения на контакты за стенами посольств, генконсульств, постоянных представительств или торгпредств получали только «проверенные» работники, занимавшие старшие должности, начиная со второго или первого секретаря. Само собой разумеется, что все встречи должны были оправдываться практической целесообразностью. Прочие дипломаты могли беседовать с иностранцами на официальных приемах, но такие беседы носили краткий, поверхностный характер и требовали продолжения, которое не наступало. Поэтому выходы на приемы (куда, кстати, приглашался далеко не весь дипсостав загранучреждения) не могли заменить неформального общения, позволявшего устанавливать устойчивые связи.

Значительному числу сотрудников загранучреждений приходилось ограничиваться изучением прессы, служившей, таким образом, основным источником для подготовки оперативных сообщений и информационно-справочных материалов. Это не могло не сказываться на объективности политического анализа, оценках состояния двусторонних отношений, прогнозировании их развития, характере практических рекомендаций и предложений, направлявшихся в Москву.

Сказанное в значительной степени относилось и к тем представителям загранслужбы, которые числились по мидовской части, но в действительности проходили по иному ведомству. Эти «бойцы внешнеполитического фронта» (излюбленный термин советских и партийных аппаратчиков) направлялись за рубеж для работы под дипломатическим прикрытием. Проще говоря, являлись сотрудниками внешней разведки.

Обыкновенные, или «нормальные» дипломаты (то есть сотрудники НКИД, а с 1946 года – Министерства иностранных дел СССР) именовали своих собратьев «ближними соседями». С 1918-го по 1952 год советское внешнеполитическое ведомство размещалось в здании на Кузнецком мосту, рядом со структурами госбезопасности на Лубянке, которые на различных этапах своей истории меняли названия: ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, НКГБ, МГБ, Комитет информации, МВД и КГБ. Профильные отделы и управления, курировавшие внешнюю разведку, заполняли многочисленные вакансии в загранаппарате своими креатурами, о которых говорили, что они работают «под крышей». Это гарантировало дипломатический иммунитет на случай всяких осложнений.

Подобная практика свойственна деятельности всех государств, однако в советских загранучреждениях она отличалась оруэлловской спецификой. Все службы, функционировавшие за рубежом, считались равными, но некоторые оказывались «равнее». В силу той власти и влияния, которые органы госбезопасности приобрели в политической системе СССР, да и в жизни советского общества в целом, они во всем задавали тон. Мидовские каждодневно ощущали это на себе.

Теоретически предполагалось, что «ближние» занимаются не только разведывательной деятельностью и подчиняются резиденту, но одновременно выполняют указания посла, то есть, «отрабатывают крышу». В реальности такое, если и происходило, то весьма условно, по сути «ближние» работали только на себя. В период же 1930–1940-х и начала 1950-х годов они чувствовали себя в загранучреждениях почти полными хозяевами, нередко относясь к прочим сотрудникам с высокомерием и презрительным снисхождением.

В отличие от сотрудников Министерства иностранных дел, сотрудники спецслужб, как правило, проживали не в общих «курятниках» на территории компаундов, за высокими стенами и под неусыпным контролем охраны, а в городских квартирах и особняках и поддерживали контакты с широким кругом лиц, в том числе с вербовочными целями. Своей активностью и образом жизни они выделялись на фоне других дипломатов, что, между прочим, облегчало местной контрразведке их идентификацию. Да и в материальном отношении «соседские» выигрывали. Более высокая зарплата, средства на текущие расходы, машины иностранных моделей. Мидовцы вплоть до середины 1980-х годов пользовались завезенными из СССР «волгами», «москвичами», «ладами» и завидовали «соседям».

Взаимные отчуждение и неприязнь усиливались тем, что человеческие качества многих сотрудников оставляли желать лучшего. Порой не хватало благородства, великодушия, способности подняться над внутрипосольскими распрями, осознания общности интересов, которые должны отстаивать все службы.

Большинство работников внешней разведки, которые понимали это, были уничтожены в результате репрессий, так же, как их коллеги из НКИД и МИД. Лучшие из лучших попадали в расстрельные списки или в ГУЛАГ. Хотя в разведке оставались честные и хорошо подготовленные специалисты, «погоду» делали не они.

Приезжавшие в загранпредставительства себялюбивые и малокультурные представители «ближних» мгновенно ощущали привилегированность своего положения и с легкостью поддавались соблазну возвыситься над менее удачливыми членами дипломатического состава. Мидовцы побаивались «соседей». Была свежа память о Большом терроре, и в загранучреждениях не забывали, что помимо разведки служба «ближних» занимается внешней контрразведкой, то есть осуществляет надзор за «обыкновенными» дипломатами. Ссориться с ними, отстаивать свои права – себе дороже. Не только рядовые дипломатические работники, но и старшие дипломаты, включая послов, робели перед «соседями», но при этом выжидали удобный случай для того, чтобы уязвить конкурентов, подмочить их репутацию в глазах центра. Это сыграло свою роль в «деле Петрова». В противном случае, возможно, оно не зашло бы столь далеко, да и дела, может, никакого бы не было…

Этот драматический эпизод в Австралии подавался с налетом сенсационности. Обстоятельства, побудившие Петрова просить политического убежища в стране пребывания, послужили темой для ряда книг, включая вышедшее в свет в 1956 году произведение самого перебежчика и его жены. Они назвали его «Империя страха»[347], давая понять, что речь пойдет в том числе об условиях жизни в СССР, повлиявших на их решение. Авторы оправдывали свой поступок и обстановкой в советском посольстве в Канберре, преследованиями, которыми, по их убеждению, они подвергались. Замалчивалось то, что неблагоприятная обстановка в дипмиссии сформировалась не без их участия. Вместе с тем «Империя страха» содержит множество важных сведений о жизни Владимира и Евдокии Петровых и их участии в политических событиях, определявших развитие советского общества, в деятельности шифровального отдела органов госбезопасности и внешней разведки. Их воспоминания при всей своей субъективности – ценный исторический источник, документ эпохи.

Годом ранее свое прочтение истории перебежчиков представил публике Михаил Бялогурский, агент австралийских спецслужб, занимавшийся вербовкой Петрова[348]. Выход в свет его книги «История Петрова» (“Petrov Story”) супруги-перебежчики восприняли с неприязнью и обидой. Бялогурский опередил их собственное издание, «сняв пенки» и во многом удовлетворив общественный интерес к шпионскому скандалу. Это привело к тому, что в коммерческом плане «Империя страха» провалилась, хотя это произведение намного глубже и значительнее опуса Бялогурского.

«История Петрова» бесспорно интересна для исследователя, однако к содержащимся в этом произведении фактам и оценкам следует относиться осторожно. Бялогурский необоснованно преувеличивал свою роль в вербовке Петрова и связанных с этим событиях. Он писал наспех и допускал много ошибок. Например, утверждал, что в Швеции Петров руководил «сетью МВД»[349]. Во-первых, в то время МВД не курировало внешнюю разведку и шпионскими сетями не располагало. Во-вторых, в резидентуре в Стокгольме Петров занимал далеко не самую высокую должность, а руководителями были другие люди.

Сверхзадачей Бялогурского являлось не только, а, может быть, и не столько создание объективной картины его знакомства с Петровым, сколько рассказ о самом себе и сведение счетов с австралийской службой безопасности АСИО (ASIO – Australian Security and Intelligence Organization), которая с точки зрения автора недооценила его таланты и реальный вклад в вербовку советского разведчика.

Из серьезных научных исследований, помимо общих работ, посвященных внешней политике Австралии (в них «дело Петрова» обязательно упоминается)[350], следует выделить монографию Р. Манна, построенную на анализе документов австралийских спецслужб, насыщенную фактами и глубокими оценками[351].

Счет журнальным и газетным публикациям на данную тему идет на десятки. Во многом они повторяют друг друга, тиражируя одни и те же факты.

В 1987 году австралийское телевидение сняло минисериал «Дело Петрова».

В Советском Союзе шпионский скандал 1954 года старались замалчивать, что и понятно – он не красил советскую разведку и дипломатическую службу. Историки и политологи иногда упоминали его, но весьма лаконично, в строго заданных рамках[352]. Мол, имела место спланированная акция австралийских правящих кругов, которые сфабриковали провокационное «дело Петрова» и внесли свою лепту в разжигание «холодной войны»[353]. Более глубокие экскурсы в тему скользкую и невыигрышную не поощрялись. Гордиться своим перебежчиком не приходилось, а решение о приостановлении отношений трудно было отнести к конструктивным шагам внешней политики Москвы, тем более к ее достижениям.

В 1990-е годы появилась статья Г. И. Каневской «К истории советско-австралийских отношений. „Дело Петрова“ 1954 г. По материалам газеты „Единение“»[354] Пожалуй, это единственная научная работа по интересующей нас теме в отечественной историографии.

Между тем, история Владимира и Евдокии Петровых и советско-австралийская «размолвка» заставляют о многом задуматься. Те черты, которые «весомо, грубо, зримо» проявились тогда в политике и дипломатии обоих государств – взаимные нетерпимость, недоверие, бесцеремонность – не изжиты и в наш просвещенный век. Эти явления оттеняют драматические судьбы людей, чья жизнь становится разменной монетой в столкновении государственных интересов.

Политический контекст

Вскоре после окончания Второй мировой войны выяснилось, что запас прочности советско-австралийских отношений невелик. По мере того, как опускался «железный занавес» и бывшие союзники занимали позиции по разные стороны баррикады, в их внешней политике все больше доминировали конфронтационные установки.

В конце 1940-х – начале 1950-х годов Австралия занимала скромное, но все же заметное место в ряду советских международных приоритетов. Главное было, конечно, не в закупках шерсти, а в той роли, которую эта страна играла в качестве «младшего партнера» в союзнических отношениях с США и Великобританией. Трудно было не заметить повышенной активности Канберры в «холодной войне»: вступление в военные блоки АНЗЮС (1951) и СЕАТО (1954), участие в боевых действиях в Корее, размещение на территории пятого континента военно-стратегических объектов США, проведение там ядерных испытаний Великобританией. В Вашингтоне рассматривали Австралию как потенциальную базу снабжения Запада в случае «горячей» конфронтации в Азии.

В докладной записке на имя первого заместителя министра иностранных дел СССР А. А. Громыко от 24 июля 1953 года Н. И. Генералов охарактеризовал международную роль Австралии с точки зрения советской внешней политики. «После Второй мировой войны и поражения Японии Австралия начала играть все большую роль в происходящих событиях в районе Тихого океана. Стратегическое положение страны, расположенной на подходах к Индонезии и азиатскому материку, ставит Австралию в нынешних условиях, особенно в связи с англоамериканским соперничеством за господство в этом районе и стремлением США использовать ее в своих планах в разряд важных пунктов для нашей работы»[355].

В общем, несмотря на географическую удаленность и невысокий уровень двустороннего торгово-экономического взаимодействия, Австралия заслуживала внимания, и советская разведка развернула там активную деятельность. Благодаря этому Москва была осведомлена о военно-стратегическом сотрудничестве Австралии и ее союзников, о многих секретных аспектах внешней политики Запада[356].

Австралийцы со своей стороны принимали защитные меры. Их опасения подхлестнуло бегство из советского посольства в Оттаве в сентябре 1945 года начальника референтуры (шифровального отдела) И. С. Гузенко, передавшего канадцам более сотни секретных документов и выдавшего многих советских агентов, работавших в Канаде и других странах. Этот эпизод продемонстрировал Западу тот размах, с которым работала советская разведка.

В результате операции американских и британских спецслужб по взлому советских шифровальных кодов (операция «Венона») возникли подозрения, что с русскими сотрудничают представители австралийских официальных кругов, дипломаты, ученые, парламентарии.

В 1948 году на пятом континенте высадился десант британских спецслужб для выяснения деталей советской разведдеятельности и укрепления местных спецслужб. С 1941 года контррзаведывательные функции входили в круг обязанностей Службы расследований Содружества (Commonwealth Investigation Service), однако по большей части она занималась общими задачами правоохранительного характера. В условиях разгоравшейся «холодной войны» требовалось создание специального института, который противостоял бы «иностранному проникновению». В результате контрразведывательные функции были возложены на созданную в 1948 году при содействии англичан АСИО. На внешней разведке сосредоточилась Австралийская секретная служба – АСИС (ASIS – Australian Secret Intelligence Service).

Параллельно с усилением спецслужб правящие круги повели наступление против коммунистической партии, сочувствовавших ей организаций и лиц, которые рассматривались как фактические пособники подрывной деятельности СССР.

На декабрьских выборах 1949 года потерпела поражение Австралийская лейбористская партия (АЛП) и к власти пришла Либеральная партия во главе с Р. Г. Мензисом в коалиции с Аграрной партией. Австралийские «либералы» вели себя как убежденные консерваторы, и демонстрировали антисоветский и антикоммунистический настрой еще усерднее, чем американцы и англичане. Они пугали обывателя перспективой захвата коммунистами власти – не только в Тихоокеанской Азии (теория падающего домино), но и непосредственно на пятом континенте. «Комми», дескать, окопались повсюду, в профсоюзах и в Лейбористской партии. Мензис заявлял, что «в течение трех лет» начнется война с СССР[357]. Министр иностранных дел Р. Кэйси[358] призывал Запад «объединиться для борьбы с величайшей тиранией, которую мир когда-либо знал, с советским коммунизмом»[359].

Реальности «холодной войны» и официальная пропаганда сказывались на настроениях в австралийском обществе, в котором преобладало критическое отношение к коммунистической идеологии и Советскому Союзу. Этому способствовало и большое количество перемещенных лиц (displaced persons, или «ди-пи») из стран Центральной и Восточной Европы, включая СССР, которых австралийцы приняли после 1945 года. Эти новые иммигранты, многие из которых прошли гитлеровские лагеря и ГУЛАГ, в подавляющем большинстве были настроены антикоммунистически и не собирались возвращаться в родные страны, оказавшиеся за железным занавесом.

Советские дипломаты рассматривали Австралию как часть «антидемократического империалистического лагеря». В феврале 1950 года Москву покинул австралийский посол и дипломатическую миссию вплоть до разрыва отношений возглавлял временный поверенный в делах. Тот факт, что в Канберре не торопились назначить нового посла, расценивался советским руководством как нежелание развивать двусторонние отношения. «Австралийское правительство не стремится к улучшению отношений между Австралией и Советским Союзом», – подчеркивал Н. М. Лифанов в одной из докладных записок на имя А. А. Громыко[360].

Не благоприятствовала нормальному развитию советско-австралийских отношений и общая направленность международного курса СССР, отличавшегося отсутствием дипломатической гибкости и намерением любой ценой переиграть своих противников на полях сражений биполярного мира. Это обостряло возникавшие противоречия и конфликты. Имело место стремление подверстать партнеров под собственные понятия о том, «что такое хорошо, а что такое плохо». Утрачивались связи в экономике, в культурной жизни, в политике, свертывались межчеловеческие контакты.

Между тем, у каждого государства, как и у каждой личности, имеются свои историко-культурные и политические особенности, традиции, опыт международного общения, и причесать всех под одну гребенку немыслимо. Когда из этого ничего не выходило (даже на контролируемом пространстве социалистического лагеря), возникало желание наказать провинившихся, вплоть до крайних мер в виде разрыва отношений. Это влекло за собой потерю наработанных десятилетиями или даже столетиями связей в экономике, в культурной жизни, в политике, личные драмы и трагедии.

Ценность международного общения во многом заключается в возможности почерпнуть друг у друга что-то новое, полезное. Лишать себя такой возможности, по меньшей мере, неразумно. К тому же поссориться и «разбежаться по своим углам» легко, а вот возвращаться к нормальному положению вещей приходится годами. Советско-австралийские отношения после бегства Петрова были ликвидированы за десять дней, а на их восстановление ушло целых пять лет.

Разрыв отношений – последний довод королей, делающий ненужной дипломатию как таковую. Понятно, когда это происходит в условиях начавшейся войны или вооруженного конфликта. Однако вряд ли следует рассматривать разрыв отношений как эффективный метод внешней политики. Государство лишает себя возможности получать необходимую ему информацию (представители, выполнявшие эту функцию, отозваны), действенно защищать свои интересы, права своих граждан. А что взамен? Сомнительное удовлетворение оттого, что ударили кулаком по столу? Надежды на то, что страна, с которой произошел разрыв, усвоит преподнесенный ей урок, исправится и будет смиренно предлагать пойти на мировую, иллюзорны. Обычно ничего подобного не происходит и спустя какое-то время, не достигнув поставленных целей, государство, инициировавшее разрыв, вынуждено идти на попятный.

За примерами далеко ходить не надо. Советский Союз разрывал отношения с польским правительством в 1943 году, с Югославией – в 1948-м, с Израилем – в 1953-м и 1967-м и всякий раз добивался эффекта, обратного желаемому. Стремление проучить «проштрафившегося» партнера оборачивалось подрывом собственного реноме и последующим осознанием необходимости вернуться к нормальному дипломатическому общению. Столь же контрпродуктивным был выход СССР из Совета безопасности ООН в январе 1950 года, этим он нанес ущерб только собственным интересам.

Конечно, если в стране пребывания создаются условия, исключающие нормальную работу дипломатической миссии, прекращение отношений обоснованно. В 1929 году, когда китайские власти пошли на военный захват КВЖД и организовали нападения на советские миссии и граждан, такой шаг был оправдан. Едва ли у Советского Союза была возможность сохранить в начале 1950-х годов дипломатические контакты с Венесуэлой и Кубой, власти которых сами взяли курс на разрыв отношений (следуя американским рекомендациям), что и произошло в 1952 году. Советских дипломатов обстреливали, незаконно задерживали и избивали.

В 1954 году применительно к ситуации в Австралии советское правительство также объясняло свое решение отсутствием нормальных условий для работы дипломатического персонала, но в данном случае этот тезис не столь убедителен. Несмотря на большие неприятности, с которыми столкнулись официальные представители СССР в этой стране, говорить о том, что там были поставлены под угрозу безопасность и жизнь дипломатов, можно было лишь с большой натяжкой.

Но вернемся к тому времени, когда грозные признаки грядущего разлада только обозначились.

Тучи над советским посольством в Канберре сгущались с конца 1940-х годов. Правительство Мензиса всемерно поощряло «австралийский маккартизм». В 1951 году оно потерпело неудачу с запретом КПА[361], но продолжало вести свою линию. Борьба против всех левых, включая лейбористов (которые, на самом деле, не были такими уж левыми), рассматривалась как фундамент внутриполитического курса. Готовясь к всеобщим выборам в мае 1954 года, правящий кабинет решил в очередной раз разыграть антисоветскую и антикоммунистическую карту. С этой целью была санкционирована операция спецслужб, которая должна была доказать участие посольства СССР в шпионской деятельности против австралийского государства и дискредитировать «советских подручных» – коммунистов и, главное, лейбористов, основных соперников Мензиса. Выполнение этой задачи было возложено на АСИО, которая вплотную занялась отслеживанием русских, нащупывая у них «слабое звено». Потребовалось несколько лет, чтобы это звено было найдено.

Володя Пролетарский и Дуся Карцева

Владимир и Евдокия Петровы были детьми своего времени. Они называли себя «вторым поколением детей Советской революции». К первому поколению, очевидно, принадлежали те, кто революцию делал. Ко второму – кто воспользовался ее плодами. «Мы оба родились в бедности, в примитивных условиях, характерных для русской деревни. Революция предоставила нам возможности, о которых мы и мечтать не могли. На советской службе мы поднялись до положения, обеспечившего нам комфорт, благосостояние и привилегии»[362].

15 февраля 1907 года в деревне Лариха в семье крестьянина Михаила Шорохова родился мальчик, которого окрестили Афанасием. Владимиром Петровым он стал гораздо позже.

Лариха находилась в сибирской глуши, вдали от крупных дорог и железнодорожных путей. Ближайший торговый и культурный центр Ишим – в 19 верстах. В семье было пять человек – отец, мать и три брата.

Богачами Шороховы не были, но и не бедствовали. На 12 акрах земли выращивали пшеницу, рожь, овощи, в урожайные годы ели досыта. Владели тремя коровами, телятами, овцами, разводили птицу.

Владимира, единственного из всех детей, отдали в школу. Учился зимой, в остальное время приходилось работать в поле. Мальчик проучился две зимы, на этом школа закончилась. Вскоре после начала Первой мировой войны трагически погиб отец, не на полях сражений, а дома: в грозу в него ударила молния. Семья осталась без кормильца, каждая пара рук была на счету. Какая тут школа. Но чтение и письмо Афанасий успел освоить.

Четыре года Шороховым, худо ли бедно, удавалось вести хозяйство, но в 1919 году начался страшный голод. Они потеряли весь скот. Собирали кору деревьев, картофельную ботву, листья подсолнечника, все это варили, тушили и ели. Голодали несколько лет. В 1921 году жители Ларихи умирали десятками, их хоронили в наспех вырытых могилах. Тогда мать отдала Афанасия в ученики деревенскому кузнецу, который обучал парня своему ремеслу и кормил его. Афанасий был невысокого роста, но физически развитым и с тяжелой работой справлялся.

Кровавые события революции и Гражданской войны Ларихи почти не коснулись. Сюда долетали лишь отголоски жестоких боев. Правда, однажды в деревню явились вербовщики из колчаковской армии и забрали с собой старшего брата Ивана. Он дрался вместе с белыми, потом его часть окружили под Омском. Попал в плен, ему предложили вступить в Красную армию и он согласился. Снова воевал, потом демобилизовался, работал почтальоном.

Крестьянские восстания обошли Лариху стороной. Местные мужики прогнали коммунистических агитаторов, но до смертоубийства дело не дошло. Карательные отряды здесь не свирепствовали.

Пришло время делать свой жизненный выбор младшему Шорохову. Кузнец придерживался «прогрессивных» убеждений, выписывал газеты «Беднота» и «Крестьянская газета», и Афанасий внимательно их прочитывал. Но и без этого он понимал – хочешь чего-то добиться, получить образование, сделать карьеру, нужно идти в ногу с властью. В 1924 году Шорохов вступил в комсомол и стал местным активистом. Скоро его выбрали в комитет комсомола Ларихи, а в 1926 году поощрили направлением на рабфак в Пермь.

Однако в Перми ждало разочарование. Он завалил экзамены по арифметике и русскому языку. В диктанте допустил 36 ошибок. Пришлось возвращаться не солоно хлебавши вместе с двумя такими же неудачниками.

Однако вернуться оказалось не просто. 15 рублей, выданные ларихинскими комсомольцами, были истрачены, денег на железнодорожный билет не оставалось. Путешествовали зайцами на поезде – в угольном тендере, пустовавших пассажирских вагонах, на подножке почтового вагона. Зайцев арестовали охранники, потом, разобравшись, отпустили. В Свердловске помогли в городском комитете партии, накормили, дали денег. В конце концов Афанасий добрался до Ларихи.

Он не отчаялся и год упорно занимался. Это позволило ему поступить на педагогические курсы и получить диплом учителя начальной школы. Но эта профессия юного Шорохова не манила. В 1927 году последовал важный карьерный шаг. Молодого человека приняли кандидатом в члены ВКП (б). Еще год – и он полноправный член партии. Первым поручением стала культурно-просветительная работа в деревне Викулово: ликвидация безграмотности, заведование библиотекой.

Затем – более сложное задание. Афанасия направили в одну из уездных продовольственных комиссий, чтобы «брать в оборот» крестьян, уклонявшихся от уплаты грабительских налогов. Он относился к этой работе как к «суровой, но необходимой»[363]. Приходилось обирать крестьян, лишать их последнего, угрожая арестом и высылкой. На городских уполномоченных нападали, даже убивали. Стреляли и в Шорохова.

В 1929 году он учится в партийной школе в Нижнем Тагиле. У него уже репутация активного общественника, партработника со стажем. Афанасию доверяют пост комсорга на механическом заводе в Надеждинске (с 1939 года – город Серов).

В сведениях о первом этапе сознательной жизни Владимира Петрова есть неувязка. То, что рассказал он в своих воспоминаниях – гладко и складно. Однако из этого повествования выпадает эпизод, о котором упоминает З. И. Рыбкина (Воскресенская), советская разведчица, работавшая в 1943 году вместе с Петровым в резидентуре посольства СССР в Стокгольме. По ее словам, в юности Афанасий беспризорничал, попал в воровскую шайку, освоил ремесло «форточника» и угодил в колонию для несовершеннолетних.

Рыбкина терпеть не могла Петрова, презирала его (подробно об этом – впереди) и могла сгущать краски. В ее отношении к этому человеку много личного, субъективного, но с какой стати ей было выдумывать для него криминальное прошлое? Только лишь потому, что в 1920-е годы она успела поработать в колонии политруком (политическим руководителем) и повидала десятки малолетних «петровых»? Рыбкина ссылалась на факты, которые в разговоре с ней упоминал сам Петров. Нельзя исключать, что она имела доступ к его личному делу.

В какое время он мог заниматься воровским промыслом? Вероятнее всего, в самые голодные и трудные годы для его семьи, когда ему было 12–14 лет. Если попал в колонию, то пробыл там недолго, чтобы успеть «реабилитироваться» к моменту вступления в комсомол в 1924 году.

Вызывает недоверие утверждение Рыбкиной, будто в органы госбезопасности Петрова взяли прямо из колонии, «за сообразительность» (доносил на товарищей). В систему ОГПУ-НКВД его рекрутировали уже в 1930-е годы, как сознательного, хорошо зарекомендовавшего себя коммуниста, который к тому времени прошел школу общественной работы и военную службу.

Осенью 1930 года Шорохова призвали в вооруженные силы и отправили на Балтийский флот. За год до этого он изменил имя и фамилию, превратившись во Владимира Пролетарского. Броско и идеологически выдержанно. Краснофлотец Пролетарский – звучало звонко, не правда ли?

Его послали на учебу в Кронштадт, в Электро-минную школу им. А. С. Попова, где обучали работе шифровальщика. После двухлетнего курса он служил на эсминце «Володарский».

Во время одной из увольнительных на берег Владимиру приглянулась молоденькая девушка – Лидия, и он, недолго думая, женился на ней. Этот брак стал одной из причин того, что Пролетарский ушел с флота. Жизнь военного моряка – постоянные походы, а значит и разлуки. В мае 1933 года он принял предложение перейти на работу в ОГПУ.

Снова учеба – в школе шифровальщиков этого ведомства, четыре года напряженных занятий. Из 30 человек, поступивших на курс вместе с Владимиром, отсеялась половина. В 1937 году его зачислили в Спецотдел ОГПУ.

Власть привечала таких, как Пролетарский: образование скромное, без интеллектуальных претензий. К самостоятельному мышлению не приучен, значит, устоям режима угрожать не станет. По-русски пишет не шибко грамотно, иностранные языки даются трудом (английский он все-таки освоил). Зато лоялен, готов любые указания исполнять, сколь бы аморальными они ни были. А шифровальное дело освоил в совершенстве. Этого у него не отнять.

Спецотдел занимался обеспечением секретной связи с региональными управлениями госбезопасности, с пограничными частями и воинскими формированиями, с администрациями тюрем и лагерей, с нелегальной заграничной агентурой и с «легальными» резидентурами за рубежом. Последнее направление входило в круг обязанностей секции, в которую определили Владимира Пролетарского.

Операции по шифрованию и дешифрованию оперативных сообщений тогда выполнялись вручную, они были весьма трудоёмкими и Владимиру часто приходилось задерживаться на работе до полуночи, чтобы успеть обработать всю массу телеграмм. Позднее, продвинувшись по карьерной лестнице, он сам уже не занимался технической работой, а читал, корректировал и подписывал тексты, отработанные его подчиненными[364].

В сентябре 1937 года Пролетарский отбыл в свою первую загранкомандировку – в Китай, в Синьцзян, начальником шифровальной секции при штабе дислоцированной там военной группировки, в значительной степени состоявшей из частей НКВД. Путешествие было непростым. Пять дней поездом до столицы Киргизской ССР Фрунзе, потом – с армейским караваном из 40 грузовиков через перевалы Тянь-Шаня до военной базы Туругарт на китайской территории, и в завершение – самолетом до Яркенда. В этом городе-крепости находились штаб и шифровальное подразделение. В подчинении у Владимира было восемь сотрудников. Впервые ему доверили такой пост и такое важное задание.

В 1930-е годы СССР полностью контролировал экономику и политику Синьцзяна и поддерживал местные власти, ориентированные на северного соседа. Эта поддержка имела и вооруженный характер. Без советской помощи марионеточная администрация не выстояла бы в борьбе с восстаниями мусульманских народов, уйгур и дунган. Чекисты, переодетые в форму китайских солдат, расправлялись с восставшими, не щадили и собственных агентов, если возникали сомнения в их преданности.

Владимир стал свидетелем массового террора, по своей интенсивности и жестокости мало чем отличавшегося от того, который чекисты практиковали в те годы в Испании или в самом Советском Союзе. Шли повальные аресты по обвинению в шпионаже в пользу Великобритании, США или центрального китайского правительства. Достаточным основанием для задержания служило паломничество в Мекку как доказательство связи с «реакционными религиозными деятелями». По ночам арестованных вывозили в грузовиках за город, где убивали выстрелами в затылок и сбрасывали в общие могилы. Глубоко копать ленились и сильные ветры сметали верхний слой земли, которой были присыпаны разлагавшиеся тела[365]. Страшная вонь доносилась до города, и советское командование вынуждено было отправлять команды землекопов – глубже зарывать трупы.

Владимир присутствовал при ликвидации китайского генерала, который сотрудничал с НКВД, но попал под подозрение. Пришла краткая шифровка из Москвы: «Обезвредить как английского шпиона». Генерала пригласили в штаб, схватили, связали, допросили. Из воспоминаний Петрова:

«…Трем радистам поручили вырыть во дворе большую могилу. С заткнутым ртом и связанными за спиной руками агент был вынесен и положен лицом вниз около могилы. Тут заработал мотор грузовика во дворе, он оглушительно ревел. Один из сотрудников трижды выстрелил агенту в затылок. Я услышал нечто, похожее на вздох или сдавленный стон, это не так просто забыть. Его… тело свалили в могилу, облили бензином и подожгли, чтобы сделать опознание невозможным. Затем присыпали землей, утрамбовали и сверху застелили это место бамбуковыми матами»[366].

В начале 1938 года Пролетарский вернулся в Союз. Его наградили орденом Красной Звезды и поручили связь центра с региональными управления НКВД. В конце года его назначили заместителем начальника соответствующей секции Спецотдела.

Страна корчилась в судорогах Большого террора и информацию о размахе репрессий Владимир получал самую достоверную. Через него шли исходящие телеграммы с инструкциями, требовавшими от «органов» на местах выдерживать плановые показатели по арестам и расстрелам. А с мест поступали депеши, в которых руководители-регионалы рапортовали о выполнении поручений. Петров по памяти приводил примеры:

«НКВД, Фрунзе. Вам надлежит уничтожить 10 тысяч врагов народа. О результатах доложить верхом. Ежов».

Отвечали следующим образом:

«В соответствии с поручением от такого-то числа расстреляны следующие враги народа…».

Далее шел список жертв. Поначалу указывались персональные данные: год рождения, место работы и т. д., но потом от этого отказались. Слишком велик был поток арестованных и умерщвленных, времени не хватало возиться с деталями. Так что в списках оставались одни фамилии[367]. Счет уничтоженным и брошенным в ГУЛАГ шел на десятки и сотни тысяч. Никто не мог чувствовать себя в безопасности, включая сотрудников НКВД, в чьих рядах репрессии пробивали зияющие бреши. Не остался в стороне и Спецотдел. Арестовали и расстреляли несколько его начальников, включая легендарного революционера-большевика Г. Бокия.

Владимиру тоже было не по себе, хотя он не принадлежал к старой большевистской гвардии, которую ликвидировали первым делом, и никогда не состоял в рядах политической оппозиции. Выполнял сугубо техническую работу, послушно следовал указаниям начальства. Но личной безопасности это не гарантировало.

Арестовали Новикова – его старого друга, с которым они служили на Балтфлоте. Во время обыска обнаружили фотоснимок, запечатлевший обоих приятелей. У Новикова и его жены выпытывали – не участвовал ли вместе с ними Пролетарский в заговоре против Советской власти? Обошлось. Друзья показаний против него не дали.

Судьба уберегла Пролетарского и в другом случае. Способности молодого шифровальщика высоко оценил высокопоставленный чекист М. К. Войтенков, который приметил цепкого и исполнительного парня в Яркенде. Он предложил Владимиру стать его личным помощником, что сулило быстрое продвижение по службе. После Синьцзяна Войтенков занял видный пост начальника Главного управления НКВД по снабжению в Белоруссии. Владимира не отпустило начальство, так что ему повезло. Войтенкова арестовали и расстреляли. Личный помощник последовал бы за ним.

Пролетарскому «посчастливилось» стать очевидцем одного из ключевых событий Большого террора – судебного процесса по делу «Право-троцкистского антисоветского блока» в марте 1938 года. Это был третий и завершающий из московских процессов, призванных оправдать истребление ленинской когорты революционеров-большевиков. В шпионаже и терроризме обвинялись виднейшие деятели Коммунистической партии и Советского государства (Н. И. Бухарнн, А. И. Рыков, А. П. Розенгольц), выдающиеся дипломаты, (Н. Н. Крестинский, Х. Г. Раковский), а также бывший руководитель ОГПУ-НКВД Г. Г. Ягода.

Свободного доступа на процессы не было, и аудиторию формировали из людей проверенных, в основном функционеров госбезопасности. Пролетарский присутствовал на заседаниях 11 и 12 марта. Они проходили в небольшом зале, вмещавшем около 200 человек, на верхнем этаже Дома союзов в центре столицы. Чекист-шифровальщик глаз не мог оторвать от Рыкова, которого видел восемь лет назад в Надеждинске, когда тот приезжал на завод. Алексей Иванович в то время занимал пост председателя советского правительства. На рабочих он произвел впечатление своей значительностью и, вместе с тем, скромностью, умением разговаривать просто и искренне. Теперь Рыков выглядел по-другому – потухший, сломленный.

Что чувствовал в те страшные годы Владимир Пролетарский? Не стал ли сомневаться в советской власти, калечившей своих граждан физически и духовно? В том, что нет на свете иной, лучшей власти? В 1939 году он побывал в командировке в Бельгии и увидел, как живут люди в благополучной демократической стране. Однако на его лояльность это не повлияло. Он вырос и возмужал в условиях режима, который воспринимал как данность, постоянную величину. Плох или хорош, это его режим, он был его частью, врос в него корнями и не представлял, как можно жить иначе. Конечно, в развитых западных странах люди могут жить достойно и свободно, но это чужая жизнь. Чтобы сделать выбор в ее пользу, в душе Владимира Пролетарского что-то должно было надломиться. Это произойдет нескоро, когда начнет рушиться привычный ему мир. А пока он добросовестно трудился и делал успешную карьеру.

В начале 1940-х годов Пролетарский получил звание майора госбезопасности. Его уважали как активного общественника. Секретарь цехового партийного бюро, член партийного комитета отдела, руководитель кружка по изучению истории Коммунистической партии.

Наступили перемены в личной жизни. Он развелся с первой женой и начал ухаживать за красивой молодой женщиной, шифровальщицей Дусей Карцевой. Они встретились сразу после возвращения Владимира из Синьцзяна. Дуся настолько ему понравилась, что его не отпугнула ее биография – небезупречная по тем временам.

Евдокия Алексеевна Карцева родилась в 1914 г. в деревне Липки Рязанской губернии, как и Владимир – в крестьянской семье. В детстве пережила лишения и тяготы. Спасаясь от голода, в 1919 году семья бежала в казахские земли. Жили трудно. У матери были еще дети, но многие умирали от голода и болезней. Спустя пять лет Карцевы вернулись в Липки, а потом переехали в Москву. Отец устроился водителем трамвая, затем – шофером в транспортный отдел ОГПУ. Мать работала в столовой этого ведомства.

Стараниями родителей на работу в «органы» попала и дочь-комсомолка. «Я сделала шаг, который оказался решающим для всей моей будущей жизни, – писала годы спустя Евдокия, – В то время мне представлялось, что такой поступок вполне понятен и совершенно нормален». Юная девушка, как и многие ее сверстники и сверстницы видела в ОГПУ не жуткое орудие уничтожения, а «организацию, созданную Лениным для защиты революции от ее политических противников»[368].

Для Спецотдела Карцева была завидным приобретением. Она обладала способностями к языкам и в московской спецшколе, а затем в техникуме иностранных языков изучила японский. После курса обучения ей поручили разгадывать коды японской разведки и дипломатической службы с целью расшифровки оперативных сообщений, уходивших из посольства Японии в Москве. В 1934 году ей присвоили звание сержанта госбезопасности.

Работать было исключительно интересно, ее хвалили за сметку и знание японского языка. Перспективы открывались великолепные и все было бы замечательно, если бы не сердечная привязанность. В 1936 году она познакомилась с талантливым шифровальщиком из англо-американской секции Романом Кривошем. Мало того, что парень был хорош собой, так еще и серб, а вдобавок – писатель и поэт. Почти никому не известный, но какое это имело значение для влюбленной женщины.

Они стали жить вместе гражданским браком, вот только идиллия продолжалась недолго. В 1937-м за Романом пришли. Происхождения не русского – уже достаточный повод для обвинения в шпионаже. Отягощающим обстоятельством явилась биография его отца, Владимира Кривоша, который до революции служил в Охранном отделении и слыл асом шифровального дела. Отработав при советской власти несколько лет в Спецотделе, он пережил арест и заключение на Соловках. В 1928 году его освободили, предоставили возможность снова потрудиться в органах, в 1935-м отправили на пенсию и уже не трогали. Зато забрали сына.

Это была не единственная родственная связь, порочившая Романа. У него имелся старший брат, бежавший в Китай в годы Гражданской войны.

Дусе пришлось нелегко. На руках у нее был младенец – за месяц до ареста у них с Романом родилась дочка Ирина. Опереться можно было только на родителей, главным образом, на мать, с отцом у Дуси отношения были прохладные. У мамы тогда тоже родился ребенок и тоже – дочка, ее назвали Тамарой. Так у Дуси появилась сестренка, младше ее на 22 года.

Но главная проблема заключалась в том, что ее могла ждать участь Романа – членов семей «врагов народа» не щадили. Первый шаг – исключение из комсомола. Решение вынесло комсомольское собрание секции, в которой она работала. Это означало увольнение из НКВД и повышало вероятность ареста. Однако решение должно было утвердить комсомольское собрание всего Спецотдела и на нем выступил секретарь партийного комитета, поддержавший Дусю. Он подчеркнул ее трудовое происхождение, политическую грамотность, дисциплинированность, добросовестную работу. Да, не разглядела «врага» в сожителе, не хватило жизненного опыта, она ведь так молода. За такую ошибку достаточно строгого выговора с занесением в личное дело.

Дуся вздохнула с облегчением, но окончательно успокаиваться было рано. «Длительное время, – писала она, – меня не покидала мысль, что в любое время я могу быть арестована и уволена со службы. Жену могли забрать спустя месяцы или даже годы после того, как арестовали мужа»[369]. Но шли недели, месяцы, и Дуся перестала вздрагивать от каждого ночного шороха, не говоря уже о стуке в дверь. Она продолжала работать и даже была повышена в звании, став лейтенантом. В 1940 году выговор с нее сняли, жизнь стала налаживаться. Но того страха, который она испытала в 1937 году, она не забывала никогда.

Чтобы у читателя не осталось чувства недосказанности, упомянем о дальнейшей судьбе Кривоша. Его освободили в 1941 году и снова взяли в Спецотдел. Началась война, шифровальщиков не хватало. Проработал Роман недолго. Запил и его уволили. Дуся как-то повстречала его у общих знакомых в 1947 году. Увидела, как он похудел, изменился. Передние зубы выбиты. В чем-то он оставался прежним: обходительным, мягким, остроумным, но все равно – возврата к прошлому быть не могло. В 1967 году Роману позволили покинуть Советский Союз и он уехал к брату в Чили.

То, что Дуся Карцева приглянулась Володе Пролетарскому, неудивительно. Она многим нравилась. Светловолосая, голубоглазая, спортивная. Как-то они оказались вместе на лыжной прогулке, на обратном пути разговорились и Владимир не скрывал своего интереса. Ну, а она? Чем он ее привлек? По мнению Р. Манна, это был брак по расчету. Евдокии, недавно избежавшей ареста и сурового приговора, требовались опора и защита[370]. Наверное, эти соображения сыграли свою роль, но вряд ли были единственной причиной.

Дуся не влюбилась, о страстном и глубоком чувстве, подобном тому, которое она испытывала к Кривошу, говорить не приходилось. И все же Володя ее притягивал. От коллег она слышала, что люди к нему относятся хорошо, уважают. Его считали одним из лучших начальников, порядочным, вникавшим в проблемы подчиненных и, если было нужно, приходившим на помощь. Импонировала его уверенность в себе, самостоятельность. Он твердо стоял на ногах, был удачлив по службе.

Может быть, самым важным было то, что «дядя Володя» и Дусина дочка Ирина прониклись взаимной симпатией. Девочка ждала его прихода, они с удовольствием вместе играли. Это стало одним из определяющих моментов, побудивших Евдокию Карцеву выйти замуж за Пролетарского. Она видела его недостатки. Мужской эгоизм, стремление всегда настоять на своем, даже если она с чем-то не соглашалась, контролировать ее действия. Еще он любил выпить, хотя тогда это не казалось крупным изъяном. В запои не уходил, на работе это до поры до времени не сказывалось.

Владимира не смутила прежняя близость Дуси с «врагом народа». Он знал о Романе, знал, что Дусю тоже могли арестовать, и для него это имело бы самые неприятные последствия. «В эти годы спокойнее всего было бы держаться от нее подальше, если я не хотел, чтобы и на меня свалились те беды, которые ей угрожали. Я был свидетелем многих таких случаев»[371].

Дуся оценила мужество своего избранника. «Володя убедил меня в своей любви и преданности перед лицом реальной опасности. Он отлично знал о напасти, свалившейся на меня в связи с моим предыдущим браком, о том, что он рискует, сближаясь со мной, но все же захотел взять меня в жены. Я поверила в его искренность, в то, что он будет моей верной опорой и защитой»[372].

Несмотря на освобождение Романа в 1941 году, пятно на биографии Карцевой оставалось, в личном деле данные сохранялись. А в 1943 году арестовали ее брата Бориса. Ему еще не было шестнадцати, он работал в Уфе на оборонном заводе, и его обвинили в краже продуктовых карточек. К этому времени Евдокия и Владимир были уже женаты и находились в командировке в Швеции. Борис два года провел в лагере и выжил только благодаря продуктам, которые они ему присылали.

Брак был зарегистрирован в июне 1940 года. За два месяца до этого случилось страшное горе – умерла от менингита Ирина, так что семья состояла из двух человек. Своих детей у них не было.

Фамилию мужа, казавшуюся ей слишком претенциозной и искусственной, Дуся брать отказалась. Даже если Владимир обиделся, то вскоре это перестало иметь значение. В 1942 года он получил назначение в резидентуру советского посольства в Стокгольме и осмотрительное начальство сочло фамилию «Пролетарский» слишком революционной и воинственной для спокойной и нейтральной европейской страны. В СССР Владимир по-прежнему оставался Пролетарским (подтверждающий это внутренний паспорт, вероятно, хранится в архиве ФСБ), а за рубеж отправился как Петров. Новая фамилия, внесенная в загранпаспорт, распространенная, безликая, не привлекала внимания. Супругу она вполне устроила.

Оперативник и стукач

Добирались до Швеции не один месяц, с большими приключениями. Путь через Балтику в связи с военными действиями был закрыт. Сначала планировалось плыть из Архангельска – на одном из кораблей северных конвоев, возвращавшихся в Англию. Оттуда – самолетом до Стокгольма. Десять недель провели в интуристовской гостинице, но так и не дождались отправления. Конвои несли тяжелые потери и британские капитаны не хотели брать пассажиров.

Пришлось вернуться в Москву. Новый маршрут пролегал через Тегеран. Через шесть недель, ушедших на получение иранской визы, вылетели в Куйбышев, оттуда – авиарейсом в иранскую столицу. Из Тегерана в Каир, из Каира в Суэц. Там погрузились на корабль «Лэндфолл Касл», следовавший в Лондон через Индийский и Тихий океаны, огибая мыс Доброй Надежды.

В Мозамбикском проливе поздним вечером 30 ноября 1942 года пассажирское судно торпедировала немецкая подводная лодка. За первой торпедой последовала вторая. Большинство пассажиров и членов команды успели сесть в шлюпки. На тонущем и горевшем судне остался радист, не перестававший передавать сигнал “SOS”. От третьей торпеды «Лэндфолл Касл» развалился и мгновенно ушел в глубины океана.

Шлюпки подбирали оказавшихся в воде пассажиров и моряков. В этот момент всплыла субмарина. Как описывала Евдокия Петрова, она «всплыла в 15 ярдах, фыркая и отдуваясь как жирная свинья, вода скатывалась с ее бортов»[373]. Все замерли в страхе, ожидая, что гитлеровцы расстреляют уцелевших людей из палубного орудия. Но опасения не оправдались. Немецкий капитан прожектором осветил шлюпки и потребовал доложить: что за корабль, куда следует. Капитан-англичанин ответил, после чего немец коротко бросил «спасайтесь как можете» и отдал приказ о погружении.

Три ночи и три дня Петровы и их спутники провели в открытом океане, пока их не подобрал британский эсминец, принявший сигнал “SOS” с «Лэндфолл Касл». Всех спас радист, погибший вместе с судном.

Благополучно добравшись до Дурбана, они провели некоторое время в Южной Африке, затем поднялись на борт корабля, отплывавшего из Кейптауна в Лондон. Оттуда предстояло лететь в Стокгольм, что тоже было небезопасно. Перед их приездом немецкие истребители сбили самолет, которым в Швецию летели помощник советского военного атташе с женой и четырьмя детьми. Но на этот раз судьба была милостива и Петровы благополучно прибыли в шведскую столицу, где им предстояло провести четыре года.

Владимир был шифровальщиком резидентуры, а также работал по линии внешней контрразведки, проще говоря, следил за сотрудниками посольства. Кроме того, выполнял оперативные поручения, поддерживал связь с агентами-нелегалами.

Особое место в его деятельности занимало наблюдение за советским послом в Швеции – Александрой Михайловной Коллонтай. Ни Петров, ни резидент не имели доступа к шифрпереписке посла с центром, однако им удалось завербовать командированного НКИД шифровальщика, который приносил им для ознакомления все телеграммы. Особенно Москву интересовали мемуарные заметки Александры Михайловны, хранившиеся в ее кабинете. Воспользовавшись тем, что она на несколько дней покинула Стокгольм, Петров вместе с другим работником резидентуры выкрал бумаги, сфотографировал их и вернул оригиналы на место. Фотокопии отослали в центр.

Евдокия тоже не осталась без дела. Работала секретарем резидентуры, шифровальщицей, машинисткой, бухгалтером, фотографом, в отдельных случаях занималась агентурной работой. Она пыталась завербовать сотрудницу местного МИД, но безрезультатно. Успешнее удавалось «вести» уже завербованного агента.

Вернемся к свидетельству Рыбкиной, которая высказалась о личных и профессиональных качествах Владимира и Евдокии Петровых.

«Так случилось, что Пролетарский под именем Петрова был послан к нам на работу шифровальщиком. Но теперь этот бывший „форточник“ с трудом пролез бы и в окно. Плотно скроенный, среднего роста, темноволосый, неторопливый, он был самоуверен и самодоволен».

Однозначно негативное отношение Рыбкиной к мужу распространялось и на жену. Оба супруга проявляли себя не лучшим образом. Страдали неумеренным корыстолюбием и одновременно упражнялись в демагогии, изображая из себя коммунистов-патриотов. Он «обладал даром речи, особенно когда кого-либо или что-либо обличал». На собраниях «выступал с победными речами, то громил нытиков, то отчитывал кого-то за то, что тот вздумал справлять день рождения своего ребенка… когда идет кровопролитная война». На товарищей писал доносы, а в свободное время вместе с женой рыскал по магазинам.

Повременим с комментариями. Сначала – еще фрагменты из воспоминаний разведчицы.

«И вот мы идем по городу. Жена много моложе его, вертлявая, жеманная, просит пойти в магазин, чтобы „приодеться“, хотя оба были экипированы в Москве вполне прилично. Повела их в универмаг „ПУБ“ в центре Стокгольма. Перед витриной оба остановились и ахнули – их поразило изобилие товаров. „Вот это да! – воскликнул он. – Давайте зайдем“. И оба кинулись к прилавкам с лихорадочно горящими глазами. Она набирала все подряд. „Обождь, надо сперва рассчитать, давай приглядывайся пока и не забывай, что там у нас война, кровь льется, а мы тут безделицы перебираем. О фронте думать надо“, – произнес он старательно рассчитанным голосом, а у самого глаза рысью бегают, полки обшаривают. В это время продавщица распаковывала коробки и раскладывала по прилавку наборы ножей, вилок и чайных ложечек. „Это что, серебряные?“ – спросил он у меня. Продавщица подтвердила, серебряные. „Заверните всего по полдюжины“. Я перевела, помогла ему расплатиться в кассе. Его жена взяла покупку, но он выхватил из ее рук. „Зазеваешься, у тебя и слямзят. Дай-ка я понесу“. По дороге домой он все время оправдывался: „Хоть и война, но мы люди культурные, я, например, без ножа и вилки обедать не могу, просто есть не стану… А вот когда ем, всё думаю, как там на фронте. Я бы добровольцем пошел, да знаю, начальство не пустит. А если бы и пустили, так все равно в штаб засадят, а здесь тоже ведь штаб, да еще какой…“».

Еще штрих:

«Однажды утром зашла к ним в комнату, предварительно постучав, требовалось отправить срочную шифровку. То, что я увидела, меня поразило. Они завтракали. На засаленной бумаге была нарезана дешевая колбаса, ломти хлеба лежали на голом столе, рядом казенные стаканы с чаем без блюдец, хотя на днях они говорили, что приобрели сервиз. Ножей, вилок, чайных ложек видно не было. Канцелярский стол, весь в чернильных пятнах, скатертью покрыт не был.

– Что это вы так по-студенчески?

– Мы патриоты, на фронте знаете, как едят. Вот и мы по-скромному, не так как некоторые, – с ударением произнес он.

Я поняла намек. С детства я была приучена мамой красиво накрывать на стол, и супруги Петровы это видели».

Владимир Петров регулярно писал доносы на своих товарищей. Рыбкина и резидент разведки (им был ее муж, Б. А. Рыбкин, псевдонимы «Кин», «Ярцев») узнали об этом случайно.

«…Однажды утром Петров передает Кину закрытое письмо с сургучной печатью и просит направить диппочтой в Москву.

– Что за письмо? – осведомился Кин.

– Это мой секрет.

– Но не от меня.

Кин взял ножницы, вскрыл пакет и, прочитав, помрачнел.

– Это гнусный донос на честного человека. Вы знаете, что он наш работник, офицер, жена его педагог, преподает здесь в школе, у них двое детей. И вы занимаетесь таким подлым делом. Подсчитали, сколько за месяц они съели мяса, хлеба, что купили для ребят.

– А шуба, шуба, – прервал Кина Петров. – Знаете, сколько она стоит? Наверно, тыщи. А откуда у него такие деньги? Не иначе как от английской разведки.

– Почему вы решили – от английской?

– Так он же английский изучает.

Кин бросил письмо в камин и поджег его».

Рыбкина обвиняла Петрова в мошенничестве, по сути, в воровстве.

«По совместительству с работой шифровальщика Пролетарский ведал кассой резидентуры. Мы получали у него деньги, давали расписки, затем заменяли их документами о понесенных расходах, чеками из магазинов или почтовыми квитанциями. Свои же расписки забирали обратно и тут же уничтожали. Как-то я получила у Петрова крупную сумму и спустя некоторое время передала ему квитанцию почтового перевода и отчет о других расходах. Расписку попросила вернуть. Он в это время собирался сжечь собранные у сотрудников черновые документы. Бросил в камин и мою расписку в ворох бумаг и поднес зажженную спичку. Я ушла.

Месяц-два спустя он напомнил мне, что за мной «есть должок, и немалый». Я удивилась, тем более что речь шла о крупной сумме, за которую я отчиталась.

– Я вам передала квитанцию на денежный перевод и отчет о расходах.

– Совершенно верно. Расписку я вам вернул, и вы ее при мне уничтожили. Но ведь это совсем другая сумма…

Я была ошеломлена. Можно забыть расход на какую-то мелочь, на несколько крон, но речь шла об огромной сумме – о трехстах кронах. Я стала мучительно вспоминать все свои расходы. Гнала от себя мысль, что он мог эти деньги присвоить. Получив зарплату, я тотчас внесла названную сумму в кассу резидентуры и все ждала, что Петров «вспомнит» и вернет мне мою расписку… Самое страшное произошло много времени спустя. Уже в 1944 году, когда я сдавала дела резидентуры и готовилась первым же самолетом вылететь из Стокгольма в Лондон и затем в Москву, Петров предъявил моему преемнику якобы непогашенную мною долговую расписку. Вот в эту минуту я поняла всю меру падения этого человека. Он просто присвоил возвращенные мною деньги. И не только мои. Он систематически обворовывал товарищей по резидентуре».

Рыбкина с отвращением отмечала пьянство Петрова. По ее словам, однажды он «отключился» прямо на улице, упал в какую-то канаву и заснул. В посольство его доставила полиция. С учетом того, что при Петрове были ключи от сейфов и печати, проступок был вопиющим. Любого другого за подобную «шалость» тут же выслали бы из страны, однако Петрова не тронули. Ценили как идеологически преданного и лояльного работника.

Когда через десять лет Рыбкина узнала о происшедшем в Австралии, то вспомнила «горящие алчностью» глаза обоих Петровых перед витриной универсального магазина в Стокгольме, украденные у нее деньги, их страсть к накопительству, «вспомнила, как Петров после приемов в посольстве ходил и собирал недопитые бутылки вина и коньяка, его пристрастие к выпивке, его демагогические речи на партсобраниях, его архибдительность, кичливость своим пролетарским происхождением (вернее, люмпенпролетарским), голодным детством и прочее, прочее»[374].

На любых воспоминаниях лежит налет предвзятости, субъективного и не всегда справедливого отношения автора к тем персонажам, о которых он повествует. В «Империи страха» Петровы подают некоторые события своей жизни в откорректированном, приглаженном виде, а некоторые, возможно, опускают. Поэтому большая удача – сверить их свидетельства со свидетельством другого человека. Насколько оно адекватно?

Если говорить о контрразведывательных задачах Петрова, то эта работа – малопривлекательная, грязная. Следить за своими, докладывать об их поведении… С учетом установок советского режима надо было демонстрировать особую бдительность, с перехлестом, не упуская никаких мелочей. Донесения Петрова можно называть доносами, но он делал то, что от него ожидало начальство. Не донесет он, так донесет другой, в том числе и на него самого. Шпионить за Коллонтай, красть ее рукописи – постыдно, но таково было поручение и Петров его выполнил. Добавим, что внешняя контрразведка работает в загранпредставительствах и в наши дни, и людей этой профессии недолюбливают так же, как и прежде.

Теперь о приобретательстве, или, если воспользоваться советским термином, «вещизме». Советские дипломаты теряли голову от изобилия товаров в западных магазинах. Дома-то на прилавках шаром покати. В военные годы отличие было совершенно разительным. Петровы не были исключением и не скрывали этого. Евдокия Алексеевна подробно рассказывала горестную историю о часиках, которые ей привезли из Японии (еще до шведской командировки) и которые пришлось отнести в ремонт в Москве. Часовщик «наладил» их настолько грубо и примитивно, что женщина сокрушалась не один день. Покупка золотой «омеги» в Стокгольме стала для нее подлинным счастьем. Позднее, уже в Австралии, она изводила Петрова просьбами купить ей шубу за 200 фунтов, что по тем временам было исключительно дорого и не по средствам сотруднику советского посольства.

Перед отъездом в Стокгольм коллега по фамилии Дегтярев попросил Петрова прислать ему кожаное пальто. У Владимира такое уже имелось, купил в Яркенде, и ему завидовали. Конечно, он согласился, тем более, что Дегтярев рекомендовал его кандидатуру для командировки. Правда, приехав в Швецию, обнаружил, что в кожаных пальто там ходят только шофёры, а люди «интеллигентные» одеваются по-другому. Но просьбу выполнил.

Что касается склонности Петрова к обильным возлияниям, то слова из песни не выкинешь. Он мог крепко выпить, но проверить, насколько соответствовала действительности история о ночевке в канаве, не представляется возможным.

Наконец, обвинение в мошенничестве и воровстве. Если Владимир побывал в воровской шайке и прошел через колонию, оно может показаться обоснованным. И все-таки… В Австралии руководство посольства его тоже обвинило в краже казенных денег, выставляя перед местными властями уголовником и рассчитывая, что они вернут перебежчика. Фактов, подтверждавших это, не приводилось. Но примечательно, что перед тем, как распрощаться с посольством и родиной, Петров вернул все подотчетные средства, отчитался по всем расходам.

В советских загранпредставительствах взаимные финансовые претензии – дело обычное. Сотрудники получают мало, берегут накопления и сверхчувствительны ко всем денежным вопросам.

То, что Петров хотел досадить Рыбкиной, не вызывает сомнений. Они были одногодками, но Рыбкина отличалась хорошим образованием, эрудицией, культурой, умением общаться с людьми, знаниями и манерами европейцев. Петров был ей откровенно антипатичен, она не скрывала этого и он платил тем же.

Резидент Б. А. Рыбкин участия в этом конфликте практически не принимал, так как покинул Стокгольм раньше, чем его супруга, весной 1943 года, то есть практически сразу после приезда Петровых.

Владимир и Евдокия были со своей стороны пристрастны, характеризуя этих разведчиков (в своей книге они называли их Ярцевыми) как «второразрядных оперативников», которым не доставало профессионализма. Петров вроде бы отдавал должное Рыбкиной, признавал, что она «работала яростно, с поразительной самоотдачей, вкладывая в работу всю свою нервную энергию». Но тут же добавлял, что ее работа «отличалась поверхностностью» и ее «волновало количество, не качество»[375]. Имелось в виду, что Рыбкины якобы частили с телеграммами и писали их на основе газетной информации.

К подобным оценкам нужно относиться критически. С точки зрения профессионализма Ярцевых (Рыбкиных) и Петровых трудно сравнивать. Владимир приобрел кое-какой опыт оперативной работы, но в полной мере ее навыками так и не овладел, что проявилось в Австралии, где он выступал в роли резидента. А Рыбкины были разведчиками от бога, их заслуги перед своей страной широко известны.

С другими шефами резидентуры в Стокгольме у Петровых сложились неплохие отношения и отзывались они об этих руководителях достаточно лестно.

После возвращения из Швеции в 1947 году супруги продолжили работу в аппарате внешней разведки, который переводили из одного курирующего ведомства в другое. В феврале 1941 года из НКВД выделился Народный комиссариат государственной безопасности (НКГБ), затем, в июле того же года, произошло «обратное слияние». В 1943 году вновь возник НКГБ, чтобы в 1946 году преобразоваться в Министерство государственной безопасности (МГБ). В 1947 году власти предприняли эксперимент, соединив политическую и военную разведку. В итоге образовался Комитет информации (КИ) при Совете министров СССР.

КИ располагался на тогдашней окраине Москвы, в Ростокино, и Петровым приходилось тратить около полутора часов на дорогу. Они с облегчением вздохнули, когда этот бюрократический проект начал разваливаться. В 1949 году внешнюю разведку вернули в Первое главное управление МГБ, а военную – в ГРУ Генштаба. От Комитета информации мало что оставалось, однако по инерции эта структура просуществовала до конца 1951 года.

Евдокия вплоть до отъезда в Астралию работала в КИ в секторе Швеции (также ей было поручено «присматривать» за советскими рабочими, трудившимися на угольных шахтах Шпицбергена), а Владимир перебрался назад, на Лубянку. Он «мониторил» советские колонии за рубежом, занимался проверкой лояльности моряков советских судов, заходивших в порты стран, которые были расположены в нижнем течении Дуная: Австрии, Венгрии, Чехословакии, Югославии, Болгарии и Румынии, а также членов советских делегаций, отъезжавших на Запад.

Обоих повысили в звании – до подполковника и капитана. В 1950 году Евдокия вступила в Коммунистическую парию.

В 1949 году у Петрова умерла мать. Приехав хоронить ее в родную Лариху, он был потрясен тем, во что превратилась деревня. Коллективизация, раскулачивание, вся чудовищная сельскохозяйственная политика правящего режима принесли свои плоды. На деревне лежала печать упадка. Из 360 домов, имевшихся в Ларихе во времена детства и юности Петрова, осталась треть. И эти оставшиеся были в ужасном состоянии – полусгнившие, разваливающиеся.

Со смертью матери в семье Шороховых, кроме Афанасия, теперь ставшего Владимиром, никого не осталось. Брата Ивана убили. Очевидно, это было уголовное преступление, какое именно Петров не уточнял. Александр погиб на фронте под Сталинградом.

Через четыре года после возвращения из Швеции Петрову предложили длительную командировку в Австралию. Хотя загранработники считали ее «захолустьем», туда стремились и мидовцы, и «соседи». Австралия славилась как западная страна «со всеми удобствами», вдалеке от острых международных конфликтов. Размеренный ритм жизни, никаких социальных катаклизмов, сравнимых с теми, что досаждали Франции, Англии или США. Наконец, климатические условия благоприятные.

Попасть в Австралию было непросто. Нужно было знать ходы в ведомственных коридорах, иметь протекцию большого начальства или добиться каких-то особенных успехов в работе. Каким именно способом добился престижного назначения Петров, можно только предполагать. Возможно, руководство исходило из присущих ему качеств – исполнительности и лояльности. Что, как выяснилось впоследствии, не было равнозначным преданности родине.

Отъезд в Австралию оказался для Петрова как нельзя более удачным, принимая во внимание большую чистку, начавшуюся в МГБ в июле 1951 года, после ареста министра госбезопасности В. С. Абакумова. Все ведомство перетряхивали, искали «врагов народа». Конечно, эти неприятные события лучше было пересидеть подальше от родины.

Еще существенная деталь. В командировку Петров отбывал по линии Министерства государственной безопасности, а завершал ее как офицер Министерства внутренних дел. После смерти Сталина в марте 1953 года Л. П. Берия, возглавивший МВД, поспешил «влить» в это ведомство МГБ, чтобы вновь сосредоточить в своих руках все рычаги «органов», включая разведку и контрразведку. Таким образом, на излете своей карьеры Петров оказался подотчетен МВД, куда направлял свои донесения и откуда получал соответствующие инструкции.

В Австралии Петрова ждала оперативная работа, в том числе, «в поле». Опыта, как отмечалось, у него было маловато. Шифровальное дело освоил, с контрразведывательными функциями справлялся, успешно следил за «своими», выявляя неблагонадежных. Теперь же предстояло устанавливать полезные связи с представителями страны пребывания, заниматься вербовкой, узнавать чужие тайны, добывать секретные документы. В Швеции он кое-чему научился, но это были азы разведывательного дела. Выручало то, что там было на кого опереться. В Австралии Владимир надеялся на то, что его поддержит и прикроет резидент, и, вероятно, не рассчитывал самому оказаться в этой роли. Это стало для него серьезным испытанием.

На Канберра-авеню

3 февраля 1951 года в Сиднее пришвартовался океанский лайнер «Оркейдз», доставивший в Австралию новых сотрудников советского посольства – Владимира Михайловича Петрова, третьего секретаря Георгия Ивановича Харьковца и шофера Кухаренко. Все с женами. В отличие от Харьковца Петров не считался дипломатом и имел лишь служебный паспорт, в котором указывалось, что он просто «сотрудник». В центре хотели, чтобы офицер разведки привлекал как можно меньше внимания, и австралийцы не догадались о его профессиональной принадлежности. Однако отсутствие дипломатического иммунитета делало разведчика уязвимым, и впоследствии это упущение было исправлено.

В пути Харьковец, как вспоминала Евдокия Петрова, подчеркивал свой дипломатический статус и не садился за стол вместе с представителями «технического состава» (техсостава – на мидовском жаргоне). Фанаберии советским дипломатам было не занимать. Петровы обедали с Кухаренко, но нисколько от этого не страдали. Пройдет время и станет ясно, что по своему весу в посольстве «сотрудник Петров» почти не уступает главе миссии.

Австралийцы, кстати, сразу обратили на него внимание. В Сиднее, когда пассажиры сходили на берег, агенты АСИО отметили, что он выделялся в группе советских граждан. Манерой держаться, уверенной походкой. Солидный мужчина 44 лет, плотный, крепко сбитый. Выражение лица – немного суровое, бесстрастное.

Впрочем, как вскоре обнаружили и австралийцы, и коллеги по посольству, он был нервным, чувствительным, легко впадал в депрессию. При этом охотник до жизненных удовольствий, «маленьких шалостей».

Евдокия привлекала своей элегантностью, стройностью, обаянием, умением одеваться. Знала себе цену и свысока поглядывала на окружающих. В отличие от мужа не позволяла себе ничего предосудительного, зато получала удовольствие, когда ставила на место других людей, даже если те находились выше ее по служебной лестнице. Перед начальством не лебезила, была язвительна, не скупилась на колкости.

Вновь прибывших встречали руководивший резидентурой второй секретарь Садовников и корреспондент ТАСС И. М. Пахомов, также входивший в круг «ближних».

На первых порах никакие мысли об «уходе» (defection) Петрова не посещали. Он сам об этом писал и не кривил душой[376]. Ему это было ни к чему. Понятно, что высокий уровень жизни на Западе и возможность жить свободно, ощущая себя независимым человеком, а не винтиком в машине тоталитарного государства, прельщали. Но эти преимущества не гарантировали социально значимого статуса, интересной работы. Об этом Петров размышлял после Бельгии, еще более основательно задумался после командировки в Швецию.

«Четыре года службы в Швеции оказали огромное влияние на мои представления о жизни в небольшой капиталистической стране с ее материальным благополучием и истинно демократической атмосферой. Домой я вернулся с убежденностью в фальши советской пропаганды, с сотней доказательств тупости и бесчеловечности системы, которой служил. Я думал об этом. Но эта же система открывала передо мной возможности карьеры, в которой я преуспел, даровала привилегии и награждала своим доверием. Лично мне она не причинила никакого вреда, чтобы подтолкнуть меня на какие-то действия. Это произошло позже, при совершенно особых обстоятельствах, в нашем посольстве в Канберре»[377].

Владимир понимал, что лавров великого разведчика ему не видать. Но считал, что умеет «отписываться» (профессиональный жаргон: словесная эквилибристика, способность втирать очки центру посредством искусного составления оперативных донесений), создавая видимость напряженной работы. Это позволяло жить в свое удовольствие, пить, есть, волочиться за женщинами, в общем, жить припеваючи.

С какой стати менять свою судьбу? Петров был членом партии, но идейные соображения его мало заботили. Главное, что он занимал привилегированное положение, работал во всесильных «органах», мог повелевать людьми, был материально обеспечен. Тщеславие и честолюбие удовлетворены. Разве мог бы он претендовать на что-либо подобное в «краю далеком»? Разумеется, западный комфорт – штука приятная. Но и в условиях комфорта можно почувствовать себя одиноким, неприкаянным. Спецслужбы перебежчика «выдоят», его услуги оплатят, поселят в каком-нибудь укромном месте, вдали от любопытных глаз и… забудут. Что дальше? Жизнь станет серой, унылой. Ни статуса, ни уважения, ни подобострастных взглядов подчиненных.

В Австралии хотелось максимально приятственно провести годы командировки, потом на пару-тройку лет вернуться на «пересидку» в центре и снова уехать в командировку в хорошую страну. Таков был modus vivendi подавляющего большинства сотрудников советских ведомств, имевших загранпредставительства. Таким он остается и поныне.

Помешать планам Петрова могло лишь сознание реальной угрозы своей безопасности. Допустим, вследствие недовольства центра его работой, поведением и неизбежных «оргвыводов». Это повлекло бы за собой проблемы в карьере или даже ее крах. Приехав в Австралию, Владимир не предполагал, что такое может случиться. Что профессионально он не сумеет в полной мере соответствовать ожиданиям центра и заодно восстановит против себя руководство посольства.

Но все по порядку.

Петров являлся заведующим консульским отделом и уполномоченным ВОКС (Всесоюзного общества культурной связи с заграницей)[378]. В глазах местных спецслужб это должно было оправдывать его частые поездки по стране и встречи с самыми разными людьми. Он мог регулярно поддерживать контакты с представителями эмигрантских кругов, ездить в Сидней, Мельбурн и другие города для участия в мероприятиях австралийско-советского общества дружбы. Владимир стал завсегдатаем Русского общественного клуба (Russian Social Club) в Сиднее, куда его ввел Пахомов.

В 1952 году США и Великобритания ввели ограничения для поездок советских дипломатов по стране, требуя в каждом случае нотификации, то есть запроса официальной нотой, который мог быть рассмотрен положительно или отрицательно. Петров и Лифанов готовились к тому, что аналогичные ограничения будут введены в Австралии, но там сохранялись либеральные порядки, что облегчало работу резидентуры.

Петров сформулировал ставившиеся перед ним задачи в своих показаниях Королевской комиссии (работала с мая по октябрь 1954 года), созданной для расследования его «дела» и советского шпионажа в Австралии: поддерживать контакты с лицами, завербованными в качестве агентов; вербовать новых агентов; подготавливать условия к переброске агентов в Австралию; вести работу по созданию «пятой колонны», могущей при необходимости вступить в действие; собирать сведения о внешней политике Австралии[379]. В 1952 году им была получена инструкция – срочно создать сеть агентов-нелегалов на случай «особого положения», то есть войны[380].

Ему также было велено проникать в диаспоры выходцев из Советского Союза и стран Центральной и Восточной Европы. Находить лиц, имевших доступ к службам австралийской разведки и контрразведки, для получения полезных сведений, саботажа тех или иных действий англо-американского блока, выявления британских и американских агентов в СССР и социалистических странах. Ему вменялось в обязанность убеждать иммигрантов, разочарованных условиями своей жизни в Австралии, возвращаться на социалистическую родину. А также входить в доверие иммигрантов, придерживавшихся антисоветских взглядов, и информировать о них Москву.

Петрову также полагалось следить за сотрудниками посольства. Он должен был пресекать возможности перехода кого-либо из коллег в стан врага. Подобных явлений в разных странах становилось все больше. Незадолго до приезда Петровых в Австралию попытку остаться в этой стране предприняла бухгалтер посольства, жена одного из дипломатов. Она нашла работу в Сиднее, собрала вещи и приготовилась к отъезду, но о ее намерении стало известно. Бухгалтершу задержали, принудили вернуться в Советский Союз и отправили на 10 лет в лагерь[381].

Петров гордился тем, что при нем случаев предательства не было – вплоть до того дня, когда он сам решился на подобный шаг.

Наряду с сотрудниками посольства следовало держать в поле зрения остальных советских граждан, проживавших в Австралии. Их было около 200.

Евдокия выполняла важную работу, хотя не оперативного характера. Была шифровальщицей резидентуры и секретарем посла, заведовала канцелярией и бухгалтерией.

Посольство, в котором предстояло работать Петровым, находилось в уютной Канберре, в которой в то время насчитывалось 27 тысяч жителей. Значительную часть составляли государственные служащие и сотрудники заграничных представительств разных стран. Одноэтажный город, с обилием парков, деревьев и цветов. Просторные аллеи и улицы, мало автомобилей, свежий воздух. По существу – большая (или не очень большая) деревня, где все перезнакомились и всё друг о друге знали. В мире немного таких уединенных мест, имеющих право называться столицей суверенного государства.

Петровы не оставили своего описания Канберры, зато это сделал Бялогурский, приехавший туда за десять лет до своих будущих «подопечных»:

«Столица Австралии Канберра – необыкновенный город, и он по сути мало известен даже большинству австралийцев. Его появление, подобно появлению Вашингтона, стало воплощением идеи о том, что столица государства должна быть построена несколько уединенно и служить местом пребывания правительства и основной массы служащих, занятых в правительственных учреждениях. Она была детищем молодого американского архитектора-идеалиста Уолтера Бэрли Гриффина, проект которого одержал победу на всемирном конкурсе. Поскольку ему не нужно было заботиться о потребностях промышленности и торговли, он получил возможность создать идеальный город. В какой-то степени ему это удалось. Канберра – город редкой красоты. Он построен по принципу концентрических кругов. В центре, в окружении парков, деревьев, кустарников и цветов расположены парламент и здания правительства. По внешней границе второго круга, в диаметрально противоположных точках на расстоянии около мили друг от друга, находятся два образцовых торговых центра – Кингстон и Сивик. На некотором отдалении расположены предместья, различающиеся в зависимости от доходов населяющих их чиновников и служащих, но все высокого уровня. Это – третий круг.

…Общая картина оставляет впечатление города-сада – весной буйство красок цветения, а осенью полыхающая багрянцем и золотом листва специально подобранных деревьев и кустарников»[382].

С точки зрения официальных лиц у Канберры был один недостаток, а, возможно, и достоинство, смотря как посмотреть – удаленность от жизни страны. В географическом и климатическом отношении выбранное для столицы место было великолепным, но до центров общественной, финансовой и промышленной активности она отстояла на сотни миль. 200 – до Сиднея и 400 – до Мельбурна. С одной стороны, чиновники могли не опасаться, что их заденут социальные протесты или антиобщественные выходки. С другой – было сложнее «держать руку на пульсе», знать, чем живет и дышит страна.

Дипломатам это, в общем, не мешало, а вот разведчикам не хотелось быть на виду в «деревенской Канберре». Поэтому все наиболее важные встречи, агентурные разработки и операции переносились в мегаполисы. Там можно было без помех выполнять всякие важные задания.

Советское посольство размещалось в районе Кингстон, на Канберра-авеню, в бывшей гостинице, которая мало подходила для дипломатической миссии. Вытянутое двухэтажное кирпичное здание унылого вида. Красная черепичная крыша. Коридорная система, маленькие комнаты. Территория компаунда невелика и отдельных сотрудников, даже не принадлежавших к «ближним», приходилось селить в городе. Тем самым они приобретали определенную свободу и на время исчезали из-под бдительного ока начальников, стремившихся исключить несанкционированные контакты с местным населением. Послы поднимали вопрос о расширении территории посольства и строительстве там жилого корпуса, чтобы денно и нощно «пасти» сотрудников и их семьи – подобно тому, как это происходило в «благоустроенных» загранточках. Однако это требовало увеличения земельного участка, находившегося в собственности, то есть вложения дополнительных средств, а Москва не хотела тратиться.

Петровых эта проблема не волновала. По своему статусу они имели право и обязаны были проживать в городе, чтобы руки были развязаны, и они могли принимать людей, не смущаясь посольскими ограничениями. Владимир арендовал хороший дом неподалеку от Канберра-авеню, куда не стыдно было приглашать гостей. Ему предоставили автомашину, он был мобилен, и ничто не препятствовало выполнению заданий центра.

Но первым делом следовало познакомиться с персоналом посольства, заручиться поддержкой коллег, обрести надежный тыл. Коллектив был небольшим – всего 19 человек. Больше половины – члены техсостава: шофер, повар, дежурные коменданты.

Николай Михайлович Лифанов к приезду Петровых пробыл в Австралии семь лет и сделался дуайеном дипломатического корпуса («старшиной», как писали в мидовских документах). Внешне похож на Петрова. Старше всего на три года. Тоже из крестьян, массивный, кряжистый. Был человеком общительным, любящим хорошую компанию, собирал сотрудников на дружеские застолья, где задушевно исполнял русские народные песни (он обладал неплохим драматическим тенором) и пускался в пляс к удовольствию подчиненных.

До назначения в Канберру Лифанов работал заведующим Первым Дальневосточным отделом НКИД, а прежде успел потрудиться в Наркомате внешней торговли, закончил аспирантуру московского Института востоковедения, заведовал учебной частью административно-правового факультета Среднеазиатского государственного университета в Ташкенте.

В Австралии, как и большинству приезжих, ему все нравилось – страна, природа, люди. Нравилась и работа, но со временем справляться с ней становилось труднее. Москва сокращала штат посольства, причем за счет крепких профессионалов. В 1946 году отбыл без замены политический советник (им был А. А. Солдатов, впоследствии посол в Великобритании, на Кубе, в Ливане), а в 1949 году – первый секретарь. Послу приходилось опираться на младших дипломатов, которые по своему уровню (ранг, квалификация), могли выполнять только ограниченный круг поручений. Английским языком владели недостаточно хорошо, что отражало общие проблемы нового поколения загранработников. Нужно было срочно заполнять вакансии, образовывавшиеся в результате репрессий, времени на подготовку отводилось немного, да и лингвистическими способностями новые кадры не всегда отличались. Сам Лифанов признавался в «недостаточном знании английского языка»[383].

Между тем, к концу 1940-х годов, в условиях резкого ухудшения двусторонних отношений и накала «холодной войны», сложность задач, ставившихся перед посольством, возрастала.

Практика показывает, что оптимальный срок пребывания дипломата за границей – три-четыре года, максимум пять лет. К концу этого периода притупляется восприятие политической ситуации, взгляд «замыливается», возникает невольное желание оценивать развитие событий по уже наработанным клише. Это нормальный, естественный процесс, в нем нет ничего зазорного, и лекарство одно – своевременная замена.

Лифанов хорошо понимал этого и с начала 1950 года ставил перед Москвой вопрос о своей замене и одновременно просил усилить посольскую команду крепкими профессионалами – советником и первым секретарем. Однако центр словно не замечал создавшегося положения. Замена посла определилась только к середине 1953 года, и Н. И. Генералов, на которого упал выбор, также обращал внимание руководства на урезанные штаты миссии[384].

Значительно позже, 6 июня 1954 года об этом в служебной записке директору Второго Европейского отдела (II ЕО) МИД СССР Н. В. Славину написал Г. И. Харьковец[385]. Он принимал на себя основную тяжесть поручений посла и являлся, по сути, главным его помощником. Вел текущую политическую и организационную работу, выполнял функции пресс-атташе. Все эти обязанности возложили на него, ведь больше опираться было почти не на кого. Как рассказывали автору ветераны советской дипломатической службы, придирчивый Генералов отмечал недостатки Харьковца в профессиональном плане. Он-де еще не успел освоить все приемы и методы дипломатической работы, расширить свои общие знания в сфере политики и культуры. Английским владел лучше других сотрудников, но в пассивной форме и по приезде в Австралию не сразу «разговорился».

Петров, не упускавший случая, позлословить о своих бывших коллегах, вспоминал о происшествии с Харьковцом в Мельбурне. «Оркейдз» сделал там остановку перед завершением путешествия в Сиднее, и пассажиры вышли прогуляться. Харьковец с супругой заблудились в огромном незнакомом городе. Два часа плутали, не решаясь спросить совета у горожан – опасались, что их не поймут. В этом проявилась еще одна черта, характерная для молодых советских дипломатов, не успевших пройти должную выучку и воспитывавшихся за «железным занавесом» – застенчивость, зажатость в общении с иностранцами.

Вместе с Харьковцом в мидовскую команду входили второй секретарь М. Н. Зарезов (завершил свою командировку в Австралии в конце 1952 или начале 1953 года) и торговый атташе Ковалев. Последний почти все время находился в разъездах, поддерживая связи с австралийскими деловыми партнерами и пытаясь расширить двустороннее экономическое сотрудничество. Остальных вопросов (политических, культурных и пр.) он практически не касался. Вместе с тем Ковалев занимал пост секретаря партийной организации посольства.

Особняком держалась группа «ближних соседей». В конце 1952 года она пополнилась вторым секретарем Ф. В. Кислицыным. Тогда же на смену Пахомову прибыл корреспондент ТАСС В. Н. Антонов. С английским у «соседских» дела обстояли не лучше, чем у мидовских. Только Петров и Пахомов разговаривал на нем относительно свободно, а остальные предпочитали отмалчиваться. Бялогурского, например, изумляло поведение Антонова на встречах и вечеринках, где приглашенные говорили по-английски. Он обычно тихо сидел в уголке, сложив руки на коленях, а когда кто-то подходил к нему и о чем-то спрашивал, лишь вежливо кивал[386].

Евдокия английский тоже знала слабо и поэтому занималась с преподавательницей, вызывая пересуды других жен, экономивших трудовую копейку.

В посольстве присутствовали и «дальние соседи», то есть представители Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба. В основном, они занимались проблемами репатриации, и на этом направлении их деятельность пересекалась с деятельностью Петрова. Он застал в посольстве полковников Гордеева и Павлова, которых затем заменил бывший танкист майор Платкайс.

В 1952 году советское правительство объявило амнистию всем невозвращенцам, то есть гражданам, оказавшимся после войны в положении перемещенных лиц и перебравшимся в самые разные части света. По оценкам советского посольства, их общее количество в Австралии к концу 1954 года составило 55 122 человека[387]. Но лишь немногие возвращались в сталинский СССР, где их ждали фильтрационные лагеря, тщательная проверка и в некоторых случаях – заключение в ГУЛАГ или высшая мера наказания. Конкретные примеры трагических судеб известны, приводятся они и в «Империи страха».

Перемещенные лица, проживавшие в Канберре (их было несколько тысяч), не скрывали своего враждебного отношения к Советскому Союзу и его дипломатическому представительству. В здание посольства бросали камни, хулиганы пробирались на территорию миссии и срезали шнур флагштока.

Результаты усилий Платкайса и его предшественников были ничтожными. С окончания войны и до 1954 года уговорить на репатриацию удалось около 30 иммигрантов[388].

В целом советское посольство располагало недостаточными человеческими ресурсами для адекватной политической работы. Лишь в ноябре 1953 года с большим запозданием пришло подкрепление в виде первого секретаря А. Г. Вислых.

Сил не хватало для налаживания долговременных и устойчивых контактов, которые могли стать своего рода «страховочной сеткой» при возникновении серьезных двусторонних разногласий, тем более, чрезвычайных ситуаций. А то, что в атмосфере «холодной войны», рождавшей повышенную напряженность и нервозность, подобное могло случиться, должен был показать объективный анализ неуклонно ухудшавшихся советско-австралийских отношений. Заняться таким анализом было некому.

Чужаки

Маленькую советскую колонию ослабляла внутренняя разобщенность. Да уж, сплоченной ее назвать было трудно. Дрязги и склоки – болезнь всех замкнутых коллективов, и в советских посольствах с их повышенным уровнем изоляции от внешнего мира, она проявлялась особенно остро. Сотрудники «варились в собственном соку», общению с внешним миром препятствовали режимные ограничения и языковые трудности. Все друг за другом следили, всё подмечали – кто что делает, когда приходит на работу, что купил, сколько тратит и т. д. Деньги в чужих карманах считали с упоением. Любые мелочи могли послужить причиной зависти, взаимной неприязни и даже лютой ненависти.

Коллеге дали лучшую мебель для обстановки квартиры, ему завидовали. Кто-то сумел устроить свою жену на полставки уборщицы или горничной (то есть включить в разряд работников, «принятых на месте»), а кто-то на три четверти ставки. У кого-то есть машина, а у кого-то нет. Кому-то больше и чаще оплачивают медицинские услуги. Поводы для взаимных претензий и недоброжелательства находились всегда. Жаловались, писали кляузы, делали мелкие и не такие уж мелкие гадости…

С такого рода обстановкой Петровы были знакомы по опыту работы в столице Швеции. Это подтверждают и его отношения с Рыбкиной. Однако в Стокгольме, особенно в период войны, когда стоял вопрос о выживании Советского Союза и решались насущнейшие задачи большой политики, на межличностные конфликты оставалось не так много времени. В Канберре же, с ее на первый взгляд приглушенной политической активностью, они расцвели пышным цветом.

Петровых не полюбили с самого их приезда, но поначалу это была естественная реакция посольского коллектива, который называют «террариумом единомышленников». К чужакам долго присматриваются, пока не признают своими. Если не признают, быть им жертвой скрытой агрессии, проявляющейся в бытовых мелочах и в вещах более серьезных.

Скандалы и скандальчики будоражили посольство к вящей радости его обитателей, получавших пищу для пересудов. Один из них разразился меньше, чем через два месяца после приезда Петровых и имел непосредственное отношение к резидентуре. Об этом рассказано в их воспоминаниях. Сыр-бор разгорелся из-за любовных похождений Садовникова. Он вступил в аморальную (по советским понятиям) связь с машинисткой посольства, что разгневало его супругу и вызвало семейную ссору. Пребывая в состоянии душевного разлада, резидент перебрал с алкоголем, причем сделал это на квартире австралийского знакомого, где и заночевал. Это классифицировалось как вопиющий и недопустимый проступок. Садовникова отозвали в Москву.

Заметим, кстати, что Петров поступал умнее – если напивался и ночевал у Бялогурского, то делал это не в Канберре, а в Сиднее, не афишируя свои прегрешения.

Происшествие с Садовниковым в чем-то сыграло на руку новому сотруднику. Обязанности резидента сначала возложили на Пахомова, а с февраля 1952 года, с отъездом корреспондента – на Петрова. Тогда же ему присвоили дипломатический ранг третьего секретаря и звание полковника.

Его быстрое возвышение не обрадовало коллег. Год как приехал, а уже начальник. Формально – исполняющий обязанности, но дела это не меняло. Де-факто в должности, со всеми привилегиями и зарплатой. Поселился на вилле, разъезжает повсюду, а не «маринуется» в посольстве.

Поначалу Петровых особо не трогали и они не обращали внимания на косые взгляды и перешептывания за своей спиной. Их заботили, прежде всего, «производственные» вопросы. Владимир должен был утвердиться профессионально, показать центру, насколько полезно его назначение. Но не все с этим ладилось.

По оценке австралийских источников, базировавшихся на материалах Королевской комиссии и данных АСИО, сведения, которые Петров передавал в Москву, не представляли особенного значения. Ему не удавалось завербовать новых агентов и осведомителей. Исключением была реанимация бывшего агента Андрея Фриденбурга, который работал на советскую разведку еще в годы войны, находясь на территории оккупированной Латвии. Эмигрировав в Австралию, Фриденбург докладывал о настроениях в латвийской диаспоре[389].

Из воспоминаний Петрова явствует, что связи в различных слоях общества у него имелись и его контакты давали информацию. Однако от него ждали крупных успехов, выхода на политические и общественные фигуры в парламентских и правительственных кругах или близких к ним. Мелкой рыбёшки было достаточно, а вот большая не ловилась.

Об уровне квалификации Петрова уже говорилось. На помощь членов его команды трудно было рассчитывать. Неплохим профессионалом был Пахомов, имевший солидный общеполитический и журналистский опыт. В прошлом – секретарь парткома МГУ, окончил Высшую дипломатическую школу. Но отношения с ним у Петрова не сложились. Он ревниво замечал, что корреспондент не отличался умением общаться с людьми, был груб, прямолинеен и многих отталкивал[390]. Тем не менее, ряд полезных контактов он наработал и передал Владимиру. В частности, журналиста Фергана О’Салливана, выполнявшего функции пресс-секретаря лидера АЛП Г. В. Эватта. В оперативных сообщениях О’Салливан проходил под кодовым именем «Земляк». Позднее это будет интерпретировано Королевской комиссией как одно из доказательств проникновения советских шпионов в высший политический эшелон Австралии. На самом деле «Земляк» был полезен советской разведке с информационно-аналитической точки зрения, однако в прямом смысле агентом не был и понятия не имел, что его используют втемную. Он придерживался левых политических взглядов и считал нормальным, что общается с «коллегой по перу» из Советского Союза.

Новый корреспондент ТАСС Антонов с точки зрения Петрова профессионально уступал Пахомову. Английским владел слабее и в целом был менее самостоятелен. Не имел достаточных водительских навыков и опасался садиться за руль в больших городах с интенсивным движением. Между тем, для агентурной работы умение управлять автомобилем совершенно необходимо. С Антоновым у Петрова установились добрые отношения, но «прорыва» в работе это не обеспечило.

Возможности Кислицына также представлялись скромными. По свидетельству ветеранов дипломатической службы, его работе «в поле» препятствовали робость, стеснительность и отсутствие знания английского языка в должном объеме. Он не мог вести по-настоящему разговор с иностранцами. На приемах общался в основном с сотрудниками посольства и русскоговорящими австралийцами.

Способности своей команды Петров охарактеризовал так: «Ни один из них не годился для полевой работы за рубежом»[391].

В середине 1952 года, то есть через несколько месяцев после назначения Петрова исполняющим обязанности резидента (по умолчанию будем именовать его резидентом, поскольку таковым он являлся де-факто) центр критически оценил результаты его деятельности. В адресованной ему телеграмме из Москвы, текст которой был предан огласке на слушаниях Королевской комиссии, говорилось:

«Разведывательная работа в Австралии в 1951–1952 годах фактически затормозилась, не принося сколько-нибудь заметных результатов. Это объясняется тем фактом, что австралийское подразделение МВД не полностью укомплектовано, а вы с Пахомовым в своей работе не ставили конкретных задач. Отсутствие плана работы подразделения МВД также отрицательно сказывается на положении дел»[392].

Критика была не слишком суровой, и авторы исходящей телеграммы отчасти оправдывали пробуксовку деятельности Петрова объективными причинами (неукомплектованность подразделения). Но отсутствие плана и постановки конкретных задач лежали целиком на совести резидента. Это был тревожный звонок. Петров старался исправиться, жаль, не очень-то получалось.

В конце 1952 года прибывший в Канберру Кислицын сообщил, что в Москве по-прежнему не удовлетворены работой резидентуры[393]. В начале 1953 года в итоговой телеграмме центра резюмировалось: «Разведывательная работа в Австралии в 1951–1952 годах находилась в застое и не дала каких-то заметных результатов»[394].

Поступали новые задания, все более сложные. Вербовка агентов из числа высокопоставленных представителей правящих кругов и, как уже упоминалось, создание сети нелегалов. «В связи с ухудшением международной ситуации и настоятельной необходимостью своевременно распознавать и предупреждать коварные замыслы врага, – инструктировал центр, – требуется коренным образом реорганизовать всю систему разведывательной работы в Австралии и создать нелегальную сеть, которая могла бы бесперебойно и эффективно работать в любых условиях»[395].

Для резидента складывалась неприятная ситуация. Чтобы добиться успехов и улучшить о себе мнение начальства, не хватало профессиональной сноровки. Адекватных помощников не было. Он и сам это понимал и, как потом признался Королевской комиссии, отчаялся добиться перелома в своей деятельности. На слушаниях откровенно рассказывал о своих проблемах, и у австралийцев сложилось о нем, в общем, верное впечатление: как о «простом человеке», из крестьянской среды, который выдвинулся в результате масштабных репрессий и, в конце концов, вынужден был выполнять работу, не соответствовавшую его способностям[396]. Его карьера являла собой классический пример «принципа Питера», когда работника повышают до той должности, с которой он уже не справляется, достигнув уровня своей некомпетентности.

Петров сознавал, что он на виду, прикрыться некем и рано или поздно центр предъявит счет. Положение становилось угрожающим. Дополнительным и весьма серьезным фактором, усугублявшим нервозность резидента, стал полный «раздрай» в его отношениях с руководством посольства и частью коллектива, к которому они с Евдокией отнеслись с пренебрежением.

«Кампания против нас в посольстве, сначала развернутая Лифановым, а затем сменившим его Генераловым, довела Володю до отчаяния и изменила всю нашу жизнь», – писала Евдокия Петрова[397]. Но возникла эта кампания не на пустом месте и не только потому, что этого, скажем, захотел посол, а рядовые сотрудники приняли в штыки вновь прибывших. Значительная доля вины лежала на Петровых, которым недоставало такта в отношениях с сослуживцами, умения в чем-то уступать, находить компромиссы. А без этого в столь специфических коллективах, какими являются посольские, выстоять практически немыслимо.

Петровы не стали подлаживаться под коллектив, держались слишком независимо. Пусть остальные подлаживаются под них. Они представляли самое могущественное ведомство в Советском Союзе, мидовским не тягаться с ними! Откуда было знать Владимиру и Евдокии, что все скоро изменится и опрометчивость их поведения станет очевидной. Развитие событий ввергнет резидента в состояние непрекращавшихся стрессов и подтолкнет к принятию рокового решения.

Позже уже не Лифанов, а Генералов дал нелицеприятную характеристику поведения Петровых. Указал, что они запугивали персонал посольства, «ставили себя выше других», «не скрывали характера своей деятельности, чтобы их боялись», разжигали «открытое ведомственное деление и рознь между сотрудниками»[398]. Подобные усилия давали плоды. Третьего секретаря из «ближних» и его супругу боялись, перед ними заискивали, а технические сотрудники (шофер, уборщица), так чуть ли не вытягивались перед ними по стойке «смирно». Тем, кто не поддавался запугиваниям, они открыто угрожали.

Возможно, посол преувеличивал, ведь высказывался он уже после того, как резидент-разведчик превратился в «изменника родины». Но доля правды в его словах, очевидно, имелась.

При первом знакомстве с Лифановым Петров, пожалуй, чересчур прямолинейно информировал его о своих обязанностях в сфере внешней контрразведки. Лифанов не вчера родился и хорошо представлял себе весь спектр деятельности резидентуры, но был шокирован тем, что ему напоминают об этом, да еще так «в лоб».

Лифанов по натуре был человеком добродушным. С подчиненными держался по-отечески, проявлял снисхождение к человеческим слабостям (например, к привычке своего шофера перебирать со спиртным и после этого садиться за руль). Ни с кем вражды не искал, но ожидал, что к нему будут относиться с уважением.

«Ближних» не любил, но что тут необычного? Другие послы тоже не любили и ведомственные счеты не исключали плодотворного сотрудничества. Правда, к органам госбезопасности у Лифанова были личные претензии. В 1938 году арестовали его брата. Хотя выпустили через шесть месяцев, но и за этот срок человека можно изменить до неузнаваемости. А когда Николай Михайлович работал в университете, из арестованных студентов выбили показания о его причастности к деятельности некой троцкистской организации. Лифанову повезло, его не тронули, но потрясение от Большого террора, конечно, осталось.

Петров знал об этих подробностях биографии главы миссии, но это не могло стать непреодолимым препятствием к установлению нормальных рабочих отношений. В конце концов, его жена тоже пострадала от репрессий. Понятно, что «ближние» послу по сути не подчинялись, но принято было соблюдать приличия, то есть, хотя бы видимость подчинения. Петров же слишком подчеркивал свою независимость и не выказывал должного пиетета.

Свой вклад в углубление раскола между ним и Лифановым внесла Евдокия. Она выгодно выделялась на фоне посольских дам, среди которых была и супруга посла. Такого не прощают.

Бялогурский вынес свое впечатление о ней после посещения официального приема в резиденции советского посла по случаю годовщины Октябрьской революции 7 ноября 1951 года:

«Прием у посла проходил в саду. Здесь я освежил мое знакомство с миссис Петровой, с которой я мельком встречался за несколько недель до этого, когда играл на концерте в Канберре. Меня ещё раз поразило то, насколько она выделялась среди жен других советских официальных лиц. Она выглядела оживленной, была со вкусом одета и её непринужденная манера поведения контрастно отличалась от поведения других жен, которые держались скованно, неловко, были одеты в немодные, плохо сидящие платья, а на их лицах не было косметики. Петрова, в отличие от других, была способна принять участие в светской беседе и отличалась общительностью.

Ее нельзя было назвать красивой, но она была, несомненно, привлекательной. Светлые до плеч волосы были хорошо ухожены, а голубые глаза всегда светились улыбкой. Изящного сложения и небольшого роста, она была одной из тех женщин, которые создают вокруг себя атмосферу живого обаяния»[399].

О Петровой судачили. В отличие от других женщин она не считала каждую копейку, покупала украшения, дорогую одежду и этим приводила в ярость «товарок». Слишком хороша собой, много о себе понимает. Ее находили высокомерной. «С гонором», – шептали жены сотрудников, выжидая удобного момента, чтобы «срезать» резидентшу. Евдокия в отместку характеризовала их как «невероятно скучных, невзрачных и безмозглых». Не делала исключение и для «послицы», которая одевалась «безвкусно, хуже всех в посольстве»[400].

По миссии поползли слухи, что глава миссии проявляет к Петровой повышенное внимание. Как секретарь она находилась подле него, значит тот не мог не обратить внимание на прелести молодой, эффектно и модно одетой сотрудницы, так рассуждали недоброжелатели и завистники.

Евдокия уверяла (уже после своего бегства), что посол хотел сделать ее своей любовницей, она, мол, отказала, и это спровоцировало «сцену, которую она никогда не забудет»[401]. Насколько это соответствовало действительности, не нам судить. В части, касающейся описания дрязг, склок и интриг в советском посольстве в Канберре, Петровы демонстрировали известную предвзятость. Ради того, чтобы показать царившие в миссии низкие нравы и вызвать к себе сочувствие как к «праведникам», пострадавшим из-за своей принципиальности и высокой морали, они могли в каких-то случаях поступаться истиной.

В реальности низкие нравы торжествовали не без их деятельного участия. Являясь секретарем посла, Петрова могла догадаться, что сплетничать о ней обязательно станут (секретарша и начальник, любимая тема!) и в этой связи лучше вести себя сдержанно и одеваться соответствующим образом. Но Евдокия поступала так, как ей хотелось.

В конечном счете она испортила отношения не только с супругой Николая Михайловича, но и с ним лично. Добилась этого, правда, не на секретарском, а на бухгалтерском посту. Будучи человеком педантичным, следовавшим нормативным предписаниям, Петрова потребовала, чтобы все сотрудники миссии регулярно платили за амортизацию казенной мебели, которой пользовались в своих квартирах. Таково было правило, однако бухгалтера обычно применяли его в отношении рядовых дипломатов и не трогали глав миссий. Петрова поступила иначе и хотя ее поддержал прибывший из Москвы ревизор, отношения с Лифановым были бесповоротно испорчены.

Но этим она настроила против себя всех коллег. Кто хоть раз побывал в советских или российских посольствах, знает, что для сотрудников жизненно важно за командировку скопить как можно больше денег на будущую жизнь в России. Временно оставив низкооплачиваемые должности и дорвавшись до зарплаты в инвалюте, они считают каждый цент (крону, реал, динар и т. д.) и предельно болезненно воспринимают любые посягательства на свои доходы. Хочешь поссориться с загранработником, попроси у него взаймы или заставь раскошелиться другим способом.

6 июня 1952 года в центр ушла телеграмма Лифанова об отсутствии у Евдокии Петровой такта «в отношениях с сотрудниками посольства, включая самого посла», что «наносит ущерб её работе». О содержании депеши резидент и его супруга узнали от Прудникова, начальника референтуры (подразделение, обеспечивавшее шифрпереписку), который поддерживал с ними хорошие отношения. Петровы сами шифровали свои телеграммы, а Прудников отвечал за связь «верхом» по мидовской линии и, нарушая корпоративную солидарность, держал Владимира и Евдокию в курсе телеграмм, которые отправлял или получал посол. Так что они были готовы к реприманду из Москвы и вскоре он последовал. В поступившей из центра шифровке по линии резидента говорилось: «В соответствии с имеющейся информацией товарищ Петрова иногда проявляет отсутствие такта в отношении сослуживцев, включая посла, что не может не сказываться отрицательно на ее работе. В этой связи предлагаем сделать ей соответствующее внушение»[402].

Сделал Владимир внушение своей жене или нет, мы не знаем. Может, и сделал. Он, между прочим, ругал ее за то, что она нарывается на неприятности и не умеет и не хочет сглаживать острые углы в отношениях с коллегами. Потом даже говорил австралийцам, что все проблемы в посольстве начались из-за «ее острого язычка»[403].

Евдокия не уступала, не каялась и боевые действия продолжались. На нее нашли роскошный компромат. Заметили, что она поместила под стекло на своем рабочем столе рядом с портретом Сталина фотографию кинозвезды Дины Дурбин. Еще более отвратительным и идеологически оскорбительным явилось соседство портрета вождя всех народов со снимком собаки, игравшей на пианино. Евдокия вырезала его из газеты, ей приглянулась забавная сценка.

Эта недостойная выходка, граничившая с насмешкой над столпом нации, а, значит, с открытым вредительством, рассматривалась на партийном собрании. Протокол направили в Москву. Дусе пришлось писать объяснительную записку в ЦК КПСС. К ней она приложила схему письменного стола (!), чтобы показать, насколько далеко размещались друг от друга портрет Сталина и фотографии музицирующего пса и голливудской дивы.

Следующий удар был направлен непосредственно против Петрова. Все знали о его привязанности к своему псу, эльзаской овчарке Джеку, которого он взял к себе маленьким щенком. Каждое утро он привозил его с собой в посольство. Ему приказали покончить с этой практикой, потому что пес бегал по коридорам и комнатам, мешая дипломатам трудиться. Составили акт о возмутительной привычке резидента, который отослали в центр. Петров на работу Джека больше не брал, пес целыми днями сидел взаперти дома.

Наверное, даже на этой стадии «посольской войны» ситуация могла вернуться в спокойное русло, но для этого хотя бы одна из сторон должна была сделать шаги к примирению. Никто на это не пошел, все стремились оставить последнее слово за собой.

Петров надеялся на то, что в центре не станут делать скоропалительных выводов. В конце концов там привыкли к взаимным упрекам и распрям загранслужб. Тем не менее, лучше было подстраховаться и удобный случай представился.

Многие австралийцы, в том числе иммигранты, отправляли письма своим родственникам и знакомым в Советский Союз через посольство. В обязанности Петрова входила перлюстрация этой корреспонденции для выявления «антисоветчины» и получения информации, которая могла быть полезной в разведывательной деятельности. Однажды он обнаружил письмо, адресованное лично Лифанову. Посла убеждали остаться в Австралии. Аргументация приводилась простая. Здесь к нему хорошо относятся, уважают, надо подумать о будущем своей семьи, жены, сына[404]. Скорее всего, это не было провокацией и писавший исходил из добрых побуждений.

Владимир главе миссии письмо не показал, а информировал о нем центр[405]. Конечно, посол не мог нести ответственность за всю корреспонденцию, которая поступала на его имя, мало ли какой бред насочиняют! Он – фигура публичная, а среди австралийцев простаков хватает, писать им не запретишь. Но при желании можно было рассуждать и по-другому: если такое ему пишут, значит своим поведением, высказываниями дал повод.

Нельзя исключать, что Петрову было известно, что в Министерстве иностранных дел складывалось отрицательное мнение о деятельности Лифанова на завершающем этапе его командировки в Австралии. Он стал заложником кадровой ситуации в дипмиссии, выправить которую без помощи руководства было невозможно. Однако ответственность была возложена только на него.

Многое из того, что ставилось ему в вину по нынешним меркам представляется абсурдным. Но с точки зрения советской, предельно идеологизированной дипломатии речь шла о серьезных промахах. Самым крупным из них стало проведение торжественного приема в январе 1953 года по случаю ухода в отставку генерал-губернатора Австралии Уильяма Маккелла. Прием давал дипкорпус и организовывал его Лифанов. Это являлось прямым обязательством дуайена.

Естественно, предусматривалось его выступление на английском языке, которое ни он, ни кто-либо из сотрудников советского посольства толком не мог подготовить. Сказывался уровень знания языка. Выход нашелся простой – речь написал заместитель дуайена, высокий комиссар Цейлона (в странах Британского Содружества послы официально именуются «высокими комиссарами»). Сделал он это вполне достойно. Подчеркивались достоинства Маккелла, его вклад в развитие Австралии и все это сдабривалось легким юмором. Увы, в тексте не просматривалась приличествовавшая советскому послу суровая сдержанность, вытекавшая из сознания того, что говорил он, в общем-то, о матером капиталистическом враге, а не о милом друге (разве с такими, как Маккелл, можно дружить?). Доверившись цейлонскому дипломату, Лифанов расхваливал генерал-губернатора, что вызвало негодование в мидовских верхах. Тон речи сочли «хвалебно-заискивающим».

Обратили внимание не только на текст речи, но и на то, что на прием пригласили представителей ФРГ и гоминьдановского Китая, с которыми СССР не поддерживал дипломатических отношений. Но если бы дуайен изъял их из списка приглашенных, это вызвало бы скандал, который нанес бы большой вред престижу советского посольства, а, значит, и Советского Союза. Ведь прием проводился от имени дипкорпуса и Лифанов выступал в роли дуайена и Москва это в расчет принимать не стала.

Дополнительно в центре возмутились «неправильным» оформлением приглашений на официальный прием в честь годовщины «Великой Октябрьской социалистической революции» 7 ноября 1952 года. Они содержали не эту отработанную «железобетонную» формулу, а информировали о приглашении на «национальный день» (вполне допустимо по международным протокольно-дипломатическим нормам). Это расценили как аполитичный шаг, нанесший ущерб советским интересам.

Обо всех этих «проколах» в Москве могли узнать не только из посольских отчетов (не факт, что во II ЕО их изучали столь придирчиво и целенаправленно), но и от писавших доносы недоброжелателей Лифанова. Таковые в миссии имелись и помимо Петровых.

Формировавшееся в центральном аппарате МИД СССР отношение к послу в Австралии объективно было на руку резиденту. Когда доверие к главе миссии падает, к его оценкам, в том числе по кадровым вопросам, относятся критически. В противном случае трудно понять, каким образом внутренняя конфронтация в миссии продолжалась целых два с половиной года, до самого отъезда Лифанова.

Между тем, она изматывала обе стороны. Напряженная атмосфера в посольстве действовала на Петрова угнетающее, выводила из себя и заставляла все чаще прикладываться к рюмке. Он не утруждал себя соблюдением ни установленного в посольстве порядка, ни местных законов. В июле 1952 года сел за руль, основательно нагрузившись спиртным, и пытался уйти от преследования полицейского-мотоциклиста. Успел на скорости въехать во двор посольства и отправил договариваться с констеблем одного из сотрудников. Накачался алкоголем на авиарейсе из Сиднея в Канберру и не сумел без посторонней помощи покинуть борт.

Вместе с тем «расслабляться» в столице не стоило, там любой человек на виду, поэтому при каждом удобном случае Петров норовил вырваться в Сидней, где можно было перевести дух вдали от коллег-дипломатов. Сбрасывал напряжение в сиднейских и мельбурнских гостиницах, иногда в компании с сопровождавшими его подчиненными.

Это успокаивало, но ненадолго. По свидетельству Евдокии, из-за раздоров с Лифановым ее муж страшно нервничал, чуть ли не плакал, руки у него дрожали[406]. Ему был нужен человек, с которым он мог поделиться наболевшим, обсудить свои заботы. Конечно, имелась жена, но с ней не обо всем хотелось откровенничать, ведь Петров не без оснований считал ее во многом виноватой в обострении конфликта в посольстве.

По иронии судьбы наперсник, в котором так нуждался резидент советской разведки, нашелся вне стен миссии. Михаил Бялогурский, врач и музыкант из Сиднея, а по совместительству – секретный агент АСИО, всегда был готов выслушать, посочувствовать и дать совет полковнику Петрову.

Diabolo

Бялогурский оказался настолько интересным персонажем, что было бы непростительным не рассказать о нем подробнее. По происхождению – поляк, родился в Киеве 19 марта 1917 года. Дадим ему слово:

«Хотя я родился в Киеве, столице Украины, я по происхождению – поляк. Мои родители, хотя и поляки, окончили харьковский университет на Украине, отец – по курсу ветеринарии, а мать стоматологии. Во время моего рождения Польши, как независимого государства, не существовало. 1917 год был годом революции в России и обстановка там характеризовалась хаосом и анархией. Крестьянские банды рыскали по сельской местности; поджоги, грабежи и убийства совершались повсеместно.

В 1920 году Польша обрела статус независимого государства, и мои родители вместе со мной и моим братом Стефаном переехали в её восточную часть. Я пошел в школу в городе Вильно и начал учиться в консерватории по классу скрипки. В 1935 году я поступил на медицинский факультет и одновременно продолжил учиться музыке, которая была (и, надеюсь, продолжает оставаться) главным моим интересом в жизни. Когда Германия в 1939 году объявила Польше войну, я был студентом-медиком пятого курса»[407].

17 сентября 1939 года Красная Армия заняла восточные области Польши. Спустя несколько недель Вильно был передан Литве, став Вильнюсом. Но Литва еще не была советской.

7 ноября Бялогурского арестовала литовская полиция за нарушение комендантского часа. Дома у него нашли оружие. Он утверждал, что оно ему не принадлежало, говорил, что оружие принесли люди, переводившие беженцев за границу. Ему повезло – он провел в тюрьме всего три месяца.

Выйдя на свободу, Бялогурский сделался руководителем небольшого театрального коллектива, представлявшего музыкальные комедии. Служение Мельпомене продлилось недолго. Сталин аннексировал Литву как и другие страны Балтии. В Вильнюс снова пришла Красная армия, а с ней и НКВД. Начались повальные аресты. «Для профилактики» схватили и Михаила, но не сумев ничего ему инкриминировать, выпустили.

Решив, что два ареста с него достаточно и третий уж точно не завершится благополучно, Бялогурский обратился за помощью к британскому временному поверенному в делах в Каунасе, который занимался защитой интересов поляков. Осенью 1939 года, когда литовские власти принимали в гражданство своей страны бывших жителей Вильно и Вильнюсского края, Михаил находился в тюрьме и эта кампания обошла его стороной. В итоге он получил статус беженца-поляка и это стало его преимуществом.

Временный поверенный оформил ему документы для выезда на голландский Кюрасао, имевший статус свободного порта. Визы туда не требовалось. Чудом получив разрешение советских властей, Михаил добрался до Японии, где при поддержке польского посольства продолжил свой путь и в конце концов завершил свою одиссею в Сиднее. Это было в июне 1941 года.

В Австралии ему пришлось немного подкорректировать свою непривычную для англосаксов фамилию, и он стал Белогузским (Bialoguski). Как Белогузский он проходил и по бумагам советского посольства.

В 1942 году молодого поляка призвали в армию, где он служил сначала во Вспомогательном корпусе медицинской службы, а затем в военном госпитале. Впрочем, по медицинской специальности его не использовали, заставляли драить полы и выполнять другую подобную работу. Когда в конце 1942 года студентам, призванным в армию, разрешили вернуться к учебе, Михаил воспользовался этим, чтобы поступить в Сиднейский университет. В апреле 1943 года его приняли сразу на третий курс медицинского факультета. Закончив его, он стал врачом-хирургом. Несколько лет работал в провинции, пока не скопил средства для того, чтобы в 1949 году открыть практику в Сиднее, на Маккуэри-стрит, где традиционно располагались врачебные кабинеты. Одновременно продолжал музицировать, занимался музыкальным оформлением радиоспектаклей и играл в Сиднейском симфоническом оркестре.

Еще в 1945 году он предложил свои услуги Службе расследований Содружества, объяснив свой поступок тем, что враждебно относится к коммунизму. Для этого у него была и личная причина – он хотел перевезти к себе свою мать, но не позволили польские власти. Мать вскоре умерла. Тяга к контрразведке объяснялась также тем, что Бялогурский нуждался в деньгах, а ещё считал захватывающими «шпионские игры»[408]. Офицеры контрразведки видели, что их добровольный помощник старался выжать из спецслужбы максимум возможного, поэтому относились к нему несколько отчужденно, как к наемнику[409].

Он был крайне честолюбивым, с авантюристической жилкой, непредсказуемым. Службы безопасности не бывают в восторге от таких агентов, поскольку они не отличаются дисциплинированностью и в любой момент могут выкинуть какое-нибудь «этакое коленце». АСИО использовала Бялогурского, но и он старался использовать АСИО и особо не стеснял себя какими-либо служебными обязательствами и этическими нормами, если таковые вообще уместны применительно к отношениям со спецслужбами. Тем не менее, его ценили за предприимчивость и умение налаживать контакты с нужными «объектами».

Бялогурскому поручили выявлять потенциальных и действующих советских агентов в иммигрантских кругах, в общественных организациях. Это относилось и к Коммунистической партии Австралии, со многими членами которой он установил дружеские связи. Михаил вступил в Австралийское общество дружбы с Советским Союзом, начал посещать Русский общественный клуб. Вообще, в Сиднее было два русских клуба, располагавшихся практически рядом, на Джордж-стрит. В первом, название которого не включало слово «общественный», встречались, в основном, русские иммигранты первой волны – бывшие офицеры царской армии и представители среднего класса. Второй, представлявший интерес как для службы безопасности, так и для советского посольства, облюбовали выходцы из Восточной Европы, сочувствовавшие СССР и просоветски настроенные австралийцы.

В 1949 году одновременно с открытием своей врачебной практики Бялогурский подал заявление о переводе в АСИО. Работа с Петровым стала для него самым важным и ответственным поручением.

АСИО взяла на заметку нового сотрудника советского посольства сразу после его приезда. В этом не было ничего необычного. Наблюдение велось за всеми советскими дипломатами, хотя и с разной степенью интенсивности. Но вскоре австралийцы пришли к выводу, что Петров заслуживал повышенного внимания. Вычислить его профессиональную принадлежность было несложно – он свободно передвигался по стране, непринужденно общался с местными гражданами.

Какие цели преследовала АСИО? Держать фигуранта в поле зрения, отслеживать его контакты. Не без оснований предполагалось, что Петров располагал ценными сведениями о внешнеполитической стратегии и разведывательной деятельности Советского Союза, структуре и организации центра внешней разведки в Москве, его функциональных подразделениях, методике и особенностях вербовки, а также местах внедрения зарубежной агентуры. Одной из служебных обязанностей Петрова были прием и проводы дипломатических курьеров, а также встречи и сопровождение вновь прибывших сотрудников посольства. От них он мог получать информацию о советской дипломатической и разведывательной деятельности в Великобритании, Соединенных Штатах Америки и других странах. Это также учитывалось.

Знакомство Бялогурского и Петрова состоялось в июле 1951 года в Русском общественном клубе. Бялогурский производил впечатление весельчака, страстного поклонника джаза, любителя выпить. Правда, сам поляк утверждал, что этот образ был искусственным, своего рода маска, позволявшая легче сходиться с людьми, а в сущности он был человеком скромным, трудолюбивым и воздерживался от излишеств.

«Фактически в ходе общения с присутствующими на этих встречах (в Русском общественном клубе – авт.) мне приходилось играть разные роли, чтобы у каждого из них сложилось различное впечатление от общения со мной. А для всех вместе я старался представить себя как человека, который любит хорошо пожить, получает удовольствие от веселой жизни с обилием хорошей пищи и напитков. Я считал, что такая моя репутация всегда обеспечит выход из любой затруднительной ситуации. Я позволял себе выглядеть человеком материально обеспеченным, преувеличивал объем доходов от моей медицинской практики и всегда проявлял настойчивую инициативу, когда речь шла об оплате каких-то общих расходов. Одним словом, я стал настоящим бонвиваном. Я знал, что такое поведение должно нравиться людям с русским характером и привлечет ко мне тех (некоторые из них окажутся для меня полезными), кто не может позволить себе расходовать деньги так свободно. Однако играть подобную роль постоянно было очень непросто, так как мне было тяжело выдерживать напряжение от многих обязанностей. Моя медицинская практика росла, а симфонический оркестр, которому я посвящал тридцать часов в неделю, превратился в настоящую рабочую нагрузку»[410].

Существуют различные версии первого знакомства Бялогурского и Петрова. По словам последнего, их свел Пахомов, не подозревавший о секретной службе врача-музыканта. Бялогурский утверждал, что Петрова ему представила некая Лидия Мокрас. В годы войны она служила медсестрой в Красной армии и попала в плен. После победы, чтобы избежать репатриации, вышла замуж за чеха Виктора Мокраса, с которым познакомилась в лагере для перемещенных лиц в Аахене, и оба эмигрировали в Австралию. Лидия информировала врача-поляка о третьем секретаре посольства, его взглядах и привычках. Именно от нее поступили сведения, что Петров – «большая шишка» в посольстве и «любит девочек»[411]. Этой версии придерживается Р. Манн, опирающийся на документы АСИО.

Будущий перебежчик так описывал свое знакомство с Бялогурским: «Черноволосый, бородатый мужчина. Возраст – между 30 и 40. Он слегка поклонился и сказал по-русски с заметным иностранным акцентом: „Очень рад встрече“»[412].

Перед Бялогурским стоял невысокий, плотный мужчиной с седеющими волосами и круглым лицом. Присмотревшись, поляк дал ему такую оценку:

«Первый вывод был о его полнейшей бесстрастности. На круглом лице Петрова не отражалось не малейшего признака каких-либо чувств или эмоций. Когда он смеялся, это звучало от души, но смех никак не отражался в его глазах. Он смотрел на мир подозрительно и говорил мало. Ходил немного вразвалку, а татуировка якоря у основания его большого пальца на левой руке подтверждала мое впечатление о том, что когда-то в прошлом он был моряком. Я сразу же понял, что за бесстрастной малоподвижностью Петрова скрывается хитрый и живой ум»[413].

Не худшая характеристика для разведчика.

Резидент был доволен, завязав отношения с человеком левых убеждений, имевшим разветвленные связи в иммигрантской среде. Его хирургическую клинику посещали поляки, русские, чехи и выходцы из других восточноевропейских стран. Бялогурскому было многое известно и он мог послужить ценным источником информации. Подкупали «прогрессивные» убеждения врача, усиленно демонстрировавшиеся им симпатии к коммунистическому движению и членство в Совете мира Нового Южного Уэльса. Русского с поляком сближало также то, что оба потеряли родителей. О матери Михаила уже говорилось, а его отец умер в гитлеровском концлагере.

Свои контакты с Бялогурским Петров согласовал с центром. Получив добро на разработку поляка, он присвоил ему кодовое имя «Григорий», не подозревая, что тот работал на австралийскую разведку и у него уже имелся рабочий псевдоним – Diabolo. Бялогурский и впрямь смахивал на дьявола – со жгучей черной бородой, импульсивным и взрывным характером. Ему было ясно, что Петров считает его подходящим «материалом» для вербовки[414]. Это его не пугало, напротив, делало их общение еще более захватывающим.

Петров не ломал голову над тем, зачем Бялогурскому знакомство с советским консулом. Ответ, как ему казалось, лежал на поверхности. Знакомство с дипломатическим представителем СССР должно быть интересным любому прогрессивному человеку, давая возможность получать из первых рук сведения о самой лучшей и свободной стране мира.

Они стали общаться все чаще. Петров вспоминал: «Ни один из моих визитов в Сидней не проходил без того, чтобы я не позвонил ему прямо из аэропорта, заехал к нему домой или не пообедал вместе с ним в ресторане „Адриа“ на Кингз-кросс, который славился отменной континентальной кухней»[415]. Бялогурский оказывал Петрову массу мелких услуг, например, подвозил на своей машине.

Знакомство постепенно переросло в приятельские, почти дружеские отношения. Они перешли на «ты». Стали завсегдатаями сиднейских пивнушек, ресторанов и ночных клубов. Вместе проказничали в квартале красных фонарей.

Трудно было сказать, что их больше сближало – профессиональные задачи или схожесть привычек, жовиальность, стремление брать от жизни все. «Через несколько месяцев я обнаружил, что мое общение с Петровым стало перерастать в тесную дружбу, – писал Бялогурский. – Всякий раз, когда он приезжал в Сидней, а его приезды происходили довольно часто, он тут же звонил мне и устраивал так, что мы посещали рестораны, ночные клубы и другие места развлечений».

Они встречались и в Канберре, на частных вечеринках в доме Петрова и у знакомых. Бялогурский посещал приемы в советском посольстве и вместе с Петровым ходил на приемы в другие, дружественные дипмиссии, например, в чехословацкую. Но комфортнее и непринужденнее было в многолюдном Сиднее. Без Бялогурского Петров вряд ли осмелился бы появляться в злачных заведениях этого города.

Он допускал вероятность того, что поляк мог быть связан с секретной службой. Этого не исключала и Евдокия, призывавшая не слишком доверять поляку. На заседаниях Королевской комиссии она повторяла, что Бялогурский все время был двойным агентом – «вашим и нашим»[416]. Но общение с ним оказалось для Владимира настолько удобным и приятным, что при всех своих сомнениях и сомнениях жены он все больше привязывался к поляку. К тому же тот выполнял некоторые его просьбы, относившиеся к разведработе, например, организовывал встречи с людьми, которые могли стать советскими агентам или по иным причинам представляли интерес для резидентуры. Петров собирался снабдить Бялогурского фотооборудованием и обучить правилам пользования им для использования «в рабочих целях», то есть, для копирования документов.

У Бялогурского были связи в Министерстве иммиграции и он принес Петрову образцы анкет для въезда и выезда из Австралии. Он также приносил чистые бланки водительских удостоверений и незаполненные чеки Сельскохозяйственного банка[417]. В практике вербовочной работы передача потенциальным агентом оригинальных документов, пускай поначалу не особенно важных и секретных, считается важным этапом.

Но решительных шагов в этом направлении Петров не предпринимал и не раскрывал своей принадлежности к разведке, формально оставаясь для Бялогурского консулом и третьим секретарем. Однако поляк все больше убеждался в истинном характере работы Петрова. Об этом свидетельствовали и та свобода, с которой он ездил по стране, и отношение к нему других советских сотрудников, в первую очередь, Кислицына и Антонова. Хотя Кислицын был выше его по должности, он держался с Петровым подобострастно и ловил каждое его слово. Антонов, формально не связанный с посольством, выполнял всевозможные поручения третьего секретаря[418].

Привлечь Петрова на свою сторону, завербовать, стало бы крупным достижением, и Бялогурский информировал об этом АСИО. Но руководство службы безопасности требовало быстрых и конкретных результатов, а период «прощупывания» Петрова затянулся на два с половиной года. Идея Бялогурского вызвала интерес, но с течением времени уверенность в ее осуществимости ослабла. Отчасти это объяснялось тем, что поляка не считали стопроцентно надежным и опасались, что в ходе длительного знакомства с Петровым он мог слишком с ним сблизиться и превратиться в двойного агента (австралийцы рассуждали в унисон с Евдокией Петровой).

Создавалось впечатление, что советский разведчик и Бялогурский осознанно не доводили свои отношения до логического завершения, которым стала бы вербовка с той или другой стороны. Никто из них не признавался, что работает на спецслужбы, хотя оба догадывались об этом. Их устраивало затянувшееся состояние неопределенности, позволявшее как можно дольше не брать на себя ответственность за действия, которые лишили бы их возможности приятного времяпровождения.

По мере того, как сгущалась враждебная Петрову атмосфера в советской дипмиссии, он все чаще под тем или иным предлогом уезжал в Сидней, чтобы отдохнуть в обществе приятеля, излить душу, пожаловаться на «гонения» со стороны посла, секретаря парткома и других сотрудников. «Дуся и я работаем день и ночь, а что за это получаем? Одни упреки. Если судить по его словам (Лифанова – авт.), то все, что мы делаем, все неправильно. Он всегда всё критикует и выискивает огрехи. Дуся уже измотала из-за него все нервы. Этот человек просто большой придира. Но Дуся и я можем постоять за себя. И не потому, что нас поддерживают другие. Все они невероятно запуганы и не смеют даже открыть рот. Думают только о том, чтобы подлизаться к нему и за счет этого облегчить свое собственное положение»[419].

Такие откровения, конечно, сближали, но граничили с нарушением принятых норм в общении с иностранцем, который мог оказаться не осведомителем и объектом для вербовки, а агентом спецслужбы. Петров по существу «сдал» своего коллегу Пахомова, отрекомендовав его как человека, который «только и занимается интригами и приносит неприятности»[420].

Бялогурский вспоминал: «Я воспринял это как признак возрастающего доверия ко мне, так как не совсем обычно, когда один советский представитель предупреждает в отношении действий другого советского представителя. Однажды Петров сказал мне: „Этот мерзавец не пробудет здесь долго. Скоро он отправится назад в Москву. Моя единственная надежда заключается в том, что ему на замену пришлют парня получше, просто не смогут прислать хуже, чем этот“. Вскоре после этого Пахомов покинул страну в результате, как я полагаю, соответствующих демаршей Петрова»[421].

По мнению Бялогурского, эти поведенческие особенности свидетельствовали о том, что Петров излишне эмоционален, с неустойчивым характером и на него можно влиять. Когда куратор в АСИО поинтересовался, кто из сотрудников советского посольства захотел бы остаться в Австралии, Бялогурский указал на Петрова, хотя и с оговорками. Запись беседы сохранилась в материалах службы безопасности:

«Офицер службы безопасности осведомился у Бялогурского, не выказывал ли кто-либо из персонала советского посольства в Канберре желания остаться в Австралии. В частности, Бялогурский сообщил: “Петров никогда не давал понять, что мог бы остаться в Австралии, однако, по всей видимости, местная жизнь во многом его привлекает. Ему очень нравятся Канберра и местный климат. Он с удовольствием занимается садоводством. Он является заведующим консульским отделом миссии, но при этом много путешествует и, похоже, ему предоставлена возможность самому выбирать, куда поехать. Я не замечал, чтобы он опасался с кем-то знакомиться или ездить в какие-то места, в то время, как другие сотрудники, за исключением торгового атташе, не уходят далеко от посольства. Кроме того, в обязанности Петрова входят встречи и проводы дипломатических курьеров, приезжающих из Москвы.

Миссис Петрова – единственная женщина в посольстве, которая одевается по-западному и пользуется косметикой, поэтому другие сотрудники и их жены относятся к ней с оттенком враждебности.

Они (Петров и его жена – авт.) не станут инициативно выяснять у кого-либо, существует ли возможность остаться здесь, если только к этому не подтолкнут их соображения безопасности и не представится удобный случай”»[422].

Для АСИО шанс заставить советского дипломата (тем более, работника разведывательной службы) попросить политического убежища в Австралии представлялась очень заманчивым. Помимо возможности получить через него секретные документы, это дало бы политический и пропагандистский эффект. Перебежчики уже «порадовали» многие западные страны, и Австралия оставалась как бы в стороне.

Лично для Бялогурского «уход» Петрова мог стать чрезвычайно выигрышным моментом в карьерном, а, значит, и в финансовом плане. Он точно подмечал в своих донесениях, что этот «дипломат» существенно отличался от своих коллег. Из чего с большой вероятностью следовало, что он принадлежал к разведслужбе. Понятно, что перебежчик-разведчик ценился больше, чем перебежчик-дипломат. Вот только расчеты Бялогурского строились, в общем-то, на песке и убедительными аргументами, что Петров – потенциальный перебежчик, он пока не располагал. Верно, Петрову нравилась страна пребывания, он ценил хорошее времяпровождение в австралийских пабах и должен был понимать, что будет лишен всего этого в Москве. Но такая характеристика подошла бы и другим сотрудникам посольства. А если брать шире, то пристрастие к хорошей жизни за рубежом отличало подавляющее большинство советских загранработников. Но это не означало, что все они готовы на этом основании просить политического убежища или начинать работать на иностранные спецслужбы.

Поэтому в АСИО с интересом знакомились с донесениями Diabolo, но требовали более веских аргументов. Агент должен был доказать, что игра стоила свеч. Для этого следовало получить убедительное подтверждение того, что Петров не просто третий секретарь посольства, а руководящий сотрудник внешней разведки в Канберре (окончательно это стало ясно только в середине 1953 года), и его поведение – не тонкая игра профессионала, а проявление внутренних колебаний человека, оказавшегося на перепутье. Таких доказательств длительное время не было, но в службе безопасности допускали, что они могут появиться. Бялогурскому было предписано сосредоточить свою работу на советском посольстве в целом и Петрове в частности.

Конечно, Петрова выводила из себя обстановка в посольстве и перепалка с Лифановым не добавляла ему спокойствия и умиротворения. Конечно, он наслаждался «красивой жизнью», но при этом понимал, какие преимущества давал его статус. Разве в противном случае стал бы Бялогурский водить его по увеселительным заведениям? А кто бы оплачивал совместные ланчи, обеды и выпивку, стоимость которых пока можно было возмещать за счет расходов на оперативную работу? Стоит ему лишиться своего положения, как все изменится. Останется в Австралии и никому не будет интересен, кроме него самого. Утратит все привилегии, превратившись в беглеца, живущего на дотации правительства, в тайном убежище, опасаясь нос высунуть на улицу. Петров был неглуп, сознавал это и не стремился к переменам. Он успел вкусить приятной западной жизни в Швеции. Потом «пересидел» в Москве. Придет конец австралийской командировке, будет другая… До поры до времени он на это надеялся.

На заседаниях Королевской комиссии он заявлял, что якобы еще в 1952 году начал задумываться о том, чтобы остаться в Австралии из-за тех «преследований», которым подвергался в посольстве[423]. Возможно, и задумывался, но чисто гипотетически. Впрочем, события развивались именно в этом направлении, вне зависимости от желания советского резидента.

В этом смысле Бялогурский продемонстрировал наблюдательность. Не располагая доказательствами, которые могли удовлетворить АСИО, он интуитивно чувствовал, к чему идет дело. В то же время поляк, возможно, не так уж стремился ускорить процесс, из которого он и его подопечный, извлекали и пользу, и удовольствие, не брезгуя непритязательными гешефтами.

Как любой советский загранработник, оплачиваемый несравненно хуже, чем его коллеги из других стран, Петров всегда был заинтересован в дополнительном заработке. Бялогурский тоже постоянно жаловался на финансовые трудности и злился на кураторов из АСИО, проявлявших, с его точки зрения, неслыханную скупость.

Служба безопасности вначале платила ему четыре фунта в неделю. Агент требовал надбавки и к концу 1952 года жалованье увеличили до 10 фунтов. Он считал это недостаточным и регулярно поднимал вопрос о прибавке, ссылаясь на объективные обстоятельства. «Оперативные расходы на шпионскую игру становились слишком высокими, чтобы покрывать их из кармана агента, даже если бы он и был процветающим в материальном отношении человеком, а я таковым не был. Служба безопасности по-прежнему выделяла мне 10 фунтов в неделю. Эта сумма была определена весьма произвольно на ранней стадии моей оперативной деятельности, когда ещё не было ясно, окажутся ли её результаты существенными или нет. По мере дальнейшей работы, я стал посещать ночные клубы, получая от Службы сумму на уровне школьного пособия. Кроме того, эта работа не позволяла мне расслабиться круглые сутки, что весьма отрицательно сказывалось на моей врачебной практике. Финансовое бремя стало для меня непосильным»[424].

Бялогурский подчеркивал, что из-за своей агентурной деятельности он не мог уделять достаточное время врачебной практике и музыке, что оборачивалось для него ощутимыми убытками. Между тем, на перспективу это были основные источники его благосостояния, ведь работа на АСИО в один прекрасный момент могла прекратиться (как, собственно, потом и случилось). Руководство организации не отличалось щедростью и сомневалось, что расходы окупятся. Причины все те же: неверие в то, что Петров станет перебежчиком и опасения, что сам Бялогурский мог стать объектом успешной вербовки и вести двойную игру.

В результате оба «приятеля» поправляли свои дела доступными им способами. Из Москвы Петрову было поручено найти адвоката для ведения процесса по одному судебному делу. На это выделялось 30 000. фунтов, из которых адвокату причиталось 15 %. Петров просил Бялгоруского отыскать юриста, который удовлетворился бы пятью процентами, имея в виду разделить оставшиеся 10 % между собой. Вполне возможно, что этот «бизнес-проект» увенчался успехом. Остальные были помельче.

Петров просил Бялогурского доставать фальшивые квитанции о его пребывании в сиднейских отелях (на максимальные суммы) и о медицинских осмотрах, чтобы посольство их оплачивало. Навар делили «по совести». Между прочим, эту нехитрую схему предложила Евдокия, которая, пользуясь своей должность бухгалтера выдавала нужные суммы по квитанциям поляка.

Петров не брезговал перепродажей через Бялогурского виски, который со скидкой покупал в магазинах «дьюти фри», пользуясь своим дипломатическим статусом. Часть они выпивали, остальное перепродавали по ценам ниже рыночных, но выше отпускных. Заметим, что и сегодня в российских посольствах подобный «бизнес» не редкость.

Петров наверняка мог приступить к результативной вербовке Бялогурского с учетом его финансовых проблем и беспринципности. В апреле 1953 года поляк предложил ему внести 500 фунтов для покупки на паях излюбленного ими кафе «Адриа» на Кинг-кросс. Казалось, рыбка сама лезет на крючок. Петров отреагировал позитивно, сказав, что подобная сумма для него «пустяк». Но когда Бялогурский заговорил о расписке, заявил: мол, это ни к чему, он полностью доверяет ему как другу[425]. Между тем, для вербовки расписка, конечно, нужна, особенно с учетом того, что Петров не стал бы платить из своего кармана, а запросил разрешение центра. Разведчик не стал раскручивать идею с покупкой кафе, которая в профессиональном плане могла оказаться весьма заманчивой.

На наш взгляд, Бялогурский мог принять предложение советской разведки, никакие моральные соображение не удержали бы Diabolo от такого шага, если бы он сулил адекватное вознаграждение. Свою роль сыграли бы и его трения с АИО. Однако сюжет не получил своего развития.

Немаловажный вопрос – почему в советском посольстве вовремя не обратили внимание на участившиеся встречи Петрова с Бялогурским и не забили тревогу?

Нужно сказать, что внимание обратили, и трудно было не обратить. То, что врача-музыканта часто видели с Петровым, бросалось в глаза и вызывало вопросы. Ведь помимо неформальных, скрытых контактов, общение осуществлялось на виду и не только на официальных приемах. Петров вместе с Бялогурским летал из Канберры в Сидней и обратно, даже начал брать с собой поляка на встречу дипкурьеров, хотя в советской дипломатической практике эта процедура всегда организовывалась с соблюдением повышенных мер безопасности и конфиденциальности. Однако в какой-то момент он почувствовал, что это слишком тесное общение вызывает недоумение в посольстве и на него бросают косые взгляды. Пошли разговоры, пересуды. О подозрительном контакте резидента сообщили в центр (это могли сделать посол, торговый атташе или военные) Пришлось принимать меры предосторожности.

«Ты, вероятно удивляешься, почему я больше не беру тебя с собой встречать в аэропорту наших дипкурьеров и официальных лиц, – сказал Петров Бялогурскому. – Если бы я и дальше делал это, наши люди отнеслись бы к этому не очень хорошо. Помнишь, как ты приехал со мной на встречу в порту нашего сотрудника, направлявшегося в Новую Зеландию. Так вот в Москву доложили, что ты был при его встрече вместе со мной на судне. Поэтому нам лучше не появляться вместе без крайней необходимости. Эти люди постоянно следят друг за другом, и если у них появляется возможность подставить друг другу ножку, они обязательно сделают это. Когда они увидят нас, то обязательно скажут: опять Петров и Бялогурский пьют вместе. Как будто для них это имеет какое-то значение»[426].

Хотя в посольстве были осведомлены о подозрительной «связи» резидента, докопаться до сути там не успели, и толком не знали, что из себя представляет Бялогурский. Харьковец, например, называл его «чехом»[427]. И дипломаты, и военные могли лишь предполагать, что он как-то связан со спецслужбами.

Когда Петров выпивал и у него развязывался язык, он говорил Бялогурскому, что в посольстве, дескать, завидуют его дружбе с «местным». В беседах же со своими коллегами он мог ссылаться на задачи «агентурной разработки», что служило неплохим прикрытием. Но шло время, а результатов эта «разработка» не давала.

Поворотный пункт

Идиллическое партнерство двух агентов не могло длиться бесконечно. Вероятно, оба могли и дальше общаться в свое удовольствие, для порядка отправляя малозначимые донесения кураторам в своих ведомствах, однако те требовали конкретной отдачи. Москву раздражало отсутствие ощутимых достижений в деятельности Петрова, а АСИО – в деятельности Бялогурского. Последний уверял контрразведчиков, что «плод» вот-вот созреет и сам упадет им в руки, но этого не происходило. В АСИО все более скептически относились к обещаниям своего агента, вызывали возмущение и его завышенные, как считали в службе безопасности, финансовые запросы.

Отношения советского разведчика и австралийского агента между собой и со своими шефами сплелись в узел противоречий, который мог все больше затягиваться, и было неясно, как долго ждать развязки и какой она будет. По оценкам АСИО, ситуация становилась патовой. Разрешилась она достаточно неожиданно, вследствие событий, которые начали разворачиваться весной-летом 1953 года. Они стали поворотным пунктом в истории Петрова.

В середине мая в посольство пришла телеграмма из МВД, вызывавшая его в Москву для отчета[428]. Подобные вызовы и отчеты не так часто практиковались и могли означать все, что угодно. Иногда вызывали на время, а оставляли навсегда и не обязательно на свободе. Загранработники были хорошо осведомлены о такой схеме.

Основания для волнения у Петрова имелись, и не только в связи с отсутствием заметных достижений в работе. Он допускал, что предметом разговоров в центре станет и его поведение в посольстве, о котором докладывал глава миссии. В обычное время к этому могли отнестись более спокойно, но время-то было необычное. После смерти Сталина Берия усиленно «шерстил» органы госбезопасности, в том числе внешнюю разведку. Кого-то снимали с должности, кого-то увольняли, других и вовсе сажали под замок.

18 мая Петров позвонил Бялогурскому и сообщил, что его на какое-то время отзывают и у него зарезервирован авиабилет на 29 мая. Было очевидно, что он находится в подавленном, угнетенном состоянии. Сразу после этого Петров примчался в Сидней и начал жаловаться на проблемы со зрением. «У меня произошло что-то ужасное с глазами, – сказал он Бялогурскому. – Мой левый глаз почти не видит, а правый тоже не совсем в порядке. Почти все время я вижу перед собой плывущие черные пятна»[429]. Был это ловкий ход, чтобы не ехать в Москву, или недуг действительно имел место? Петров уверял, что заболевание реально[430], а Бялогурский сомневался, уж слишком вовремя его советский приятель почувствовал недомогание.

Он доложил в АСИО о практической готовности «клиента» для вербовки и перехода к австралийцам, полагая, что нужно ковать железо, пока горячо. Однако в службе безопасности решили, что осуществление активных действий в отношении Петрова не следует поручать поляку. Его отстранили от оперативной работы.

Собственно, он сам спровоцировал конфликт. Чтобы без помех общаться «поднадзорным», Бялогурский снял в Сиднее дорогую квартиру. Там Петров мог без помех напиваться и встречаться с женщинами, а Бялогурский – обыскивать его личные вещи. Он сфотографировал страницы из записной книжки Петрова и другие бумаги, которые нашел в его карманах. Проблема заключалась в том, что все это он сделал без согласования с кураторами, поставив их перед фактом.

В АСИО фотокопии изучили с интересом, но отказались субсидировать аренду квартиры. Расценили эту идею как уловку для того, чтобы под предлогом «рабочих моментов» получить площадку для развлечений, до которых были охочи и русский, и поляк. Бялогурский вспылил, пригрозил уходом и написал формальное заявление. По-настоящему уходить не намеревался, полагая, что его не решатся уволить и будут вынуждены пойти ему навстречу. Но вышло иначе. Заявлению дали ход. Бялогурский был потрясен. Он мог понять, что АСИО не оценивает по достоинству его работу. Но то, что организация могла недооценивать важность цели этой работы, не укладывалось у него в голове. Он был уверен, что никакой другой агент не сумеет сблизиться с Петровым так, как он, и грамотно приступить к его вербовке. Если же АСИО решила поставить крест на этом вопросе, то следовало заинтересовать им иные структуры. Сначала неуемный поляк предложил свои услуги по разработке Петрова американцам (генконсульству США в Сиднее), а затем своим старым работодателям – Службе расследований Содружества.

Ни в одном, ни другом месте его предложением не заинтересовались, но в конечном счете агент остался в выигрыше. В АСИО узнали, что он стучится в другие двери и встревожились в связи с возможной утечкой информации. Сегодня поляк идет к американцам, завтра в Службу расследований Содружества, а после, чего доброго, обратится к представителям прессы. Поэтому ему предложили вернуться «в строй» на определенных условиях. Ему гарантируют работу в организации, но только по делу Петрова и до тех пор, пока тот находится в Австралии или его «история» не закончится каким-либо другим образом.

Бялогурский торжествовал победу, хотя не исключал новых подвохов со стороны АСИО.

Первым делом он устроил Петрову консультацию у офтальмолога Беккета, как и он, практиковавшего на улице Маккуэри. Беккет поставил диагноз – нейроретинит, сочетанное воспаление зрительного нерва и сетчатки – и дал направление в одну из больниц Канберры для обследования и лечения. Предписание исключало поездку в Москву, и Петров несколько раз уточнял это обстоятельство. Это наводило на мысль, что он симулировал обострение своего заболевания.

Выйдя из больницы, в которой он провел 10 дней, Петров, по его словам, вновь собрался лететь в Москву и забронировал авиабилет теперь уже на 21 июня. Однако из центра неожиданно пришла телеграмма, отменявшая вызов. Этот факт позднее подтвердил Генералов: «им (Петровым – авт.) была получена телеграмма по своей линии о вызове в Москву, но вызов не состоялся»[431].

Тем временем резидента ждало очередное потрясение. Пришли известия о судьбоносных переменах в СССР, которые затрагивали органы госбезопасности. 26 июня в Москве арестовали казалось бы всемогущего Берию – обвинили в заговоре против партии и народа и в шпионаже в пользу Великобритании.

Тоталитарное государство дало еще одну трещину, и советские граждане надеялись, что эпоха безграничного произвола и насилия, которую связывали с именем Берии, уходит в прошлое. Однако Петрова, как и многих его коллег, случившееся встревожило тем, что оно несло угрозу их благополучию. Осуществлявшаяся в «органах» чистка получила мощный импульс и приобрела широчайший размах. Она направлялась, прежде всего, против палачей и садистов, раскручивавших маховик репрессий, и не должна была коснуться честных профессионалов. Но в советской стране любые перемены, хорошие или плохие, выливались в массовые кампании, не щадившие правых и виноватых.

Аппарат Министерства внутренних дел тщательно проверяли, перетряхивали. Десятки сотрудников увольняли, кого-то арестовали и судили. В посольствах и в других загранучреждениях «соседи» утрачивали свое былое влияние и переставали быть неприкасаемыми.

По свидетельству Евдокии, мужа трудно было узнать[432]. Он места себе не находил. С Берией он не был связан, в ближний круг его подручных не входил, но в Москве при желании могли доказать все, что угодно. Тем более, грешки за Петровым водились, компромат накопился. Все его проступки примутся изучать под лупой. Напомнят, что плоды его профессиональной деятельности в Австралии мало чего стоят. Словом, на продолжение успешной карьеры трудно будет рассчитывать. Переведут на скверно оплачиваемую работу, причем не за рубежом, а в Союзе, в каком-нибудь медвежьем углу. Для человека с его запросами и привычками, это стало бы настоящей трагедией.

Евдокии тоже было страшно, может, даже страшнее, чем мужу. В отличие от него она едва не попала в жернова Большого террора и воспоминания о тех днях не изгладились из ее памяти. Что случится теперь, после падения Берии, трудно было предугадать. Возможно, новая волна террора, сметающая все на своем пути.

Посольство в Канберре получило инструкции из центра. Помимо наставлений о том, как подавать арест Берии в контактах в дипкорпусе, с представителями страны пребывания и прессой, предписывалось провести партийное собрание, чтобы коммунисты правильно понимали происшедшее.

Выступая на собрании, партийный секретарь Ковалев намекнул на то, что в рядах коллектива могут находиться тайные сторонники свергнутого лидера. Заявил, что каждый советский человек должен быть начеку, чтобы дать отпор агентам или последователям Берии, их попыткам пролезть на крупные посты и вербовать себе новых сообщников[433].

Вскоре после этого начальник референтуры показал Владимиру и Евдокии телеграммы, ушедшие в Москву за подписью Лифанова (в МИД) и Ковалева (в ЦК КПСС). Их содержание в сути было одинаковым. Указывалось, что Петров – «сторонник Берии, создавший в посольстве группу его сторонников»[434]. Понятно, что в эту группу входила и Евдокия[435].

Р. Манн допускал, что этот эпизод мог быть вымыслом. Его придумали супруги-перебежчики, чтобы выставить себе жертвами политического преследования и убедить в этом общественное мнение. Приводился такой аргумент: если со стороны посла прозвучало подобное страшное обвинение, то как объяснить, что после этого Петров продержался в посольстве еще целых восемь месяцев?[436]

С утверждением историка можно поспорить. Все-таки 1953 год отличался от 1937-го, здравого смысла в советских верхах немного прибавилось. Кроме того, в качестве контрмеры Петровы отправили телеграмму по своей линии, в которой подчеркивалась несостоятельность обвинений в их адрес и их верность политическому курсу партии и правительства.

Ни в июле, ни в августе указаний из центра не последовало. Зато поступило распоряжение об отзыве посла. Его акции в Москве стремительно падали и, по всей видимости, там скептически отнеслись к сообщению Лифанова о группе сторонников Берии. Оно не подкреплялось фактами и могло быть истолковано как сведение счетов.

Петровы немного успокоились и когда, наконец, АСИО сделала свой ход, Владимир отреагировал без ожидавшегося энтузиазма, тем более что к нему обратился не Бялогурский. Контрразведка положилась на другого агента.

23 июля Петров в сопровождении Бялогурского отправился на очередной прием к Беккету. К удивлению поляка, прежде всегда присутствовавшего при осмотре, на этот раз офтальмолог попросил его выйти из кабинета. Он не подозревал, что Беккет сотрудничал с АСИО в качестве агента «Франкмен». Но вскоре это перестало быть секретом.

Бялогурский рассказывал:

«Моя роль заключалась в том, чтобы присутствовать во время медосмотра. На этот раз Беккет заявил, что в моем присутствии нет особой необходимости и, к моему удивлению, предложил, чтобы я отправился прогуляться или по моим делам. Я вышел из офиса в недоумении: „В чем дело?“ – спрашивал я себя. Беккет явно хотел избавиться от меня, по-видимому, ему нужно было поговорить с Петровым наедине. Что мог он обсуждать с Петровым?

Возвращаясь обратно через сорок пять минут, я все ещё продолжал задавать себе подобные вопросы. Петров уже вышел из врачебного кабинета и выглядел взволнованным. Таким выбитым из колеи я видел его впервые. Едва сев в мою машину, он буквально взорвался.

– Этот сукин сын. Его следует опасаться. Он связан со службой безопасности.

– Почему? Что случилось?

– Он осмотрел меня как обычно, а затем спросил, как мне нравится Австралия. Я ответил, что это приятная страна, в которой много еды и хороших напитков. Затем он сообщил, что узнал из письма доктора Лоджа (врач из больницы в Канберре – авт.), что вскоре я уезжаю в Москву. А потом сказал, что если мне нравится эта страна, так почему бы мне здесь не остаться. Мол, бывший чешский консул остался и правильно сделал.

– Боже праведный, неужели он сказал все это?

– Именно это он и сказал. Более того, заявил, что знает одного человека из службы безопасности, который мог бы помочь мне, если бы я проявил желание остаться.

– Черт побери, и что же вы ему ответили?

– Я ответил, что не останусь потому, что не могу сделать этого. Мой долг возвратиться на родину, когда меня вызывают. Он, конечно, странный человек этот Беккет. Было бы неплохо встретиться с ним снова и вытянуть из него побольше информации»[437].

Этот рассказ за исключением незначительных деталей подтверждается Петровым[438] и документами АСИО. Р. Манн цитирует фрагмент диалога Беккета и Петрова, записанный врачом-агентом:

«Франкмен: Почему бы вам не остаться?

Петров: Мой долг вернуться.

Франкмен: На вашем месте я бы остался.

Петров: Здесь очень трудно найти работу.

Франкмен: Нет, если вы знаете нужных людей… У меня есть друзья, которые разбираются в таких вещах»[439].

Бялогурский был потрясен и расстроен. Его глубоко уязвило то, что ему предпочли Беккета, не поставили в известность о том, что офтальмолог работает на организацию, и ни слова не сказали о готовившейся вербовке Петрова, которая оказалась преждевременной и столь неудачной. Грубая работа, как говорят в шпионских романах и фильмах. Он писал, что у Петрова были «все основания для того, чтобы прийти в ярость, но ещё больше для испуга из-за того, что практически незнакомый человек принялся говорить с ним о вещах, которые он сам не осмеливался произнести даже в глубине души». Процитируем:

«По-видимому, в службе безопасности никому в голову не пришла мысль о создании соответствующей атмосферы, необходимой для обсуждения такого рода вопросов. Никто не попытался сделать обстановку более дружеской, представить Беккета в глазах Петрова человеком солидным и влиятельным в обществе, внушить Петрову ощущение уверенности и безопасности и убедить, что если он примет сделанное ему предложение, то власти обязуются уважать и соблюдать все данные ему гарантии. Служба безопасности даже не удосужилась посоветоваться со мной в отношении личных качеств Беккета и его пригодности для выполнения такой задачи»[440].

А что думал Петров? У него не оставалось сомнений в том, что Бек-кет связан с АСИО, а также укрепились подозрения в отношении Бялогурского, ведь это он порекомендовал Беккета. Отрицательная реакция Владимира на прозвучавшее предложение была понятна. Беккета он толком не знал, доверять ему не мог и не исключал возможность провокации. В данном случае АСИО допустила промах, отстранив от вербовочного захода Бялогурского, с которым Петрова связывали приятельские отношения и который не отпугнул бы его предложением, сделанным без должной подготовки.

Но самым существенным было другое. В июле 1953 года Петров еще не был готов рассматривать возможность перехода к австралийцам как необходимый ему практический шаг. Для того, чтобы решиться на такой поворот в своей судьбе, ему требовалось внести окончательную ясность в свое положение в посольстве и в отношения со своим ведомством. Пока этой ясности не было, он хотел держать открытыми все варианты.

Показательно, что Петров не доложил в центр о попытке вербовки, что было грубейшим нарушением установленных правил и серьезнейшим проступком. Наглядное свидетельство того, что переход к австралийцам им рассматривался как одна из реальных возможностей. Разумеется, он не мальчик, чтобы вприпрыжку бежать за новыми хозяевами, когда те щелкнут пальцами. Пусть еще постараются, а он будет действовать в зависимости от развития события. Тянуть время, давая понять австралийцам, что не так-то легко переманить на свою сторону полковника разведки.

Петров не отказался от лечения у Беккета и 22 августа пришел на очередной осмотр. Офтальмолог воодушевился, но затем был обескуражен. Пациент пропускал мимо ушей все его слова «о лучшей жизни в Австралии» и настойчиво подчеркивал преимущества жизни в СССР. Беккет доложил в АСИО, что с Петровым ничего не выйдет и попытки уговорить его – «дохлый номер» (Петров – “a dead duck”)[441]. Врач не разгадал игры своего пациента, ведь если бы тот категорически не допускал перехода на сторону «противника», то вообще бы не явился на прием.

Между тем Петров искусно вел свою партию. Нервничал, переживал, но не терял профессиональных навыков. После разговора с Беккетом отправился к Бялогурскому, чтобы рассказать ему о новых происках офтальмолога и предупредить по-дружески – будь осторожен, Беккет связан со спецслужбами. Тем самым вновь заявлял о себе как «чистом дипломате», у которого и в мыслях не могло быть, что поляк докладывает той же службе, что и Беккет. В преддверии приезда нового посла Петрову было выгодно занять выжидательную позицию. Иллюзий не строил, но спешить не хотел. Появился шанс все спокойно обмозговать и, возможно, подороже себя продать, отчего было им не воспользоваться?

Бялогурский тем временем торжествовал – АСИО без него никуда, у Беккета ничего не выходит! Он потребовал прибавки жалованья до 25 фунтов в неделю, но к своему удивлению получил отказ. Спецслужба устала от порывистого и назойливого поляка и, главное, убеждалась в том, что разработка Петрова безрезультатна и ее следует остановить.

Обиженный агент сыграл ва-банк и обратился непосредственно к премьер-министру. Раз АСИО пренебрегла его услугами, а с американцами и Службой расследований Содружества не выгорело, следовало разъяснить ценность этих услуг руководителю государства и получить санкцию на дальнейшую работу с Петровым. Мензис поляка не принял, но тот дважды встречался с личным секретарем главы правительства Дж. Йиндом и передал через него письмо премьер-министру со своими соображениями относительно необходимости форсировать «дело Петрова».

В АСИО возмутились этим поступком и отчитали взбалмошного агента. Ему передали сообщение директора службы безопасности Ч. Спрая, что ею руководит он, а не премьер-министр, и поскольку Бялогурский этого не понимает, то теперь он окончательно уволен.

Петров не знал об этой разворачивавшейся драме и продолжал следовать выжидательной тактике. С одной стороны он торжествовал, рассматривая отъезд Лифанова как свою победу и открыто говорил об этом «коллегам по цеху» (Кислицыну, Антонову) и Бялогурскому[442], а с другой – понимал, что игра не окончена и радоваться пока рано. Он чувствовал, что находится в подвешенном положении. Полученная передышка была относительной, в посольстве его не оставляли в покое.

Хотя в июле было принято решение об отзыве посла, ему дали возможность провести необходимые при отъезде протокольные мероприятия и отбыть из Канберры только в сентябре. Это позволило организовать напоследок и сугубо внутреннее мероприятие – очередное партийное собрание, на котором досталось обоим супругам. Перебежчики подробно его описывали. Евдокии уделили особое внимание. В резолюции констатировалось, что «товарищ Петрова запугивала коллектив» и оказывала на него вредное воздействие с самого своего приезда. «Провоцировала распри и склоки в нашем посольстве и использовала своего мужа как рупор для осуществления своих планов». Подчеркивалось, что «эти двое зашли слишком далеко», пытались «поставить себя выше секретаря партийной организации и выше посла». Про то, что Петровы намеревались создать в посольстве бериевскую фракцию тоже было сказано[443]. Протоколы партсобраний отправлялись в Москву и «где надо» должны были прочесть суровый вердикт коммунистов.

Однако центр по-прежнему молчал и не отзывал Петрова. А вот Лифанова ожидали в Москве большие неприятности. Его деятельность в Австралии послужила предметом строгого разбирательства. По свидетельству современников, на Коллегии Министерства иностранных дел (вопрос о бывшем после в Австралии рассматривался в январе 1954 года) отмечалось, что если в первые годы своего пребывания в Австралии он работал более или менее удовлетворительно, то потом все пошло по нисходящей. Не проявлял инициативы, слабо занимался изучением страны пребывания, не уделял внимания контактам с местными государственными, политическими и общественными деятелями, членами дипкорпуса и т. д.

Конкретными доказательствами эти обвинения не подкреплялись, если не считать упоминания уже известных эпизодов с прощальным приемом в честь генерал-губернатора и приглашением на прием по случаю годовщины Октябрьской революции. Ничего не говорилось об урезанном штатном составе посольства, о настойчивых и не услышанных в Москве просьбах Лифанова прислать «подкрепление». Ему пеняли за то, что он не вел работы по повышению деловой и политической квалификации сотрудников посольства, словно это дало бы эффект, принимая во внимание общую слабость посольской команды.

Посла назвали «политическим обывателем». В наказание ему вынесли выговор и запретили в ближайшие два года занимать руководящие должности и работать за рубежом. Но в командировки его не направляли и по истечении этого срока. Лифанов занял должность директора Высших курсов иностранных языков МИД СССР. Учитывая то бедственное положение со знанием английского языка, которое отличало сотрудников посольства в Австралии, стимул для работы у него имелся.

Неизвестно, затрагивался ли в ходе разбирательства вопрос о Петровых. Скорее всего, его рассматривали в курирующем внешнюю разведку Втором управлении МВД, но не увидели оснований для досрочного прекращения загранкомандировки. Вместе с тем не увидели оснований и для ее продления – вследствие как объективных претензий к работе Петрова, так и поступавшего на него компромата. Дыма без огня не бывает, так могли рассуждать. Допустим, посол невзлюбил резидента, начал писать на него жалобы, конфликт обострился, но ответственность лежала и на самом резиденте. Значит, не сумел наладить отношения, не научился работать с людьми, находить взаимовыгодные решения.

Проблема для Петрова заключалась и в изменении общего отношения к сотрудникам органов госбезопасности. Их переставали бояться, во всяком случае, в той степени, в какой это было характерно для прежних десятилетий, они все чаще становились объектом для критики. Это неизбежно отразилось на ситуации в загранучреждениях, где позиции «ближних соседей» пошатнулись. Владимир и Евдокия в полной мере ощутили это с приездом в Канберру нового посла.

Генералов закручивает гайки

Прибытие Николая Ивановича Генералова в октябре 1953 года было принципиально важным моментом для Петрова. Удастся ли найти с ним понимание? Если он будет человеком покладистым, не станет ссориться с резидентом, тогда все образуется и не придется ломать свою судьбу. Эти ожидания не оправдались.

Генералов оказался человеком непреклонным. Профессиональный дипломат, с солидным послужным списком. Успел поработать заведующим Вторым Дальневосточным отделом МИД СССР, политсоветником при советском представителе в Союзном совете по Японии.

Еще перед приездом в Канберру у него сложилось твердое мнение, что обстановка в посольстве оставляет желать лучшего. Он оценивал ее как крайне неблагоприятную. Работники – «разболтанные», коллектив – «нездоровый», раздираемый дрязгами и сплетнями. Отмечалось пьянство сотрудников[444]. Значительная часть вины за это, с точки зрения Генералова, лежала на Петрове. Новый посол знал, что думают о руководстве дипмиссией в верхах, и был настроен на жесткие решения. Если Лифанову не удалось приструнить Петрова, то это сделает он, Генералов.

Буквально через несколько дней после прибытия посол отправил в Москву телеграмму, в которой докладывал, что обстановка в посольстве еще хуже, чем он предполагал[445].

Он принялся укреплять дисциплину, пресекать склоки и наушничество. При этом не скрывал своего отрицательного отношения к своеволию «ближних», которых, как и все мидовцы, не жаловал. «Большинство работников этого ведомства, направляемых за границу, – писал он в документе, адресованном Молотову, – как правило, выделяются своим невысоким уровнем и плохой подготовкой… Чуть ли не главной и единственной своей обязанностью эти работники считали составление и посылку в центр всякого рода компрометирующих донесений на сотрудников посольства и других советских учреждений за границей»[446]. Деятельность Петрова, считал посол, полностью подтверждала эту оценку и отличалась низким профессиональным уровнем. Генералов характеризовал его как работника «посредственного».

Для начала посол и резидент схлестнулись на бытовой почве. Камнем преткновения стал любимец Петрова – Джек, которого после отъезда Лифанова Петров снова стал брать в посольство. Генералов вызвал его к себе и потребовал убрать собаку с глаз долой. Петров помрачнел, но вынужден был подчиниться.

Этим дело не ограничилось. Генералов снял Петрова с должности заведующего консульским отделом и направил в Москву оперативное сообщение с просьбой прислать ему замену. Вместе с тем он не требовал немедленного откомандирования «соседского дипломата». Это – радикальная мера, для этого нужна «убойная» аргументация, скажем, факты, позволявшие предположить, что Петров способен на предательство. Хотя посольство располагало данными о контактах резидента с Бялогурским и докладывало об этом в Москву, они не рассматривались как свидетельство готовившейся измены родине. Генералов считал эти контакты сомнительными, но для серьезных «оргвыводов» оснований у него не было. Позже он пояснял, что никаких мер не предпринимал, поскольку не располагал вескими доказательствами недозволенной деятельности резидента[447].

От немедленной отправки Петрова домой удерживало и понятное нежелание сокращать и без того небольшой дипсостав посольства. Каким бы ни был Петров, он все же являлся рабочей единицей, «штыком». Генералов вслед за Лифановым требовал от центра укрепления штата миссии советником и первым секретарем, но это требовало времени.

Итак, пребывание Петрова в Австралии затягивалось минимум на полгода. Нужно было подобрать человека на замену, оформить. Да и путешествие на пятый континент длилось тогда не одну неделю. Авиаперевозки были недостаточно развиты, отличались дороговизной, и советские дипломаты (за исключением экстренных случаев, одним из которых станет неудавшаяся «эвакуация» Евдокии Петровой) добирались до Австралии морским путем.

Петров, таким образом, получил выигрыш во времени, но время шло быстро. Он чувствовал, как вокруг него сжимается кольцо враждебного окружения. Все сотрудники посольства, включая Генералова, замечали, что резидент находился в состоянии повышенной нервной возбудимости, вел себя неуравновешенно. Это объяснялось реакцией на принятые дисциплинарные меры и страхом перед возвращением в Москву.

Очередной выпад был направлен против Евдокии. 20 ноября ее освободили от должностей секретаря и бухгалтера. Их отдали Р. В. Вислых, супруге недавно приехавшего первого секретаря. Когда Петров пришел требовать разъяснений, Генералов ответил, что его жена плохо справляется со своими обязанностями. Резидент возражал, указывая, что Евдокия не входила в разряд тех, кого принимали на работу «на месте», была назначена еще в Москве, но на посла этот довод не подействовал. Желая смягчить ситуацию, Генералов убеждал Петрова, что «лично к вам», мол, это не имеет никакого отношения[448]. Конечно, это было уловкой, что Петров прекрасно понимал.

Увольнение Евдокии было унизительным актом, да и посягательство на семейный бюджет Петровы восприняли болезненно. Раз уж отсылают в Москву, то хотя бы дали поднакопить деньжат! Но спорить было бесполезно.

Положение многократно ухудшило то, что Евдокия испортила отношения с женой Генералова. По всей видимости, ей было не дано мирно сосуществовать с супругами первых лиц. В один из тех дней Бялогурский обедал у Петровых и Евдокию прорвало: «Она – стерва, – говорила Петрова с чувством, – и не отвечает требованиям, которым должна соответствовать жена посла. Она не умеет одеваться, не умеет вести беседу, а её манеры… Мне приходилось повсюду сопровождать её – в магазины, на встречи с людьми, потому что она не имеет ни малейшего представления о языке или обычаях страны. И, судя по всему, не собирается усваивать их. Она ненавидит меня, так как я умею пользоваться косметикой, умею одеваться и знаю, как вести себя в обществе»[449].

Взаимная неприязнь выплеснулась наружу накануне приема в честь очередной годовщины Октябрьской революции, когда женщины под руководством Генераловой готовили угощение для праздничного стола. Петрова лепила пирожки с мясом, а Генералова стояла рядом и демонстративно переделывала каждый пирожок. Евдокия вспылила, отбросила последний пирожок и ушла. Посольские кумушки сладостно смаковали эту историю и она обрастала все новыми подробностями. Жена резидента уже не просто отбрасывала пирожок, а прицельно швыряла его в Генералову. Потом пирожок превратился в кусок торта. Как все было на самом деле – трудно сказать. Но делясь с Бялогурским, Петров говорил все же о том, что Евдокия метала пирожок прицельно[450].

На собрании трудового коллектива посол обрушился на Евдокию. Заявил, что она ведет себя по отношению к его жене неучтиво и не скрывает своей вражды. Петровы пытались возражать, но никто не осмелился их поддержать. Они оказались в изоляции. Люди рассуждали прагматично: эти уезжают, им-то что, а нам с Генераловыми еще жить и работать.

В беседах с Бялогурским Владимир давал волю чувствам, впадал в истерику и вовсю ругал посла: «Бедняжка Дуся, вот такова благодарность за твое самопожертвование, за работу по вечерам и выходным дням. Она вела всю бухгалтерскую работу и вдобавок выполняла функции секретаря посла. Но больше всего обидно потому, что она была такой добросовестной в работе, которая ей все заменяла в жизни. И вот появляется какой-то паршивый чиновник-карьерист и увольняет её лишь потому, что не терпит критики в свой адрес»[451].

Евдокия лучше умела держать удар, но ходила словно потерянная. Обоих удручало молчание их ведомства, на поддержку которого они рассчитывали. Создавалось впечатление, что их бросили на произвол судьбы. Если руководство не защищает их здесь, в Австралии, то станет ли защищать в Москве? Не произойдет ли с ними по возвращении то же, что произошло с Лифановым – выволочка и запрет на загранкомандировки?

В конце ноября вконец расстроенный Петров приехал к Бялогурскому в Сидней. Ему нужно было выговориться и он совсем разоткровенничался. Не скупился при этом на политические обобщения, называя посла «представителем этой проклятой высшей касты новых правителей». Смысл сводился к тому, что на смену аристократии царского режима пришла высшая советская бюрократия, которой «наплевать на простого человека». Свои гневные филиппики Владимир сопровождал высказываниями о том, что лучше быть простым рабочим в Австралии, чем занимать высокую должность в Советском Союзе. Он восклицал: «Лучше прокладывать дороги в Австралии, чем жить в ежедневном страхе за свою жизнь»[452]. Жалуясь на жизнь, говорил, что не хочет возвращаться в Канберру и лучше ему покончить с собой.

Бялогурский воспользовался моментом. Успокоил Петрова, объяснив, что самоубийство не выход, в любой ситуации он может на него рассчитывать и двери его дома всегда для него открыты. Затем уговорил приятеля вернуться в Канберру. Сам же срочно связался с АСИО и потребовал срочной встречи с заместителем директора, курировавшим деятельность организации в Новом Южном Уэльсе, Р. Ричардсом.

На встрече доходчиво разъяснил, что Петров готов «уйти». Сознавая свою незаменимость в контактах с потенциальным перебежчиком, поляк ожидал приглашения вернуться в «обойму» в качестве главной фигуры в вербовке советского разведчика и не ошибся. Ричардс и Спрай, скрепя сердце, пошли навстречу Diabolo. Беккету теперь отводились вспомогательные функции. Естественно, условием стало повышение оклада. Бялогурскому повысили жалованье до 45 фунтов в неделю, а также пообещали оплачивать непредвиденные расходы.

«Хижина-12»

Операцию, получившую кодовое название «Хижина-12» (“Operation Cabin-12”) возглавил Ричардс. Кроме него и Спрая, о ней знали лишь несколько сотрудников службы безопасности.

В декабре контрразведчики сняли виллу в окрестностях Сиднея, куда предполагалось перевезти Петрова. Однако до этого было еще далеко. Прошло больше двух месяцев, пока он не решился на прямой контакт с АСИО. В течение этого срока у него состоялся целый ряд встреч с Бялогурским и Беккетом, в ходе которых те усиленно его обрабатывали.

Бялогурский расписывал замечательные возможности в Австралии для бизнеса и предлагал Петрову купить ферму по выращиванию цыплят. Они даже ездили вместе ее осматривать и приценивались – за ферму просили 3800 фунтов. Вспоминая, что он родился в крестьянской семье, Владимир говорил о своем желании вернуться к сельскому хозяйству. В действительности это была маниловщина. От тяжелого физического труда он давно отвык. К тому же покупка фермы внесла бы определенность в его планы, а к этому Петров все еще не был готов.

Он отлично сознавал, к чему все идет и все же медлил с тем шагом (переговоры непосредственно с АСИО), после которого все мосты были бы сожжены. Тянул до последнего, потому что страшился коренной перемены в своей жизни. Нелегко расставаться с тем миром, к которому привык, в который врос корнями. А как все сложится в новой жизни – бог его знает…

Ходил угрюмый, подавленный, регулярно прикладывался к рюмке. 24 декабря сел за руль «под градусом» и попал в автомобильную аварию на одной из столичных дорог. Отделался ушибами и порезами, но его автомобиль не подлежал восстановлению. «Сгорела государственная машина», – констатировал глава миссии[453]. Поскольку Петров забыл ее застраховать, Генералов потребовал от него выплаты полной стоимости транспортного средства.

12 февраля по вине Петрова в посольстве произошел пожар. Этот инцидент мог привезти к серьезным последствиям, поскольку возгорание случилось в помещении, соседнем с референтурой, где хранились шифрдокументы[454]. Петрову был объявлен выговор. 13 февраля в центр ушла телеграмма, сообщавшая об инциденте[455].

В феврале он узнал из прессы о бегстве из советского посольства в Японии офицера разведки подполковника Юрия Растворова, которого они с Евдокией хорошо знали. Растворова отозвали в Москву и он не захотел рисковать, опасаясь стать жертвой чистки в органах госбезопасности.

В тот же месяц из центра пришла информация о сроках прибытия замены Петрова и его окончательном отъезде – начало апреля 1954 года.

Все говорило о том, что дальше тянуть невозможно. Обстановка в посольстве стала для Петрова совершенно невыносимой. 19 февраля он связался с Бялогурским, который к тому времени извелся от нерешительности приятеля, и дал согласие на встречу с представителем АСИО. Это была точка невозврата.

27 февраля Петров и Ричардс встретились на сиднейской квартире Бялогурского. Ричардс изложил позицию австралийской стороны. Она была заинтересована в получении документов, подтверждающих активность советской разведки в Австралии и, возможно, в других странах. Кроме того, предполагалось использовать «уход» Петрова в пропагандистских целях, но эту часть австралийского плана Ричардс не акцентировал, чтобы не отпугнуть перебежчика. Он подчеркивал, что Петрову будет обеспечена полная безопасность, предоставлена охрана и выделены деньги. Называлась сумма в 5200 австралийских фунтов, что в то время составляло порядка 60 000 долларов США.

Петров продолжал колебаться (это видно хотя бы из того, что он упорно подавал себя исключительно как третьего секретаря, отрицая свою связь с разведкой), но шаг за шагом сдавал позиции.

Операция готовилась с военной четкостью. Состоялось 12 встреч с Ричардсом и отдельно – дополнительные встречи с Бялогурским и Беккетом. Австралийцы контролировали все передвижения резидента и установили подслушивающее устройство в его автомобиле. Такие же миниатюрные устройства носили на себе Бялогурский и Бек-кет во время бесед с Петровым. Их распечатывали и тщательно изучали.

Дата ухода была намечена на 3 апреля, день приезда Е. Б. Коваленка, замены Петрова, и ни в коем случае не позднее. Петров опасался, что Коваленок мог привезти с собой специальные инструкции, «которые могли воспрепятствовать побегу в последующие дни», то есть, предписывавшие ограничить его свободу и держать в посольстве[456]. Потом выяснилось, что эти опасения были беспочвенны, но они наглядно свидетельствовали о нервном состоянии резидента.

Апрельский срок австралийцев устраивал. Он оставлял достаточно времени, чтобы использовать разоблачения, которых ожидали от Петрова, для подготовки к всеобщим выборам в конце мая и победы правящей коалиции.

С Ричардсом подробно обсуждался характер документов, которые передаст Петров. Контрразведчик подчеркивал особую заинтересованность австралийцев в материалах, которые указали бы членов Коммунистической и Лейбористской партии, сотрудников МИД, парламентариев и т. д., занимавшихся шпионажем в пользу СССР. За такие материалы Петрову обещали заплатить уже не 5200, а 10 000 фунтов. Забегая вперед, скажем, что искомых документов перебежчику найти не удалось, соответственно, не удалось и увеличить сумму вознаграждения.

Уточнялись вопросы, связанные с обеспечением безопасности беглеца. Он уверял, что если вернется в Москву, то его поставят к стенке, и ликвидаторы могут добраться до него даже в Австралии. Петрову обещали предоставить «новую личность» и поселить в надежном месте, которое не отыщут «подосланные убийцы».

Гарантии касались не только Петрова, но и его жены, и здесь возникла закавыка. Он пекся о Евдокии и по-своему ее любил. Но не в такой степени, чтобы рассматривать как верного и надежного товарища, которому можно поверять все тайны, с кем можно советоваться по всем вопросам, самым деликатным и жизненно значимым. Петров был эгоцентриком, и сколь ни важна была для него супруга, она все-таки не была важнее его самого.

К тому же уверенности в том, что Евдокия его поддержит и согласится на переход к «империалистическому противнику», у Петрова не было. Ей было что терять. У него все родственники умерли, он был один как перст. Как говорится, никто не заплачет. А у Евдокии в Москве оставались родители, брат и сестра. Если она останется на Западе, отец сразу потеряет работу. Но особенно Евдокия волновалась за мать и сестру. В Тамаре она души не чаяла – несмотря на разницу в возрасте, сестры были очень близки. В общем, Евдокия не допускала мысли о возможности расстаться с сестрой и матерью если не навсегда, то на очень длительное время. Советских начальников никогда не заботило воссоединение семей, особенно, когда это касалось семей изменников родины.

Пару раз Петров осторожно заводил с женой разговор о «теоретической» возможности ухода к австралийцам, но сталкивался с категорическим неприятием такой перспективы. Неудачной оказалась и попытка зондажа, которую предпринял Бялогурский (еще до начала переговоров с Ричардсом), когда они все вместе обедали дома у Петровых.

«Когда Петров на какой-то момент вышел из комнаты, Дуся по секрету сказала мне: „А знаете, Майкл, в марте или апреле мы уезжаем обратно в Москву“. Это оказалось для меня полной неожиданностью. Я не ожидал, что уже что-то готовится в этом плане, и ничего не слышал об этом от Петрова.

– Я не знал этого, – сказал я. – Если так, то мне очень жаль.

– Официального решения пока нет, – объяснила Дуся, – но уже известно, что мы возвращаемся на родину.

Какое-то время я раздумывал над её словами, а потом решил, что если я намерен что-то сказать ей, то говорить нужно сейчас. Момент не совсем подходил для этого, да и не было необходимости в каких-то особых ухищрениях. Я решил, что лучше завести этот разговор на личной почве, чем на политической.

– Не уезжайте, Дуся, – сказал я. – Оставайтесь здесь. Я бы очень не хотел, чтобы вы и Владимир уехали.

Больше я ничего не сказал, решив некоторое время выждать. Я хотел посмотреть на её реакцию.

– Я знаю, как вы дружны с Владимиром, – заметила Дуся. – Его тоже тяготит мысль об отъезде, в основном, из-за дружбы с вами.

– Ну, так и не уезжайте. Оставайтесь здесь с нами. И всем нам будет хорошо.

Дуся отнеслась к этому неодобрительно. – Не нужно так говорить.

Пока я готовил ответ на её слова, появился Петров. Он налил себе спиртного и на какое-то время мы оставили эту тему. Однако вскоре Дуся подняла её вновь.

– Вы всерьез говорили о том, что нам не следует возвращаться на Родину? – она обращалась прямо ко мне. Улыбка сошла с её лица. Ее голубые глаза стали холодными и жесткими.

– Конечно всерьез.

Дуся посмотрела на Петрова, а затем на меня. Вновь заговорив, она, судя по всему, обращалась к нам обоим.

– Я удивлена вашими словами, Майкл. Неоднократно принимая вас в моем доме я, естественно, считала, что вы испытываете симпатии к Советскому Союзу. Я хочу вам сказать следующее: каким бы несправедливым ни было отношение ко мне посла Генералова, я никогда не изменю Советскому Союзу. Я по-прежнему верю, что империалистическая, капиталистическая система не может сосуществовать с социалистической общественной системой. Кроме того, я также верю в принципы марксизма, ленинизма и сталинизма. Бесполезно уговаривать меня остаться здесь. Я все равно поеду туда, даже если мне станет известно, что меня там повесят.

– А что касается меня, – произнес Петров, – то мне все это до крайности надоело, и я хочу отдохнуть.

Тогда я громко и отчетливо произнес: – Вам обоим нужно отдохнуть. Конечно хорошо абстрактно толковать о марксизме, ленинизме и сталинизме. Как вы знаете, Дуся, я тоже ничего не имею против этого. Но лично я полагаю, что лучше всего было бы распахнуть все границы, чтобы люди могли свободно ехать туда, где им нравится.

Петров сразу же поддержал меня: – Это правильно, я тоже так считаю. Какая у нас с тобой, Дуся, была жизнь? Они преследовали нас и жестоко с нами обращались. А почему? Потому, что мы говорили правду. Господин «Большая шишка» Генералов не любит правды. Именно поэтому мы сейчас находимся в этом положении. Почему не сказать правду об условиях жизни в Советском Союзе? Знаешь, Дуся, ты поступай, как знаешь, а мне все это осточертело. Довольно, я сыт по горло.

Дуся не ответила, и если её как-то задели наши слова, то она не показала виду.

– Я лучше пойду приготовлю что-нибудь перекусить для нас, – сказала она и отправилась на кухню.

…Когда Дуся вернулась, я не стал пытаться возобновить нашу дискуссию. Мне хотелось предоставить ей эту возможность. Однако она проявила себя как истинная хозяйка и пригласила нас садиться за стол. По мере того как мы ели, напряженность за столом ослабевала. Когда мы закончили еду, обстановка практически вернулась к норме.

Петров первым решил переменить царящий за столом настрой. Сложив руки на столе, он начал вслух рассуждать на тему „этот подлец Генералов“. Внезапно он взорвался: – Я, Дуся, поражен тем, что ты сказала. Ты проработала многие годы и что ты за это получила?

Дуся не ответила и повернулась ко мне.

– Вся моя семья, Майкл, находится в Москве, вы ведь знаете. Я очень беспокоюсь о моей матери и сестре.

Не сказав более ни слова, она пошла на кухню…»[457].

Трудно утверждать, в какой мере Евдокию Петрову привязывали к родине идеологические соображения и насколько адекватно передал Бялогурский ее высказывания. Но то, что семейные связи имели для нее приоритетное значение, очевидно. Поэтому, когда операция «Хижина-12» стала перемещаться в практическую плоскость, Владимир по-прежнему держал Евдокию в неведении о готовившейся им сделке с АСИО, не исключая, что с супругой придется распрощаться. Еще раньше он говорил Бялогурскому: «Если Дуся не захочет оставаться здесь, а, судя по всему, это наиболее вероятно, я думаю, что, скорее всего, мне придется остаться здесь одному»[458]. Теперь, в разговоре с Ричардсом, он высказался более определенно: «Я останусь в Австралии, даже если она вернется в Россию»[459].

Петрова мучила совесть, ведь он предавал единственного близкого ему человека. Иногда он убеждал себя и своих собеседников (Бялогурского, Ричардса), что она сама во всем виновата и несет ответственность за ситуацию, сложившуюся вокруг них в посольстве. Но, во-первых, это было во многом несправедливо, а, во-вторых, ненадолго успокаивало.

Но конспирация есть конспирация. Следуя английской пословице, если секрет знают двое, то знает и свинья, то есть кто угодно. На вопрос Ричардса, не выдаст ли Евдокия мужа, если узнает о его намерениях, он ответил уклончиво: маловероятно, но исключать нельзя[460]. Значит, доверять ей не следовало.

Приблизился решающий день. 31 марта в посольстве состоялось партийное собрание. На нем в который раз «пропесочивали» Евдокию Петрову. Снова говорили о ее грубости, про пирожок с мясом тоже упомянули. Посол высказался угрожающе: «Петрова, в Москве всё о вас знают, знают, что вы за птица»[461]. Было ясно, что сказанное относилось не только к жене, но и к мужу. К Генералову, в отличие от его предшественника, в центре прислушивались и выделяли, как человека взявшегося вычищать авгиевы конюшни. Его угрозы не были пустым звуком.

В ту же ночь произошло событие, развеявшее последние сомнения Петрова, если они еще у него оставались. По указанию Генералова в посольстве провели проверку соблюдения режимных требований и в письменном столе Петрова в консульском отделе обнаружили секретные документы, которые, согласно инструкции, должны были храниться в помещении резидентуры.

Петров ужаснулся. Вдруг обнаружили конверт с бумагами, которые он готовил для передачи австралийцам? Однако они находились в сейфе, который сотрудники, осуществлявшие проверку, не решились вскрыть. Но и без этого Петрову грозили неприятности. Генералов пообещал доложить в Москву о его халатности.

Петров чувствовал, что ситуация для него становится критической и не мог дождаться отъезда в Сидней, чтобы бесповоротно распроститься с посольством и с родиной. Жене он по-прежнему не говорил ни слова, хотя она в не меньшей, а, пожалуй, даже в большей степени, чем он, служила объектом «преследований».

Впоследствии Петров придумал еще одно объяснение тому, что он скрыл от Евдокии свои намерения. Дескать, он не имел права подвергать ее риску, обязан был сам принимать решения и нести за них ответственность, так сказать, действовать по-мужски. В реальности он опасался, что жена не поддержит его и помешает выполнить задуманное. Евдокия, со своей стороны, отметила, что в день отъезда в Сидней «Володя странным образом находился в приподнятом настроении», но и предположить не могла истинную причину этого. Мысль о том, что муж, ничего не сказав ей, предпринял шаг, ломающий всю их жизнь, бросил ее, не приходила ей в голову[462].

Утром 2 апреля Петров вылетел в Сидней встречать Коваленка. Генералов против этой поездки не возражал – несмотря на весь свой опыт и недоверие к третьему секретарю и бросавшуюся в глаза его возросшую «нервозность»[463]. Наводили на размышления и чрезмерно усердная подготовка Петрова к окончательному отъезду (что-то докупал, паковал коробки) и показная радость в связи с возвращением на родину. Почему же посол отпустил его? Что, больше никого не нашлось?

Во-первых, встречи и проводы сотрудников посольства официально входили в обязанности Петрова. Во-вторых, во всех загранучреждениях обычно соблюдалась традиция – замену встречает тот, кого меняют. Второй секретарь – второго, третий – третьего, консул – консула и т. д. В-третьих, Генералову было технически сложно что-либо запрещать Петрову. Резидент – фигура практически равнозначная фигуре посла. Насчет этого осведомлены все сотрудники, от повара и дежурного коменданта до старших дипломатов. Как бы ни была подмочена репутация Петрова, какие бы резолюции не принимали партийные собрания и собрания трудового коллектива, он оставался резидентом и располагал влиянием и властью. Посол мог ограничить его передвижения только по указанию центра. Чтобы запретить Петрову отправиться на встречу Коваленка, Генералов должен был найти какую-то особенно убедительную причину и согласовать свое решение с Москвой.

Тем не менее он подстраховался и вместе с Петровым направил в Сидней Платкайса. Возможно, они вылетели одним авиарейсом, возможно и нет. Но точно известно, что в одном самолете с без пяти минут перебежчиком летел Ричардс. Правда, по соображениям конспирации сидели они порознь и в полете не разговаривали. С собой резидент захватил два пухлых конверта с документами на русском и английском языках. Из аэропорта Петров и Ричардс поехали к Бялогурскому, где третий секретарь впервые признал, что является не просто дипломатом, а офицером внешней разведки. Ричардс об этом знал давно и с невозмутимым видом выслушал прозвучавшее признание.

В шесть часов вечера Петров подписал официальное заявление с просьбой о предоставлении политического убежища в Австралии. Жребий был брошен.

Дальнейшие события, включая поведение самого «фигуранта», действия советского посольства и официальные шаги правительств Австралии и СССР, носили ярко выраженный драматический и вместе с тем фарсовый характер. Казалось, что в Канберре, Сиднее, Дарвине и Москве разыгрывалась пьеса начинающего автора, который, с одной стороны, жаждал «чего-то шекспировского», а с другой разукрашивал сюжет всякими неправдоподобными сценами и кунштюками. Но как остроумно заметил бургомистр из «Того самого Мюнхгаузена» Григория Горина, «это не факт, это больше чем факт – так оно и было на самом деле».

3 апреля 1954 года в Сиднее должен был пришвартоваться теплоход, на борту которого находился Коваленок. Резиденту предстояло его встретить и в тот же день привезти в Канберру. Предполагалось, что Платкайс задержится в Сиднее для того, чтобы встретить работника советской дипломатической миссии в Новой Зеландии Елистратова, передать ему «подъемные» и посадить на теплоход, отправлявшийся в эту страну.

Встреча Коваленка прошла успешно. Он, кстати, видел, как волнуется Петров, и ободряюще шепнул: мол, в Москве все будет хорошо[464]. Владимир был уверен, что коллега его обманывает. Подобных прецедентов на его памяти было достаточно, он и сам таким образом успокаивал будущих жертв[465]. Заверение Коваленка послужило для него еще одним доказательством правильности сделанного выбора.

Затем он переиграл сценарий, утвержденный в посольстве, и поменялся ролями с Платкайсом. Каким образом ему удалось уговорить коллегу, какие привел доводы, неясно. Возможно, сослался на вымышленное оперативное задание. В итоге в Канберру с Коваленком вернулся Платкайс, а дожидаться Елистратова остался Петров.

Об изменении планов он сообщил в посольство телеграммой. Это давало ему несколько дней, в течение которых никто не должен был его искать. Генералов не увидел в этом повода для беспокойства. Объяснял, что и прежде Петров проявлял недисциплинированность и не возвращался в срок. Мол, все к этому привыкли[466].

Петров встретил Елистратова, передал ему деньги, билет на пароход и, поскольку до отплытия оставалось время, устроил приезжего в отеле «Кирктон». Затем распрощался и направился на виллу АСИО.

В посольстве забеспокоились только 6 апреля. А на следующий день на имя жены первого секретаря Вислых пришло отправленное из Сиднея письмо необычного содержания. В этом письме, безграмотном, косноязычном и изобиловавшем дешевой патетикой, Петров сообщал бывшим коллегам, что собрался покончить жизнь самоубийством.

Он жаловался на преследования со стороны руководителей посольства, которых объявлял «клеветниками»[467]. Посол Лифанов и парторг Ковалев «изобразили» его «врагом советского народа»[468]. «Пусть они умоются в моей крови, – патетически восклицал Петров, – пусть также наслаждается моей кровью г-н Генералов»[469].

Утверждалось, что клеветники замучили резидента и «испортили нервы» его жене, «обвинив ее как склочницу и главной виновницей разлада в посольстве». Лифанов, якобы мстил ей за то, что она уличила его «в неправильном расходовании средств»[470]. В итоге супруга «превратилась в кусок нервов».

Письмо должно было выглядеть как прощальное и предсмертное. Петров заявлял, что уходит из жизни с чистой совестью, поскольку «честно выполнил свой долг перед родиной»[471].

«Самоубийца» просил передать «последний привет» сотрудникам посольства, с которыми он поддерживал неплохие отношение – Кислицыну и Харьковцу[472].

К письму были приложены расписка Елистратова в получении 10 фунтов, использованный билет на авиарейс «Канберра-Сидней» и шесть фунтов 15 шиллингов неизрасходованных подотчетных средств, выданных Петрову из кассы посольства. Факт, свидетельствующий о щепетильности этого человека, которого, как мы знаем, не раз обвиняли в том, что он нечист на руку. Но вернемся к письму.

Чем был мотивирован подобный шаг? Возможно, Петров не хотел выглядеть перед бывшими коллегами предателем и надеялся представить свои действия в каком-то ином свете: чтобы видели в нем не иуду, а жертву обстоятельств и происков недоброжелателей. Лучше остаться в памяти народной самоубийцей. Возможно, исходил из соображений личной безопасности. Обставляя свое исчезновение как самоубийство, пытался ввести посольство в заблуждение, сбить с толку, чтобы там не сразу поняли, что к чему. Полагал, что в этом случае его не станут разыскивать агенты госбезопасности с целью ликвидации.

Вероятно, Петров не отдавал себе отчета в том, что очень скоро его сделают публичной фигурой и используют в шумном пропагандистском расследовании, строил иллюзии, что никто ничего не узнает и ему удастся затаиться в какой-то глуши.

В какой степени «письмо самоубийцы» было согласовано с австралийской стороной? Петров мог не поставить о нем в известность офицеров АСИО и отправить его до приезда на виллу, снятую службой безопасности. Или они снисходительно отнеслись к этой неуклюжей выходке, понимая, что она мало что меняет. Ничего запрещать Петрову не захотели, чтобы не раздражать и не выводить из себя этого неуравновешенного человека, а то не ровен час, выкинет какой-нибудь фортель похуже.

По прибытии Петрова на виллу Ричардс, не мешкая, выдал ему обещанные деньги. Тогда же, вечером 3 апреля, сотрудники АСИО приступили к работе. Петрова допрашивали шесть часов, пока не позволили ему лечь спать. В последующие дни интенсивность допросов не ослабевала. Заставляли отвечать на широкий круг вопросов: о его жизни с юных лет, работе в «органах», как в Москве, так и в загранпредставительствах. Петров написал своего рода отчет – 20 страниц рукописного текста о своей деятельности в Спецотделе и внешней разведке, о характере разведывательной работы в Австралии.

Было подготовлено его обращение к властям. «…Я хочу попросить Австралийское правительство о разрешении стать австралийским гражданином как можно скорее. Прошу предоставить мне защиту и возможность комфортного проживания в этой стране. Я больше не верю в коммунизм советского руководства – не верю с тех пор, как познакомился с австралийским образом жизни».

Обращение датировали 3 апреля, но обнародовать его предполагалось позже, одновременно с официальным заявлением властей.

Сведения, которые выдавал перебежчик, были важны и интересны, но не представляли такой ценности, как, например, информация, переданная Гузенко в 1945 году. Петров не смог сообщить ничего конкретного о советских агентах-нелегалах, предположительно работавших в Австралии и других западных странах, о местных политических и общественных деятелях, а также деятелях культуры, якобы «шпионивших» на Советы. Между тем, именно такие данные жаждали узнать контрразведчики.

Во многом разочаровали доставленные Петровым секретные документы. Вместе с тем в умелых руках они все же могли послужить эффективным политическим инструментом, который позволил бы правящей коалиции сокрушить левых и победить на выборах.

Документы разделялись на пять групп.

В первую вошли письма из московского центра в резидентуру в Канберре, в основном, за 1952 год. При направлении материалов в Королевскую комиссию они были маркированы как «московские письма», или «документы A-F».

Во вторую – рабочие материалы резидентуры, фрагменты писем и телеграмм за разные годы. Их классифицировали как «документы G». Они изучались особенно тщательно, поскольку в них упоминались австралийцы, которые могли быть использованы как источники информации и потенциальные осведомители.

В третью группу вошел материал, подготовленный в 1951 году по просьбе Пахомова австралийским журналистом. Это была подробная характеристика парламентского журналистского корпуса в Канберре (политические взгляды, связи, финансовое положение, предрасположенность к злоупотреблению алкоголем, сексуальные и религиозные предпочтения и т. д.). Этот обзор стал «документом H».

Наконец, в четвертую группу вошел «документ J», являвшийся анализом американского и японского влияния на политическое и экономическое развитие Австралии.

Последние два документа с учетом их авторства имели особое значение для АСИО и правительства коалиции. Автором первого, как уже отмечалось, оказался Ферган О’Салливан, пресс-секретарь Г. В. Эватта. А «доку мент J» составил член КПА, популярный журналист Руперт Локвуд. Никто из них не работал на советскую разведку и они делились с тассовцами своими соображениями и оценками в плане профессионального и дружеского взаимодействия, не более того. Однако для общественности оказался важным тот факт, что Локвуд и Салливан придерживались левых убеждений, симпатизировали СССР, и самое существенное – передавали в советское посольство свои материалы. В данном случае срабатывал определенный стереотип мышления, характерный не только для периода «холодной войны»: неважно, что именно ты передал стороне противника, главное, что состоялся сам акт передачи.

Таким образом, несмотря на то, что сведения Петрова не позволили раскрыть советскую шпионскую сеть в Австралии (потому что ее, по сути, не существовало) и идентифицировать фигуры, равнозначные, скажем, членам «кембриджской пятерки», в АСИО и в окружении премьер-министра в целом были удовлетворены. Можно было разворачивать массированное наступление на АЛП, КПА, профсоюзы и вообще на все силы, противостоявшие правящей коалиции.

Пока на вилле АСИО допрашивали Петрова и штудировали принесенные им документы, в советском посольстве пытались выяснить, что же произошло на самом деле. Там достаточно хорошо изучили Петрова, чтобы не принять на веру сообщение о самоубийстве. 7 апреля в МИД Австралии отправился Вислых для передачи официальной ноты с просьбой найти пропавшего третьего секретаря. Его принял сотрудник департамента протокола Ф. Стюарт. На следующий день он отзвонил Вислых, сказав, что передал ноту по инстанции и теперь «этим вопросом занимаются». Эта уловка не ввела в заблуждение посольство и в Москву ушла телеграмма, в которой говорилось, что Петров, скорее всего, сбежал.

Провели тщательный обыск дома Петрова, но не нашли ничего предосудительного. Антонов и Платкайс посетили клинику Бялогурского, но врач-поляк благоразумно отсутствовал. Тогда до него дозвонилась Евдокия, однако состоявшийся разговор ничего не прояснил. Бялогурский сказал, что ничего не знает.

10 апреля Вислых снова явился к протокольщику, вручил очередную ноту и поинтересовался – какие предпринимаются конкретные шаги. Стюарт отделался общими словами. Он либо не знал, что происходит, либо намеренно тянул время, имея на этот счет указание руководства.

Наконец, 13 апреля в парламенте выступил Мензис, объявивший, что Петров попросил в Австралии политического убежища, что эта просьба удовлетворена, и он находится под защитой австралийского правительства. «Несколько дней назад Владимир Михайлович Петров, который был секретарем советского посольства в Австралии, оставил свою дипломатическую должность и через австралийскую секретную разведывательную организацию обратился к австралийскому правительству с просьбой о предоставлении ему политического убежища… Эта просьба была удовлетворена». Мензис потребовал создания специальной Королевской комиссии для изучения представленных перебежчиком доказательств советского шпионажа.

Аналогичное содержание носила официальная нота МИД Австралии, переданная в советское посольство. Тогда же в прессу поступило обращение Петрова к австралийскому правительству.

Руководство страны решило придать максимальную огласку «делу Петрова» и действовать не конфиденциально, в дипломатическом ключе, а в русле публичной полемики. Конечно, издержкой такого курса могло стать резкое ухудшение австралийско-советских отношений, но Канберра сознательно шла на этот риск, провоцируя Москву на необдуманные действия. Дело Петрова стало козырной картой в пропагандистской конфронтации, и вопрос был лишь в том, кто от этого выиграет, хватит ли советской стороне спокойствия и выдержки, чтобы не ввязаться в бесперспективный обмен «любезностями».

Посольство без особой надежды на успех потребовало выдачи Петрова как «уголовного преступника», ссылаясь на то, что он будто бы «путем подлога присвоил себе крупную сумму денег»[473]. Никаких подтверждений этому в переписке миссии с центром не приводилось и, скорее всего, это было вымышленное обвинение. Уже говорилось о том, что Петров вернул остаток подотчетных средств и передал «подъемные» направлявшемуся в Новую Зеландию Елистратову.

Резидентура располагала немалыми суммами, выдававшимися на оперативные нужды (оплата агентов, осведомителей и т. д.), и на тот момент в ее кассе находились две тысячи фунтов. Эти деньги оставались нетронутыми и были переданы Евдокией под расписку Коваленку.

Но даже если бы Петров действительно совершил кражу, то это вряд ли заставило бы австралийцев пойти на попятный. Его моральный облик беспокоил их меньше всего.

Преимущество в этой игре оказалось не на стороне посольства. Оно не располагало связями в местном истеблишменте, правящих кругах и СМИ («страховочной сеткой»), которые заблаговременно обеспечивали бы его надежной и достоверной информацией и позволяли достойно и вовремя парировать выпады противника. Чтобы такие контакты и связи существовали, нужно целенаправленно работать с людьми, заводить полезные контакты. Глупо упрекать в этом Генералова и его маленькую команду, которые «сражались» как могли. Даже провели в посольстве пресс-конференцию, за что, кстати, получили нагоняй из Москвы. Дескать, мероприятие не было согласовано. Верно, но обстановка требовала от дипмиссии быстро поворачиваться, действовать по обстановке, а запрос всякий раз санкции центра в чрезвычайной ситуации обрекал дипломатов на медлительность и неповоротливость.

Проблема заключалась в системных ограничениях, которые сковывали сотрудников посольства, лишали свободы маневра, самостоятельности, заставляли постоянно оглядываться на центр и следовать принципу «не делать резких движений». Возможно, в ином случае они сумели бы добиться, по крайней мере, «почетного отступления», не допустить, чтобы все пошло вразнос. Возможно, им удалось бы договориться с австралийцами и о беспрепятственном отъезде Евдокии Петровой, которая пребывала в смятении, но все-таки склонялась к тому, чтобы вернуться в Советский Союз. С этой задачей посольство не справилось, а попытка в данном вопросе пойти напролом окончательно разбалансировала ситуацию.

Никто не ожидал, что в ближайшее время главным действующим лицом в разыгрывавшемся спектакле, который выйдет на высший политический уровень, станет именно она, супруга перебежчика. Конечно, этого бы не случилось, не будь в Советском Союзе драконовских правил, ограничивавших свободу его граждан и не позволявших им по своей воле перемещаться в разные страны. Предположим на миг, что Евдокии позволили бы поступать сообразно ее желаниями. Что бы произошло? Она бы навестила своего мужа, сказала бы все, что думает о его обмане и после этого, скорее всего, улетела в Москву к родным. Сознавая при этом, что им ничего не грозит, а она в любой момент может снова навестить Владимира Петрова.

Но это была бы совсем другая история.

Слетевшая туфелька

В посольстве Петровой не доверяли и принимали все меры к тому, чтобы она не последовала по стопам своего супруга. 6 апреля ее переселили в здание на Канберра-авеню, разместив в маленькой однокомнатной квартире, которую занимали дежурный комендант Голованов с семьей. Объяснили, что это – превентивная мера на случай ее возможного «похищения».

Женщина тяжело переживала случившееся и находилась в растрепанных чувствах. Исчезновение мужа стало для нее полной неожиданностью. Правду о том, что происходит за стенами миссии, от нее скрывали. При этом не отработали единой версии, которой следовало придерживаться в разговорах с Евдокией. Сначала от сотрудников посольства она услышала, что Петров погиб при выполнении ответственного задания, и в Союз она вернется «с гордо поднятой головой», не женой предателя, а женой советского работника, «павшего от руки врагов»[474]. Верилось с трудом. За годы совместной жизни Евдокия Алексеевна успела хорошо изучить характер и повадки супруга и едва ли могла купиться на сказку о его геройской гибели. Когда за рубежом пропадал дипломат, шифровальщик или разведчик, в голову сразу приходила мысль о том, что он перешел на «вражескую» сторону. Прецедентов хватало.

Потом ей стали говорить, что Петрова похитили и, возможно, даже убили. В это она ещё могла поверить. Владимир работал против австралийцев, зачем им было с ним церемониться? Она исходила из опыта СССР, где «шпионов» уничтожали в больших количествах.

Ее пытались изолировать от внешнего мира, лишили газет, но не могли запретить слушать радио, которое работало в квартире Головановых и в других помещениях посольства. 13 апреля она первой услышала заявление Мензиса, которое передавала радиостанция Эй-би-си, и сообщила об этом Генералову. Ее стали убеждать, что австралийцы обманывают, держат у себя Петрова насильно (если он еще жив), а теперь и Евдокию может постигнуть участь мужа. Она и сама не исключала подобного варианта. Ей не хотелось допускать, что муж скрывал от нее свои планы.

В любом случае было ясно: случившееся перечеркнет всю ее жизнь. Евдокия чувствовала себя одинокой и беспомощной, всеми покинутой. В отсутствие Головановых она попыталась повеситься на шнуре от утюга. Крюк, которым она воспользовалась, не выдержал, это ее спасло.

Из Москвы пришло указание об отправке ее домой, а с ней и Кислицына. Второго секретаря компрометировало одно то, что он работал с Петровым: значит, был засвечен и мог знать о планах перебежчика. Для сопровождения «эвакуируемых» вызвали дипкурьеров Ф. Н. Жаркова и В. В. Карпинского, имевших право на ношение оружия. 11 апреля они вылетели из Рима и 12 апреля прибыли в Канберру.

Когда Петрову сообщили о предстоящем отъезде жены, он написал ей письмо – разумеется, по согласованию с АСИО – с просьбой остаться с ним в Австралии. Одновременно написал Генералову – с просьбой разрешить встречу с женой. Оба письма были отправлены 16 апреля.

Но больше он расстраивался не из-за разлуки с женой, а из-за отсутствия Джека, который оставался в их с Евдокией доме в Канберре. Трудно сказать, кто его кормил и выгуливал, вероятно, кто-то из сотрудников посольства, наблюдавших за домом. Петров требовал от Ричардса срочно привезти к нему собаку, а когда тот отказался, завил, что сам с этим справится – вместе с Бялогурским. В присутствии заместителя директора АСИО перебежчик предложил поляку поехать в Канберру ночью на его машине и забрать Джека. Это стало бы нарушением всех норм безопасности. Контрразведчик возмутился и прокомментировал крайне резко, сказав, что в этом случае он – вне игры (“I am out’). Ричардс заявил: «Вы что, хотите, чтобы я потерял работу?»[475].

Не помогло и заступничество Бялогурского, решившего поспорить с офицером АСИО и втолковать ему, что для Петрова собака важнее жены (что, в общем, было правдой). Встреча с женой, заметил поляк – плохая идея. Она более сильный и уверенный в себе человек (far superior mentally), психологически возьмет верх над мужем и может заставить его изменить свою позицию и вернуться с ней на родину[476]. Вместе с тем Бялогурский не поддержал идею вывоза Джека под покровом ночи, предложив поставить вопрос о его передаче официально. В глазах австралийской общественности это подчеркнуло бы человечность Петрова. Однако Ричардс с этим не согласился, настаивая на том, что заниматься следует в первую очередь не псом, а Евдокией.

С точки зрения австралийских властей она имела полное право на воссоединение с супругом. Дело заключалось не только в приверженности гуманитарным и либеральным принципам (свобода личности, соблюдение гражданских прав), но и в практической заинтересованности в Петровой как источнике информации. Кроме того, правительство Мензиса опасалось, что позволив жене перебежчика отбыть на родину, оно подорвет свое реноме: дескать, проявило непоследовательность, «дало слабину», уступив Советам. Принимая во внимание предстоявшие выборы, такого нельзя было допустить.

У советского посольства была своя позиция. Граждане СССР являлись фактически крепостными, которым запрещалось, за немногими исключениями, переселение в другие страны. Петрова вдобавок имела доступ к секретной информации, поэтому давать ей карт-бланш никто не собирался.

15 апреля посольство передало в прессу заявление, в котором утверждалось: Владимира Петрова похитили, а его жена находится в посольстве по своей воле и уезжает на родину тоже по своей воле[477]. Ясно, что это заявление было тщательно отработано и одобрено центром. Тем не менее, оно не было совершенно лживым, как это представляли австралийские СМИ, писавшие, что супругу перебежчика хотят насильно вывезти в СССР, где ей грозит расправа.

Петрова переживала сильнейшее душевное потрясение, ее одолевали противоречивые чувства. Она не исключала, что мужа действительно похитили, а может, и убили. Или держат в тюрьме и если докажут, что он занимался шпионажем, то приговорят к смертной казни. Ведь американцы именно так поступили с супругами Розенберг. И ее может ждать такая же участь…

Если же муж переметнулся к «врагам» добровольно, то у нее были основания для большой обиды. Подло обманул ее. Поставил под угрозу жизнь и безопасность ее и ее родных, не говоря уже о карьерах, работе. Все пустил под откос.

Безусловно, она не хотела навсегда расстаться с мужем, но в то же время не знала, хочет ли он семейного воссоединения. Вдруг именно по этой причине он утаивал от нее свои планы? Обида была глубока, и было непонятно: стоит ли прощать Владимира и нуждается ли он в этом прощении. Ну, и, конечно, Евдокия отдавала себе отчет, что оставаясь в Австралии, она подведет своих родителей, брата и сестру, и уже не увидится с ними.

С другой стороны, если Владимир совершил предательство, то насколько она поможет своей семье, вернувшись на родину? В Советском Союзе членов семей предателей не жаловали и в этом случае ее ждали не награды и материальное поощрение, а длительное и малоприятное разбирательство и крах карьеры в престижном ведомстве. Какая из нее теперь шифровальщица? О загранработе нужно будет забыть. Жизнь сломана.

Тем не менее, если Петрова всерьез задумывалась над тем, чтобы остаться в Австралии, то не представляла, каким образом можно вырваться из-под опеки сотрудников посольства. Она колебалась, и решение ей пришлось принимать спонтанно, под воздействием внешних обстоятельств.

Когда в посольстве получили адресованное ей письмо супруга, от имени Евдокии был составлен ответ, в котором она отказывалась от встречи. Такое решение, вероятно, было ей навязано. Встреча с мужем многое могла для нее прояснить, но в миссии опасались, что получив адекватную информацию, женщина откажется возвращаться в СССР и прибегнет к поддержке австралийцев.

Евдокия сделала выводы и из отказа Генералова направить в центр телеграмму, в которой подчеркивалось бы ее невиновность и содержалась просьба не применять к ней репрессивных мер. Посол, по словам Петровой, согласился, но телеграмма так и не ушла. Очевидно, ему не хотелось выглядеть в глазах руководства адвокатом жены перебежчика. Лучше было не рисковать.

Евдокию, по ее словам, устрашило высказывание Коваленка о том, что ее могут отправить в лагерь «или того хуже»[478]. Необъяснимо, почему человек, пытавшийся ободрить Петрова при встрече в Сиднее, застращал женщину, которая этого совсем не заслуживала. Данный факт известен только от самой Петровой, но с какой стати было выдумывать такую деталь?

17 апреля ее уведомили, что отъезд намечен на 19-е число. Морем Евдокию отправлять не стали, с учетом фактора времени. Чем длиннее путь, тем больше вероятности столкнуться с провокациями. Поэтому нужно было лететь – с посадками в Дарвине, Сингапуре и Женеве.

Во время путешествия ей было велено ни на шаг не отходить от дипкурьеров. В Сингапуре предстояло длительное ожидание стыковочного рейса, но размещение в гостинице исключалась. Евдокия, Жарков и Карпинский не должны были покидать зал ожидания и играть в карты, изображая из себя туристов.

Кстати, дипкурьеры, хотя внешне казались грубыми верзилами (по определению Бялогурского они смахивали на громил из третьесортного гангстерского фильма), в действительности вели себя вежливо, предупредительно и сочувствовали женщине, попавшей в незавидную ситуацию. Они проявляли к ней внимание и давали советы, как потратить оставшиеся у нее деньги, 300 фунтов. Говорили, что лучше всего это сделать во время пересадки в Швейцарии.

Лететь предстояло с Кислицыным. Им зарезервировали билеты на авиарейс компании BOAC (British Overseas Air Company) из аэропорта Маскот в Сиднее. Первая остановка – в Дарвине. Это небольшой город на севере Австралии, административный центр австралийской Северной территории, подчинявшейся федеральному правительству.

Австралийцы, со своей стороны, готовились саботировать отъезд Петровой и Кислицына. Мензис опасался, что в противном случае правительству станут пенять за бездействие и попустительство русским. Мужа спасли, а жену отдали на растерзание! Но снять Петрову с маршрута планировалось не на территории Австралии, а в Сингапуре (не зря советские дипломаты беспокоились), прибегнув к помощи британских спецслужб. Это избавило бы Канберру от дополнительного раздражителя в отношениях с Советским Союзом (не доводить до опасной черты) и решило бы вопрос.

Что до Кислицына, то он представлял интерес для АСИО в силу того, что в 1945–1948 годах работал шифровальщиком в референтуре посольства СССР в Лондоне и через его руки проходили телеграммы, связанные с деятельностью членов «кембриджской пятерки» – бежавших в Москву Берджеса и Маклина и находившегося под подозрением Филби. Кислицын признавался Петрову, что кое-что об этом ему известно, и австралийцам не терпелось узнать, что именно.

17 апреля Петров написал Кислицыну. Текст письма приводится с небольшими сокращениями:

«Филипп Васильевич,

Пишу, чтобы сказать, что со мной все в порядке, и я с наслаждением дышу свободным воздухом Австралии в условиях, которые, как я часто от вас слышал, вы высоко оцениваете. Почему бы вам не присоединиться ко мне, вместо того чтобы возвращаться в эту ужасную жизнь в России под гнетом режима, который нам обоим внушает страх и который предал истинный коммунизм.

Думаю, вы сознаете, что в России ваша судьба предрешена, после того, что случилось… Конечно, вас уже никогда не пошлют за границу, так что сейчас у вас последний шанс уйти. С учетом нашего тесного общения и дружбы вы все время будете находиться под подозрением. Думаете, Генералов вам поможет? Вас обвинят в отсутствии бдительности, беспечности и возложат на вас ответственность за мой поступок. Вам известно, что за это вас накажут и уничтожат.

Судя по вашему поведению, вам нравится жизнь в свободном мире за пределами России. Вас хорошо примут, предоставят полную защиту и материально обеспечат вашу будущую жизнь. Так что выбирайте – или путь к катастрофе, или дорога свободы»[479].

Письмо передали в посольство, но попало ли оно в руки Кислицына, неизвестно.

Его, как и жену Петрова, предполагалось «освободить» в Сингапуре. Сотрудники АСИО получили четкие и недвусмысленные инструкции – на австралийской территории не вступать в контакт с уезжавшими дипломатами, если только от них не поступит просьба о помощи[480]. На этот случай Ричардс и сотрудник мидовской протокольной службы Стюарт дежурили в аэропорту Маскот. Петров на всякий случай передал Ричардсу записку для супруги: «Дуся, оставайся здесь. Доверься этому человеку. Он мой хороший друг. Иди с ним к машине и он привезет тебя ко мне»[481].

Утром 19 апреля у советского посольства собралась небольшая группа местных граждан – отчасти зевак, отчасти тех, кто сочувствовал жене перебежчика. Чтобы ввести толпу в заблуждение вначале из посольства выехала автомашина с супругой Вислых, которая была похожа на Петрову – такая же блондинка. Ее сопровождала супруга Антонова.

Обмануть собравшихся не удалось. Когда в половине второго дня показалась вторая автомашина, в которой находились Евдокия, Кислицын и дипкурьеры, люди махали руками, желали доброго пути. Никаких эксцессов не последовало.

Из советских сотрудников проводить Евдокию вышел один Антонов, остальные не рискнули.

За 13 дней, проведенных в заточении, Петрова извелась. Одни и те же мысли, одни и те же мучительные сомнения. Она еле удерживалась от слез и всего боялась. Ее пугали дипкурьеры-охранники, хотя те вели себя корректно. Но она помнила слова Генералова, что они вооружены и будут в случае чего стрелять[482].

Бежать Евдокия не собиралась. Для этого она были слишком измучена и подавлена. Ей хотелось одного, чтобы все как можно скорее кончилось. Если бы не ряд драматических событий, она бы улетела в Советский Союз. Это признают разные источники, в том числе британский историк Гордон Брук-Шеферд в книге «Перелетные птицы»[483]. Но судьба распорядилась иначе.

Первое потрясение ожидало Евдокию и ее спутников в аэропорту Маскот. В то утро «Сидней морнинг геральд» вышла со статьей, в которой говорилось, что Петрову увозят в Россию против ее воли и там ее ждет суровое наказание. В результате в аэропорту собралась огромная толпа, в десятки раз больше, чем перед посольскими воротами, и настроена она была весьма воинственно. В основном, это были иммигранты – беженцы, перемещенные лица. Они были возбуждены, выкрикивали антисоветские лозунги, требовали оставить Петрову в Австралии и позволить ей воссоединиться с мужем. Их вопли сливались в оглушительный рев. Десятки людей выскочили на летное поле и окружили небольшую группу советских сотрудников, чтобы не позволить им дойти до ожидавшего их самолета «констеллейшен».

Петровой и сопровождающим пришлось буквально «идти сквозь строй», стараясь не реагировать на оскорбления и угрозы. Жарков и Карпинский держали ее так крепко, что у нее на руках долго оставались синяки. Ее буквально волокли по летному полю, но страх ей внушали не дипкурьеры, а разбушевавшаяся толпа[484].

Однако люди судили по их виду, воображая, что это конвойные, которые тащат невинную мученицу прямиком в ГУЛАГ. «Русские едва ли смогли бы найти для такого дела людей с более вызывающей внешностью, чем у этих двоих, – писал Бялогурский. – Только одного взгляда на Жаркова и Карпинского было достаточно, чтобы вызвать в толпе, собравшейся в аэропорту Маскот, сильное возбуждение и бешенную ярость. Внешность обоих персонажей воспринимались весьма негативно, а когда они подхватили Петрову под руки и потащили по трапу самолета, толпа сразу же решила, что они негодяи. Петрова немедленно превратилась в объект всеобщего сочувствия, в невинную жертву, попавшую во власть сил зла»[485].

На самом деле дипкурьеры не позволяли себе грубостей, держались мужественно и пытались защитить Евдокию.

Ее хватали за одежду, пытались оттащить от эскорта. В сутолоке она потеряла туфлю, цеплялась за провожатых и пришла в состояние, близкое к истерике. Судя по всему, она была не готова к столь решительным действиям по ее «освобождению». Вот как женщина описала свое состояние:

«От страха мне стало плохо, я чувствовала себя парализованной. Эта толпа совершенно отличалась от тех любопытствующих зевак, которые стояли у посольских ворот в Канберре. Эта толпа была взбудораженная, неконтролируемая, склонная к насилию. Шум был оглушающий. Это, в довершение ко всему, что я уже пережила, привело меня в ужас. Возможно, они действительно хотели разорвать меня на части из-за той работы, которую мы с Володей проводили в Австралии»[486].

Сотрудники аэродромной службы вооружились пожарными шлангами, но не решались пустить их в ход. Толпа отсекла Петрову и советских дипломатов от самолета, и женщина в испуге закричала.

В ноте, подписанной и врученной А. А. Громыко 23 апреля австралийскому временному поверенному в Москве Б. Хиллу, события на аэродроме Маскот характеризовались следующим образом:

«Группа явно подобранных лиц, действовавших в полном контакте с находившимися на аэродроме представителями австралийской полиции, пытались насильственно захватить Петрову и не дать ей возможности сесть в самолет»[487]. Отмечалось, что толпа «набросилась» на первого секретаря А. Г. Вислых, его жену Р. В. Вислых, второго секретаря Ф. В. Кислицына и дипкурьеров. Один из полицейских ударил Вислых.

Происходящее фиксировали журналисты и фоторепортеры. Австралийская и мировая пресса (за исключением советской) порадовала читателей фотографией корпулентных, правда, слегка растерянных мужчин, которые волокли к самолету на вид хрупкую и изящную Петрову. Она попросила сопровождавших ее мужчин вернуться, чтобы подобрать туфельку, но те упорно шли вперед. Эта слетевшая туфелька придала ситуации особую пикантность. Ни у кого не должно было оставаться сомнений, что несчастная дама покидает Австралию против своего желания. Мельбурнская «Геральд» восторженно объявила, что из этой фотографии «мы больше узнали о советской системе, чем из всего, что знали до сих пор».

При помощи членов экипажа Петрова, Кислицын и дипкурьеры все же смогли подняться на борт самолета. Первый раунд схватки выиграла советская дипломатия.

События на аэродроме Маскот вызвали широчайший резонанс в австралийской, а затем и в международной прессе. Антисоветские публикации пошли бесконечной чередой. Практически все были проникнуты возмущением «тоталитарными методами», которые применили советские дипломатические сотрудники, пытаясь заставить Евдокию Петрову покинуть демократическую страну. В кинотеатрах крутили документальный ролик, запечатлевший события на Маскоте. Теперь не только иммигрантская публика, но и значительная часть всего австралийского общества сочувствовала несчастной жертве и ее супругу, переживала за них и требовала от правительства воспрепятствовать отъезду Евдокии.

Подобный поворот событий заставил Мензиса и руководство АСИО срочно пересмотреть свои планы. Если Петрову выпустить в международное воздушное пространство, общественное мнение решит, что власти спасовали перед Советами. А вдруг что-то сорвется в Сингапуре? Тогда пойдет насмарку весь политический эффект от операции по разоблачению советских «шпионов» и одновременно их освобождению. СМИ уже успели обвинить власти в попустительстве русским. Распространились слухи, что в сиднейском аэропорту Петрова якобы звала австралийцев на помощь, но никто ей не помог. Хотя это не соответствовало действительности (об этом докладывал Ричардс шефу АСИО), журналисты смаковали эту версию.

Времени на раздумье было немного. Мензис созвал экстренное заседание кабинета министров, на котором было решено сделать все возможное во время дозаправки самолета в Дарвине, чтобы предоставить Петровой возможность свободного выбора. По сути установка была дана на то, чтобы правдами и неправдами забрать к себе женщину. Любой иной вариант бил по престижу правительства. Премьер-министр дал указание АСИО и исполняющему обязанности главы администрации Северной территории Р. Лейдену выйти с Петровой на прямой контакт.

Проблема заключалась в том, что ни Владимир Петров, ни сотрудники АСИО не были уверены, что Евдокия склонна к тому, чтобы отказаться от возвращения на родину. Значит, следовало ее убедить в необходимости этого в течение тех нескольких часов, которые длился полет в Дарвин. Нелегкая задача, учитывая, что женщина летела в обществе дипкурьеров и Кислицына.

В Сиднее в самолет посадили специального агента. Мензис потом делился с прессой: «Я немедленно дал указание руководству службы безопасности, чтобы с командой самолета, в котором уже следовал один агент, согласно заранее принятым нашим мерам, поддерживалась связь во время полета, и просил выяснить у г-жи Петровой… не хочет ли она остаться в Австралии». Однако агенту было практически невозможно вступить с ней в контакт. Это сделали за него бортпроводница и командир экипажа капитан Дэвис.

Директор АСИО направил Дэвису радиограмму с просьбой выяснить:

Каково физическое состояние Петровой? Ей страшно? Она дала понять, что желает остаться в Австралии?

Евдокия сидела, откинувшись на спинку кресла, с бледным лицом и отрешенным видом. Перед взлетом разрыдалась. Макияж был смазан, на лице блестели капли пота. Она обратилась к стюардессе, попросив разрешения закурить. Получив отказ, все-таки зажгла сигарету, и никто из членов экипажа не сделал попытки напомнить ей, что курение на борту запрещено.

Рядом с Петровой сидел Кислицын, а дипкурьеры расположились позади. Она на время успокоилась и сосредоточенно смотрела в иллюминатор, как самолет набирал высоту над мигающими огнями Сиднея. Затем снова стала плакать. Несколько раз брала в руки вечерние газеты, через которые Петров обращался к ней с призывом остаться в Австралии. Читала минуту или две, затем откладывала в сторону и погружалась в раздумья.

Дэвис вспоминал:

«Она могла связаться с нами, только проходя в туалетную комнату, это был ее единственный шанс, и я попросил стюардессу дать мне знать, если она предпримет такую попытку. Я сказал не давить на нее, а помочь любым способом.

…Когда она пошла в туалет в одних чулках, стюардесса последовала за ней и предложила свою пару обуви. Петрова с благодарностью приняла эту помощь. Затем стюардесса спросила, не хочет ли она что-то сказать. Миссис Петрова сказала примерно следующее: „Что я могу? Я уже две недели не спала. Меня все время охраняют и допрашивают. Я хочу увидеть мужа. Я не знаю, что делать. Что я могу? Мне страшно. Эти два курьера вооружены и я ничего не могу сделать“».

По словам Дэвиса, она призналась, что думает, будто ее муж арестован. Перед тем, как вернуться на свое место, Петрова сказала: «Я бы хотела остаться – решайте сами».

Это сообщение было тут же доведено до сведения летевшего на самолете сотрудника АСИО и передано по радиосвязи в Дарвин. На вопросы Спрая были даны ответы: Петрова очень устала. Она напугана и хочет остаться в Австралии.

«Чего она боится? Ее желание остаться было сформулировано как ответ на вопрос или этот вывод сделан в результате наблюдения за ней?» – уточнял Спрай. «Она боится вооруженных охранников, – сказал Дэвис. – Ее просьба остаться прозвучала в ответ на прямой вопрос».

Этот эпизод получил название «туалетной дипломатии»[488] и явился основанием для последующих действий австралийских спецслужб по «освобождению» Петровой. Сколько-нибудь четкими и ясными заявлениями и просьбами с ее стороны о том, что она хочет остаться в Австралии и рассчитывает на предоставление ей политического убежища, АСИО по-прежнему не располагала. Под эту категорию трудно было подверстать «сигнал из туалетной комнаты», дошедший до властей через летчиков, который теоретически мог быть искажен. Женщина по-прежнему находилась в состоянии смятения и мучительных колебаний, и если бы ей предоставили возможность принять решение в спокойной обстановке (встреча и беседа с супругом явилась бы обязательным условием), неизвестно, какой бы характер оно приняло. Но советская сторона не была настроена на такую цивилизованную развязку, и австралийцы тоже пошли напролом. При этом меньше всего учитывались интересы Евдокии Петровой. Она стала разменной фигурой в очередном раунде политической игры.

АСИО разработала план, состоявший из двух частей. Первая заключалась в «быстрой изоляция г-жи Петровой от двух курьеров, когда она сходила с самолета». При этом предполагалось разоружить Жаркова и Карпинского, поскольку согласно австралийскому закону о воздушном сообщении пассажирам запрещалось иметь при себе оружие в самолетах, находившихся в воздушном пространстве страны. Вторая часть плана предусматривала психологическую обработку Петровой, а также Кислицына Лейденом и сотрудниками службы безопасности.

В начале шестого утра «констеллейшен» сел в Дарвине. Дипкурьеры отказывались покидать самолет, но представители властей заставили их подчиниться под тем предлогом, что пассажиры во время дозаправки не имеют права находиться на борту. На тармаке дипкурьеров и Петрову поджидали Лейден, руководители местной полиции, советник по вопросам юстиции в администрации Северной территории Эдмундс, сотрудники АСИО и десяток констеблей.

Жаркова и Карпинского «отсекли» от Петровой, с которой начал беседовать Лейден. Эдмундс потребовал от Карпинского сказать, есть ли у него оружие. Дипкурьер оттолкнул австралийца. После этого на него набросился сержант полиции Райалл и обезоружил. Жарков сдал пистолет без сопротивления. Пистолеты были одинаковые: «вальтеры» 32 калибра.

Фотография сержанта, заламывающего руки Карпинскому, как и снимок Евдокии в одной туфельке, обошел все новостные издания.

Лейден представился Петровой, сказал, что ее муж жив, находится под защитой властей и ждет, что она присоединится к нему. Затем заявил, что он уполномочен правительством выяснить, не хочет ли она попросить политического убежища в Австралии. Евдокия застонала: «Я не знаю, не знаю». Потом сказала, что «не может выбирать», потому что боится за своих родных и будет лучше, если ей дадут яду и она отравится. Лейден сказал, что он пришел не для того, чтобы давать яд, а чтобы узнать о ее намерениях.

В ответ Петрова попросила, чтобы ее увели силой, тогда она ни за что не будет нести ответственность и ее родственники не пострадают. «Почему вы не сделали этого в Сиднее? – спрашивала она. – Это было бы так легко». Смысл был ясен. Обстановка на аэродроме Маскот в большей степени соответствовала бы версии о том, что ее увели силой. В Дарвине не было разбушевавшейся толпы, всего лишь группа официальных лиц и полицейских, которые, если не считать мер по «нейтрализации» дипкурьеров, вели себя корректно и не оказывали ни на кого грубого давления. Если Евдокия решит остаться в Австралии, то для всех станет очевидным, что ее никто не принуждал. В любом случае имитация «захвата» или «похищения» не устраивала австралийские власти, которые могли действовать лишь на основании просьбы Петровой. В этой ситуации она продолжала колебаться и беспрестанно повторяла, что не знает, как будет жить в Австралии, что хочет увидеть своего мужа и если он придет, то все будет хорошо[489].

Лейден переключил свое внимание на Кислицына, который твердил о нарушении дипломатического иммунитета. Австралиец заверил его, что Петрова может поступать, как ей заблагорассудится и затем поинтересовался, не намерен ли сам Кислицын остаться в Австралии. «Вы можете это устроить?» – спросил дипломат. «Да», – ответил Лейден. «Очень интересно, очень интересно», – пробормотал Кислицын, но не выказал желания продолжать диалог[490]. Лейден сделал вывод, что дипломат не намерен принимать предложение австралийцев. Главе администрации было невдомек, что второй секретарь посольства практически не знал английского языка и вести с ним разговор о серьезных и деликатных вещах следовало с переводчиком.

Советских дипломатов, включая Петрову отвели в зал для пассажиров международных рейсов. Кислицына уже не трогали. Евдокия терзалась сомнениями, ее разрывали противоречивые чувства – страх за себя, за мужа, за судьбу членов ее семьи. Переломным моментом стал телефонный разговор с Владимиром, который устроили австралийцы[491].

Петров уверял, что с ним все в порядке, ничего ему не грозит, что он решил остаться в Австралии по своей воле и просит жену последовать его примеру. Он подчеркивал, что возвращение домой – не гарантия безопасности ее родственников. Поскольку Евдокия разговаривала в присутствии коллег, она сделала вид, что ее обманывают, и кто-то имитирует голос мужа. Она твердила: «Вы не мой муж, мой муж мертв».

Закончив разговор, она громко объявила, что ей звонил не ее супруг и она собирается вернуться на родину. На самом деле, это было сказано для Вислых, Кислицына и дипкурьеров. Женщина отлично поняла, что с ней разговаривал Петров. Он убедил ее в том, что даже если она вернется в Советский Союз, то своим родным этим не поможет. Для нее это было главным[492].

Обескураженный глава администрации начал прощаться и пожелал Евдокии доброго пути. В этот момент незаметно для остальных она ему сделала знак, который он истолковал как просьбу переговорить наедине. Лейден пригласил женщину в отдельную комнату, Кислицын протестовал, но Петрова твердо произнесла: «Нет, я пойду с ним». Они перешли в одно из служебных помещений аэропорта, где она сказала, что готова остаться в Австралии, но никаких бумаг не подпишет, пока не увидит мужа. К коллегам ее уже не выпустили, и Лейден уведомил их о принятом решении.

Кислицын вновь протестовал, обвинял австралийцев в провокации и похищении Петровой. Потребовал соединить его с посольством, однако в этот ранний час там никого не было, кроме уборщицы. Автомашина с Петровой уже покинула аэропорт и советским дипломатам ничего не оставалось, кроме как пройти на посадку. В 8.45 утра они уже сидели в самолете и вскоре «констеллейшен» поднялся в воздух.

Утренние газеты вышли с крупно набранными заголовками: «Она остается». Плакаты с этой же надписью водрузили на автофургоны и грузовички водители, развозившие товары по магазинам. Население ликовало, празднуя спасение «несчастной жертвы большевизма».

Реальность была несколько иной. Петрова согласилась не возвращаться в Советский Союз и остаться в Австралии, но этого согласия добились от нее под сильным нажимом. В Дарвине она так и не подписала просьбы о предоставлении ей политического убежища. В условиях, созданных как советской, так и австралийской стороной, она не могла трезво и спокойно проанализировать ситуацию, чтобы принять нужное ей решение. Поэтому ее выбор лишь отчасти носил добровольный характер.

Оправдывая действия силовых структур, премьер-министр Мензис с присущей ему изворотливостью заявил: мол, «нет никаких документов, свидетельствующих, что Петрова уехала (с сотрудниками АСИО из Дарвина – авт.) не по собственному желанию»[493]. Верно. Но не имелось также никаких документов, свидетельствовавших об обратном.

В то же время случившееся вряд ли тянуло на «похищение», а именно этот термин использовал МИД СССР в своей ноте от 23 апреля[494]. Советское руководство лукавило, потому что располагало информацией о том, что не все обстоит так просто. В телеграмме Генералова отмечалось: «можно заключить, что Петрова была взята австралийцами с ее согласия»[495]. Однако на официальном уровне Москва предпочитала оперировать упрощенными терминами и представлять ситуацию в выгодном для себя ключе.

Империя наносит ответный удар

Еще до инцидента в Дарвине сотрудники посольства во главе с Н. И. Генераловым подготовили развернутое оперативное сообщение на имя В. М. Молотова, которое должно было стать для них главным оправдательным документом. Оно было составлено достаточно искусно, чтобы достичь триединой цели: снять с дипмиссии в Канберре часть ответственности за происшедшее, дать оценку сложившейся ситуации и изложить рекомендации по тем действиям, которые мог бы предпринять центр.

Шифртелеграмма за подписью посла ушла в Москву 18 апреля. Начиналась она так: «Считаю необходимым доложить подробно об обстоятельствах, связанных с изменой Родине бывшего третьего секретаря посольства СССР в Австралии Петрова»[496].

Генералов охарактеризовал его как «слабовольного труса» и человека «морально разложившегося»[497]. Акцент делался на неблагоприятной обстановке в посольстве, которая сложилась в результате «отсутствия твердого руководства» со стороны предшественника Генералова[498]. В результате Петров «окончательно разложился» и «стал легкой добычей иностранной разведки»[499].

Указывалось, что вербовка Петрова произошла летом 1953 года («очевидно, нужно предположить, что Петров был завербован, по крайней мере, в середине прошлого года»[500]), то есть до приезда нового посла, что опять-таки снимало с него часть вины. Генералов исходил из участившихся в то время контактов Петрова с Бялогурским и Беккетом. В действительности, как мы знаем, процесс реальной вербовки Петрова начался в конце ноября 1953 года, а окончательное решение о переходе к австралийцам он принял только в феврале 1954 года. В этот период дипломатическую миссию уже возглавлял Генералов.

Из телеграммы должно было быть очевидным, что за тот относительно короткий период, который он пробыл в Австралии, было невозможно полностью привести в порядок запущенное положение дел в посольстве, оздоровить и укрепить коллектив и «вывести на чистую воду» Петрова. С этим во многом можно согласиться. Генералов жестко взялся за дело: снял Петрова с должности заведующего консульским отделом, вынес ему выговор, потребовал замены из Москвы, лишил работы в посольстве его жену и т. д. Он не мог предположить, что эти шаги дадут обратный эффект и подтолкнут Петрова к предательству. Всей полнотой информации посол не располагал и пенять ему за это было бы несправедливо. Этого можно было достичь, только установив слежку за «фигурантом», но такие вещи непременно санкционируются центром, причем по линии того ведомства, которое представлял Петров. Да и оперативников с опытом наружного наблюдения в дипмиссии не было.

Генералов воздержался от того, чтобы приводить подобные аргументы, отметив лишь, что Петров тщательно маскировался, всячески делал вид, что доволен предстоявшим возвращением в Советский Союз, и «якобы деятельно готовился к отъезду»[501].

Надо сказать, что посол чувствовал определенную слабость своей позиции и признавал: «Возможно я виноват, что не откомандировал Петрова сразу…». Однако тут же оговаривался, мол, это ничего бы не изменило – просто третий секретарь сбежал бы раньше[502]. Упор делался на том, что Петров, вследствие сложившегося положения вещей, вел себя «бесконтрольно со стороны посла» и «поставил себя выше посла», что вообще было характерно для работников его ведомства. Об этом Генералов высказался прямо, предлагая менять подобную ситуацию[503].

Предложений по ответным действиям Москвы Генералов не высказывал зная, что принципиальное решение уже принято. К тому моменту, когда Прудников отправлял его объяснительную телеграмму, Москва уже сделала выбор в пользу сворачивания дипломатических отношений с Австралией. Посол знал об этом и, естественно, выразил одобрение. «Принятое Советским правительством решение об отзыве из Австралии персонала советского посольства расстроило все планы правительства Мензиса»[504]. Как и какие именно планы оно расстроило, не уточнялось.

В ноте, которую Громыко вручил Хиллу, в частности, говорилось:

«…Австралийские власти начали клеветническую кампанию против советского посольства в Австралии и объявили Петрова политическим эмигрантом, ссылаясь при этом на какие-то документы, переданные якобы Петровым, которые могут быть только фальшивыми, сфабрикованными по заданию лиц, заинтересованных в ухудшении советско-австралийских отношений.

…Австралийские власти предприняли ряд шагов, рассчитанных на дальнейшее обострение отношений и создание невозможных условий для нормальной деятельности дипломатического представительства Советского Союза в Австралии.

…Подобные действия австралийского правительства не совместимы с элементарными требованиям международного общения, создают обстановку не только исключающую возможность нормальной дипломатической деятельности Советского посольства, но и представляют угрозу для личной безопасности персонала посольства.

…При создавшихся условиях Советское правительство решило немедленно отозвать Посла СССР в Австралии и весь персонал Советского посольства, в свою очередь Советское правительство заявляет также о невозможности при таких условиях дальнейшего пребывания в Москве персонала посольства Австралии»[505].

Заметим, что сам термин «разрыв отношений» в ноте не употреблялся. Заведующий II ЕО Славин позднее уточнял, что правительство СССР дипломатические отношения с Австралией «не разрывало, а отозвало состав советского посольства из Австралии и заявило о невозможности дальнейшего пребывания в Москве персонала посольства Австралии»[506]. Вместе с тем в других мидовских документах признавалось, что дипломатические отношения «фактически прерваны»[507].

Австралийскому персоналу не дали времени на «раскачку». Громыко предложил Хиллу завершить все сборы в три-четыре дня. Советское руководство как могло демонстрировало свою неприязнь к бывшим партнерам и старалось досадить им. С помощью технических средств посольство лишили возможности пользоваться радиосвязью и австралийцам пришлось отправлять оперативные депеши из британской миссии. 24 апреля Хилла вызвал советник II ЕО Н. П. Коктомов и в резкой форме пояснил, что это ответная мера на аналогичные действия австралийцев в Канберре. Хилл ответил, что советское посольство связи не лишали, но это ничего не изменило.

В Женеве министр иностранных дел Австралии Кэйси, прибывший туда для участия в международной конференции по урегулированию в Корее и Индокитае, предпринял попытку смягчить ситуацию. В разговоре с Громыко он поднял вопрос о недопустимости столь жесткого отношения к дипломатам австралийской миссии, но тот уклонился от обсуждения данной темы.

Советские власти, с одной стороны, торопили австралийцев, а с другой – ставили их отъезд в зависимость от отъезда советских дипломатов из Канберры. Установка была четкой – сначала пятый континент покинет Генералов со своей командой, а затем дадут зеленый свет эвакуации австралийцев. В результате они почувствовали себя в положении заложников, опасаясь, что их дипломатическая неприкосновенность может быть нарушена.

Младшие дипломаты посольства Ричард Уолкотт и Билл Моррисон (оба потом сделали успешную карьеру, Моррисон занимал посты министра иностранных дел и обороны, а Уолкотт руководил одним из мидовских департаментов) через много лет вспоминали о своей реакции на решение Москвы. Узнав о том, что Петров попросил политического убежища, они тут же поняли, что советское правительство этого так не оставит. Но им казалось, что дело ограничится высылкой одного из дипломатов. Моррисон клялся: если выберут его, то он обязательно спустит брюки на Красной площади и сверкнет своей голой задницей в этом центральном месте столицы СССР. Когда же выяснилось, что высылают всех, дипломат с ещё большим рвением осуществил свою затею. Щедро заплатив таксисту, который ждал в машине с работающим двигателем, проказник продемонстрировал Кремлю лучшую часть своего тела и мгновенно скрылся с «места преступления»[508].

Сегодня этот хулиганский поступок можно было бы не вспоминать, если бы он столь ярко и сочно не проиллюстрировал отношение австралийцев к Стране Советов и степень неприязни, разделявшую оба государства. Вообще же Хиллу и его подчиненным было не до смеха. Они опасались ареста и сильно нервничали по этому поводу. Р. Манн охарактеризовал обращение с ними советских властей как «притеснение» (“harassment”)[509]. Этот термин, может, и адекватно отражал то, что происходило в Москве, но в еще большей степени – те испытания, через которые прошли советские дипломаты в Австралии. Поэтому реакция австралийцев советскую сторону не волновала, ее действия были мотивированы тем, что в Австралии нарушения иммунитета дипломатических представителей СССР, включая применение физической силы, уже имели место.

После ноты Громыко сотрудникам посольства в Канберре понадобились шесть дней, чтобы собрать свои пожитки. Они так спешили, что не успели толком законсервировать здание посольства, дать все необходимые распоряжения по охране и оплатить счета[510]. Что касается австралийских властей, то они во всем шли навстречу советским дипломатам в организации их беспрепятственного выезда из страны.

Генералов настаивал на отправлении членов миссии морем. Ввиду отсутствия подходящих коммерческих рейсов австралийцы нашли для дипломатов места на судне «Новая Австралия», специализировавшемся на перевозках иммигрантов. В Перт (столица штата Западная Австралия) сотрудников посольства доставили военно-транспортным самолетом с базы ВВС Австралии в Фэйрберне. Оттуда с полицейским эскортом они добрались на автомашинах до порта Фримантл и погрузились на корабль.

МИД Австралии, обеспокоенный тем, что австралийских дипломатов «маринуют» в Москве, собирался задержать отход судна. Однако этого не понадобилось. 29 апреля австралийцы отбыли на поезде в Хельсинки, а «Новая Австралия» вышла из Фримантла. Советско-австралийские отношения через 12 лет после их установления были прекращены.

Королевская комиссия

После воссоединения супругов Петровых АСИО прибавилось работы. Теперь допрашивали не только мужа, но и жену. В чем-то она оказалась даже лучше информированной, и офицеры спецслужбы воспринимали ее как более надежный источник информации. Петров был неточен, беспорядочен и путался в своих показаниях, что заставляло относиться к ним крайне осторожно. А вот жена производила впечатление «намного более собранной», и ей можно было «доверить в определенной мере изложение некоторых мыслей на бумаге»[511].

Евдокия внушала большое уважение и как человек. Она старалась защитить тех, кто был ей небезразличен и умалчивала о деятельности своих бывших начальников и коллег в советской резидентуре в Швеции и в Москве.

Когда начала свою работу Королевская комиссия, различия между супругами стали особенно заметны. Муж выступал сбивчиво, заметно нервничал, а жена излучала уверенность в себе. Тщательно одевалась и получала явное удовольствие от процесса – как от театральной постановки, в которой ей отвели не последнюю роль.

Комиссия была создана распоряжением генерал-губернатора Австралии У. Слима под председательством судьи Оуэна и работала в Канберре, Сиднее и Мельбурне на протяжении 10 месяцев. Первое заседание состоялось 17 мая 1954 года. В ходе работы рассматривались документы, представленные Петровым, были заслушаны 119 свидетелей. Комиссия выпустила 483-страничный доклад об угрозе, которую представлял собой советский шпионаж для национальной безопасности.

Бялогурский писал, что Королевская комиссия, «выявила потрясающие свидетельства советского шпионажа в Австралии»[512], однако на деле доказательств нашлось не так много и не такие уж они оказались потрясающими. Вполне объяснимо, что Бялогурский преувеличивал важность «петровских документов», тем самым привлекая внимание к себе, как к агенту, который вел Петрова, и к своей книге. А вот члены Комиссии вслед за специалистами АСИО констатировали их невысокую ценность, равно как и низкий уровень советской разведывательной работы. Сначала за отсутствие весомых результатов Петрову пенял московский центр, а теперь это было подмечено австралийцами.

Выступая на слушаниях, он изображал себя жертвой обстоятельств и политическим беженцем. Категорически отрицал свою близость к одиозному советскому руководителю, о котором на Западе сложилось вполне определенное мнение. Но признавал, что был знаком с «рядовыми сотрудниками» Берии, которые были казнены «после падения последнего», и поэтому боялся, что по возвращении его могут арестовать[513]. Все это звучало правдоподобно и вызывало в австралийском обществе сочувствие к перебежчику.

Многое было сказано об оперативных разработках советской разведкой членов КПА, участников коммунистического и левого движения, но стала ясной невысокая эффективность этих разработок. Петров сообщил, что Советский Союз был не в состоянии оказывать большую помощь австралийской компартии, и все же настаивал на том, что через посольство ей тайно передавались деньги. В частности, по его словам, Антонов передал генеральному секретарю партии Лоуренсу Шарки 25 тысяч американских долларов. Но Петров запутался и допустил ляп, заявив, что деньги передавались в пяти и 25-долларовых купюрах. Его подняли на смех. 25-долларовых банкнот не существовало[514].

Такого рода ляпы заставляли сомневаться и в других показаниях Петрова, связанных с его службой в органах госбезопасности, разведывательной деятельностью в Австралии, в причинах решения стать перебежчиком и т. д.

АЛП умело парировала обвинения в свой адрес в «пособничестве» советскому шпионажу. В ходе заседаний Королевской комиссии Эватт утверждал, что документы, представленные Петровым и будто бы доказывавшие причастность видных лейбористов, сотрудников секретариата АЛП к деятельности советской разведки, неубедительны. Материалы, передававшиеся О’Салливаном и Локвудом, не доказывали, что они были завербованы и стали шпионами. Эватт назвал дело Петрова «одной из самых крупных политических фальшивок в современной истории», целью которой являлось «ввести в заблуждение и обмануть австралийский народ и нанести ущерб как невинным австралийским гражданам, так и Советскому Союзу путем фабрикации вымышленных или подложных документов»[515].

Петров выдавал себя за человека осведомленного, но не всегда мог это подтвердить. К тому же на слушаниях выплыли факты, характеризовавшие его не с лучшей стороны. Секретарь Общества советско-австралийской дружбы Джин Фергюсон хвалила поведение работников советского посольства, которое было «безупречным», и жаловалась на Петрова, которого неоднократно видела пьяным[516].

10 июня 1954 года британский журнал «Новое Содружество» (“New Commonwealth”) опубликовал статью Брюса Миллера «Выбор Австралии». В ней говорилось: «Вначале казалось, что дело Петрова должно привести к взрыву антикоммунистических настроений в народе и обеспечить правительству подавляющее большинство голосов на выборах. Однако результаты разбирательства его дела в Королевской комиссии… показали полный провал попыток раскрыть существование каких-либо связей между русским посольством в Канберре и Австралийской коммунистической партией. Это заставляет предположить, что большая часть информации, которую Петров по указанию Москвы должен был собирать, является обычной информацией, не затрагивающей безопасность Австралии. Многие утверждают, что все это дело представляет не что иное, как детскую хлопушку, а откровения Петрова принесли мало пользы для выборной кампании. Сам Мензис старался избегать говорить об этих его откровениях»[517].

По итогам своей работы Королевская комиссия так и не решилась привлечь к ответственности никого из австралийских граждан, против которых выдвинул обвинения Петров. Юридических оснований не нашлось. Тем не менее, ее деятельность оказала ощутимое влияние на внутриполитическое развитие Австралии.

Пусть выяснилось, что советская разведывательная работа велась не очень действенно, но все равно велась, являясь вмешательством во внутренние дела суверенного государства. На слушаниях взахлеб рассуждали о несовместимой с дипломатическим статусом деятельности сотрудников посольства СССР.

Ущерб, нанесенный имиджу Советского Союза, его интересам во всем западном мире, был огромен. Пресса рассуждала об агрессивном проникновении советских спецслужб в жизнь демократических стран, направленном на расшатывание их государственных устоев, подрыв политических и экономических систем.

В период работы Королевской комиссии в Канберре не было ни одного советского дипломата, который мог бы как-то парировать этот вызов, вести полемику с местными СМИ, официальными кругами, да и самими Петровыми. Наверное, так было проще – наблюдать за всем этим из Москвы. Кто знает, насколько удачно выступали бы советские внешнеполитические работники в острых дискуссиях с буржуазными «клеветниками». Профессионалов, способных делать это на уровне западных журналистов, политических деятелей и экспертов в отечественной дипломатической службе оставалось немного, и не факт, что с этой задачей в полной мере справились бы сотрудники дипмиссии в Канберре, которых эвакуировали 29 апреля. И все же они смогли бы отчасти выправить ситуацию, представлявшую игру в одни ворота. То, что Советский Союз свернул двусторонние отношения, по существу, стало его отступлением, свидетельством слабости, неспособности или нежелания поднять брошенную ему перчатку.

Отныне интересами Австралии в СССР занималось британское посольство, а интересы СССР в Австралии были переданы под защиту Швеции. Шведам, кстати, новые обязанности доставили немало хлопот. Нужно было обеспечивать сохранность имущества, охрану здания, переадресовывать корреспонденцию, ухаживать за посольским садом и т. д. Поскольку посольство СССР в Австралии не оставило для этого денег, средства приходилось запрашивать у посольства СССР в Стокгольме. 16 июня 1954 года оно передало в шведский МИД одну тысячу шведских крон «для оплаты расходов по охране и поддержанию в порядке здания и участка бывшего Советского посольства в Канберре»[518].

Последствия

Австралийские власти достигли главной из поставленных целей. Бегство Владимира Петрова и «освобождение» его супруги спасли репутацию правительства Мензиса и на всеобщих выборах принесли уверенную победу правящей коалиции. В предвыборной кампании «дело Петрова» активно использовалось для ослабления лейбористов и всех левых сил. «Едва ли кто-то станет спорить с тем, что господин Мензис сознательно манипулировал уходом Петровых с целью обеспечить коалиции победу на выборах», – с этим утверждением нельзя не согласиться[519]. Либералы и аграрии оставались у власти еще 18 лет.

Вместе с тем, развернутая в стране антисоветская и антикоммунистическая кампания у многих австралийцев вызвала чувство брезгливости и полностью сокрушить левые силы не удалось. Хотя «дело Петрова» способствовало давно назревавшему расколу АЛП, позиции этой партии были только частично подорваны. Отпочковавшаяся от нее в 1954–1955 годах Демократическая лейбористская партия (католической и антикоммунистической направленности) оказалась маловлиятельной и «большой погоды» не делала.

Издержкой стал для Канберры разрыв отношений со второй по величине и значению мировой державой. Австралийские правящие круги не хотели и не собирались доводить дело до этого и поведение Москвы расценивали как гиперреакцию (overreaction).

Шпионский скандал не обязательно должен был привести к «разбиванию горшков». Гузенко нанес своей стране ущерб несравнимо более сильный и ощутимый, чем Петров. Тем не менее, Москва и Оттава «не разошлись, как в море корабли», понимая контрпродуктивность такого шага. В Канаде также была создана Королевская комиссия для расследования советского шпионажа и советские дипломаты в канадской столице могли наблюдать за ее деятельностью и в рамках своих возможностей ослаблять ее пропагандистский эффект.

Собственно, ради этого все и затевалось. Конечно, у советского руководства имелись серьезные поводы, для того чтобы рассердиться. Однако нужно ли было доводить дело до крайности? Достаточно было отозвать посла, понизить уровень представительства.

Думается, что советское правительство предпочло жесткий вариант в основном, по идеологическим и пропагандистским соображениям. Надо было показать всему миру, что нельзя обижать советских дипломатов и с неуважением относиться к советской внешней политике. Австралия как нельзя лучше подходила для того, чтобы преподнести урок «империалистам». Делать нечто подобное на примере отношений с такими международными тяжеловесами, как США, Великобритания, или, допустим, Канада, было себе дороже. Слишком значимые фигуры на мировой шахматной доске. А вот без Австралии, получается, можно было обойтись. Обходились ведь прежде.

Это было заблуждением, которое советским лидерам предстояло осознать. Причина состояла не только в быстро растущем экономическом и политическом весе Австралийского Содружества, но и в усиливающейся глобальной международной взаимозависимости. С каждым годом и десятилетием становилось яснее – объективные процессы развития не позволяют без ущерба для себя прерывать контакты с той или иной страной. Претензии к конкретному зарубежному правительству, разногласия с ним – это частность на фоне взаимодействия национальных экономик, культур, гражданских обществ и неправительственных организаций. Впрочем, в Советском Союзе гражданское общество и неправительственные организации по определению отсутствовали.

Случившееся в 1954 году помимо того, что нанесло урон развитию двусторонних отношений, стало сильнейшим ударом лично для Н. И. Генералова. Так уж заведено, что глава миссии в ответе за все происходящее во вверенном ему учреждении, и мало кого заботит, мог он объективно предотвратить развитие событий по неблагоприятному сценарию или нет. Как вспоминал Генералов, его спасло то, что к тому времени, когда разыгралась советско-австралийская драма, Сталин уже был мертв и в СССР появились первые признаки оттепели[520]. Ему помогла и умело составленная объяснительная телеграмма. Сам Генералов говорил, что его выручил Молотов[521]. Посол продолжил свою карьеру, правда, уже не в Австралии.

Разрыв отношений с этим государством не принес СССР ни уважения, ни почета в мировом сообществе. Скорее, был воспринят как одно из проявлений конфронтационной внешней политики, неспособности добиваться своих целей дипломатическими средствами.

В первые месяцы после апреля 1954 года в советском внешнеполитическом ведомстве полагали, что происшедшее – всерьез и надолго. В рабочих документах преобладала типичная лексика времен «холодной войны»: «австралийское правительство создало дело вокруг предателя Петрова для дальнейшего разжигания в стране военного психоза и дискредитации Советского Союза»[522].

Была полностью ликвидирована двусторонняя торговля – объемы советских закупок на пятом континенте сократились до 154 австрал. фунтов[523]. Штатные аналитики уверяли, что СССР спокойно проживет без австралийской шерсти и сельскохозяйственных продуктов. Тем более, замечалось, что сальдо в торговле с Австралией у Советского Союза всегда было отрицательным и не по его вине. Дескать, на советские товары имелся спрос и не покупали их исключительно из-за «враждебной позиции» Канберры[524].

О том, что советские дипломаты не думали о возвращении на пятый континент свидетельствовали, например, их усилия по вывозу из австралийской столицы библиотеки посольства. В МИД Швеции была направлена по этому поводу нота, в которой – трогательная деталь – особое внимание уделялось доставке в Москву находившегося в библиотеке бюстика В. М. Молотова[525].

Нехороших австралийцев не щадили в газетных фельетонах, оскорбительных по форме и содержанию. Дипломатам даже приходилось одергивать неуемных авторов, лихо расправлявшихся с заморскими реакционерами. Просмотрев в январе 1955 года присланный на согласование текст фельетона «Бесчестье Роберта Мензиса» (для публикации в «Литературной газете»), руководство II ЕО потребовало исключить из него некоторые фрагменты, «где содержались неприемлемые эпитеты в отношении Мензиса как главы австралийского правительства». Фельетонисту посоветовали не называть австралийского премьер-министра «политическим покойником», поскольку в политическом плане (да и в физическом) он был живехонек и продержался у власти до 1965 года[526].

Положение меняется к середине 1955 года. Советская внешняя политика постепенно отходила от прежних стереотипов, больше ориентируясь на принцип мирного сосуществования государств с различным общественно-политическим строем. Все более заметными становились признаки разрядки международной напряженности. В этих условиях трудно было игнорировать такое государство, как Австралия – с развитым сельским хозяйством и промышленностью, с растущим региональным влиянием. Контакты с австралийцам были необходимы по самым различным вопросам: от участия советских спортсменов в Олимпийских играх в Мельбурне 1956 года до согласования правового статуса Антарктиды (советская станция «Мирный» находилась на территории, на которую претендовала Канберра). К властям Австралии приходилось обращаться по поводу пролетов через территорию пятого континента советских воздушных бортов, заходов в австралийские порты рыболовецких судов и кораблей, снабжавших советскую антарктическую экспедицию.

Кроме того, руководство СССР нуждалось в достоверной информации о внутренней и внешней политике Австралии. Соответствующее поручение было дано советской дипломатической миссии в Новой Зеландии, однако ее возможности в этом плане были ограничены. Расхожее мнение о том, что Австралия и Новая Зеландия – это «почти одно и то же», имеет мало общего с действительностью. Страны разделены 1700 км морского пространства, есть географические, историко-культурные и политические различия. Разумеется, советские дипломаты в Веллингтоне добросовестно выполняли свою работу, но со временем становилось ясно, что без собственного представительства в Канберре не обойтись.

Пять долгих лет

Советское руководство с пониманием отнеслось к зондажу возможности восстановления отношений, который уже летом 1955 года предприняли журналисты – корреспонденты австралийских газет в Лондоне. Они подчеркивали, что австралийский народ саму идею восстановления отношений одобряет, что деловые круги нынешним состоянием дел недовольны, а в правительственных кругах по этому поводу существуют большие разногласия[527]. Тогда же редакторы ряда крупных австралийских газет обратились к Председателю Совета министров СССР Н. А. Булганину с вопросом о возможности переговоров об обмене диппредставительствами[528].

Как позитивный момент в Москве отмечали тот факт, что официальная Канберра удовлетворяла все советские просьбы о пролетах и заходах судов[529].

В результате появился рабочий мидовский документ «О фактах зондажа по вопросу нормализации австрало-советских отношений, предпринятых со стороны австралийцев», в котором действия Канберры объяснялись в «правильном» идеологическом ключе: к сближению с Москвой, помимо «провала дела Петрова» и наметившегося ослабления международной напряженности, Канберру подталкивала «усиливающаяся борьба австралийского народа за мир и установление дружественных отношений со всеми государствами»[530]. Трудно сказать, в какой степени австралийское правительство реагировало на «борьбу за мир», но оно понимало всю неестественность положения, при котором вторая по рангу мировая держава была выведена из круга внешнеполитического общения Австралии.

В октябре 1955 года, в Нью-Йорке, бывший временный поверенный в делах Австралии в Советском Союзе Хилл, работавший теперь в секретариате ООН, попросил о встрече с В. В. Кузнецовым, первым заместителем министра иностранных дел СССР, прибывшим на сессию Генассамблеи. Хотя Хилл осторожно предупредил, что его миссия носит «полуофициальный характер», говорил он недвусмысленно – Австралия хочет ликвидировать последствия «дела Петрова» и восстановить отношения. Кузнецов высказал согласие с таким подходом и в ноябре встретился с послом Австралии в США П. Спендером. Тот уже вполне официально поднял вопрос о нормализации отношений, предложив выработать текст совместного коммюнике и обменяться послами.

«Конкретику» было поручено отработать вместе со Спендером советскому послу в Вашингтоне Г. Н. Зарубину, и на этом, уже практическом этапе, у сторон возникли расхождения. Следуя установкам Москвы, Зарубин настаивал на включение в коммюнике фразы о том, что восстановление отношений произошло «по инициативе правительства Австралии»[531]. Предложенная формулировка идеологически и пропагандистски работала на СССР и не устроила Спендера, который счел ее неприемлемой[532].

Камнем преткновения стал еще один абзац коммюнике, на котором настаивало советское руководство. В нем говорилось, что «австралийское правительство берет на себя обязательства обеспечить нормальные условия для работы персонала советского посольства»[533]. Спендер этому также воспротивился, ведь такого рода формулировка могла подразумевать, что в прошлом «нормальные условия» отсутствовали.

Переговоры продвигались медленно. В ходе встречи Мензиса и Кэйси 31 января 1956 года было решено отложить решение вопроса до июня[534]. Зарубин несколько раз осведомлялся у Спендера о реакции австралийского правительства на советские предложения по тексту коммюнике, но ответа так и не было. В конце концов, на телеграмме Зарубина от 7 апреля Молотов написал: «Не надо больше спрашивать»[535].

Зарубин еще не раз встречался со Спендером. Москва заняла компромиссную позицию и больше не настаивала на своих требованиях. В сентябре 1956 года ЦК КПСС утвердил текст коммюнике, учитывавший австралийские пожелания. Однако надежды на то, что отношения удастся восстановить до конца года, не оправдались. Спендер неожиданно сделал заявление (следуя указаниям, полученным из Канберры), которое вызвало удивление и возмущение советской стороны. Формально не возражая против уже согласованного документа, австралиец сказал, что если в парламенте премьер-министра или других членов его правительства спросят, по чьей инициативе восстановлены отношения, то ответ будет дан однозначный – по инициативе СССР. Советский МИД через Зарубина передал Спендеру, «что это не соответствует действительности, и что, если австралийское правительство сделает такое заявление, то советское правительство сделает в печати разъяснение о действительном положении дел»[536]. Спендер обещал довести это сообщение до сведения австралийского правительства, но оно не торопилось с ответом.

Тем временем начались венгерские события, из-за которых переговоры по восстановлению отношений были свернуты. Канберра дала крайне негативную оценку силовым действиям СССР по подавлению восстания в Будапеште. Австралийское правительство было инициатором постановки венгерского вопроса на сессии ГА ООН. 25 сентября с докладом на сессии по этому вопросу выступил Кэйси. Не только консерваторы, но и лейбористы были возмущены советским вооруженным вмешательством и Эватт отказался от визита в Советский Союз. Ну, а в Москве не осталась незамеченной поддержка Канберрой тройственной агрессии Великобритании, Франции и Израиля против Египта. «В связи с событиями в Венгрии и нападением Англии на Египет, – говорилось в справочном материале II ЕО, – правительство Австралии заняло крайне враждебную позицию в отношении СССР и к вопросу о возобновлении дипломатических отношений между СССР и Австралией не возвращалось, хотя окончательный ответ остается за австралийской стороной»[537].

Позиция Канберры практически не менялась на протяжении всего 1957 года. Мензис, выступая 7 ноября в парламенте, заявил: «Нам, конечно, следует обсуждать вопросы с Советским Союзом, а Советскому Союзу, конечно, следует обсуждать вопросы с нами»[538], но такого рода признание очевидной истины еще не означало изменения официального курса. Кэйси тогда же выразился более четко и определенно: «Что касается дипломатических отношений между Австралией и Советским Союзом, то, насколько мне известно, за последнее время не было никакого прогресса, движения или подхода ни с той, ни с другой стороны, и этот вопрос остается в прежнем положении»[539].

Отношение главы австралийского внешнеполитического ведомства к СССР не улучшила его встреча с А. А. Громыко, к тому времени назначенного министром иностранных дел. Она состоялась 11 октября 1957 года в Нью-Йорке (где оба министра участвовали в работе XI сессии Генассамблеи ООН) на одном из официальных приемов. Кэйси, джентльмен с чувством юмора, умевший ловко и непринужденно вести дипломатическую беседу, был раздосадован мрачноватым видом Громыко. «Он выглядел так, как выглядит человек, только что съевший несвежую устрицу», – резюмировал австралиец в своем дневнике. По его словам, он пытался растормошить советского министра. На лице собеседника появилось подобие улыбки, когда австралиец, рассказывая о своей деятельности в качестве губернатора в Калькутте, шутливо выразил намерение применить свои управленческие таланты «где-нибудь в Советском Союзе». Но, судя по всему, Кэйси с самого начала не собирался воспользоваться встречей с Громыко для «наведения мостов». Когда последний, восприняв шутку как знак доброжелательности, предложил Кэйси посетить СССР, тот напомнил, что после «дела Петрова» оба государства не поддерживают нормальных дипломатических отношений. После этого советский министр снова замкнулся в себе и беседа прекратилась[540].

Разумеется, главным были не субъективные оценки Кэйси, а политические соображения. Канберра никак не могла заставить себя отказаться от тезиса о восстановлении отношений «по инициативе Кремля». Вот, что писали по этому поводу ведущие австралийские газеты 8 января 1958 года после обсуждения данного вопроса в парламенте:

«Австралийская точка зрения заключается в том, что Австралия не может отказать в разрешении советской дипломатической миссии вернуться, однако правительство ясно заявило, что оно рассматривает Австралию потерпевшей стороной в разрыве и что инициатива в прекращении этого положения должна исходить от Советского Союза» («Сидней морнинг геральд»).

«Политика австралийского правительства в этом вопросе заключается в том, что инициатива должна исходить из Кремля, поскольку Кремль был ответственен за отзыв представительств» («Геральд»).[541]

Однако налицо были и позитивные сдвиги. Оживился делегационный обмен – СССР посетила делегация австралийских врачей, на пятом континенте побывал Д. Ойстрах. Все чаще в Советский Союз приезжали австралийские туристы. В общем, признаки оттепели были налицо, а вот официальные лица договориться друг с другом все никак не могли.

В январе 1958 года по инициативе Советского Союза произошел обмен новогодними посланиями между Председателем Совета министров СССР Н. С. Хрущевым и Р. Г. Мензисом. В ответном послании австралийского премьера было сказано, что «при наличии доброй воли со стороны всех можно было бы надеяться, что наступающий год будет более счастливым годом в мире»[542]. Следующим шагом стали ответы Хрущева на вопросы мельбурнского «Геральда». Председатель Совета министров СССР подчеркнул, что «Советский Союз всегда стоял и стоит за поддержание нормальных отношений со всеми странами, независимо от их политического и социального строя. Это в равной степени относится и к Австралии. Дипломатические отношения между СССР и Австралией были фактически прерваны не по нашей вине, а в результате известной антисоветской кампании, которая нанесла большой ущерб отношениям между нашими странами». Если австралийское правительство со своей стороны желает восстановления отношений, заявил Хрущев, то «мы готовы пойти ему навстречу». При этом он не преминул напомнить, что переговоры уже велись между послами двух стран в Вашингтоне, что был согласован текст коммюнике о возобновлении деятельности дипломатических представительств, но «австралийское правительство до настоящего времени не заявило о своей готовности опубликовать текст указанного коммюнике»[543]. Это был прямой намек, на то, что «мяч» находится на австралийской половине поля, и Москва ждет «паса» от Канберры.

Какое-то время австралийцы медлили. Сразу же после опубликования ответов Хрущева Кэйси принялся отрицать, что Москва и Канберра согласовали коммюнике, утверждая, что «никакой приемлемой формулы не было предложено ни Советской Россией, ни Австралией». В целом он высказался в пропагандистско-конфронтационном ключе, напоминая Советскому Союзу о его «прегрешениях»: «Простой факт заключается в том, что после предоставления политического убежища Владимиру Петрову Советская Россия явилась инициатором отзыва советского посольства из Канберры и попросила Австралию отозвать австралийское посольство из Москвы. Результаты работы Королевской комиссии по делу Петрова показали, что СССР использовал свое посольство в Канберре для шпионских целей. Г-н Хрущев не упомянул о деле Петрова…»[544].

Однако подобные заявления были, скорее, одиночными рецидивами риторики 1954 года, а не признаком очередного ужесточения австралийского подхода. Взяв паузу (в том числе для консультаций с американцами и англичанами), Канберра, наконец, дала зеленый свет восстановлению отношений без существенных предварительных условий.

В марте 1959 года в австралийском курортном городе Бродбич (штат Квинсленд), где проходило заседание Экономической и социальной комиссии ООН для Азии и Тихого океана, состоялась встреча Р. Г. Кэйси и заместителя министра иностранных дел СССР Н. П. Фирюбина. В мае в Австралию прибыл временный поверенный в делах СССР И. Ф. Скрипов и другие сотрудники посольства. Затем приехал посол И. Ф. Курдюков.

В указаниях ЦК КПСС по развитию отношений с Австралией формулировались принципиальные основы советского подхода. Послу предписывалось «учитывать враждебность внешнеполитического курса Правительства Австралии в отношении стран социалистического лагеря». Вместе с тем посольство должно было «иметь в виду», что «австралийский народ проявляет глубокий интерес к Советскому Союзу и его достижениям» и «со стороны деловых кругов Австралии проявляется стремление к развитию торговых отношений между двумя странами»[545].

ЦК КПСС аккуратно коснулся шпионской темы. «Учитывая конкретную обстановку, в которой придется работать посольству, оно должно проявлять максимальную бдительность и осторожность, чтобы не давать поводов австралийскому правительству для обвинений сотрудников в «недозволенной деятельности»[546]. Разумная рекомендация, принимая во внимание те глубокие корни, которые шпиономания в отношении советских дипломатов и обыкновенных граждан пустила в австралийском обществе.

Шпион не у дел

Трудно сомневаться в том, что Владимир и Евдокия Петровы внимательно следили за тем, как развивались советско-австралийские отношения. Возможно, после 1959 года они даже испытывали некоторое чувство зависти к приезжавшим в австралийскую столицу дипломатам из СССР, а потом из России. Посольство находилось все там же, на Канберра-авеню, напротив отеля «Кингстон», на верхнем этаже которого облюбовали себе наблюдательный пункт сотрудники АСИО. И работали в посольстве по-прежнему мидовцы, «ближние» и «дальние соседи». Что изменилось с начала 1950-х годов? Да в общем-то ничего.

Наверное, Петровы нередко задавались вопросом: выиграли они или проиграли от ухода к австралийцам. В материальном отношении все было в порядке. В 1956 году они приобрели собственный дом в Бентли, предместье Мельбурна, все возможности для отдыха и комфортной жизни у них имелись. Получили австралийское гражданство.

Владимир поначалу переживал из-за того, что у него осталось имущество в Москве и даже пытался его вывезти, наняв адвоката. Тот сделал официальный запрос через британское посольство в Москве, но ответ поступил неутешительный. Советская сторона сообщила, что Петров – лицо, совершившее измену родине, а это квалифицировалось как уголовное преступление. Военная коллегия Верховного суда СССР решением от 10 сентября 1954 года приговорила его к высшей мере наказания с конфискацией всего имущества в пользу государства.

Суровый приговор озаботил Петрова и в связи с его личной безопасностью. Но страхи, связанные с тем, что к ним с супругой явятся убийцы из КГБ, постепенно исчезали. Никто не приходил расправляться с людьми, уже не представлявшим никакой угрозы советскому государству. Да и австралийцы выполнили свое обещание, выдав Петровым новые документы. Они стали шведами – Свеном и Анной Эллисон.

Однако покоя и умиротворения в семье не было. Петров пил, рефлексировал и ссорился с женой. Проблемы начались еще на сиднейской вилле АСИО, сразу после воссоединения супругов. Сотрудники службы безопасности, охранявшие дом-убежище, слышали, как они скандалят и чуть ли не дерутся.

Петров предчувствовал, что его жизнь в Австралии будет тоскливой и бесцельной. Прежде он был значимой личностью, полковником госбезопасности, разведчиком, его уважали, перед ним открывались соблазнительные карьерные возможности, и вот все пошло прахом.

Чем было занять себя? Первое время об этом не приходилось думать. Нужно было отвечать на вопросы офицеров АСИО, давать показания Королевской комиссии, но все это только давало иллюзию востребованности. Затем Петров увлекся изданием книги «Империя страха». Они вместе с Евдокией рассказывали о своей жизни, а писал рекомендованный АСИО австралийский автор Майкл Твайтс (Michael Thwaites). Предполагалось выручить за издание не меньше 20 000 фунтов, но реальный доход оказался мизерным. Как уже отмечалось, Петровых опередил Бялогурский, опубликовавший по горячим следам свой рассказ о «деле Петрова». Владимир возмущался поступком бывшего приятеля. После апреля 1954 года они стали встречаться все реже, а потом и и вовсе перестали[547].

Читательская аудитория отнеслась к «Империи страха» достаточно равнодушно, ведь она рассказывала не столько о шпионских сюжетах, сколько о биографии супругов Петровых, их размышлениях о сущности советского тоталитарного режима. В этом не было ничего нового и «Империя страха» залеживалась на полках магазинов.

Через двенадцать лет Петров попробовал свои силы в историческом исследовании и издал работу под названием «22 июня 1941 года: советская история и германское вторжение». Она провалилась, как и первая книга. Бывший полковник тосковал, пребывал в депрессии и не знал, чем себя занять. Какое-то время он работал в фотографической мастерской компании «Илфорд», но это не заполнило зияющие пустоты в душе. «Ни друзей, ни будущего. Лучше бы я умер», – эти слова он произнес в 1967 году. Но ему еще предстояло прожить четверть века[548].

В первые годы после побега Петров находил утешение с общении с верным Джеком. Он почти не расставался с псом, даже спал с ним. Но с женой овчарка не ладила и однажды ее укусила. С псом пришлось расстаться. Тогда Владимир Михайлович завел себе кошек, с которыми тоже нянчился.

Чтобы чем-то занять оставшегося не у дел шпиона, офицеры АСИО приобрели для него шесть кур-несушек. Тщетная попытка. В свое время Бялогурский не сумел увлечь его предложением стать владельцем куриной фермы, не вышло и у сотрудников службы безопасности.

Петров прожил в Австралии почти сорок лет в фактическом одиночестве. Последние годы – в доме для престарелых. Духовной близости с женой не было, она навещала его всего несколько раз. Он скончался 14 июня 1991 года. Обозреватель газеты «Эйдж» Виталий Витальев написал: «Это были странные похороны: ни безутешных родственников, ни внезапно притихших детишек, ни даже традиционной вдовы с заплаканными глазами. Покойного провожала в последний путь лишь небольшая группа мужчин в черных костюмах, в основном сотрудников австралийской секретной службы ASIO… Владимир Петров умер в одном из мельбурнских приютов для престарелых в возрасте 84 лет»[549]. Евдокия на похороны не пришла.

Она не простила ему того, что он разрушил их привычную жизнь… Ностальгия не оставляла ее. В 1996, за шесть лет до кончины, она признавалась: «Это было больно, больно. Потому что где-то, где-то во мне и в моем муже сидело ощущение того, что мы покинули свою страну и отныне являемся всего лишь беглецами»[550].

Евдокия переживала за своих родных, которым пришлось нелегко. Отца, как и ожидалось, сразу уволили из МВД и через три года он умер.

Евдокия корила себя за то, что не смогла выполнить просьбу сестры и привезти ей австралийского мишку коала, хотя бы игрушечного. Вспоминала, как перед отъездом рассказывала Тамаре об этом чудном зверьке. «Дорогая Тамара, – обращалась она к сестре, – не знаю, где ты сейчас, я не в состоянии выполнить свое обещание. Но если бы ты знала все, что со мной произошло, ты бы поняла, почему я не смогла этого сделать, почему я не смогла поступить иначе, чем я поступила, и ты бы простила меня»[551].

В 1962 году Петрова обрадовалась, когда мать и сестра связались с ней через Бюро поисков Красного Креста. Они стали переписываться. Мать умерла в 1965 году. После распада Советского Союза Тамара эмигрировала и поселилась неподалеку от сестры в Мельбурне и сестры смогли видеться друг с другом. Если не считать этого, Евдокия Алексеевна жила затворницей и умерла в 2002 году в возрасте 88 лет.

К тому времени «дело Петрова», казалось бы, ушло в прошлое. Уже не существовало того государства, которому служили Владимир и Евдокия и из-за страха перед которым они бросили свою страну. Однако события прежних лет напоминают о том, как политическая конъюнктура, идеологическая рознь и нетерпимость ломают человеческие жизни.

Примечания

1

Дипломатический словарь. Т. 3. М., 1986. С. 37–38.

2

Интервью посла России в Австралии В. Н. Морозова газете «Единение» о 70-летии установления дипотношений между Россией и Австралией // http://www.unifcation.com.au/articles/read/1530/.

3

Australian Commonwealth (англ.).

4

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 2.

5

Документ, подтверждающий согласие правительства страны на назначение консула.

6

Массов А. Я. Деятельность русских консулов в Австралии по защите интересов российских подданных и иммигрантов (1857–1917 гг.) // http://www.ojkum.ru/arc/lib/2011_01_07.

7

АВПРФ, ф. 65, оп. 3, п. 1, д. 1, л. 2.

8

Сергеев, Федор Андреевич (1883–1921). В эмиграции в Австралии находился в 1911–1917 годах.

9

АВПРФ, ф. 51б, оп. 1, п. 68, д. 2942, л. 3.

10

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 16.

11

АВПРФ, ф. 51б, оп. 1, п. 68, д. 2942, л. 11.

12

Там же, л. 17.

13

Там же, л. 3.

14

Там же.

15

Там же, л. 16.

16

Там же, л. 24.

17

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 12.

18

Там же, л. 14–15.

19

Абаза, Александр Николаевич (1872–1925). Генеральным консулом в Австралии был назначен в 1912 году. После отставки в январе 1918 года переехал в Египет.

20

Имеется в виду Новый Южный Уэльс (российское написание до 1917 г. – Новый Южный Валлис).

21

АВПРИ, ф. Спб Главный архив 1–5, оп. 408, д. 1274, л. 5об-6.

22

Там же, л. 6.

23

Там же, 6 об.

24

Общие сведения, характеризующие русскую эмиграцию в Австралии начала века, взяты также у Г. И. Каневской. См.: Г. И. Каневская. Очерк русской эмиграции в Австралии. Мельбурн, 1998 // zarubezhje.narod.ru/texts/chss_0425.htm.

25

АВПРИ, ф. Спб Главный архив 1–5, оп. 408, д. 1274, л. 7–7 об.

26

АВПРИ, ф. Спб Главный архив 1–5, оп. 408, д. 952, л. 11.

27

Там же, л. 7 об.

28

Там же, л. 2–2 об.

29

Там же, л. 2 об.

30

Г. И. Каневская. Указ. соч.

31

Зузенко, Александр Михайлович (1884–1938). В эмиграции в Австралии находился с 1911 по 1919 г.

32

8 April 1921, Simonov: to ECCI concerning an ‘All-Australian Socialist Organization’. In Russian, manuscript and typescript copies. Trans. by KW // http://press.anu.edu.au/oul/mobile_devices/ch01s09.html.

33

Калнин, Анс Эрнстович (1883–1950). В эмиграции в Австралии находился в 1912–1917 годах.

34

АВПРФ, ф. 51б, оп. 1, п. 68, д. 2942, л. 3.

35

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 2.

36

АВПРФ. ф. 04, оп. 4, п. 4, д. 298, л. 21.

37

П. Симонов. Три с половиной года советского дипломатического представительства. Международная жизнь, 1922, № 15 (135). С. 61.

38

Там же.

39

Там же, с. 62.

40

Там же.

41

АВПРФ, ф. 65, оп. 1, п. 1, д. 1, л. 1.

42

П. Симонов. Три с половиной года… С. 63.

43

АВПРФ, ф. 65, оп. 1, п., д. 1, л. 5.

44

Там же, л. 3.

45

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 4, д. 298, л. 21.

46

АВПРФ, ф. 51б, оп. 1, п. 68, д. 2942, л. 10.

47

АВПРФ, ф. 65, оп. 1, п. 1, д. 2, л. 1.

48

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 1.

49

Там же, л. 4.

50

Там же, л. 2.

51

Там же.

52

Там же.

53

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 4–5.

54

Массов А. Я. Указ. соч.

55

П. Симонов. Три с половиной года… С. 63.

56

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 298, л. 21.

57

В. И. Ленин. Письмо Я. А. Берзину, 18 октября 1918 г. // В. И. Ленин. Неизвестные документы (1891–1922) // http://leninism.su/works/99-v-i-lenin-neizvestnye-dokumenty-1891–1922/3640-dokumenty-1918-g-goktyabr-noyabr.html.

58

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 2.

59

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21 д. 298, л. 21.

60

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 5, л. 16а.

61

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, д. 21, л. 28.

62

АВПРФ, ф. 65, оп. 3, п. 1, д. 1, л. 4.

63

http://www.regiment.ru/Lib/B/22.htm#; Военно-исторический журнал. 1996 г. № 4. С. 37–39.

64

Сегодня – Матиу/Сомс.

65

Somes Prisoners. POWs at Featherston Internment Camp – after May 1919 // http://www.oocities.org/somesprisonersnz/featherston1919.html.

66

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 1 7.

67

Там же, л. 21.

68

Somes Prisoners. POWs at Featherston Internment Camp – after May 1919 // http://www.oocities.org/somesprisonersnz/featherston1919.html.

69

П. Симонов. Три с половиной года… С. 63.

70

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 14.

71

Там же, л. 13.

72

Там же, л. 15.

73

Там же.

74

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 2, л. 11.

75

Там же, л. 16.

76

Там же, л. 28.

77

П. Симонов. Три с половиной года… С. 64.

78

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 3, л. 39.

79

Там же, л. 4.

80

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 26.

81

Там же, л. 24.

82

П. Симонов. Три с половиной года… С. 61.

83

Там же. С. 62.

84

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 2, л. 2.

85

Э. Фрид пишет об этом в статье о П. Симонове. См.: Australian Dictionary of Biography” // http://adb.anu.edu.au/biography/simonov-peter-8429. См. также: Rare Russian papers discovered in the Oxley Library // http://blogs.slq.qld.gov.au/jol/2012/02/27/rare-russian-papers-discovered-in-the-oxley-library/.

86

П. Симонов. Три с половиной года… С. 61.

87

Там же. С. 62.

88

Герман Иванович Быков родился в Саратове, в 1891 году. Вероятно, погиб в период Большого террора.

89

См.: Борьба классов. 1933. № 2, с. 78–97.

90

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 298, л. 2.

91

Там же, л. 3.

92

Там же.

93

Там же, л. 1.

94

Там же, л. 2.

95

Там же.

96

Там же.

97

П. Симонов. Три с половиной года… С. 62.

98

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 298, л. 12.

99

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 21, л. 21.

100

П. Симонов. Три с половиной года… С. 64.

101

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 21, л. 21.

102

Там же.

103

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 298, л. 21–22.

104

В. Крупник. Red Flag Riots – волнения под красным флагом // australiarussia.com/REDFLAGRIOTS.html.

105

П. Симонов. Три с половиной года… С. 64.

106

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 25.

107

Там же.

108

Там же, л. 26.

109

Там же, л. 28–29.

110

Там же, л. 29.

111

Там же, л. 34.

112

Там же, л. 35.

113

Там же, л. 46.

114

Там же, л. 50–57.

115

П. Симонов. Три с половиной года… С. 65.

116

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 65.

117

Там же, л. 65.

118

Там же.

119

Там же, л. 69–70.

120

R. Evans. The Red Flag Riots. Цит. по: Russia and Australia – two centuries // http://australiarussia.com/redfagriotsENFIN.htm.

121

АВПРФ, ф. 65, оп. 3, п. 1, д. 1, л. 20.

122

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 5, л. 17.

123

Одна из ведущих австралийских газет.

124

АВПРФ, ф. 65, оп. 3, п. 1, д. 1, л. 46–57.

125

Там же, л. 20.

126

В. Крупник. Указ. соч.

127

Там же.

128

Там же.

129

АВПРФ, ф. 04, оп. 04, п. 21, д. 298, л. 22.

130

Там же, л. 12.

131

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 4.

132

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 121.

133

Там же.

134

Там же, л. 21.

135

Там же, л. 35.

136

Там же, л. 121, 135.

137

Там же, л. 100.

138

Там же, л. 99.

139

П. Симонов. Три с половиной года… С. 65.

140

АВПРФ, ф. 04, оп. 04, п. 21, д. 298, л. 22.

141

Там же.

142

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 36–37; АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 14 об.

143

АВПРФ. ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 298, л. 23.

144

Там же.

145

Там же.

146

Там же, ф. 65, оп. 2, п. 1, л. 6, л. 14 об.

147

Там же, л. 14.

148

Кларк, Павел Иванович (1863–1940).

149

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 21. л. 12.

150

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 298, л. 14 об.

151

Там же.

152

8 April 1921, Simonov: to ECCI concerning an ‘All-Australian Socialist Organization’. In Russian, manuscript and typescript copies. Trans. by KW // http://press.anu.edu.au/oul/mobile_devices/ch01s09.html. – РГАСПИ 495–94–6.

153

Новая утиная правда // http://upravda2.ru/article.php?id=207.

154

Там же.

155

8 April 1921, Simonov: to ECCI concerning an ‘All-Australian Socialist Organization’. In Russian, manuscript and typescript copies. Trans. by KW // http://press.anu.edu.au/oul/mobile_devices/ch01s09.html.

156

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 130.

157

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 5, л. 2–4.

158

Там же, л. 6.

159

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 1, л. 2.

160

Там же, л. 3.

161

Там же, д. 4, л. 5, 7, 10–11, 20, 35.

162

Там же. ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 21, л. 22.

163

Британский генерал Губерт (Хьюберт) Гоф – участник Первой мировой войны, сторонник мира и возобновления торговых отношений с Советской Россией; Уильям Буллит – государственный и политический деятель США, дипломат, выступал за признание Советской России; Дэвид Ллойд Джордж – видный британский государственный и политический деятель, премьер-министр в 1916–1922 годах. Выступал за установление торговых связей с РСФСР.

164

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 2, л. 12.

165

АВПРФ, ф. 65, оп. 3, п. 1, д. 1, л. 35–36.

166

Там же, л. 36.

167

Там же, л. 7.

168

Там же, л. 8.

169

Там же, л. 22.

170

Там же, л. 10.

171

Там же.

172

Там же, л. 35.

173

Там же, л. 32.

174

Там же, л. 79.

175

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 2, л. 14.

176

Там же.

177

АВПРФ, ф. 65, оп. 3, п. 1, д. 1, л. 22.

178

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 135.

179

Там же, л. 135.

180

АВПРФ, ф. 65, оп. 3, п. 1, д. 1, л. 16.

181

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 3, л. 49–51.

182

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 1, л. 1.

183

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 35.

184

АВПРФ, ф. 65, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 21, л. 22.

185

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 5.

186

Там же, л. 7.

187

Там же.

188

Там же.

189

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 21, л. 25.

190

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 3, л. 50.

191

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 21.

192

Там же, л. 33.

193

Там же, л. 27–27об.

194

Там же, л. 31.

195

Там же, л. 32.

196

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 7.

197

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 1, л. 3.

198

Там же.

199

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 13.

200

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 124.

201

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 25.

202

Там же, л. 21.

203

Там же, л. 25.

204

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 133.

205

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 5, л. 1.

206

В. Крупник. Указ. соч.

207

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 5, л. 2–3.

208

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 2, л. 45.

209

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 3, л. 39.

210

Там же, л. 50.

211

Там же, л. 40.

212

Там же, л. 133.

213

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 7 7, 76, 80.

214

Там же, л. 86, 87.

215

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 3, л. 32.

216

Там же, л. 31–32.

217

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 124.

218

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 2, л. 43–44.

219

Там же, л. 87.

220

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 25.

221

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 2, л. 7.

222

Там же, л. 22.

223

Там же, л. 29.

224

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 3, л. 25.

225

Там же, л. 95.

226

Там же, л. 96–98.

227

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 124.

228

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 2, л. 125–126, 144.

229

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 124.

230

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 3, л. 15–16.

231

Там же, л. 17.

232

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 4, л. 38.

233

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 6, л. 8 об.

234

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 34.

235

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 132–133, 145.

236

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 32.

237

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 3, л. 1.

238

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 3, л. 41.

239

Там же, л. 58.

240

Там же.

241

Там же, л. 43.

242

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 8.

243

Там же, л. 8–9.

244

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 298. л. 4.

245

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 9.

246

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 298, л. 4.

247

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 9.

248

Там же.

249

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 152.

250

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 5.

251

АВПРФ, ф. 04, оп. 04, п. 21, д. 292, л. 14 об.

252

Там же, л. 26; The Australian, May 11, 1921.

253

АВПРФ, ф. 65, оп. 3, п. 1, д. 1, л. 4.

254

Там же, л. 13.

255

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 3, л. 65.

256

Там же, л. 66.

257

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 2, л. 20.

258

См.: Юрий Фельштинский. К истории нашей закрытости. http://lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/zakrytost.txt. С. 12.

259

АВПРФ, ф. 02, оп. 1, п. 1, д. 1, л. 321.

260

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 5, л. 4.

261

Там же.

262

Вероятно, имеется в виду Б. Н. Рабинович, в 1917 г. – руководитель военной организации партии эсеров.

263

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 5, л. 3.

264

АВПРФ. ф. 03, оп. 18, п. 168, д. 1, л. 3.

265

Там же.

266

АВПРФ, ф. 03, оп. 18, п. 168, д. 1, л. 3.

267

Там же.

268

Там же, л. 4.

269

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 5, л. 4.

270

Там же, л. 3.

271

Там же.

272

Сведения об Иордане найти не удалось.

273

АВПРФ, ф. 03, оп. 18, п. 168, д. 1, л. 3.

274

Там же, л. 2 об-3, 4.

275

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 2, л. 3–4.

276

Там же, л. 2.

277

Там же.

278

Там же, л. 3.

279

Там же.

280

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 2, л. 2–2 об.

281

Там же, л. 19.

282

Там же, 2 об.

283

Там же, л. 2–2об.

284

Там же.

285

Там же, л. 3.

286

Там же, л. 3.

287

Там же.

288

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 6.

289

Там же.

290

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 5, л. 7.

291

Там же.

292

Там же, л. 8.

293

Там же, л. 9.

294

Там же, л. 8.

295

Там же, л. 15.

296

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 10 об.

297

Там же, л. 9.

298

Там же, л. 9–9 об.

299

Там же, л. 9 об.

300

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 2, л. 8.

301

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 6, л. 10 об.

302

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 4–5.

303

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 1, л. 2.

304

Там же.

305

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 35.

306

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 3, л. 21.

307

Там же, л. 22.

308

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 5, л. 12–13.

309

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 21, д. 298, л. 8.

310

Там же, 7.

311

Там же, л. 8–9.

312

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 21. л. 19.

313

Там же, л. 8.

314

П. Симонов. Три с половиной года… С. 65.

315

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 2, л. 17.

316

АВПРФ, ф. 65, оп. 4, п. 1, д. 4, л. 33, 35.

317

Там же.

318

Там же, л. 33.

319

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 135–136.

320

Там же, л. 146.

321

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 7, л. 35.

322

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 1, л. 146.

323

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 21. л. 20.

324

Там же, л. 10–11.

325

Там же.

326

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 16.

327

П. Симонов. Три с половиной года… С. 66.

328

Там же.

329

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 17.

330

Там же, л. 18.

331

П. Симонов. Три с половиной года… С. 66.

332

Там же.

333

АВПРФ, ф. 65, оп. 2, п. 1, д. 6, л. 19.

334

Australian Dictionary of Biography // http://adb.anu.edu.au/biography/simonov-peter-8429.

335

АВПРФ, ф. 04, оп. 4, п. 21, д. 298, л. 25.

336

Там же, л. 10–11.

337

Там же, л. 25.

338

АВПРФ, ф. 51б, оп. 1, п. 68, д. 2942, л. 8.

339

Там же, л. 17.

340

См. например: Australian Dictionary of Biography // http://adb.anu.edu.au/biography/simonov-peter-8429. См. также: Rare Russian papers discovered in the Oxley Library // http://blogs.slq.qld.gov.au/jol/2012/02/27/rare-russian-papers-discovered-in-the-oxley-library/.

341

АВПРФ, ф. 51б, оп. 1, п. 68, д. 2942, л. 25.

342

АВПРФ, ф. 05, оп. 10, п. 59, д. 37, л. 1.

343

АВПРФ, ф. 05, оп. 10, п. 60, д. 40, л. 24.

344

АВПРФ, ф. 05, оп. 10, п. 60, д. 41, л. 119–120.

345

АВПРФ, ф. 65, п. 7, д. 2, л. 1.

346

См. например: Б. Сопельняк. Голгофа красных дипломатов // Хранитель. Медиапортал о безопасности // http://www.psj.ru/saver_national/detail.php?ID=14332; В 1936–1940 годах репрессиям подверглось до 2,5 тысяч сотрудников центрального аппарата НКИД и загранпредставительств, в том числе семь заместителей наркома и более 40 полпредов. См. об этом: А. В. Мальгин. Советская внешняя политика и НКИД СССР в мае 1939 – июне 1941: новая тактика или стратегический просчет? // Вестник МГИМО-Университета. М., 2009. С. 147.

347

Vladimir & Evdokia Petrov. Empire of Fear. New York, 1956.

348

M. Bialoguski. Petrov Story. Heinemann, 1955. Доступна в русском переводе в сети Интернет: И. Горбатко. Дело полковника Петрова // Электронная библиотека МоdernLib.Ru http://modernlib.ru/books/gorbatko_i/delo_polkovnika_petrova/.

349

The Petrov Story. P. XIV.

350

См. например: Australian Foreign Minister. The Diaries of R. G. Casey 1951–1960. Ed. by T. B. Millar. London, 1972. P. 125.

351

R. Manne. The Petrov Affair. Politics and Espionage, Pergamon Press, 1987.

352

См. например: И. А. Лебедев. Внешняя политика Австралии 1939–1974. М., 1975. С. 107–108; К. В. Малаховский. История Австралии. М., 1980. С. 348.

353

И. А. Лебедев. Ук. соч. С. 107–108.

354

Г. И. Каневская. К истории советско-австралийских отношений. «Дело Петрова» 1954 г. По материалам газеты «Единение» // Вестник ДВО РАН. 2012, № 1.

355

АВПРФ, ф. 065. Оп. 18, п. 15, д. 29, л. 12.

356

См.: Г. И. Каневская. К истории советско-австралийских отношений… С. 70.

357

АВПРФ, ф. 065, оп. 23, п. 1 7, д. 1, л. 11.

358

В 1951–1960 годах.

359

АВПРФ, ф. 065, оп. 23, п. 17, д. 1, л. 13.

360

АВПРФ, ф. 065, оп. 18, п. 15, д. 29, л. 32.

361

Верховный суд Австралии признал законопроект о запрете компартии неконституционным. Не поддержало власть и большинство населения, высказавшееся на референдуме против запрета.

362

Empire of Fear. P. 10–11.

363

Ibid. P. 32, 33.

364

Д. Кан. Взломщики кодов // http://royallib.com/read/kan_devid/vzlomshchiki_kodov.html#737280.

365

Empire of Fear. P. 59–65.

366

Ibid. P. 65–66.

367

Ibid. P. 73–74.

368

Ibid. P. 124.

369

Ibid. P. 149–150.

370

R. Manne. Op. cit. P.8.

371

Ibid. P. 92.

372

Ibid. P. 156.

373

Empire of Fear. P. 165.

374

З. И. Воскресенская. Тайна Зои Воскресенской // http://www.libok.net/writer/4452/kniga/12737/voskresenskaya_zoya_ivanovna/tayna_zoi_voskresenskoy/read/15.

375

Empire of Fear. P. 203.

376

Ibid. P. 258.

377

Ibid. P. 207.

378

С 1958 года – Союз советских обществ дружбы с зарубежными странами (ССОД).

379

Г. И. Каневская. К истории советско-австралийских отношений… С. 73.

380

Там же.

381

Empire of Fear. P. 258.

382

The Petrov Story. P. 73–74.

383

АВПРФ, ф. 065, оп. 18, п. 15, д. 29, л. 63.

384

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 22.

385

Там же, л. 35.

386

The Petrov Story. P. 109.

387

АВПРФ, ф. 065, оп. 18, п. 15, д. 29, л. 52.

388

Там же, л. 52.

389

Old Parliament House. The Petrov Affair // http://moadoph.gov.au/exhibitions/online/petrov/.

390

Empire of Fear. P. 264.

391

Ibid. P. 268.

392

Цит. по. R. Manne. Op. cit. P. 27.

393

Ibid. P. 28.

394

Empire of Fear. P. 268.

395

Ibid. P. 265.

396

R. Manne. Op. cit. P. 218.

397

Empire of Fear. P. 246.

398

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 4, 21, 29.

399

The Petrov Story. P. 74–75.

400

Empire of Fear. P. 243.

401

R. Manne. Op. cit. P. 30.

402

Empire of Fear. P. 251.

403

R. Manne. Op. cit. P. 55.

404

Empire of Fear. P. 255.

405

Ibid.

406

R. Manne, Op. cit. P. 29.

407

The Petrov Story. P. 10–11.

408

Bialoguski, Michael (1917–1984), by David McKnight. Australian Dictionary of Biography // http://adb.anu.edu.au/biography/bialoguski-michael-12207.

409

R. Manne. Op. cit. P. 16.

410

The Petrov Story. P. 63.

411

R. Manne. Op. cit. P. 12.

412

Empire of Fear. P. 279.

413

The Petrov Story. P. 65.

414

Ibid. P. 80.

415

Ibid.

416

Ibid. P. 157.

417

R. Manne. Op. cit. P. 13.

418

The Petrov Story. P. 110.

419

Ibid. P. 112.

420

Ibid. P. 76.

421

Ibid. P. 77.

422

Ibid. P. 77.

423

Ibid. P. 29.

424

The Petrov Story. P. 70–71.

425

R. Manne. Op. cit. P. 17–18.

426

The Petrov Story. P. 112.

427

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 42.

428

Empire of Fear. P. 283.

429

The Petrov Story. P. 117.

430

Empire of Fear. P. 282.

431

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 8.

432

Empire of Fear. P. 256.

433

Ibid. P. 251.

434

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 47.

435

Empire of Fear. P. 251.

436

R. Manne. Op. cit. P. 33.

437

The Petrov Story. P. 132–133.

438

Empire of Fear. P. 281–282.

439

R. Manne. Op. cit. P. 95.

440

The Petrov Story. P. 133.

441

R. Manne. Op. cit. P. 95.

442

The Petrov Story. P. 147–148.

443

Empire of Fear. P. 252.

444

АВПРФ, Ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 22.

445

Empire of Fear. P. 285.

446

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 29.

447

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 23.

448

Empire of Fear. P. 285.

449

The Petrov Story. P, 183.

450

Ibid. P. 151.

451

Ibid. P. 152.

452

R. Manne. Op. cit. P. 38.

453

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 6.

454

Там же, л. 5, 6.

455

Там же, л. 6.

456

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 8.

457

The Petrov Story. P. 181–183.

458

Ibid. P. 170.

459

Ibid. P. 170, 195.

460

Ibid.

461

Empire of Fear. P. 291.

462

Ibd. P. 300, 314.

463

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 6.

464

R. Manne. Op. cit. P. 63.

465

Empire of Fear. P. 296.

466

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 2.

467

Там же, л. 3.

468

Там же, л. 3, 10.

469

Там же, л. 3, 10.

470

Там же, л. 49.

471

Там же, л. 10, 11.

472

Там же.

473

АВПРФ, ф. 65, оп. 19а, п. 7, д. 1, л. 1.

474

Там же, л. 27.

475

The Petrov Story. P. 212.

476

R. Manne. Op. cit. P. 77.

477

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 28.

478

R. Manne. Op. cit. P. 81; Empire of Fear. P. 312.

479

Цит. по: R. Manne. Op. cit. P. 78.

480

Ibid. P. 79.

481

Ibid.

482

Ibid. P. 81.

483

Гордон Брук-Шеферд. Перелетные птицы. Электронная библиотека “ModernLib.Ru” // http://modernlib.ru/books/gordon_bruksheferd/pereletnie_ptici/read/.

484

Old Parliament House. The Petrov Affair // http://moadoph.gov.au/exhibitions/online/petrov/.

485

The Petrov Story. P. 222.

486

Empire of Fear. P. 319.

487

АВПРФ, ф. 65, оп. 19а, п. 7, д. 1, л. 2.

488

Toilet diplomacy led to defection of spy Evdokia Petrova // http://www. news.com.au/national/toilet-diplomacy-led-to-spy-defection/story-e6frfkvr-1226033107263. Cv/nfr;t^; R. Manne. Op. cit. P. 83.

489

R. Manne. P. 85.

490

Ibid.

491

Old Parliament House. The Petrov Affair // http://moadoph.gov.au/exhibitions/online/petrov/.

492

Empire of Fear. P. 329.

493

Ibid.

494

АВПРФ, ф. 65, оп. 19а, п. 7, д. 1, л. 2.

495

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 28.

496

АВПРФ, ф. 065. оп. 19а, п. 16, д. 1, л 1.

497

Там же, л. 5–6, 8.

498

Там же, л. 8, 22, 30.

499

Там же, л. 30.

500

Там же, л. 8.

501

Там же, д. 5.

502

Там же, л. 23.

503

Там же, л. 30, 47.

504

Там же, л. 4–5.

505

АВПРФ, ф. 65, оп. 19а, п. 7, д. 1, с. 1, 2, 4, 5.

506

АВПРФ, ф. 065, оп. 20, п. 16, д. 1, л. 1.

507

АВПРФ, ф. 065, оп. 22, п. 17, д. 1, л. 17.

508

Sydney Morning Herald, 7 April 2004. By Alan Ramsey // http://www.smh.com.au/articles/2004/04/06/1081222469170.html.

509

R. Manne. Op. cit. P. 91.

510

АВПРФ, ф. 65, оп. 19а, п. 7, д. 2, л. 56, 44.

511

Из статьи П. Уилсона в австралийской газете «Геральд Сан» // http://inosmi.ru/australia/20110404/168063128.html.

512

The Petrov Story. P. XIII.

513

АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 50.

514

R. Manne. Op. cit. P. 214.

515

Цит. по справочным материалам II ЕО МИД СССР // АВПРФ, ф. 065, оп. 22, п. 17, д. 1, л. 10.

516

АВПРФ, ф. 065, оп. 20, п. 16, д. 1, л. 5.

517

Цит. По справочным материалам II ЕО МИД СССР // АВПРФ, ф. 065, оп. 19а, п. 16, д. 1, л. 16.

518

АВПРФ, ф. 65, оп. 19а, п. 7, д. 2. л. 65.

519

R. Manne. Op. cit. P. 93.

520

Об этом Николай Иванович Генералов рассказывал своим родным, сыну Олегу Николаевичу и жене Галине Михайловне Генераловой.

521

Из беседы с Г. М. Генераловой.

522

АВПРФ, ф. 65, оп. 20а, п. 7, д. 2, л. 2.

523

АВПРФ, ф. 065, оп. 23, п. 1 7, д. 1, л. 8.

524

АВПРФ, ф. 65, оп. 20а, п. 7, д. 2, л. 1.

525

АВПРФ, ф. 65, оп. 19а, п. 7, д. 2, л. 115.

526

АВПРФ, ф. 065 оп. 20, п. 16, д. 1, л. 1.

527

АВПРФ, ф. 65, оп. 19а, п. 7, д. 2, л. 4.

528

Там же, л. 3.

529

АВПРФ, ф. 065, оп. 21, п. 17, д. 1, л. 4–5.

530

АВПРФ, ф. 065, оп. 20а, п. 16, д. 1, л. 1.

531

АВПРФ, ф. 065, оп. 21а, п. 17, д. 1, л. 1.

532

Там же, л. 2.

533

Там же.

534

Australian Foreign Minister, p. 228.

535

АВПРФ, ф. 065, оп. 21а, п. 17, д. 1, л. 8.

536

АВПРФ, ф. 065, оп. 22, п. 17, д. 1, л. 18.

537

Там же, л. 33.

538

Из выступления Р. Мензиса в парламенте 7 ноября 1957 года. Об этом докладывал Заведующему II ЕО Б. Я. Ерофееву Временный поверенный в делах СССР в Новой Зеландии Г. С. Родионов // АВПРФ, ф. 65, оп. 22, п. 9, д. 2, л. 1.

539

АВПРФ, ф. 65, оп. 22, п. 9, д. 2, л. 2.

540

Australian Foreign Minister, p. 280–281.

541

Цитируется по переводу II ЕО // АВПРФ, ф. 65, оп. 23, п. 17, д. 1, л. 9.

542

АВПРФ, ф. 65, оп. 23, п. 9, д. 1, л. 2.

543

Ответы на вопросы были подготовлены II ЕО МИД СССР // АВПРФ, ф. 65, оп. 23, п. 9, д. 1, л. 69.

544

АВПРФ, ф. 65, оп. 23, п. 9, д. 1, л. 127.

545

АВПРФ, ф. 065, оп. 24, п. 17, д. 1, л. 32.

546

Там же, л. 33.

547

Empire of Fear. P. 343–344.

548

Old Parliament House. The Petrov Affair // http://moadoph.gov.au/exhibitions/online/petrov/.

549

http://moskvaforum.moibb.ru/viewtopic.php?f=20&t=916.

550

Old Parliament House. The Petrov Affair // http://moadoph.gov.au/exhibitions/online/petrov/.

551

Empire of Fear. P. 236.

Content

Юрий Артемов
Русская революция в Австралии и «сети шпионажа»

От автора

Судьба первого консула

Убийство в Ривертоне

Солдат, бухгалтер, растратчик, беглец

Эмигрант становится большевиком

Против Абазы

Рудокопа в консулы

Муравьев из лагеря Сомс

«Правительство не может признать…»

Групповцы и симоновская красная гвардия

Под красным флагом

«Кое-что из моего тюремного опыта»

«Я работал главным образом нелегально»

«У России нет четких интересов в Австралии»

Выезд задерживается

«Это круглое невежество, весьма подлое существо…»

«Я тянусь так без средств уже почти три с половиной года…»

Конец главы

Дело полковника Петрова

Новые обстоятельства

Политический контекст

Володя Пролетарский и Дуся Карцева

Оперативник и стукач

На Канберра-авеню

Чужаки

Diabolo

Поворотный пункт

Генералов закручивает гайки

«Хижина-12»

Слетевшая туфелька

Империя наносит ответный удар

Королевская комиссия

Последствия

Пять долгих лет

Шпион не у дел

Примечания