Матти Фридман

Кодекс Алеппо

Подлинная история о полной одержимости и веры погоне за древней рукописью

© by Matti Friedman, 2012

© Г. Сегаль, перевод, 2016

© «Текст», издание на русском языке, 2016

* * *

Моим родителям Имоджен и Рафаэлю-Зееву и моей жене Нааме

До этой минуты я был совершенно уверен, что во всякой книге говорится о своем, либо о божественном, либо о мирском, но – всегда о своем и всегда о том, что находится вне книг. А теперь я увидел, что нередко одни книги говорят о других книгах, а иногда они как будто говорят между собой. В свете этих размышлений библиотека показалась мне еще более устрашающей. В ее недрах долгие годы и века стоял таинственный шепот, тек едва уловимый разговор пергаментов, жизнь, скрытая от глаз, в этом приюте могуществ, неподвластных человеческому разумению, в сокровищнице, где тайны, взлелеянные многими умами, спокойно пережили всех – и тех, кто их открыл, и тех, кто повторял вслед за открывателями.

Умберто Эко. «Имя розы»[1]

Действующие лица

АШЕР БАГДАДИ, смотритель главной синагоги Алеппо.

БАХИЙЕ БАГДАДИ, дочь смотрителя.

ШАХУД БАГДАДИ, сын смотрителя.

ДАВИД БАРТОВ, начальник канцелярии президента Бен-Цви.

ИЦХАК БЕН-ЦВИ, второй президент Государства Израиль (1952–1963), ученый, основатель Института Бен-Цви.

МЕИР БЕНАЙАУ, помощник Бен-Цви и первый директор института.

УМБЕРТО КАССУТО, исследователь Библии; в 1943 году побывал в Алеппо для ознакомления с «Кодексом».

ИЦХАК ЧЕХЕБАР, раввин; в 1952 году бежал из Алеппо и возглавлял общину изгнанников в Буэнос-Айресе до своей смерти в 1990 году.

ЭДМОНД КОЭН, экономист из Алеппо; в 50-е годы прошлого столетия отвечал за сохранность «Кодекса».

ИБРАГИМ ЭФФЕНДИ КОЭН, алеппский торговец тканями, отвечавший за сохранность «Кодекса»; дядя Эдмонда Коэна.

МОШЕ КОЭН, сын Эдмонда Коэна, бежавший из Сирии в 1972 году.

МУРАД ФАХАМ, алеппский торговец сырами, тайно вывезший «Кодекс» в Израиль.

ЭЗРА КАССИН, бывший следователь военной полиции, а впоследствии детектив-любитель, занявшийся поиском недостающих листов «Кодекса».

ШЛОМО МУССАЕВ, крупный предприниматель в области ювелирного бизнеса, известный антиквар, коллекционер старинных артефактов и рукописей.

ИЦХАК ПЕССЕЛЬ, израильский агент в Стамбуле, в 50-е годы прошлого столетия отвечал за переправку еврейских иммигрантов из Сирии и Турции в Израиль.

АМНОН ШАМОШ, израильский прозаик, уроженец Алеппо, автор первого произведения о «Кодексе Алеппо».

ИСААК ШАМОШ, ученый, посланный в 1943 году в Алеппо, чтобы попытаться переправить «Кодекс» в Иерусалим; брат Амнона Шамоша.

ИСААК СИЛО (псевдоним), житель Александретты (Турция), израильский иммиграционный агент с 40-х годов прошлого века до своей смерти в 70-е годы.

ШЛОМО-ЗАЛМАН ШРАГАЙ, глава Отдела Алии, в пятидесятые годы прошлого века отвечавший за иммиграцию евреев в Израиль.

РАФИ САТТОН, уроженец Алеппо, бывший агент Моссада, занявшийся самостоятельным расследованием обстоятельств, связанных с «Кодексом».

МОШЕ (МУССА) ТАВИЛ, главный раввин Алеппо, принявший решение переслать «Кодекс» в Израиль.

САЛИМ (ШЛОМО) ЗААФРАНИ, алеппский раввин, принявший вместе с Тавилом решение переслать «Кодекс» в Израиль.

Введение

Летом 2008 года в сумеречном подземном зале Израильского национального музея в Иерусалиме я случайно набрел на одну из самых примечательных книг в мире. До этого дня я даже не слышал о ее существовании. Я стоял у подножия винтовой лестницы погруженного в тишину святилища, где хранились свитки Мертвого моря, и наблюдал за прибывшими в автобусах туристами, которые в трепетном молчании проходили мимо витрин с выставленными в них знаменитыми пергаментами Кумранских рукописей. Но внизу, в галерее, я был один.

Неподалеку от себя я заметил громоздкую раскрытую книгу, на которую падал тусклый свет. Поначалу меня поразило исходившее от нее достоинство, нежелание кого-то зазывать, униженно просить о внимании. Книга не могла похвалиться ни золотым обрезом, ни искусным переплетом, ни замысловатыми пурпурными или ярко-синими заставками – в ней были лишь ровные ряды тщательно выведенных букв древнееврейского алфавита, начертанных темно-коричневыми чернилами на светло-коричневом пергаменте, двадцать восемь строк в колонке, три колонки на странице. На полях – крошечные пометки, сделанные разными почерками. Открыта она была на Книге Исайи. Музейная табличка сообщала, что книга эта является самым точным и совершенным образцом еврейской Библии, ее уникальной и неоспоримой версией, а в глазах верующего еврея – Божественным словом, ниспосланным в мир людей на их языке. Это одинокое сокровище, этот тысячелетний странник был «Кодексом Алеппо», которому в последующие четыре года было суждено оставаться в центре моего внимания.

Меня немного смутила собственная неосведомленность о такой книге и поразило странное несоответствие между столь великой ее ценностью и столь малой известностью. Поэтому через несколько месяцев после первого визита в музей я постарался выкроить время, которого вечно не хватало (в качестве корреспондента агентства «Ассошиэйтед пресс» я должен был отправлять сводки новостей с Ближнего Востока, состоящих в основном из описаний бесплодных политических маневров и то и дело вспыхивающих кровавых конфликтов), и что-то об этом манускрипте написать.

Поначалу история книги представлялась мне в следующем виде. Многие столетия этот манускрипт, более известный как «Корона Алеппо», или попросту «Корона», пролежал в тайнике главной синагоги сирийского города Алеппо. В 1947 году арабы учинили там еврейский погром и синагогу сожгли. Пострадала от огня и «Корона», но евреям удалось ее спасти, спрятать, а затем, после исчезновения еврейской общины Алеппо, тайно перевезти в новообразованное Государство Израиль и в 1958 году передать президенту страны. История, по одной из официальных версий, совершила «полный круг».

Многие столетия эти переплетенные вместе листы пергамента, хранились нетронутыми. Но в 1947 году во время пожара в синагоге множество листов таинственно исчезло, что помешало ученым полностью воссоздать этот уникальный текст Библии, ибо, насколько известно, «Корона» не имеет ни рукописных, ни фотографических копий.

Существует несколько туманных теорий по поводу судьбы этих листов, и я их добросовестно записал. Хранители и исследователи «Кодекса» из престижного иерусалимского Института Бен-Цви предприняли бесчисленные попытки их разыскать. Я просмотрел доступные материалы, касающиеся этого манускрипта, побеседовал с некоторыми учеными и, написав статью в 1300 слов, отправил ее в Нью-Йорк, редактору «Ассошиэйтед пресс».

На момент публикации статьи я еще не осознавал, что исчезновение листов «Короны» – настоящая тайна, ключ от которой скрыт в чьих-то заброшенных сундуках или склеротических мозгах. Не разглядел я и того, что в этой истории кроется вторая загадка, не менее интригующая, чем первая: как же все-таки «Кодекс» из темного алеппского грота попал в Иерусалим? В то время я себе не представлял, что об отдаленных событиях можно сказать столько нового, не понимал и того, что настоящая история этого манускрипта по сей день, в сущности, не рассказана.

Я мог бы сказать, что сразу почувствовал, будто в истории «Кодекса» есть какая-то недоговоренность, и поэтому даже по прошествии многих месяцев мои мысли постоянно возвращались к увиденной в музее книге. Но на самом деле такого чувства у меня не возникло, а когда я в конце концов начал свои расследования, в мыслях моих поселилась незамысловатая и красивая история о спасении памятника культуры – о том, как он яркой нитью прошил толщу столетий и в конце концов вернулся домой. Мой журналистский инстинкт, эдакий звоночек, предупреждающий о присутствии какой-то тайны, включился лишь после того, как я несколько месяцев утыкался в запертые двери.

Я встретился с директором Института Бен-Цви – учреждения, носящего имя человека, которому передали этот манускрипт после доставки в Израиль (речь идет об Ицхаке Бен-Цви, этнографе, историке и президенте Государства Израиль в 1952–1963 годах). Несмотря на то что манускрипт находится в Национальном музее Израиля, именно этот приютившийся в тихом тенистом уголке Иерусалима институт, занимающийся изучением еврейских общин Востока, является его официальным хранителем. Профессор, вежливый и предупредительный человек, долгое время поддерживал со мною контакт, но, когда я, покончив с общими фразами, попросил его допустить меня к документам из институтского архива, имеющим отношение к «Короне», исчез и перестал отвечать на мои электронные письма.

Я поискал информацию о том, что сталось с этим манускриптом после пожара в синагоге Алеппо в 1947 году, и обнаружил книгу на иврите, опубликованную Институтом Бен-Цви в восьмидесятых годах. В ней оказалось немало подробностей, связанных с историей «Короны» до 1947 года, однако описание более позднего периода выглядело каким-то противоречивым и туманным. Возникало и с каждой новой страницей крепло ощущение, что автор затягивает повествование вовсе не для того, чтобы одарить читателя новой информацией, а потому я закрыл книгу с неприятным чувством, что теперь мои знания только уменьшились.

Я позвонил еще одному официальному лицу из Института Бен-Цви и сказал, что собираюсь написать книгу про «Корону Алеппо». В ответ я услышал: «Но такая уже есть».

Я узнал о судебном разбирательстве, имевшем место в Иерусалиме более пятидесяти лет назад и каким-то образом связанном с манускриптом, а потом убедился в полном отсутствии материалов этого процесса.

Тогда я позвонил одному из всемирно известных специалистов по древнееврейским манускриптам, бывшему директору Израильской национальной библиотеки, и, представившись, заговорил о «Короне», как бы невзначай обронив слово «страница». «Не страница, а лист!» – возмущенно одернул он меня. Если я не вижу разницы между страницей и листом, предположил он, то, возможно, мне стоит писать о чем-то другом? «Не стоит непосвященному совать нос в эту историю» – так это можно было понять. (В библиотечной терминологии страница – лишь одна сторона листа, а за академическими стенами это практически одно и то же, поэтому я не следил за точностью выражения.) Затем, назвав ряд статей, которые мне следует прочесть (все были написаны им), он повесил трубку.

Мало-помалу я обнаружил группу людей, состоящую из ученых, коллекционеров и еврейских беженцев из Алеппо, которые были весьма неравнодушны к «Короне» и ее истории. При одном упоминании о ней они приходили в трепет. В моем представлении они составляли некое тайное общество «Кодекса Алеппо».

Как-то раз я заглянул в тесную, забитую старыми еврейскими книгами лавчонку, расположенную неподалеку от открытого овощного рынка в Западном Иерусалиме, – мне сказали, что ее владелец, алеппский еврей, может что-то знать об этом манускрипте. Но бородатый книготорговец в черной ермолке извинился и сообщил, что помочь мне ничем не может. Он и сам интересовался тем же, да все понапрасну: «Когда речь заходит про “Корону”, алеппская община держит язык за зубами».

Зная по слухам, что тут как-то замешана израильская спецслужба Моссад, я связался с одним старым агентом, моим приятелем со времен прежних расследований для «Ассошиэйтед пресс». Когда-то он был резидентом Моссада в Бейруте и Тегеране, а ныне коротал дни, бродя в шлепанцах по своей тель-авивской квартире. «Тебе стоит поговорить с Рафи Саттоном», – сказал он мне.

Саттону, уроженцу Алеппо, исполнилось почти восемьдесят. Он был ветераном как Моссада, так и нескольких других разведывательных служб Израиля. Лет двадцать назад, после выхода в отставку, он провел собственное расследование новейшей истории «Короны».

Во время одного из моих первых визитов он положил на журнальный столик толстенную папку, откинулся в кресле и устремил на меня до того пристальный взгляд, что мне почудилось, будто его толстые пальцы шевелятся у меня в черепе. «Что вам уже известно?» – спросил он и, получив ответ, ухмыльнулся. Мне не было известно ровным счетом ничего. «Вот. Вся эта история здесь», – сказал он, кивнув на папку. Но агенты просто так не расстаются с информацией. Папка была просто приманкой, с ее содержимым он и не думал меня знакомить.

С помощью новых знакомых из тайного общества «Кодекса Алеппо» я встретился с Эзрой Кассином, мужчиной лет сорока, который мог в мельчайших подробностях описать и главную синагогу Алеппо, и тот ее грот, где евреи прятали «Корону». Однако ему самому там бывать не довелось; он родился в семье алеппских евреев, но уже в Израиле, служил следователем военной полиции, а позже возглавил центр по изучению еврейского мистицизма. Кассин был просто одержим пропавшими листами «Короны», полагая, будто, вернув их, можно было восстановить и что-то другое, гораздо более важное. Как и старый сотрудник Моссада Рафи Саттон, Кассин провел собственное любительское расследование о «Короне» и сохранил его результаты на бумаге и в компьютерных файлах, которые хранились у него дома, где он жил вместе с женой и двухлетним сыном.

– Имейте в виду, – сказал он мне, когда мы встретились в кафе, – вы вступаете на минное поле. – Я кивнул, притворившись, что понял. Он покачал головой. А я понятия не имел, о чем речь. – Тут полно и ловушек, и подводных камней, и миражей, и охотников поживиться за чужой счет, – предупредил он. – Скажи не то слово не тому человеку, и десять дверей захлопнутся прямо у тебя перед носом. – И он с довольным видом поднес к губам чашку с капучино.

Первое посещение галереи в Национальном музее Израиля должно было подготовить меня к тому, что случится дальше. Солидный том, открытый на Книге Исайи, который подтолкнул меня к этому расследованию, вовсе не был «Короной Алеппо». Только две верхние страницы там были подлинными, все прочее – муляжом, копирующим внешний вид оригинала. Как я позднее узнал, остальная часть манускрипта ради надежности и безопасности хранилась в другом месте. Для доступа к ней требовались три разных ключа, магнитная карточка и секретный код. Что до витрины, так это просто фокус музейщиков, желание дать посетителю ощущение реальности – ловкий обман, как и многое другое в этой истории.

Но вот упорство победило, и дверь со скрипом подалась. Эта история началась в тот момент, когда нечто новое зародилось, а нечто древнее кануло в вечность, и разворачивалась она в пространстве между двумя городами, не столь уж удаленными друг от друга, – Алеппо и Иерусалимом, давая при этом побеги и в другие города и на другие континенты. Сперва я решил, что это всего лишь рассказ о могуществе великой книги (что в общем-то верно); однако в реальности все оказалось гораздо сложнее и таинственнее, чем представлялось вначале.

Усматриваем ли мы пророчество в библейских словах на страницах «Короны» или просто восхищаемся мудростью этих слов, в любом случае их поразительное проникновение в человеческую натуру заставляет нас видеть в «Короне» книгу, предсказавшую и ее собственную судьбу.

Обе загадки «Короны» – к такому выводу я пришел – тесно переплелись между собой и соединились с полным нежеланием открыть правду или хотя бы коснуться вопросов, связанных с перемещениями этого манускрипта в двадцатом веке. Написанная мной книга – не остросюжетный роман, а достоверная история. Чтобы окончательно разгадать первую из двух тайн – загадку недостающих листов, – следовало бы произвести юридическое расследование, подключив к нему машину времени. Я понял, что полнота информации – вещь недостижимая. Тем не менее мне удалось продвинуться в своих поисках дальше, чем я поначалу предполагал; я открыл для себя много удивительных вещей, о которых лишь немногие знали и никогда ими не делились, и это позволило мне набросать контуры ответов на свои вопросы. Решение второй загадки – каким именно путем книга оказалась там, где сейчас находится, – впервые будет изложено полностью.

Рассуждая об обнаружении истины, что сокрыта в Библии, великий врач и философ Маймонид, с которым читатель вскоре встретится в Каире XII века, писал:

И не думай, что эти великие тайны ведомы до глубины и до конца кому-либо из нас. Не так это, но порой блеснет перед нами истина, и нам покажется, будто настал день, но затем скроют ее материя и привычки, и мы снова окажемся в беспросветной ночи, почти в таком же положении, как в начале; так что мы подобны тому, пред кем время от времени вспыхивает молния, но он все же пребывает в очень темной ночи[2].

Конечно, Маймонид, когда он, пользуясь именно этим «Кодексом», работал над своим шедевром на все времена, трудом о еврейском законе, подразумевал вещи куда более грандиозные, чем простое журналистское расследование, но я припомнил эти его слова, когда пытался воссоздать картину того, что сталось с этой книгой. Поначалу мне показалось, что те крохи сведений, которые удалось собрать, не дают никаких разумных ответов, но постепенно мои поиски начали приносить плоды, и на судьбу этой книги пролился какой-то свет. Я понял, что, хотя вернуть все утерянные фрагменты «Короны Алеппо» не в моей власти, многие утерянные элементы ее истории ждали своего спасения.

Эта книга зародилась как некий проект, который я затеял из чистого любопытства. Но когда факты стали представляться мне во все более искаженном свете и вызывать разочарование, когда я научился выуживать секретные сведения из папок и архивов и уделять больше времени беседам со стариками, извлекая информацию из их воспоминаний, крошащихся подобно обгоревшему пергаменту, я нашел и иную мотивацию. Если не дано восстановить «Корону Алеппо» в первозданном виде, нужно сделать все возможное, чтобы до конца узнать ее историю; это наш долг перед теми, кто написал ее, читал ее, клялся на ней и на протяжении тысячелетия сберегал ее ценою собственных жизней.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. Флашинг-Медоуз

Первые лимузины подкатывали к Флашинг-Медоуз, что на окраине Нью-Йорка, и, остановившись возле голых деревьев и целой рощицы флагштоков, выпускали своих пассажиров, направлявшихся в серое здание, где раньше помещался закрытый каток. Снаружи, на студеном ветру, толпились люди. Внутри зал был битком набит членами делегаций и зрителями. Это было двадцать девятого ноября тысяча девятьсот сорок седьмого года, в субботу, после полудня.

На старых кинопленках запечатлены мужчины в строгих костюмах, расположившиеся рядами перед возвышением, где на фоне огромного нарисованного земного шара сидят трое чиновников высокого ранга. Помощники то поднимаются на возвышение, то спускаются в зал; в их руках – кипы бумаг, на лицах – соответствующее важности момента выражение: делегатам новой всемирной организации, Организации Объединенных Наций, предстояло путем простого голосования изменить курс истории.

«Итак, мы приступаем!» – сказал председатель, бразильский дипломат, сидевший в центре, и серебристый микрофон на возвышении подхватил эти слова, сказанные на английском с португальским акцентом, и понес их еврейским швейникам, что сгрудились у радиоприемников в Нижнем Ист-Сайде на Манхэттене, потом через Атлантический океан в лагеря беженцев Второй мировой войны, которая только два года как окончилась, и оттуда – на Восток, к арабским студентам Дамаска, торговцам Яффо и Каира, владельцам лавок в построенном на песках Тель-Авиве, городе, которому еще не исполнилось и тридцати лет. Некоторые из присутствующих в зале уже держали в руках карандаши, чтобы подсчитывать число голосов. Большинство в две трети голосов должно было означать, что Палестине, которая с 1917 года находилась под британским мандатом, предстоит разделиться на два государства: одно для евреев, другое для арабов. Голосованию предшествовали несколько месяцев трудных дипломатических переговоров и угроз применить насилие, порожденных недавними событиями в Европе. Для тех, кто поддерживал еврейское национальное движение, сионизм, принятие подобной резолюции явилось бы актом справедливости по отношению к преследуемому народу, осуществлением двухтысячелетней мечты о национальном возрождении. Для арабов Палестины и пограничных стран это означало внедрение чужеродного государственного образования в самое сердце Ближнего Востока, нестерпимое унижение и неизбежную войну.

На севере Сирии, в шести тысячах миль от Нью-Йорка, был уже вечер. Пилот, летящий с запада над плоским зеркалом Средиземного моря, увидел бы сначала отраженную в воде полную луну, а затем темные пятна родовых пастбищ и обработанных участков земли, которые, удаляясь от берега, тянулись к Евфрату и внутренним пустыням. Алеппо представился бы пилоту россыпью огней у средоточия сбегающихся отовсюду железнодорожных путей и дорог, городом, который растекался во все стороны от центрального базара и полуразрушенной старинной цитадели. Лавочки уже позакрывались, женщины из увеселительных заведений приступили к приему клиентов, а мужчины, зажав во рту мундштуки кальянов и вдыхая розовое благоухание, погрузились в дым кофеен, словно ныряльщики в морские глубины. От окраин Старого города путаные переулки вели к кварталу, где всегда, из века в век, жили евреи, и в центре этого квартала за высокими стенами стояла главная синагога. Спустившись на несколько ступенек в конце одного из коридоров синагоги, посетитель попадал в темный грот. Там, в железном сундуке с двумя замками, лежала книга.

На исходе субботы, когда последние молящиеся ушли, худой человек в длинной, до пят, рубахе, смотритель главной синагоги Алеппо – звали его Ашер Багдади, – совершал свой обход; по обыкновению он прошел по всем помещениям и по двору, где собирались летом прихожане; прошел он и мимо грота, именуемого Пещерой пророка Илии, где находился тот самый сундук. Для пущей надежности замок на нем был двойной, чтобы при надобности старейшины, которым доверены ключи, открывали его вдвоем, не спуская друг с друга глаз. Но открывали его редко. Смотритель был лицом не настолько важным, чтобы ему доверили один из этих ключей, но в его ведении находился длинный, размером с предплечье ребенка, железный ключ от ворот синагоги. Ашер Багдади пересек узкий переулок и, одолев три лестничных марша, оказался в своей квартирке, выходящей окнами на опустевший двор, который он только что покинул. Улочки здесь освещались керосиновыми фонарями.

Большинству алеппских евреев вряд ли было что-нибудь известно о последних событиях на Флашинг-Медоуз; многим из них вообще не было дела до Палестины, и только горстка счастливчиков имела дома радиоприемник. Среди тех, кто понял всю важность этого события, был пятнадцатилетний Рафи Саттон, тот самый отставной агент, с которым я встретился шестьдесят лет спустя. Рафи сидел в гостиной своего дома, расположенного в современном квартале, – там жили евреи, мусульмане и христиане среднего класса, сбежавшие от тесноты и нищеты Старого города. Вся семья Рафи – родители, братья, сестры – сгрудилась у приемника «Зенит».

Тем временем бразильца у микрофона сменил американец. Новый голос стал читать список стран.

– Афганистан? – спросил он и повторил неслышный по радио ответ из зала: – Против.

– Аргентина, – сказал он. – Аргентина? Воздержалась.

– Австралия? – продолжал он. – За.

За дни и недели, предшествовавшие голосованию, угрозы арабских лидеров и дипломатов уничтожить силой еврейский анклав в Палестине сменились угрозами в адрес евреев, проживающих в уязвимой диаспоре в различных регионах мусульманских стран – в Багдаде, Алеппо, Александрии, Тунисе, Касабланке. В арабских странах проживало восемьсот тысяч евреев, а еще двести тысяч жили в неарабских мусульманских странах, таких, как Иран и Турция. Эти евреи в большинстве своем не были сионистами, но это не имело значения: отныне все они становились заложниками. «Образование еврейского государства ставит жизнь миллиона евреев мусульманских стран под угрозу», – заявил представитель Египта. Если эта резолюция будет одобрена, предупредил премьер-министр Ирака, «против всех евреев в арабских странах будут приняты суровые меры». Евреи, проживающие в арабских странах, подвергнутся «чрезвычайному риску», напомнил член палестинской делегации. Разумеется, правительства арабских стран сделают все возможное, чтобы их защитить, сказал он, «но никакое правительство не в силах предотвратить народный гнев и всплеск насилия».

– Сальвадор? – продолжал американский голос. – Воздержался.

– Эфиопия? Воздержалась.

– Франция?

Зал на Флашинг-Медоуз затаил дыхание. Французы колебались, и предполагалось, что они воздержатся.

– За, – сказал американский голос, и в зале грянули аплодисменты.

«Возбуждение, – вспоминает один из членов сионистской делегации, – ощущалось как физическая боль».

По радио раздался какой-то треск – бразилец по ту сторону Атлантического океана стучал молотком, призывая к порядку. Рафи с родителями тревожились за судьбу трех старших братьев, которые несколько лет назад уехали в Палестину и примкнули к сионистскому движению; Рафи знал о них главным образом по переписке. Неграмотная мать заставляла его читать вслух письма от братьев, а потом затыкала за раму зеркала вложенные в конверты фотографии загорелых юношей. За себя Саттоны пока не беспокоились.

– Украина? – произнес американский голос. – За.

– Южная Африка? За.

– Советский Союз? За.

– Соединенное Королевство? Воздержалось.

– Соединенные Штаты? За.

Когда голосование закончилось, бразилец вновь постучал молотком. Присутствующие в зале увидели, что он надевает очки. «Когда он заговорил, – вспоминал один из участников еврейской делегации, – мы напряглись как никогда в жизни. Мы словно услышали, как сама история бьет крыльями над нашими головами».

Бразильский дипломат прочел с листа:

– Резолюция Специального комитета по Палестине принята, «за» тридцать три голоса, «против» тринадцать, «воздержались» десять.

Зал взорвался криками.

В управляемом британцами Иерусалиме толпы людей высыпали на улицы. Грузовики с громкоговорителями разъезжали по еврейской части города, призывая людей праздновать, а работники какой-то винодельни выкатили на улицу бочку вина и бесплатно угощали любого. Голда Меир, будущий премьер-министр Израиля, обращалась к ликующей толпе с балкона приземистого здания Еврейского агентства, главной сионистской организации в Палестине. «Две тысячи лет мы ждали избавления. И вот оно пришло, и этот миг столь велик и столь прекрасен, что человеческие слова бессильны его описать, – сказала она. – Евреи, мазл тов![3]»

Арабские лидеры и дипломаты пришли в ярость. «Моя страна никогда не согласится с подобным решением! – сказал сирийский делегат, прежде чем вместе с другими представителями арабских стран в знак протеста покинуть зал. – Она никогда не возьмет на себя такую ответственность. Пусть за последствия отвечают другие, но не мы!» Вскоре духовные лица из Аль-Азхара, мусульманского университета в Каире, выступили с призывом ко «всемирному джихаду в защиту арабской Палестины». Сирийское отделение международной религиозно-политической ассоциации «Братья-мусульмане» повторило этот призыв к священной войне, заявив, что подобная борьба – «вопрос жизни или смерти» для арабов, «которых хочет покорить и изгнать самый гнусный, бесчестный, коварный и разрушительный народ на земле».

В Алеппо родители Рафи Саттона выключили радиоприемник. С улиц не доносилось ни звука. Ничто не изменилось. Пока.

В старинной синагоге, где «Корона» хранилась двести тысяч ночей, а эта была последней, все будто бы шло как всегда.

«Корона» прибыла в эту синагогу из мира, в котором воевали мечами и стрелами и который не простирался на запад дальше береговой линии Атлантического океана. И с тех пор, что бы ни происходило за стенами грота, где находилась «Корона», хранители передавали ее из поколения в поколение евреям, жившим в одном и том же месте поселения рассеянного по миру народа, возникшем еще до рождения и ислама, и христианства. Алеппские евреи клялись на «Короне», зажигали свечи в ее обиталище и молились там за недужных. Каждое поколение вносило свою лепту в сочинение историй, окружающих это сокровище, хотя почти никто из тех, кто ему поклонялся, ни разу его не видел. Мораль этих историй была неизменной. Однажды, давным-давно, говорилось в одном из преданий, старейшины вынесли «Корону» из синагоги, и евреев тут же поразила чума, отступившая лишь тогда, когда «Корону» вернули на прежнее место. По другой легенде, «Корону» кто-то утащил, но она чудесным образом возвратилась в свой грот. Старинная притча говорит, что если случится с «Короной» беда, если даже она всего лишь покинет синагогу, то несдобровать всей общине. Конечно, это больше похоже на сказочный вымысел, и сегодня, спустя много лет после описываемых здесь событий, многие так и думают, но в конце концов люди непременно согласятся: вот ведь, все и правда свершилось, как было предсказано.

Вот какая надпись есть в этой книге:

Благословен тот, кто ее хранит,

и проклят тот, кто ее украдет,

и проклят тот, кто ее продаст,

и проклят тот, кто ее заложит.

Ее нельзя продавать

и нельзя осквернять,

и да будет так навеки.

Делегации на Флашинг-Медоуз положили начало событиям, которые привели к войне в Палестине, победе евреев и рождению Государства Израиль. Все это хорошо известно. Но они также породили совершенно иную цепь событий, и о них знают лишь немногие: историю «Короны Алеппо», книги, которую необходимо спасти от многолетнего небрежения, мифологизации и преднамеренного обмана.

2. Алеппо

Назавтра после голосования Алеппо пробуждался с опаской.

Смотритель Ашер Багдади мог по обыкновению начать утро с того, что, выйдя из своей квартирки рядом с синагогой, отправился на базар за лепешками с кунжутом или за горшочком сахлаба, сладкого варева, которое готовится из молока, крахмала из луковиц орхидеи, корицы и молотых грецких орехов. Его дочь Бахийе, рассказавшая мне об этом через много лет, предстает на семейной фотографии сороковых годов маленькой девочкой с пухлыми щечками и недоверчивым взглядом. А в тот день, когда я сидел в ее гостиной, передо мной была непрерывно курящая старуха в широких штанах и резиновых туфлях без задников. И жила она в другой стране, говорила на другом языке и носила другое имя. Уставясь на дешевый плафон, прикрепленный к потолку ее квартиры в городке к югу от Тель-Авива, она описывала хрустальные люстры, которые видела девочкой, когда сопровождала отца во время его обходов главной синагоги. Она вспоминала странные шорохи, загадочные помещения и особенно одно место, где она любила постоять, чтобы ощутить таинственное дуновение холодного ветерка. Хотя роль Бахийе в этой истории совсем невелика, я пришел, чтобы познакомиться с ней, с ее детскими воспоминаниями, услышать ее полузабытый арабский, почувствовать запах сирийских специй в ее холодильнике – словом, взглянуть на осколок еврейского Алеппо, мира, который прекратил существовать для нее, когда ей было одиннадцать лет.

Бахийе и дюжина ее сестер и братьев каждое утро вставали с расстеленных на полу матрасов и ели хлеб с финиковым медом или вареньем, которые мать делала из абрикосов, томящихся на крыше под стеклом. Потом они скатывались вниз по лестнице и разбегались по переулкам города. Однако в то утро все пошло иначе.

Неподалеку от синагоги по одной из улиц Старого города шел Мурад Фахам, шел обычным своим путем на базар, когда повстречал знакомого, и тот его предостерег. Фахаму, торговцу сырами, вот-вот должно было стукнуть сорок. Как и большинство евреев Алеппо, он еще ничего не знал о том, что произошло на Флашинг-Медоуз или в Палестине, где в то утро уже вспыхнула война. Рассказ Мурада Фахама об этих событиях можно найти в его воспоминаниях, которые были записаны на пленку тридцать лет спустя.

– Куда это ты направился? – спросил его знакомый.

– На базар, – ответил Фахам.

– Передай евреям, чтоб поскорей закрывали лавки, – сказал знакомый. А потом прошептал в самое ухо: – Сегодня евреи получили страну, и эти люди готовы сотворить с нами такое, чего Господь не желает. Скажи всем, пусть закрывают лавки.

Фахам так и поступил и уже по дороге домой встретил знакомого торговца-мусульманина.

– Мурад, ты чего тут разгуливаешь? Беги скорей домой, – сказал ему торговец и взялся его проводить. В этот момент на них налетела толпа школьников, выкрикивающих лозунги против резолюции о разделении Палестины. Это были всего лишь дети, но в то утро Фахам впервые почувствовал страх.

– Умоляю, иди скорей домой и носа на улицу не высовывай! – сказал торговец. – Вот-вот случится что-то очень скверное.

В квартале Джамилия, за пределами Старого города, Рафи Саттон уже не спал и был начеку, хотя ночью не выспался, допоздна засидевшись у радиоприемника.

В те дни, в конце 1947 года Рафи был предводителем подростков своей округи, которую можно было за час пересечь из конца в конец: от магазина Мазреба (там еврейские парни постарше покупали длинные, на французский манер, бутерброды, чтобы произвести впечатление на своих подружек), по тенистым бульварам, где конные экипажи постепенно уступали место автомобилям, мимо кинотеатра «Рокси», мимо публичного дома, через мешанину средневековых улочек Старого города и бурлящих жизнью арабских базарчиков, где сам воздух пропитан вековыми ароматами пряностей, к главной синагоге, где хранилась сокрытая от взоров книга. Если бы он поехал на трамвае – реликвии французского колониального правления, закончившегося всего год назад, – поездка была бы много короче; к тому же Рафи ездил зайцем: вскакивал в переднюю дверь желтого в голубую полоску вагона, потом, опережая кондуктора, собиравшего плату за проезд, продвигался в хвост. Прежде чем кондуктор до него добирался, он хватался за поручни задней двери и, согнув колени, спрыгивал на ходу. Приземлившись, мальчишка растворялся среди грузовиков и всхрапывающих лошадей.

Жизнь во время Второй мировой войны, еще до того, как все стало меняться к худшему, вспоминалась Рафи как нечто расплывчатое, освещенное факелами бойскаутских церемониалов – l’éclaireur toujours prêt![4], с поднятием флага, уроками Торы и французского языка. Еду выдавали по карточкам, и Рафи посылали в очередь за бурым сахаром-сырцом, от которого в чае плавала противная пена. Они с приятелями развлекались болтовней про нацистских шпионов, которые устанавливают на крышах домов антенны и азбукой Морзе передают Гитлеру секретную информацию. Рассказывая мне все это, Рафи, казалось, думал, что именно подобные развлечения предопределили карьеру, которую он себе выбрал, когда тот привычный мир его изгнал и он стал смотреть на него глазами противника, агента Моссада.

А в те годы его мир вращался вокруг исполненного величия приемника «Зенит», который занимал почетное место в их квартире на верхнем этаже дома в квартале Джамилия, где жили в основном семьи побогаче его родителей. Этот приемник в деревянном полированном корпусе появился в доме после поездки его матери к богатым братьям, бейрутским ювелирам. Они купили себе более современную модель, а ей отдали старую, и она увезла ее на поезде в Алеппо. Так, несмотря на долгую болезнь старого отца и финансовые невзгоды, семейство Рафи стало обладателем радиоприемника, предмета роскоши, который по вечерам привлекал в их гостиную родственников и друзей – слушать военные сводки. «Зенит» сообщал взрослым о победах Германии и об удивительном поражении Франции, родины солдат и полицейских, которых Саттон привык видеть на улицах своего города, длинных бутербродов и языка, знанием которого местные евреи гордились и говорили на нем лучше, чем на родном арабском.

В 1940 году после поражения Франции Алеппо перешел под контроль подотчетного нацистам марионеточного правительства Виши. Рафи знал об этом и без радио, знал, что над евреями нависла угроза преследований, каких они раньше и вообразить не могли, знал и то, что через год произошло спасительное вторжение других солдат – канадцев, нигерийцев, новозеландцев, индийцев и прочих чужеземцев в самых разных мундирах. Иногда родители посылали Рафи взглянуть, нет ли там еврейских солдат (даже такие попадались среди британцев, вторгшихся в город), а если есть, пригласить их на субботнюю трапезу. И ему не нужен был «Зенит», чтобы узнать о беспорядках, которые не на шутку разбушевались в Алеппо к концу войны, когда город снова перешел к французам и многие сирийцы стали выступать за отмену колониального правления. Сперва ярость уличной толпы была направлена только против французов. Евреям покровительство французов было во благо, они пользовались их защитой и приходили в ужас от самой мысли о независимой Сирии, но на всякий случай поддержали массовые протесты, да с таким рвением, какое только могли изобразить. Даже Рафи в этом участвовал. Лидер протестного движения, взобравшись на чьи-то плечи, орал в толпу: «Ана де Голль хибуни!» (Я Шарль де Голль, возлюбите меня!) – и толпа отвечала: «Хара алейк!» (Срать на тебя!) После чего они разбивали пару витрин и переворачивали трамвай.

Однажды Рафи увидел, как толпа остановила французский армейский джип и приказала солдатам выйти; им связали руки, приказали лечь на землю, положив головы на бордюр тротуара. А потом камнями размозжили им черепа. В 1946 году французы уступили, предоставили сирийцам самостоятельно управлять страной, и с их уходом евреи оказались целиком во власти соотечественников. Еврейская школа под патронажем «Альянс исраэлит»[5], где обучение шло на французском языке и в которой учился Рафи, вскоре закрылась.

В те дни великих перемен мир Рафи состоял из десятка тысяч людей, чьи имена повторялись из поколения в поколение, а корни были глубже, чем у любой другой еврейской общины в диаспоре, – людей, которые всегда тут жили или прибились к этим местам за многие столетия, спасаясь от гонений или в поисках удачи. Еврейская община Алеппо была старой уже в 70-м году, когда римские легионы разрушили Иерусалимский храм, и совсем древней, когда в VII веке туда пришли арабские завоеватели. Они жили здесь два с половиной тысячелетия, хотя по местным оценкам – три тысячи лет и ни годом меньше. Традиция говорит, что корни общины уходят к завоеванию города Иоавом, полководцем царя Давида – эпизод, который вскользь упомянут в Библии. Согласно одному из тех преданий, что пытаются расцветить и приукрасить нечто древнее и впечатляющее, чтобы выставить его еще более древним и впечатляющим, этот полководец самолично руководил постройкой главной синагоги, а также цитадели.

Арабские жители называли город Халебом. Евреи же нередко звали его именем, упомянутым в Библии – Арам-Цова, подчеркивая тем самым, что они там не гости. Среди еврейских семей были такие, как Даяны или Тавилы, жившие в городе на протяжении тысячелетия, и Саттоны и Кассины, чьи предки бежали в Алеппо от испанской инквизиции. Были здесь и ди Пиккиото, принадлежавшие к роду тосканских купцов, и Багдади (как наш смотритель синагоги) – выходцы из Ирака, и даже семьи с фамилиями вроде Хорнштейн и Гольдман, приехавшие из Восточной Европы. Среди них, в большинстве своем приверженцев традиций и патернализма, была и горстка свободомыслящих, и небольшая группа сионистов, и даже один коммунист, назвавший сыновей Ленином, Сталином и Карлом.

При господстве ислама евреи получили статус меньшинства, к которому относились вполне терпимо (по-арабски зимми), – этим положением евреи и христиане были обязаны принадлежностью к монотеизму. Несмотря на растущую в наши дни тенденцию изображать мусульманский мир прежних времен обителью религиозной терпимости, где евреи процветали, на самом деле они всегда зависели от прихотей капризных властителей и настроения враждебного большинства. В глазах этого большинства евреи были бездельниками, людьми без чувства собственного достоинства, лишенными мужества, но, пока они признавали превосходство мусульман, им, как правило, разрешалось жить и исповедовать свою веру, а иногда и обогащаться. Отец Рафи, как и все мужчины, вел дела с мусульманами; большинство алеппских евреев покупали выпечку у мусульманских пекарей, а кошерное мясо у мусульманских мясников, если те нанимали еврейских резников. Но к моменту рождения Рафи старые связи уже начали ослабевать.

С появлением в странах ислама французов и других европейцев евреи стали забывать отведенное им место, начали изучать иностранные языки, уделять внимание образованию детей, преуспевать в бизнесе, часто опережая мусульман. В Алжире они приняли французское гражданство, в котором мусульманам было отказано. В годы британского владычества в деловом центре Каира евреи построили большую синагогу в древнеегипетском стиле. Арабы-мусульмане, которые все в большей степени рассматривали себя как национальное образование (которое могло принять арабов-христиан, но отвергало арабов-иудеев), были возмущены усиливающимся влиянием западных стран, выступавших как защитники и покровители евреев. Когда другие евреи, жители Европы, толпами хлынули в Палестину, неприязнь арабов еще более усилилась, что вынуждало евреев исламского мира убеждать соседей в своей преданности. «Евреи Сирии не имеют отношения к сионизму! – гласило заявление, опубликованное в 1929 году еврейским молодежным клубом в местных газетах Дамаска. – Напротив, они разделяют со своими арабскими согражданами все горести и радости». Мусульмане, говорилось в этом заявлении, должны делать различие «между европейскими сионистами и евреями, веками живущими на этой земле».

Во время Второй мировой войны граждане Сирии единодушно поддержали Гитлера, и лидер палестинских арабов прожил известную часть этого периода в Берлине, занимаясь нацистской пропагандой и участвуя в создании подразделений СС. «Протоколы сионских мудрецов» (фальшивка, сфабрикованная в царской России, которая якобы разоблачала заговор евреев с целью установить мировое господство) были переведены на арабский и широко распространялись повсюду. В 1941 году в Багдаде, треть населения которого составляли евреи, арабы убили 180 евреев в их собственных домах и лавках. Четырьмя годами позже разъяренные толпы в Ливии убили еще 130 евреев, а в промежутке было еще множество погромов, не получивших широкой известности.

Число оскорблений, сыпавшихся на Рафи, когда он проходил по улицам города, возрастало по мере того, как становилось больше зловещих газетных заголовков, трубящих про зверства, якобы творимые евреями в арабской Палестине. Уже привычным стало слово йахуди (жид). Сын одного из известных городских раввинов, любивший носить черный берет на французский манер, отказался от этой привычки, потому что мусульманские хулиганы стали срывать берет с его головы. Один человек, у которого я взял интервью, в то время еще ребенок, вспоминает, что, возвращаясь из школы, он вихрем проносился по улицам и перед домом кричал, чтобы мать поскорей открывала дверь.

В дни, предшествующие голосованию на Флашинг-Медоуз, раввины и влиятельные люди еврейского Алеппо, как, впрочем, и их собратья, живущие в исламском мире, старались продемонстрировать свою непричастность к сионизму. Как-то в субботу раввин Моше Тавил, один из руководителей общины, произнес в синагоге речь, осуждающую национальное еврейское движение в Палестине. Молодые евреи Алеппо, живущие в Палестине среди европейских евреев-атеистов, не соблюдают кашрут и отказываются от веры своих отцов, предупреждал раввин своих прихожан, и это не было ложью. Евреи Алеппо, продолжал он, принадлежат только Алеппо и не имеют ничего общего с безрассудными амбициями евреев юга. Раввин воздел руки к небу и, к удивлению Рафи, залился слезами.

3. Пожар

В то утро подросток Исаак, сын раввина Тавила, узнал про голосование в ООН, когда, проснувшись у себя дома за пределами Старого города, по соседству с жилищем Рафи, услышал крики: Сайуни! Сайуни! (Сионист!) Теперь уже старик, раввин как и его отец, Исаак подкреплял эти воспоминания ударами ладонью по столу, отчего мой диктофон подпрыгивал в воздух. По его словам, сбежав вниз, он очутился в многотысячной толпе.

– Филастин биладна, вал-йахуд килабна! – орали вокруг (Палестина – наша страна, а евреи – наши псы). Исаак быстренько сделал то, что евреи делали многие годы в периоды националистических брожений в Сирии: он влился в толпу, воздел вверх кулак и присоединился к общему хору, молясь, чтобы его никто не узнал.

Он неприметно стоял напротив большой современной синагоги, расположенной в их квартале, и смотрел, как полицейские втаскивают погромщиков с улицы через окна внутрь. У некоторых были в руках жестянки с керосином. В это время в синагоге находился самый почтенный член общины Моизес Мизрахи, сгорбленный старец в красной феске, про которого говорили, что ему сто лет. Исаак видел, как те же полицейские вывели старца прочь. На улице перед синагогой погромщики навалили огромную кучу из молитвенников, свитков Торы и трактатов Талмуда и подожгли ее.

Большинство алеппских евреев сидело, запершись в своих домах. Толпа сожгла и другие синагоги по соседству и еврейский молодежный клуб, где накануне ночью молодые люди, прослушав не отрываясь трансляцию заседания в ООН, восторженно переколотили бокалы с вином и в безрассудном энтузиазме слишком уж громко распевали сионистский гимн. Погромщики разбили витрину магазина Мазреба, ввалились внутрь и все разграбили. Они подожгли несколько небольших молитвенных домов, религиозную школу, которой заведовал отец Исаака, десятки еврейских лавок и груды талесов и филактерий.

Огонь распространялся к старому Алеппо и Еврейскому кварталу, где в квартире неподалеку от главной синагоги девятилетний мальчик (семидесятилетний портной, когда годы спустя я беседовал с ним в его тель-авивской квартире) услышал, как толпа барабанит в ворота двора, где стоял дом его семьи. Удары прекратились, лишь когда погромщики, оставив ворота, стали карабкаться по стенам. А снаружи кто-то яростно вопил, что в Палестине евреи вырезают мусульманских младенцев из утробы матерей. Его семья забаррикадировалась в большой комнате под кругами сыра, подвешенными к высокому потолку, чтобы уберечь их от кошек. А толпа уже была в дверях, и, когда она ввалилась в комнату, мальчишка успел босиком сигануть в окно и оказался в соседнем переулке. Прихватив все ценные вещи, погромщики подожгли дом, использовав запасенные на зиму уголь и керосин.

Бахийе Багдади, дочка смотрителя, сжалась в комочек в подвале отцовского дома, который стоял неподалеку от полыхающего дома того девятилетнего мальчика. Глухой звериный рев сопровождал треск разбиваемых стекол. Девочка знала, что толпа уже ворвалась в старинную синагогу, где служит отец.

– Индна джабас, индна тин, ва-индна йахуд а-сакин! – скандировали погромщики с улицы. Такая вот шутка: «Есть у нас инжир, есть у нас арбузы, можем и жидам распороть мы пузо!» Одна вероотступница, еврейка, принявшая ислам, стояла у входа и именем их пророка заклинала погромщиков пощадить здание: «Дахилком, дахилком, – рыдала она. – Пожалуйста, пожалуйста!» Рассказывая мне это, дочь смотрителя, уже пожилая женщина, смотрела сквозь меня невидящим взором.

Смотритель синагоги Ашер встал и обернул голову плащом наподобие араба. Он шел спасать «Корону». Камела, двенадцатилетняя сестренка Бахийе, схватила его за полу плаща, умоляя остаться, а потом побежала следом. Но не успела она сделать несколько шагов по переулку, как в ее голову попал камень и девочка, потеряв сознание, упала на землю. Смотритель поднял ее и под градом камней отступил в дом.

Пришедшие арабские соседи советовали им бежать, если они не хотят сгореть вместе с домом, но Багдади были слишком напуганы, чтобы решиться выйти на улицу. «Ашер, Ашер, погляди на свою синагогу!» – кричала толпа. Но смотритель оставался в подвале. С крыш зданий, расположенных по соседству с домом Рафии за пределами Старого города, был виден черный дым над Еврейским кварталом. Но Бахийе и ее семья, укрывшиеся в подвале, не видели ничего.

В главной синагоге погромщики нашли спрятанный железный сундук и, видимо решив, что в нем хранится нечто ценное, выволокли его во двор. Два замка не стали преградой: сломав боковую стенку, они перевернули сундук, и оттуда выпали несколько старых книг.

Одна была заметно больше других. На каждом из пятисот листов пергамента было три колонки тщательно выписанного древнееврейского текста по двадцать восемь строк в колонке. Остатки старинного переплета окончательно рассыпались, и листы пергамента рассеялись по гладким камням, которыми был вымощен двор. И точно так же рассеялась паутина верований, надежно оберегавшая «Корону» многие столетия.

Кто-то зажег спичку и бросил ее в разлитый по двору керосин.

Месяцем позже, второго января 1948 года, ежедневная еврейская газета «Хаарец» вышла в Тель-Авиве с такими заголовками на первой полосе:

БОЛЕЕ ПЯТИСОТ ИММИГРАНТОВ СОШЛО НА БЕРЕГ В НАГАРИИ

Корабль с венграми, литовцами и поляками, уцелевшими в Европе во Второй мировой войне, преодолел морскую блокаду, введенную Британией для того, чтобы не допустить еврейских беженцев в Палестину и тем ослабить ярость арабов. Иммигранты благополучно высадились на средиземноморское побережье близ еврейского поселения.

ДЕСЯТКИ АРАБОВ ПОГИБЛИ В ХОДЕ ДВУХ АКЦИЙ ХАГАНЫ В ХАЙФЕ И САЛАМЕ

3 ЧЛЕНА ХАГАНЫ ПОГИБЛИ ПОД ХАЙФОЙ, ОДИН ЕВРЕЙ УБИТ УДАРОМ НОЖА В ИЕРУСАЛИМЕ

Хагана была еврейской боевой организацией в Палестине. Перед окончанием британского мандата вражда между арабами и евреями разгоралась все с большей силой. Засады на дорогах, внезапные атаки, ответные удары и удары в ответ на эти удары. До провозглашения независимости Государства Израиль и нападения на него регулярных армий арабских стран оставалось четыре месяца.

И вот среди прочих газетных заголовков появился следующий:

АЛЕППСКАЯ БИБЛИЯ

Если верить газетным сообщениям, знаменитая Библия, гордость еврейской общины Алеппо, Библия, которой, судя по преданиям, пользовался сам Маймонид, была сожжена толпой во время еврейского погрома, учиненного в Алеппо несколько недель назад. По слухам, «Корона Арам-Цовы», как называли эту книгу, утрачена.

Автор статьи, исследователь Библии, полагает, что в условиях войны в еврейском анклаве Палестины трудно рассчитывать на то, что эта книга сохранилась. Он пишет:

Мы можем, конечно, надеяться, что дошедшие до нас слухи – всего лишь похвальба погромщиков и что на самом деле эта чудесная книга в очередной раз уцелела. Но это лишь лучик надежды; более вероятно, что при пожаре древней синагоги Алеппо этот бесценный памятник средневековой мудрости погиб в языках пламени.

В наше время трудно понять, как может книга разжечь столько страстей. «Кодекс» пережил эпоху своего рождения, когда любая книга была предметом огромной ценности, плодом величайшего мастерства и учености, незаменимым кладезем знаний. Он дожил до эпохи книгопечатания и фотографии, но благодаря усердию и преданности хранителей не утратил своей исключительной ценности – насколько известно, его копий не существует.

Более пристальный взгляд на листы пергамента, рассыпанные по двору алеппской синагоги, дает возможность понять, что же представляла собой эта книга. На ее страницах имелись надписи, которые словно печати на паспорте раскрывали, для какой цели была создана «Корона» и где именно (ибо «Кодекс Алеппо» появился отнюдь не в Алеппо и к тому времени, как там оказался, был уже очень старым), и в каких местах она побывала с тех пор, и чем стала ее утрата для народа, относящегося к ней с таким благоговением.

4. Скорописец из Тверии

Тверия, примерно 930 год.

Создателям «Короны», по всей видимости, изо дня в день открывался тот же пейзаж, что и мне, когда я тысячелетие спустя направлялся в их город: плоское зеркало Галилейского моря, за ним – пустынное плато Голанских высот, пятнышки рыбацких лодок на водной глади. Тверия представляла собой скопление базаров и каменных строений на западном берегу.

Надпись на «Короне» гласит: «Это полный кодекс из двадцати четырех книг, написанный нашим мастером и раввином Шломо, известным под именем Бен-Буяа, скорописцем, да направляет его дух Господен».

Шломо Бен-Буяа, скорописец, сидел на полу или на циновке. Положив на колени дощечку, он развернул на ней лист пергамента.

Писец трудился под руководством другого человека, знавшего каждую гласную и каждую согласную священного текста, ученого, чья слава затмевала славу Шломо. Аарон Бен-Ашер, как свидетельствует та же надпись, был «властелином писцов и отцом мудрецов». Возможно, и он находился рядом с писцом в тот момент, когда Шломо, бросив взгляд на еще пустой лист с размеченными стилосом колонками и строками, впервые коснулся его пером. «В начале, – написал он, – сотворил Бог небо и землю».

Представляю себе, как Бен-Буяа, следуя традиции иудейских писцов, громко произносит каждое слово, прежде чем нанести чернила на прямоугольные куски кожи.

В те годы девять из каждых десяти евреев, в том числе писцы и ученые, жили в странах ислама. Тверия, управляемая мусульманской династией из Багдада, имела среди евреев репутацию центра изучения древнееврейского языка. Этот город привлекал издалека еврейских ученых, таких, как Эли, сын Иегуды, назорей – этот титул указывал на то, что он дал похожий на монашеский обет воздерживаться от вина и не стричь волосы. Судя по всему, Эли прибыл сюда примерно в это же время, чтобы изучать святой язык; в сферу его интересов входил вопрос о правильном произнесении звука, передаваемого буквой реш. «Я собираюсь сидеть на площадях и улицах Тверии, вслушиваясь в разговоры простых людей и так изучая язык и его основополагающие принципы», – писал он на арабском, ибо, хотя Эли и изучал древнееврейский, языком еврейской учености был арабский.

Читая эти строки, я представлял себе, как Эли, лингвист-пилигрим, бродит по открытым базарам среди торговцев оливками, финиками и рыбой из Галилейского моря и вслушивается в древнееврейские слова и фразеологические обороты, а в это время писец Бен-Буяа сидит где-то в комнате по соседству и строка за строкой переписывает священную книгу на том же языке.

Прошло девять столетий с той поры, как по этому берегу ходил Иисус из Назарета. И чуть меньше времени утекло с той поры, как римские легионеры разрушили Храм в Иерусалиме и уничтожили остатки независимости евреев в провинции Иудея. Некоторые евреи остались на земле Израиля, в том числе и в Тверии, но большинство рассеялось по миру, их унесло в дальние страны, туда, где сила притяжения к родине уже едва ощущалась. Они покорились чужим властителям и оказались в среде, где люди поклонялись не единственному Богу, сотворившему, как они знали, небо и землю, а совсем другим богам. Узы, связывавшие их с Иудеей и Иерусалимом, становились все все слабее.

Земля же была безвидна и пуста,

и тьма над бездною;

И Дух Божий носился над водою.

А Бен-Буяа писал себе и писал, заполнял двадцать восемь строк, прежде чем начать новую колонку, заполнял три колонки, прежде чем начать новую страницу.

Книга, которую он переписывал, слагалась из переплетающихся между собой историй о людях с непростым нравом, взаимодействующих с единым непознаваемым божеством, с которым, как верили евреи, связаны их судьбы. Эти истории их предки издавна рассказывали друг другу, чтобы объяснить свою связь с этим Богом, с землей, на которой живут, и друг с другом и чтобы подняться от анархии к порядку и закону. Книга становилась их руководством в жизни. Она начала приобретать форму еще до того, как вавилоняне разрушили первый Храм в Иерусалиме в 586 году до н. э. За несколько десятилетий до этого события, во времена царя Иосии, как указано во Второй книге Царей[6], один из священнослужителей нашел в Храме Книгу Завета; то есть в самом тексте есть намек на то, что все эти истории уже записывались. Позже, находясь в вавилонском изгнании, писцы продолжали трудиться – записывали и уточняли записанное, и к V веку до н. э. труд, известный нам как Тора, Пять книг Моисеевых, или Пятикнижие, явился миру.

Пять книг, составляющих Тору, это сердце религии евреев. В синагоге в течение всего года вслух читают главы из Торы, начиная от сотворения мира и заканчивая смертью Моисея. Некоторые книги были добавлены позже – моральные и социальные пророчества смиренного Амоса; видение Бога, пережитое Иезекиилем на берегу реки Ховар во время вавилонского плена; чувственная поэзия Песни Песней. Какие-то книги туда не попали. К первому веку нашей эры после возвращения евреев на свою землю и нового изгнания, на сей раз римлянами, библейские книги были отобраны, отредактированы и превращены в известный нам текст.

Поначалу эти истории были одной из множества нитей, что, сплетясь, определяли национальную жизнь евреев. Помимо этого у них была своя земля, свой язык и Храм, который служил центром их религии. Но все изменилось, когда в семидесятом году римляне этот Храм разрушили, а евреи оказались в изгнании. В истории не было другого случая, когда рассеянный по миру народ остался народом; рассеяние всегда означало исчезновение. Если евреям суждено было стать исключением, то вместо царя, Храма или географического места их должно было связать воедино нечто иное, причем компактное. Так появилась идея объединения народа словом.

По понедельникам, четвергам и субботам в синагогах всего мира член общины открывает ковчег и достает из него свиток, – именно такой вид имела Тора, включающая пять книг еврейской Библии. Зачастую свиток Торы увенчан серебряной короной: евреи наделяют свою книгу царским венцом, а когда выносят ее из ковчега, почтительно встают, как если бы в зал вошел некто облеченный высшей властью. У евреев в изгнании уже не было царя, который бы их защищал и ими правил. Нет у них и собственной государственной власти. Зато есть книга, которая объединяет их, где бы они ни находились, и дает им силу и защиту Царя Царей.

Член общины кладет свиток на стол и разворачивает его в разные стороны, открывая взору длинные колонки черных букв древнееврейского алфавита, готовясь начать чтение вслух. Но читать эту книгу не так-то просто. В этом языке, как и в арабском, обычно опускают гласные, так что читающий должен узнать написанное слово и добавить недостающие гласные по памяти. Чтобы понять, насколько это трудно, представьте, что вам встретилось слово, записанное как «мл». Что оно значит? «Мел»? Или «мул»? А может быть, «мол»? А теперь представьте себе более трехсот тысяч слов, написанных без гласных, – такова еврейская Библия. Нет в ней и пунктуации, а некоторые слова читаются не так, как написаны. Однако, несмотря на отсутствие нужной информации, читать Тору требуется с предельной точностью. Пока чтец нараспев произносит текст, стоящие по обе стороны вслушиваются и ловят ошибки. Иногда прихожане вслух его поправляют, так что ему приходится вернуться и прочесть слово правильно. В редких случаях кто-то из читающих находит ошибку в самом свитке – огрех переписчика, а то и букву, попорченную временем или частым развертыванием пергамента, – и тогда чтение прерывается. Самые эрудированные из молящихся собираются вокруг свитка, пристально его рассматривают и затем, если найдут в нем изъян, возвращают в ковчег: даже незначительная погрешность делает непригодным весь свиток. Позже его отнесут к писцу для исправления ошибки. А тем временем из ковчега вынут другой свиток, и лишь тогда чтение продолжится.

За подобным педантизмом стоит утверждение, что существует только один текст Писания и любое отклонение от него – кощунство. У католиков есть Рим, религиозный институт, объединяющий составные части церкви в единое целое. У евреев же после того, как они оказались в изгнании, Иерусалим превратился в чистую идею. Иудаизм не имел центральной организации, а лишь тысячи независимых общин, связанных между собою общей верой и ритуалами. Тора не смогла бы объединить евреев, если бы ее текст не был везде и всюду абсолютно одинаковым, потому что любые, пусть совсем незначительные разночтения могли привести к расхождению в толкованиях и к расколу. Тем не менее многое из тех сведений, которые важны для правильного прочтения Торы, в ней отсутствует.

Требовалась еще одна книга, объясняющая людям, как следует читать первую. И написать ее следовало прежде, чем это важнейшее руководство к путям познания, веками передававшееся из уст в уста, успеет раствориться в диаспоре. Вот с какой целью создавалась «Корона».

Языку Библии следовало быть четким и ясным, не допускающим разных толкований. Правописание и произношение следовало сделать единообразными, возникла необходимость в пунктуации. Но это еще не все, ибо библейский текст означает больше того, что передается значением составляющих его слов. Этот текст содержит множество истин – и тех, что лежат на поверхности, и тех, что глубоко сокрыты. Библейский текст должен быть совершенным, ибо несовершенный текст утрачивает информацию, жизненно важную для божественного послания, в нем заключенного. Суть не в том, что мы обязаны знать точное значение слов, говорит еврейская традиция, поскольку мы не знаем, да и не можем знать в точности, что эти слова означают; возможно, когда-то и знали, возможно, когда-нибудь узнаем вновь, но пока что информацию необходимо сохранить, даже если она недоступна нашему пониманию. За крошечным знаком, который, продлив гласную, лишь чуть-чуть изменит произношение слова (например, звук «а» приобретет долготу), может скрываться бесценный и тайный смысл. То же может относиться и к загадочным пятнадцати точкам над некоторыми словами или к неясным указаниям для писцов, чтобы те выписывали одни буквы большими, а другие маленькими. Потеряв эти знаки и указания, мы утратим знание, которое Бог пожелал нам дать, даже если нам неведомо, как им распорядиться.

Одно из преданий гласит, что мудрец Акива, живший во времена римского владычества, придавал значение не только отдельным буквам, но и крошечным каллиграфическим украшениям – «коронам букв». Даже и они имели значение. Другое предание говорит, что Пятикнижие Моисеево – на самом деле одно-единственное бесконечно длинное слово, означающее имя Божие, а это служит еще одним способом указать нам, что в тексте ничего нельзя менять. Согласно еще одному толкованию, создавая свет, Бог не просто взял и сотворил его. Он сначала сказал: «Да будет свет». То есть Он сотворил мир словами, которые явились как бы программой творения, заключающей в себе суть мироздания. Любая особенность текста, какой бы ничтожной она ни казалась нам, неразумным, есть часть божественного кода.

С момента разрушения Храма минули столетия, и вот горстка ученых мужей из Тверии взялась за создание текста Библии, который стал бы непререкаемым авторитетом; они изобрели систему крошечных линий, крючков и точек, служащих для обозначения гласных и кантилляции – мелодии воспроизведения текста, а также пунктуации и ударения. Проект, который потребовал столетия для своего воплощения, известен под названием Масора (от древнееврейского слова со значением «передавать»). Цель этого труда заключалась в том, чтобы собрать и записать устные предания, добиться единодушия там, где были расхождения, и в конечном счете создать текст Библии, который стал бы эталоном для всех остальных.

Из всех ученых, принимавших участие в этой работе, наиболее известными были отпрыски династии Бен-Ашер, давшей миру пять или шесть поколений ученых. Самый знаменитый среди них, Аарон, и завершил этот процесс совершенствования библейского текста. В более поздние времена было создано немало библейских кодексов, и некоторые из них, отличавшиеся особо высоким качеством, стали называться коронами Торы или просто коронами. Но только этот «Кодекс», плод сотен лет ученых трудов, самый точный и самый знаменитый из всех, получил известность как «Корона» с большой буквы. И хотя существуют десятки тысяч списков Торы, «Корона» только одна.

Мудрец Аарон Бен-Ашер и скорописец Шломо Бен-Буяа трудились совместно много лет. Так как книге предстояло стать эталоном и справочным пособием, а не ритуальным предметом для чтения в синагоге, ее не надо было выполнять в форме свитка; к этому времени документы в виде свитков уже не использовались. Вместо этого предполагалось изготовить переплетенный кодекс, придав ему вид того, что сегодня и называется книгой. Такая форма позволяла ученым с легкостью переходить от одного места в тексте к другому, не раскатывая вперед-назад многометровые свитки пергамента.

Кожевники обдирали, размачивали и растягивали кожу теленка или барашка и очищали ее от остатков волос с одной стороны и остатков внутренностей с другой. Бен-Буяа писал буквы несмываемыми чернилами, изготовленными из растертого в порошок чернильного орешка, или галла, смешанного с сульфатом железа и сажей. Над буквами, под ними и рядом с ними на без малого пятистах листах пергамента Бен-Ашер проставил знаки, обозначающие гласные и кантилляцию. На полях он сделал тысячи пометок. Некоторые из них представляли собой только одну букву, например букву ламед, которая указывала, что это слово не встречается в других местах библейского текста. Бет, вторая буква еврейского алфавита, указывает на слово, которое появляется там дважды. Более длинные замечания предупреждают, что слово не должно читаться так, как написано, или же указывают на другие фрагменты, где можно обнаружить определенное редкое слово. Бен-Ашер смог проделать эту работу, поскольку знал весь текст наизусть. Когда писец и ученый завершили свой труд, новый кодекс был готов к выходу в мир. И даже более тысячи лет спустя знатоки еврейской Библии не имеют более ценной книги.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1. Сокровище синагоги

Кантор распевает на древнееврейском на старинный алеппский лад: «Во благо любови сердца моего пророка Илии», две молодые женщины в коротких платьях и на высоких каблуках обходят зал синагоги с серебряными подносами, на которых несколько дюжин горящих свечей и горка долларовых купюр – пожертвования на благотворительность. Мужчины чисто выбриты, в темных костюмах или кожаных куртках, в черных бархатных ермолках. У некоторых на руках филактерии, а в ладони смартфон. Они обмениваются рукопожатиями и поцелуями в обе щеки. У одного – талес в матерчатой сумке с вышитой фамилией Шаало – это известная в Алеппо семья. Женщины в отдельной зоне, в большинстве темноволосые и нарядные. Я наблюдаю за всем из последнего ряда.

Новоиспеченная мамаша вся в белом, с еще не успевшим опасть животом, входит в синагогу с заднего входа, а ее мать несет на подушке новорожденного. Молодой отец принимает у женщины младенца и несет его к горстке мужчин, собравшихся в глубине зала. И пока один из них подготавливает свои острые инструменты, они распевают традиционные благословения, принятые при обрезании. Потом – крик младенца, и церемония окончена. Люди целуют мать и произносят мабрук (по-арабски «поздравляем»). «Пусть у тебя будет их гораздо больше, иншалла», – улыбаясь говорит молодой мужчина, ее ровесник, что значит «если будет на то воля Аллаха».

Я выскользнул из синагоги на широкий бульвар, окаймленный деревьями и американскими домами из красного кирпича; мимо пронеслось желтое такси, будто напоминая, что нахожусь я в Бруклине, в Нью-Йорке.

Еврейский Алеппо остался в прошлом. Сегодня главная синагога этого сирийского города пустует посреди Еврейского квартала, в котором нет евреев. В гроте, где хранилась «Корона», этом тайном центре духовной жизни общины, не осталось ничего, кроме затхлого воздуха, книга, что здесь некогда была, исчезла, как и ее хранители. Пользуясь этим компактным механизмом выживания, встроенным в религию, – Книгой, изгнанники образовали небольшие крепко спаянные колонии, рассыпанные по всему миру: в Буэнос-Айресе, Панаме, Токио, Милане. Самая крупная из них расположена в этом районе Нью-Йорка – своего рода чашке Петри, где осколки потерянного еврейского мира попали в питательную среду и вновь дали ростки; евреи из Алеппо живут здесь среди прочих общин, синагог и религиозных школ, носящих имена утраченных местечек Польши и Украины. Они и их отпрыски выжили и процветают, но в городе, где они родились, мир, создававшийся тысячелетиями, просто-напросто исчез. И кроме самих алеппских евреев мало кто это заметил.

В день погрома 1947 года восемнадцать еврейских молитвенных домов подвергались грабежу и осквернению, пока ближе к ночи сирийское правительство не прислало войска, чтобы рассеять толпу. «Корона», как почти каждому было известно, сгорела при пожаре главной синагоги вместе с бесчисленными другими текстами.

Погромщики подожгли также пятьдесят лавок, пять школ и неизвестное количество домов своих еврейских соседей. Среди евреев ходили слухи, что некоторые участники бесчинств пошили себе перчатки и сумки из похищенных священных пергаментов. Состоятельные алеппские евреи, которые жертвовали деньги на синагоги и школы, помогали бедным невестам приданым и имели связи в правительстве, уже бежали к берегам Средиземноморья и в космополитический Бейрут. Вскоре они взойдут на корабли, отплывающие в Европу и Америку, и в Алеппо уже не вернутся. За несколько дней погрома община оказалась разоренной и лишенной руководства.

Лишь один молитвенный дом остался нетронутым: скромное строение, которое погромщики пропустили, потому что подобраться к нему можно было только через очень узкий переулок. Именно сюда в первую субботу после погрома сошлись на молитву большинство оставшихся в городе еврейских мужчин.

Кое-кто из собравшихся там все еще верил, что жизнь вернется в нормальное русло. Другие понимали, что этому не бывать. Но все испытывали боль и ярость, и потому к обычному набору молитв была добавлена еще одна: 82-й псалом. Исаак Тавил, сын раввина, выкрикивал слова вместе с другими, изливая гнев в библейских стихах, которых «проклятым», как он их называл, понять не дано, если они их и слышали (а они наверняка слышали из окон близлежащих домов). Неподалеку стояла оскверненная главная синагога, весь двор которой усеяли листы пергамента, а в углу валялся взломанный сундук. «Боже! Не премолчи, не безмолвствуй и не оставайся в покое, Боже!» – молили они тогда, и сейчас, через шестьдесят с лишним лет, в Тель-Авиве, сидевший напротив меня Исаак Тавил молился с тем же чувством.

Ибо вот, враги Твои шумят, и ненавидящие Тебя

подняли голову…

Боже мой! Да будут они, как пыль в вихре,

как солома перед ветром.

Как огонь сжигает лес, и как пламя опаляет горы,

Так погони их бурею Твоею, и вихрем Твоим

приведи их в смятение.

В отчетах об алеппском погроме обычно повторяется утверждение, что толпа убила десятки евреев, как будто о масштабах еврейской трагедии могут свидетельствовать только смерть и насилие. Это утверждение ложно. Ни один человек не был убит, изнасилован или даже серьезно ранен, и если величайшие разрушения стали красноречивым доказательством нетерпимости мусульман к евреям, то и этот факт тоже следует отметить. В квартале, где селилась средняя буржуазия и где жил Рафи Саттон, были мусульмане, которые вставали перед воротами еврейских домов и отгоняли мародеров, да и сам Рафи скрывался вместе с членами семьи в квартире соседей-мусульман. Некоторые алеппские евреи считали, что раз никто не убит, значит не все еще потеряно; в сороковые годы у этих людей не было особого выбора, они и не ожидали доброго отношения. Другие видели, что правительство в курсе событий и, не допуская кровопролития, поощряет уничтожение еврейской собственности, лишая общину средств для дальнейшего существования.

Уничтожение общины шло полным ходом, хотя для этого и потребовалось некоторое время. Теперь уже евреи, а не их враги стали подобны соломе перед ветром, пока не осталось ни одного. Тем не менее утрата самого священного достояния общины оказалась хитроумной инсценировкой.

Сирийские власти знали про «Кодекс», знали, какова его ценность, и, возможно, видели в этом манускрипте некий артефакт, являющийся частью истории страны. Их агенты уже расспрашивали одного из раввинов о «Короне». Богатый врач-армянин, живший в Алеппо, вероятно собиратель рукописей, также связался с этим раввином и попытался разузнать у него, как можно приобрести эту книгу. «Корона» была в опасности, и, чтобы запутать следы, еврейские старейшины распустили слух, что манускрипт уничтожен.

А дальше началась почти комичная неразбериха. Если бы все бесчисленные истории алеппских евреев о тайных похитителях «Короны» были правдивы, то нашлось бы не меньше дюжины людей, каждый из которых самолично унес с собой эту книгу.

В одном из рассказов раввин, позже эмигрировавший в Мехико, проник в главную синагогу сразу после погрома – так, по крайней мере, он много лет спустя рассказал одному писателю в своем новом доме. Он якобы обнаружил обгоревшую «Корону», подобрал ее и спрятал в развалинах, где манускрипт впоследствии и обнаружили.

Другая история изложена в книге алеппского еврея, проживающего в Бруклине: «Корону» во время погрома украл не кто иной, как один из министров сирийского правительства; украл и удрал с ней в Ливан. По возвращении он был схвачен сирийскими властями и вздернут на виселицу, а книгу вернули евреям.

Еще один рассказ принадлежит Мураду Фахаму, торговцу сырами, который узнал о голосовании в ООН по пути на базар. Он вскоре вновь предстанет пред нами как один из главных героев этой истории.

После погрома, рассказал Фахам много позже в своих записанных на диктофон воспоминаниях, он закутался в шерстяной арабский плащ и вышел на улицу. Начинался рассвет. Направляясь к главной синагоге, он прошел мимо обгоревших развалин еврейских лавок и, войдя в ворота, увидел, что огонь закоптил стены и расплавил металлические ножки скамеек. Он нашел железный сундук, который хранился в Пещере пророка Илии. Внутри лежала «Корона», которая все еще была объята пламенем, но странным образом не сгорела – тут, видимо, присутствует некий магический элемент, навеянный, возможно, историей о горящем, но не сгорающем терновом кусте из Книги Исхода. «Я взял в руки этот огненный шар и завернул в свой плащ», – рассказывает Фахам. Плащ был «как у бедуина, толстый и сотканный из шерсти, и я огня не почувствовал». Подошли несколько арабов, но они приняли Фахама за своего, поприветствовали его без особого интереса и продолжили грабить синагогу, срывая серебряные украшения со свитков Торы.

Фахам отправился к дому смотрителя, Ашера Багдади, но тот был так напуган, что дверь не открыл.

– Не бойся! – крикнул ему Фахам.

– В синагогу я не пойду! – ответил Багдади.

– И не ходи, просто открой дверь, мне нужно с тобой поговорить, – настаивал Фахам. Когда в конце концов смотритель открыл, Фахам протянул ему сверток и рассказал, что в нем находится.

– Домой я это нести не хочу, – сказал он. – Оставь у себя, а завтра передай кому-нибудь из старейшин.

Этот рассказ, самый драматический и подробный из всех, я привел слово в слово в своей первой статье о «Короне». Он и сейчас остается моим любимым. Но, как и все прочие, это выдумка[7].

Еще один вариант я услышал от раввина, которого встретил через шестьдесят лет после тех событий. Сгорбленный и слабый, прихлебывая чай, он читал Талмуд в синагоге на окраине Тель-Авива. Со мной был Эзра Кассин, бывший следователь военной полиции, а в то время детектив-любитель; он предупредил меня, что раввин перенес несколько инсультов и, возможно, утратил ясность ума. Эзра представился внуком жителя Алеппо, которого тоже звали Эзра Кассин. Раввин что-то пробормотал в ответ, и я знаком предложил Эзре уйти – мол, старик явно не в себе. Но Эзра не обратил внимания на мои жесты. Раввин прошамкал еще что-то неразборчивое, а потом сказал:

– Твой дед был портным в Алеппо. – Эзра кивнул. – Простой и честный человек был твой дед, – продолжал раввин. – Таких больше нет.

Потом он стал говорить, да так, будто только нас и ждал. Его зрячий глаз уставился на меня, и мне казалось, что другой глаз старика, слепой, затянутый белесой пленкой, устремлен назад, в прошлое.

– Они ворвались в синагоги, – рассказывал он, преодолевая жестокие приступы кашля, – в еврейскую школу. Жгли свитки Торы и подбирались все ближе. Мы три дня не выходили на улицу. – Но на третий день он все-таки решил пойти в главную синагогу. – Нас охватила такая скорбь, что мы рыдали и пели плачи. – Раввин имел в виду песни, в которых оплакивается разрушение Иерусалимских Храмов. – Мы увидели свитки Торы, разодранные в клочья, да-да, в клочья… в синагоге… Я… Я сам, своими глазами, увидел «Корону» прямо на полу… Я подошел ближе и подобрал ее. И положил в сумку. – После чего, по его словам, он отдал «Корону» одному из тех, кто был ответственен за синагогу. – А потом гои решили, что она сгорела.

Некоторые из рассказов частично совпадают, в некоторых содержатся крупицы правды. Кое-что можно объяснить тем простым фактом, что священных книг в главной синагоге было множество, а «Корону» почти никто раньше не видел и даже не знал, как она выглядит: то, что люди принимали за великую книгу, могло быть другим манускриптом. Но истории быстро множились, и это безусловно связано с тем, что «Корона» играла роль талисмана, символа алеппских евреев. Пока книга существует, существуют и они, а если ее нет, то и их не станет. Община оказалась на грани уничтожения, поэтому в этой истории никто не мог остаться безучастным.

Самый правдоподобный рассказ (только он подкреплен многими другими источниками и выглядит вполне логичным) исходит от человека, который никогда не похвалялся своей ролью и не пытался ничего записать. Речь идет о смотрителе синагоги.

Ашер Багдади не только официально выполнял функции смотрителя, но и жил совсем рядом с синагогой и потому сравнительно легко мог в нее попасть. На следующий день после погрома, рано утром, смотритель взял с собой одного из старших сыновей, пересек проулок между своим домом и синагогой и, войдя во двор, увидел там множество обуглившихся книг и кусков пергамента. Он опустился на землю и стал просматривать листы, пытаясь отыскать фрагменты «Короны».

– Я смотрел на отца, он плакал, как ребенок, – сорок лет спустя вспоминал в телеинтервью его сын Шахуд. – Я сказал: «Абба[8], что случилось? Встань, зачем ты там уселся?»

Шахуд наклонился и стал помогать отцу. То, что ему удалось отыскать, заинтересует нас в дальнейшем.

Кармела, дочь смотрителя – та самая, что во время погрома получила удар по голове, – проснулась наутро в разграбленном, но не сгоревшем доме и увидела, что отца нет. Ей помнится, что он вернулся с брезентовым мешком. Дрожа от волнения, он твердил «Шма, Исраэль!», вновь и вновь повторяя молитву, которую евреи произносят в момент великой опасности или в предсмертный час.

– Посмотрите, что они натворили! – сказал он детям и открыл мешок. В нем были листы пергамента. – Я спас, что смог.

Какое-то время спустя, возможно через несколько дней или несколько недель, Багдади передал книгу одному из остававшихся в городе старейшин общины, который заплатил ему немного денег. Старейшины тайно передали «Корону» торговцу-христианину, заслужившему их доверие, и решили, что следы скрыты надежно. В то же время они распустили слухи о том, что книга пропала. Через четыре-пять месяцев, когда в городе восстановилась видимость нормальной жизни, лидеры общины перенесли «Корону» на склад, принадлежавший еврейскому торговцу тканями Ибрагиму Эффенди Коэну и расположенный на одном из базаров Старого города. Там, никем не обнаруженная, «Корона» останется на десять лет.

2. Иерусалимский круг

Со дня голосования в ООН минуло два месяца. Арабы пытались задушить еврейский сектор Иерусалима, устраивая засады и нападая на колонны с продовольствием, поднимающиеся в город с прибрежной равнины. Связь с внешним миром была неустойчивой, скудные запасы продовольствия таяли. От действий еврейских и арабских террористических групп страдало мирное население – соответственно арабское и еврейское. «Стена страха окружила Иерусалим, отгородив его от остального мира», – читаем в «Нью-Йорк таймс».

«Каждый вечер, ложась спать, мы не знаем, проснемся ли завтра, – писала арабская мать своему сыну. – Боимся не столько пуль, сколько быть взорванными во сне. Люди просыпаются посреди ночи, погребенными под обломками собственных домов».

17 января члены Иргуна, еврейской подпольной боевой организации, вкатили начиненную взрывчаткой бочку в толпу арабов, стоящих на автобусной остановке. Погибло семнадцать человек. На рассвете 22 февраля шесть дезертиров из британской армии и бывших полицейских, работающих на палестинцев, припарковали на улице Бен-Иегуда, в центре еврейской части Иерусалима, четыре угнанных армейских грузовика. Установленные в них взрывные устройства, изготовленные арабским подрывником, прошедшим обучение в СС, сработали в 6.30. Рухнули четыре здания, погибли пятьдесят восемь человек.

Меньше чем через три недели после этих событий и за неделю до нового смертоносного взрыва в еврейском секторе трое ученых из Еврейского университета собрались на срочное заседание. Темой обсуждения была «Корона Алеппо» и в частности тревожное известие, которое только что привезла бежавшая из Сирии женщина. «Алеппская община уничтожена, остались одни бедняки; ими никто не руководит, и о них некому позаботиться», – читаем мы в протоколе заседания от пятого марта. Женщине, которую ученые считают надежной свидетельницей, «случилось побывать в синагоге, и смотритель доверился ей, рассказав, что ему удалось спасти остатки “Короны” и что теперь они в его руках». Книга уцелела.

Алеппские евреи и сирийское правительство были не одиноки в своем желании заполучить «Корону». В Иерусалиме тоже был круг людей, проявляющих большой интерес к этой книге и пытающихся, правда безуспешно, ею завладеть.

Центральной фигурой иерусалимского круга был Ицхак Бен-Цви (Исаак Шимшелевич). Родился он на Украине, был одним из сионистских лидеров, а позже стал вторым президентом Государства Израиль – должность влиятельная, хотя в значительной степени представительская и церемониальная. Он был также этнографом и антропологом. Сегодня его помнят как одного из самых значительных деятелей в истории Израиля, где почти в каждом городе есть улица, носящая его имя, а портрет Бен-Цви украшает купюру в сто шекелей. В 1935 году во время посещения будущим президентом Израиля города Алеппо старейшины общины разрешили ему взглянуть на «Кодекс», и он этого не забыл.

В начале сороковых ученые Еврейского университета в Иерусалиме, в то время еще находившемся под британским контролем, решили выпустить новое издание еврейской Библии, самое точное из всех, чтобы покончить с тем позорным положением, что другие современные издания в течение длительного времени осуществляли христиане. Для этого, они решили, им нужна «Корона» – наиболее точная версия текста. И так как копий «Короны» не существует, следовало раздобыть оригинал. Будучи не только учеными, но и сионистами, Бен-Цви и его коллеги считали, что место самой великой книги иудаизма – в Иерусалиме, духовном центре еврейского национального возрождения. Они также опасались, как бы сирийские власти или коллекционеры не наложили на нее лапу – в годы, предшествовавшие погрому, все в Алеппо знали, что потенциальные покупатели предлагают общине за «Корону» бешеные деньги; к тому же книга могла затеряться в вихрях Второй мировой войны. Не осознавая, насколько прочна связь алеппских евреев с этой книгой, насколько твердо их убеждение, что перемещать ее куда бы то ни было нельзя, ученые решили, что добьются успеха, если просто пошлют своего представителя в Сирию и передадут общине такую просьбу.

В начале 1943 года Исаак Шамош, молодой преподаватель арабской литературы из Еврейского университета, сошел с поезда в Алеппо. Сам Шамош, скорее всего, понимал, сколь малы его шансы на успех. Он родился и вырос в Алеппо, потому и был избран для этой миссии. Одновременно убежденный сионист и сирийский националист (в течение короткого периода такое было возможно), Шамош, перебравшись в Иерусалим, получил там место преподавателя, когда его предшественника застрелил арабский боевик.

Подступившись со своей просьбой к алеппским старейшинам, он получил ясный и ожидаемый ответ: эта книга никогда не покинет стен главной синагоги. Однако когда он стал собираться в Бейрут, чтобы оттуда попасть в Палестину, к нему явилось несколько старых алеппских друзей, молодых парней в современных костюмах и с современными идеями в голове, которые полагали, что традиционные порядки общины безнадежно устарели. Уже после смерти Исаака его младший брат рассказывал мне, что Шамош часто вспоминал эту встречу, потому что видел в ней один из поворотных пунктов своей жизни.

– Нам известно, – сказали молодые люди, – что «Короне» здесь угрожает опасность, и мы знаем тех двоих, у которых хранятся ключи. Назови номер своего вагона в бейрутском поезде и время отправления и захвати с собой пустой чемодан.

Возможно, Шамош вспомнил предостережение на «Короне» – «проклят тот, кто ее украдет», – или предание, грозившее общине гибелью, если книга покинет свое место. А может быть, он просто испугался. Во всяком случае, в Палестину он вернулся с пустыми руками, а когда рассказал в Иерусалиме о том, что случилось, Бен-Цви ответил с усмешкой, которую Исаак запомнил на всю жизнь: «Жаль, что мы связались с чересчур честным человеком». Эти слова не давали покоя посланнику с тех пор, как пришло известие о гибели «Короны»: ведь укради он книгу, она была бы спасена.

Через несколько месяцев после возвращения в Иерусалим Шамош вновь отправился в Сирию, на сей раз в сопровождении секретаря Еврейского университета. Иерусалимские ученые умерили свой пыл и теперь надеялись лишь на то, что алеппские старейшины разрешат им сделать фотокопию «Кодекса». В XIX столетии предшественники тех же самых раввинов позволили двум людям, оксфордскому ученому и христианскому миссионеру, сфотографировать отдельные страницы книги, но сейчас даже это оказалось невозможным. Раввины пребывали в твердом убеждении, что разрешение сделать копии обесценит их сокровище. «Я пережил очень трудную неделю, все было совсем не так, как я ожидал, – пожаловался секретарь по телефону президенту университета. – Почему? Да потому что наши алеппские евреи сначала не решались позволить мне копировать, и только после многих моих усилий, собрав наконец совет общины, они сказали “да”, но при этом сочли совершенно недостаточными меры защиты от возможных грабителей». В памятной записке, помеченной грифом «Совершенно секретно», он предложил вариант, при котором, даже если просьбу о копировании отклонят, можно попытаться сделать это окольным путем. Во время переговоров алеппские евреи заявили ученым, что не хотят получать корреспонденцию со штемпелем или марками Палестины, чтобы не выглядеть сочувствующими сионистам. «Вот они, страхи евреев диаспоры», – презрительно фыркнул секретарь. В конце концов старейшины алеппской общины допустили к манускрипту только одного ученого без права фотографировать или выносить книгу из синагоги.

Оба посланца вернулись в Иерусалим, и другой представитель иерусалимского круга, профессор Умберто Кассуто, исследователь Библии родом из Италии, бывший некогда главным раввином Флоренции, отправился в Алеппо в декабре того же года. На старой фотографии Кассуто мы видим мужчину с остроконечной белой бородой и экстравагантными, загнутыми вверх усами, глядящего в книгу сквозь круглые очки.

Кассуто был оказан прием, хорошо знакомый тем, кто пытался вести бизнес или улаживать дела на Ближнем Востоке. «Когда я туда приехал, – писал позже Кассуто, – меня приняли довольно любезно, но по поводу “Короны” заявили сразу: “Если вы, ваша честь, желаете увидеть “Корону”, мы с радостью продемонстрируем ее вам в течение четверти часа». Начались мольбы и уговоры. Ему назначили встречу с одним из старейшин; старейшина на встречу не явился, потом извинился и пообещал, что придет завтра утром, но опять не пришел, и так продолжалось, пока Кассуто не пригрозил, что «обратится к другой общине, которая захочет помочь ему в этой священной миссии», что звучало весьма неубедительно, поскольку ни у какой другой общины не было «Короны». Он сказал, что сообщит своим коллегам по университету, что алеппские евреи «не пожелали оказать нам какую-либо помощь». В конце концов его провели по Старому городу к главной синагоге, где он был встречен двумя старейшинами с ключами. Каждый отпер свой замок, и затем один из них вынул «Корону». Ученого гостя, как он писал позже, сопровождало несколько стражей, которые там присутствовали, «чтобы охранять, “Корону” и, может быть, кто знает, следить за мной – а вдруг я, упаси Бог, начну фотографировать».

Эти стражи, молодые раввины, и сами никогда не видели «Корону» и надолго запомнили визит чужестранца. Один из них был тем старым, слепым на один глаз раввином, которого я почти через семьдесят лет встретил возле тель-авивской синагоги и от которого услышал его собственную версию спасения «Кодекса». «Мы его охраняли, – сказал он про Кассуто. – Что именно мы делали? Открыли “Корону”, ее матерчатый чехол. Прекрасно это помню». Он увидел, что «Корона» – совершенно особенная книга, такой ее делало несравненное мастерство писца. «“Корона” была прекрасна не тем, что это какой-то великолепный манускрипт – есть книги и побогаче на вид. Ее красота заключалась в том, что от начала до конца, от Бытия до Хроник[9], она была написана одним почерком, в одном стиле. В этом ее красота».

Профессор сидел в синагоге, делая пометки: он отмечал те слова, написание которых было предметом споров. «“Корона”, – писал он в своем дневнике, – находилась в деревянной шкатулке, обтянутой красной кожей. Швы кое-где разошлись, и книга распалась на несколько частей». На некоторых страницах, как он заметил, буквы выцвели на протяжении столетий, и безымянные писцы восстановили их новыми чернилами.

В конечном счете старейшины согласились предоставить Кассуто для работы с манускриптом не пятнадцать минут, а несколько часов. Когда время истекло, люди с ключами вернулись и возвратили «Кодекс» в железный сундук. Эта процедура повторялась несколько дней, пока ученый не вернулся в Иерусалим, успев ознакомиться лишь с малой частью текста. На него давили другие проблемы. В ноябре 1943 года, за несколько недель до его отъезда в Алеппо, СС приступило к ликвидации евреев Флоренции, где сын Кассуто Натан был раввином. Натана с женой Ханой депортировали в Польшу и заключили в Освенцим. Позже Натан там и погиб. Пока профессор изучал алеппскую «Корону», трех его маленьких внуков прятали во Флоренции: двух мальчиков приютили католические семьи, а девочку – монахини из монастыря Ла Кальза.

После алеппского погрома, когда известие о сожжении «Короны» достигло Иерусалима, именно профессор Кассуто написал и поместил в газете траурное сообщение. Его скорбь по поводу утраты книги выглядит особенно мучительной для тех, кто понимает, что Кассуто пережил огромное личное горе. «Евреи Алеппо, – писал он, – зажигали свечи перед сундуком, где хранилась “Корона”, молились за исцеление недужных и верили, что она защитит их общину от зла». Он описал все принятые ими меры предосторожности – два замка, стражей, которые не спускали с «Короны» глаз. «В покров легенды обернулась она, облако благородства и дымка непорочности окутали ее, – написано в статье Кассуто. – Но от тайной мудрости и сокрытого сокровища мало толку; излишнее усердие и рвение местной общины стали преградой для тех, кто жаждет черпать знания и наслаждаться мудростью, заключенной в этой книге». Строжайшие меры предосторожности, пишет он, и от этих слов на странице старой газеты веет досадой, «стали помехой тем, кто хотел ее изучать, осложнил их труд и в то же время, увы, оказались бессильными перед бандами погромщиков».

Когда в марте 1948 года, через два месяца после появления этой статьи в газете «Хаарец», ученые Еврейского университета встретились, чтобы обсудить известие о том, что книга уцелела, уже было ясно, что его скорбь по поводу уничтожения «Короны» была преждевременной. Бен-Цви, который в силу своего положения был поглощен ужесточающейся войной с арабами, в этом обсуждении не участвовал, хотя о нем и знал. Вторая встреча по тому же поводу состоялась через несколько дней, когда университет буквально захлестывали волны насилия. Студенты и преподаватели физического и химического факультетов изготавливали взрывчатку. За два месяца до этой встречи, в середине января, тридцать пять еврейских солдат, в большинстве своем студентов университета, попали в засаду и погибли; это произошло, когда они пытались прийти на выручку группе окруженных со всех сторон поселенцев к югу от Иерусалима. В тот же месяц погиб и сын Бен-Цви Эли, защищавший один из кибуцев на севере страны. Через пять месяцев после той встречи, тринадцатого апреля, Хана Кассуто, невестка профессора, которая выжила в Освенциме и добралась до Израиля, оказалась в колонне евреев, направлявшейся по территории, окруженной арабами, в больницу на горе Скопус неподалеку от университетского городка, и стала одной из семидесяти восьми жертв нападения.

Ученые решали, стоит ли повторять попытки перевезти «Корону» в Иерусалим. Граница между Палестиной и Сирией еще была открыта, большинство старых упрямцев, воспрепятствовавших этому в 1943 году, исчезло, и возникло предположение, что если манускрипт все еще хранится у смотрителя синагоги Ашера Багдади, то его можно убедить отдать «Корону». Однако эти сведения устарели – к тому времени смотритель уже передал «Кодекс» оставшимся руководителям общины. В любом случае профессор Кассуто был против подобного решения. «Это не должно выглядеть так, будто университет хочет поживиться на катастрофе алеппской общины и завладеть тем, что не смог получить в мирные времена, – сказал он. И добавил: – Смотритель всего лишь временный хранитель этой реликвии, у него нет полномочий передавать ее в другие руки, а у нас нет разрешения эту книгу от него принимать».

Никаких действий не воспоследовало. Два месяца спустя истек срок британского мандата в Палестине, была провозглашена независимость Государства Израиль, на страну напали пять арабских армий, граница с Сирией закрылась навсегда, и «Корона» осталась вне досягаемости, по другую сторону этой границы.

Когда-то, много столетий назад, Иерусалим уже владел этой книгой, но она попала в руки иноземных грабителей. Теперь возвращение «Короны» снова откладывалось.

3. Разоренный Иерусалим

Иерусалим, 1099 год

Христианские рыцари и пешие воины под предводительством герцога Готфрида Бульонского разбили лагерь напротив городской стены, неподалеку от Еврейского квартала. Позади, к северо-востоку от них, находилась гора Скопус, где через столетия появится Еврейский университет.

Обреченные на гибель люди, запертые в Иерусалиме, наверняка слышали, как чужеземцы перекрикиваются на незнакомых языках, как стучат молотками плотники, воздвигающие осадные сооружения. За три дня – воскресенье, понедельник и вторник – этой недели июля 1099 года, примерно через сто семьдесят лет после того, как в Тверии, что в нескольких днях ходьбы к северу, была создана «Корона», люди Готфрида привезли издалека бревна и построили осадную башню. Воины так страдали от нехватки воды, что, по словам одного из рыцарей, не назвавшегося по имени, но оставившего нам Gesta Francorum[10], подробное описание тех событий, «целого пенни не хватало, чтобы купить воды и утолить жажду». Другое войско крестоносцев под предводительством графа Раймунда Тулузского готовилось к нападению на крепость, защищавшую Иерусалим с запада. Лишения изнывающих от жажды крестоносцев в ту неделю меркли в сравнении со страданиями жителей осажденного города, но и эти мучения оказались ничтожными по сравнению с участью, которая их ожидала.

Три с половиной года прошло с тех пор, как во Франции на Клермонском соборе Папа Урбан II призвал к крестовому походу, и всего лишь пять недель с тех пор, как христианские воины, взойдя на вершину холма, к гробнице пророка Самуила, впервые увидели цель своего похода, место гробницы Иисуса, город Иерусалим, все еще подвластный приверженцам пророка Мухаммада, – город, который, по всей вероятности, показался им жалким поселением, карликом по сравнению с блистательным Константинополем и другими городами, которые они миновали или разграбили по пути. Иерусалим вмещал тысяч двадцать пять жителей. Над Храмовой горой возвышался купол мечети. Когда в среду и четверг осада города достигла апогея, свидетельствует рыцарь, имя которого осталось неизвестным, епископы и другие священники стали призывать воинов молиться, раздавать милостыню и поститься. В пятницу небеса просветлели, и окружавшие Иерусалим войска крестоносцев двинулись на приступ. Они встретили отчаянное сопротивление.

«В пятницу на рассвете мы со всех сторон атаковали город, но не добились успеха, что поразило всех и вселило в нас страх», – пишет рыцарь из армии Готфрида. Согласно другому свидетелю сражения, часть мусульманского гарнизона на самом деле состояла из евреев.

Mox gentilis adest, Judaeus, Turcus, Arabsque,

Missilibus, jaculis obsistitur, igne, veneno.

At nostri jaculis opponunt pectoral nuda.

Это слова французского монаха Жилона Парижского, написавшего свою поэму через несколько лет после этих событий:

И тут безбожники возникли, евреи, турки и арабы,

И полетели в них снаряды, и огнь и копья, даже ядом

Плескали в них. А наши люди там без укрытия стояли

Под градом копий и снарядов, и принимали муки эти

За Божью кару.

По принятым правилам жителям города полагалось защищать ту часть стены, что располагалась ближе всего к их жилищам. Войска Готфрида атаковали северо-восточный угол стены, тот, что напротив Еврейского квартала, потому евреи и оказались среди его защитников[11]. Сегодня этот квартал в стенах города – мусульманский район, а на месте, где стояли войска Готфрида, находится оживленная улица с археологическим музеем и арабской школой.

В пятницу пятнадцатого июля на рассвете после ночи, которая «принесла иудеям передышку», пишет поэт и монах Жилон, христиане наконец двинули на приступ свои осадные башни.

Булыжники в корзинах подносили

И их швыряли, все вокруг круша.

Щиты и бревна, множество людей

С осадных башен падало на землю,

Но пред лицом неотвратимой смерти

Отважен был и несгибаем враг.

Разношерстная толпа защитников города отражала удар за ударом нападающих, включая и нашего безымянного крестоносца. «Однако по наступлении часа, когда наш Господь Иисус Христос принял ради нас муки на кресте, – пишет он, – наши рыцари под предводительством герцога Готфрида и его брата графа Эсташа отважно сражались на осадной башне». Первым с башни на стену Иерусалима спрыгнул рыцарь по имени Летольд. Сломив сопротивление защитников, христиане хлынули в Еврейский квартал, а затем захватили весь город. Многие жители в поисках спасения бежали к мечети Аль-Акса, которую крестоносцы называли Храмом Соломона.

«Наши воины преследовали их, убивая, до самого Соломонова Храма, – пишет тот самый анонимный рыцарь. – Это была бойня, все было залито вражьей кровью». Надо сказать, что тут христианские летописцы состязаются между собой в описании ужасов: их тексты различаются в том, доходила ли кровь до щиколоток победителей, до верха сапог, до колен или до морды коня. На Храмовой горе крестоносцы убили несколько тысяч жителей. Несколько мужчин и женщин, сжавшись от ужаса, сидели на крыше Аль-Аксы, и двое рыцарей, проявив невиданное милосердие, дали им свои знамена, чтобы защитить от беды. Но позже Христовы воины взобрались на крышу и все-таки их прикончили, а трупы сбросили вниз. В других местах крестоносцы обезглавили защитников города и мирных жителей и заставили всех, у кого были раны от стрел, прыгать с башен. Кого-то после пыток сжигали заживо. Крестоносцы из Прованса, пропустившие грабеж на Храмовой горе, забрали тела, с которых уже было снято все ценное, включая одежду, и выпотрошили их, отыскивая во внутренностях проглоченные монеты. А потом тела сожгли и просеяли пепел в поисках золота. Христиане уводили лошадей и мулов, захватывали жилища и грабили молельни. По рассказу одного из мусульманских летописцев, многие евреи города укрылись в одной из синагог, которую потом «франки сожгли вместе с теми, кто в ней находился».

Евреи в то время переживали самый опасный в своей истории религиозный раскол – в городе действовали две секты. Первая из них, раббаниты, признавала авторитет устной традиции и постановления раввинов. Они и стали предшественниками нынешних евреев. Вторая – караимы, противники раббанитов, признавали только закон, записанный в Торе, а не постановления раввинов с их строгостями и оговорками. Караимы преуспевали в странах ислама, и Иерусалим был одним из их центров. В наши дни они почти исчезли, но в свое время их влияние соперничало с раввинистическим иудаизмом. Для караимов священны были лишь слова Писания, ничто не должно было отвлекать их от этой книги. Название этого направления иудаизма означало «читающие», поэтому им и полагалось обладать самой совершенной ее версией.

Приблизительно в XI веке созданный Бен-Ашером «Кодекс» приобрел в интересах караимов богатый филантроп, который, как думают многие современные ученые, и сам был караимом. Посвящение в «Короне» сообщает нам, что звали этого человека Израиль, сын Симхи, происходил он из Басры, города на территории нынешнего Ирака, и был он «мудр, проницателен, добродетелен, честен и щедр». Израиль подарил этот манускрипт караимской синагоге в Иерусалиме, где ему надлежало храниться у Иосии и Езекии, «великих руководителей» иерусалимских караимов. Хранители не должны были выпускать «Корону» из рук. Три раза в год, в дни великих праздников, гласит надпись в «Кодексе», хранителям надлежало выставлять это сокровище на обозрение всех «общин святого города». Как ни странно, имелись в виду и соперники-раббаниты; значение «Кодекса» было так велико, что он возвышался над раздорами еврейских сект. В эти дни люди могли «читать его, и смотреть на него, и черпать из него все, что они хотели»; если же в любое иное время года какой-то ученый желал воспользоваться «Кодексом», хранители должны были «извлечь книгу и предоставить для обозрения этому человеку, дабы тот смог ее увидеть и набраться из нее мудрости и понимания».

Даже до нашествия христианских армий с Запада в 1099 году евреи пережили многие десятилетия потрясений, сопровождавшихся насилием. Власть багдадских халифов из династии Аббасидов с их черными знаменами сменилась господством Фатимидов с центром в Каире, а затем Иерусалим захватили орды конных лучников – турок-сельджуков, которых Фатимиды изгнали уже незадолго до пришествия христиан. После разрушения римлянами Храма прошло около тысячи лет, и многие евреи Ближнего Востока и Европы, глядя в свои пророческие книги, приходили к мысли, что мрачные события последних десятилетий XI века предвещают близость конца света.

«Корень сына Иессеева, доколе будешь ты сокрыт в земле? – писал еврейский андалузский поэт Шломо Ибн Габироль. Речь идет о царе Давиде, сыне Иессея, из рода которого должен выйти Мессия. – Почему раб должен править сыном людей благородных? Вот уже тысячу лет пребываю я в рабстве». Другой текст, созданный в период, предшествовавший приходу крестоносцев, рассказывает о человеке, французе или испанце, который взбирался ночью на макушки деревьев и перелетал с одной на другую, исполняя тем самым пророчество Книги Даниила: «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий»[12]. Местные язычники казнили этого самозванца.

«Я видел полчища пришельцев с Запада, и я не знал, куда они направятся», – писал некто Менахем, сын Элиягу, которого приближение крестоносного воинства застало где-то в Византийской империи. В районе Дарданелл, по словам Менахема, объявился человек, заявлявший, что он и есть пророк Илия, предтеча Мессии, а из хазарского царства дошли вести, что семнадцать еврейских общин отправились в пустыню на встречу с десятью потерянными коленами Израилевыми. Мессия был уже на пороге. «Когда все те, что с Запада, явятся в Страну Израиля, гумна наполнятся и Господь прикажет: “Встань и молоти, дщерь Сиона”»[13], – писал он, цитируя пророка Михея.

Но пока кому-то виделись знамения, предвещавшие освобождение, другие ощущали приближение катастрофы. Когда в 1096 году набранное из крестьян крестоносное воинство на своем кровавом пути к Иерусалиму вырезало целые еврейские общины в бассейне Рейна, один из евреев написал: «Мы уповали на мир, но получили горести; мы ждали освобождения, но получили гибель». Весть об этой резне достигла Иерусалима примерно за два года до прихода крестоносцев, и можно только вообразить, какой эффект это произвело на тех, кто оказался заперт в стенах города.

Христиане, осаждавшие Иерусалим, черпали вдохновение из своей трактовки тех же самых священных книг. Согласно одному из летописцев, крестоносцы помнили, как прогневался Господь на царя Саула за то, что он пощадил вражеского царя вместо того, чтобы, следуя повелению, убивать всех, кто попадется под руку[14]. «Люди наши с обнаженными мечами быстро продвигались по городу, – пишет один из крестоносцев. – Они не щадили никого, даже если он молил о милосердии». Анонимный рыцарь видел тела, наваленные за городскими стенами грудами высотою с дома: «Никто никогда не видел и не слышал о такой расправе над язычниками, ибо они горели на погребальных кострах, подобных пирамидам, и одному Господу ведомо, сколько их там было». Французский священник Фульхерий Шартрский, приехавший в Иерусалим в декабре того же года, чтобы отпраздновать Рождество, писал, что вонь от трупов была все еще столь невыносима, что он и его товарищи вынуждены были закрывать себе рты и носы. Крестоносцы разрушили Еврейский квартал вместе с синагогами и, надо полагать, с сотнями или тысячами священных свитков и кодексов. Некоторые из уцелевших книг они забрали в качестве добычи, зная, что евреи заплатят за них хороший выкуп. Одним из уцелевших томов стал древнееврейский кодекс с тремя колонками на странице по двадцать восемь строк в колонке.

Новость о постигшей Иерусалим катастрофе быстро достигла процветающей еврейской общины в Фустате, что в дельте Нила, неподалеку от Каира. По рассказам одного из очевидцев, старейшина общины, услышав про это, совершил траурный обряд с разрыванием одежд и «плачем по убиенным и по поруганным священным свиткам». «Франки пришли и перебили всех в городе – и сынов Измаила, и сынов Израиля, а те немногие, что выжили в этой бойне, были захвачены в плен», – пишет другой еврей из Египта. Еще один описывает «великую беду», постигшую иерусалимских евреев: их синагога сожжена, а множество людей убиты или захвачены в плен вместе со свитками Торы.

Складывается впечатление, что евреев Фустата судьба книг волновала не меньше, чем судьба людей, и в переписке того времени неизменно упоминаются и те и другие. В ответ на мольбы, доносящиеся из Святой земли, эти евреи собирались в синагоге, посылали письма, собирали деньги и в течение месяца передали с посланником 123 динара и наказ «выкупить свитки Торы и [позаботиться] о выкупе Божьего народа, порабощенного Царством Зла, да истребит его Господь». Мы видим, что в этом отрывке книги стоят на первом месте. Один богач из прибрежного города Ашкелона взял заем и выкупил сто экземпляров книг Пророков, восемь свитков Торы и двести тридцать библейских кодексов. Выкупленных у франков пленников перевезли в Фустат через пустыню, так как береговую линию патрулировали военные суда крестоносцев. Многие евреи погибли в пути.

Созданный в Тверии «Кодекс» в целости и сохранности покинул разграбленный город и оказался в ссылке, в Египте. Одно из наставлений «Короны» гласит, что ее запрещено выкупать, что можно считать опережающей попыткой предотвратить похищение книги. Но это наставление не было выполнено – выкуп, разумеется, заплатили. Вместе с другими осколками иерусалимской катастрофы книга пересекла пустыню и благополучно достигла Фустата, где была передана какому-то писцу, который оставил такую запись: «Выкуплена египетской общиной и перевезена сюда из разрушенного Иерусалима, да будет восстановлен святой город».

4. Прыжок

Дочь смотрителя синагоги Бахийе повторила вопрос, как его слышала все предыдущие годы – шепотом. Хотя ей было только двенадцать лет, она знала: вокруг полно доносчиков.

– Фи тафех? А прыжок есть?

Шла осень 1948 года. Государство Израиль, независимость которого была провозглашена в мае, сражалось с объединенными силами арабских стран, включая сирийскую армию. Бахийе знала, что «прыжок» – это группа евреев, нелегально уезжающих в Израиль. Беглецы рисковали как минимум оказаться в тюрьме. Евреям не разрешалось покидать Сирию и даже переезжать из города в город; власти не желали допустить, чтобы местные евреи вливались в ряды сионистов и, судя по всему, видели в них разменную монету для переговоров, а также удобный клапан, через который выходит наружу народный гнев. Вскоре правительство стало ставить на их паспорта красный штемпель со словом мусави («мозаика») – от Моисей, то есть «еврей», – чтобы их легче было узнать. Уже распространялись сведения о том, что стало с теми, кто попытался сбежать и был схвачен, и чем дальше, тем хуже: беглецов бросали в тюрьмы, где их пытали и морили голодом. Некоторые просто не добирались до места, пропадали по дороге. И все же попытки бегства не прекращались, и для этого были причины. В августе 1948 года, за месяц или два до того, как Бахийе стала все чаще слышать про тайный «прыжок», толпа в Дамаске убила тринадцать евреев, в том числе восемь детей. В Сирии подпольно действовали израильские агенты, и находились арабы, готовые помогать им за деньги. Так что для готовых рискнуть существовали пути бегства.

Сам смотритель не стал бы покидать свой дом и разоренную синагогу. Но мать Бахийе, Грация, хотела увезти из Сирии трех подросших дочерей – Фриду, Кармелу и Рахель, боясь, что их обесчестят или похитят мусульмане. Еще недавно такое казалось невозможным, в стране существовал общественный порядок, при котором евреям была гарантирована безопасность. Но такого порядка не стало. Один из старших братьев Бахийе все организовал, и с помощью контрабандиста трех старших сестер переправили в преимущественно христианский сравнительно спокойный Ливан. Затем они пересекли пешком, через горы, северную границу с Израилем и вышли к пограничному кибуцу. В Сирии остались Бахийе и еще шесть ее братьев и сестер.

«Прыжок» Бахийе произошел в десять вечера в конце 1948 года. Прихватив лишь кошелек и свои украшения, Грация Багдади посадила детей на заднее сиденье такси. На Бахийе была только одежда. Мать подкупила какого-то солдата, чтобы он пропустил их через контрольный пункт на шоссе южнее Дамаска, а там такси высадило их у дома христианской семьи, ставшего перевалочным пунктом для тайного перехода в Израиль.

Бахийе вспоминает женщину, которая вышла из дому и приложила палец к губам. «Если вас здесь найдут, то вернут назад», – сказала она детям.

На другом такси они переправились через ливанскую границу и вышли у синагоги в Бейруте. Пол в ней был устлан матрасами, на которых сидели и лежали беженцы. Кто-то дал каждому из вновь прибывших кусочек халвы и ломоть хлеба.

«Запомните, я вас не знаю, и вы не знаете меня, – услышали они от араба, который на следующий вечер сопровождал их и несколько десятков других евреев на место сбора под Бейрутом. – Иди с детьми, будто вышла на прогулку», – сказал он матери Бахийе. Словно это обычное дело для еврейской семьи – прогуливаться ночью по ливанской земле. Он предупредил их, чтобы никто не произносил ни слова. Была зима, созревшие плоды били Бахийе по голове, пока она шла за матерью через грейпфрутовый сад. Бум, бум, бум – эти удары дочь смотрителя помнила десятилетия спустя.

Вскоре они вышли к морскому берегу. Их ждали рыбацкие лодки, и кто-то бросил девочку в одну из них как мешок с мукой. Лодка была так перегружена, что Бахийе, свесив через борт руку, могла коснуться воды. Начался дождь, и один из рыбаков сказал, что тем, кто верит, пора помолиться. Какая-то женщина плакала – не могла найти детей, которые, очевидно, оказались в другой лодке.

После нескольких часов, проведенных в море, Бахийе подняли из лодки, и она поплелась по колено в воде к берегу, точь-в-точь такому же, как недавно ими покинутый. Их встретили мужчины в синей рабочей одежде, которые раздали прибывшим беглецам одеяла и напоили их горячим чаем. А еще угостили маринованной селедкой, восточноевропейским деликатесом, решив, видимо, что проявляют таким образом особое гостеприимство. Бахийе, выросшей на сырах и пряностях, это угощение показалось отвратительным. Алеппо она больше не видела ни разу в жизни.

Двенадцатилетняя Бахийе Багдади была одной из ста тысяч беженцев из Европы, Северной Африки и Ближнего Востока, которые в тот год, в самый разгар войны с арабами, влились в Государство Израиль. В конечном счете почти всех евреев, проживавших в арабских странах – от франкоговорящих представителей среднего класса из городов на средиземноморском побережье до целых кланов из опустошенных деревень внутренних областей Марокко и Ирана, – оттуда изгнали, и две трети из них прибыли в Израиль. В большинстве своем это были бедняки; евреи побогаче предпочли Европу и Америку. Израильские иммиграционные агенты подвозили их к зафрахтованным самолетам, ожидавшим на взлетных полосах где-нибудь в пустыне, или же к судам, которые прятались в темных бухтах вдоль североафриканского побережья, а потом везли беглецов в залитый солнцем хаос выбранной ими новой страны.

У новоприбывших в Израиль было мало общего с европейскими евреями, прежде составлявшими большинство. Некоторые лидеры Израиля, стараясь обеспечить новых репатриантов жильем, одеждой и работой, тем не менее видели в них людей второго сорта, необходимых молодому государству главным образом потому, что желанные человеческие ресурсы из Европы сгинули в Катастрофе. Эти лидеры, по стандартам тех лет, были склонны к обобщениям и поверхностным суждениям о новых, включая и европейских, репатриантах. В одном из правительственных документов говорилось, что европейские иммигранты ленивы и неприспособлены к физическому труду; сирийцы, иракцы, персы и ливийцы «в основном здоровы», а иммигранты из Северной Африки – «люди в большинстве своем неимущие, вспыльчивые, неорганизованные и националистически настроенные», а также отличающиеся «низким культурным уровнем». Выходцы из Турции представляли собой «хороший человеческий материал», а йеменцы казались «сообразительными». Один из членов кнессета, израильского парламента, полагал евреев из арабских стран «людьми Средневековья». На пике иммигрантской волны непосредственно после образования Государства Израиль Министерство иностранных дел направило меморандум своим представителям, в котором указывало, что новые поселенцы прибывают главным образом из стран Ближнего Востока. «Это повлияет на все аспекты жизни в стране, – говорится в меморандуме, а затем авторы этого документа предостерегают: – Для сохранения культурного уровня страны требуется поток иммигрантов с Запада, а не только из отсталых левантийских стран». Один из ответственных чиновников Еврейского агентства, отвечающего за иммиграцию, заявил: «Возможно, это не те евреи, которых нам бы хотелось видеть в нашей стране, но мы вряд ли можем сказать им, чтобы они не приезжали». Тем не менее, несмотря на все опасения и предрассудки, сколько-нибудь заметных ограничений иммиграции не последовало; Израиль прилагал все усилия, чтобы в него как можно быстрее въехало как можно больше евреев из любой страны, и старался абсорбировать новых граждан наилучшим образом.

Примерно в то время, когда Бахийе совершила свой «прыжок», на стенде возле алеппского кафе «Шика» появилось объявление со списком юношей, подлежащих мобилизации в сирийскую армию, в том числе евреев, которые официально считались сирийскими гражданами и не освобождались от армейской службы. Одним из них был семнадцатилетний Рафи Саттон, тот самый отставной разведчик, который повстречался мне уже стариком.

К этому времени Рафи уже успел насмотреться на то, как молодые мусульмане маршируют и разъезжают в открытых грузовиках по улицам города, перед тем как, исполнившись энтузиазма, отправиться на войну в Палестину. Многие из них жили по соседству с Рафи, и он их хорошо знал. Они то и дело стреляли в воздух, носили клетчатые платки на головах и занимались строевой подготовкой на футбольном поле возле его дома. По мере того как война продолжалась и оборачивалась для Сирии не лучшим образом, в Алеппо стали появляться солдаты в бинтах и на костылях, возвращавшиеся домой в пробитых пулями джипах и грузовиках.

В мае 1949 года Рафи, как ему было назначено, явился на призывной пункт. Он слышал рассказы о том, что ждет в армии еврейских солдат, и, выйдя на улицу с новеньким военным удостоверением и обозначенной датой мобилизации (через несколько недель), поклялся себе, что найдет выход из создавшегося положения.

Семейство Рафи поселилось в Алеппо четыре с половиной столетия назад, после изгнания евреев из Испании. То, что они родом из Испании, отражено в их фамилии, в ее оригинальной, а не англизированной версии – Сетехон. Среди изгнанников из Испании, гласит семейная история, был раввин Сетон. Он добрался до одного из портов, где ему пришлось решать, куда ехать дальше. Известный в то время мир далеко на запад не простирался; сравнительно близко находился Гибралтар и то, что христианские ученые называли finis terrae, краем земли, с неизвестными морями за ним. Поэтому раввин решил двинуться на восток. Он был наслышан про город, что находился за восточным краем Средиземного моря, где евреи будто бы жили тысячи лет. Алеппо был светлым маяком для человека, который имел лишь узелок с пожитками, сверток книг, жену и кучку лишенных крова детишек. Чтобы задобрить провидение во время путешествия по грозному морю, он вставил в середину своей фамилии еврейскую букву ה (хе), обозначающую имя Бога. Как говорится в Книге Бытие, Бог проделал такое же с сыном идолопоклонника Аврамом, превратив его в Аврахама. Сетон же переделал свою фамилию в Сетехон, что, как он надеялся, должно было помочь его семье благополучно добраться до нового дома. И когда так и случилось, он наверняка гордился своей предусмотрительностью.

А теперь потомки этого раввина снова двинулись в путь. Для Рафи он начался со стоянки такси перед отелем «Барон», известной достопримечательностью, где некогда останавливался знаменитый Лоуренс Аравийский и провела какое-то время Агата Кристи, когда писала «Убийство в “Восточном экспрессе”». Евреи, как правило, таксистами не работали, но было одно исключение: человек по прозвищу Уфо, служащий компании «Аль-Карнак такси», работал на трассе Алеппо – Бейрут. Рафи отыскал его возле «Барона» в толпе таксистов и разных темных личностей.

Граница между Южной Сирией и Ливаном, откуда открывается прямой путь на Бейрут, строго охраняется, сказал таксист. Он предложил въехать в Ливан с севера, двигась по прибрежному шоссе в направлении Триполи[15], где машин меньше и охрана не столь строгая. Рафи должен был надеть белую вязаную шапочку и длинную, до пят, рубаху, чтобы не отличаться от арабов, и поклажи не брать. Они выедут в такое время, когда никто не заподозрит в нем еврея, – в субботу, поскольку в этот день евреям запрещено переезжать с места на место. Рафи никогда не нарушал святость субботы, и теперь от одной этой мысли почувствовал себя плохо.

Тем не менее в последнюю субботу мая, в пять часов утра, Уфо припарковался возле мечети, неподалеку от дома Рафи. Выключил фары и постучал к нему в дверь. Отец, благословляя, прижал руку ко лбу сына. Мать плакала, сестра послала с порога короткое прощание. В такси уже сидело два молодых еврея. Они сняли с себя европейскую одежду и надели арабскую. Первый солдат, которого они повстречали на контрольном пункте на окраине, задал несколько вопросов и помахал – проезжайте. Чтобы убить время, они остановились в каком-то поселении около шоссе – таксист хотел подъехать к границе уже в темное время. Потом они продолжили путь, двигаясь вдоль побережья. Было около полуночи, когда машина приблизилась к ливанской границе. Пограничный пост располагался в паре сотен метров на склоне холма. Огни не горели.

Таксист выключил мотор, погасил фары, и машина покатилась на холостом ходу. В полусотне метров от поста Уфо затормозил. Они прислушались – ни звука. Уфо вышел из машины и подошел к помещению поста. Там спали два солдата. Он осторожно потянул за веревку, поднимающую шлагбаум, вернулся к машине и, оставив дверь открытой, чтобы не производить шума, снял машину с тормоза. Она покатилась под уклон к шлагбауму. Рафи казалось, что его бешеное сердцебиение разбудит солдат; страх был такой, что у него онемели ноги. Но вот пост остался позади, они миновали Триполи, сады и церкви Джунии, что рядом с Бейрутом, и вот его дядья, ювелиры, те самые, что подарили семье Рафи радиоприемник «Зенит», подняв головы от прилавка своего магазина, увидели, что к ним входит сын их сестры из Алеппо.

Рафи хотел поехать в Израиль по суше, но этот план сорвался, когда поступили новости, что обычно снисходительные ливанские власти решили продемонстрировать свое участие в санкциях против еврейского государства и стали чинить препятствия беженцам, пытавшимся перейти границу. Незадолго до прибытия Рафи ливанцы ночью на границе арестовали группу сирийских евреев и заключили их в тюрьму. Не зная, что делать, Рафи слонялся возле кафе «Бахрейн» в районе порта, когда однажды у него попросил огоньку рыбак лет тридцати. Рафи не курил. Рыбак носил нательный крест, и звали его Мишель. Шла неделя за неделей, и после нескольких случайных встреч с Мишелем Рафи, у которого нервы были уже на пределе, забросил удочку: он сказал рыбаку, что знает человека, которому надо доставить какой-то ящик на Кипр. Может, Мишель хочет заработать?

Смотря сколько заплатят, был ответ. Пятьсот фунтов было бы подходящей ценой. Рафи кивнул. Через несколько дней он снова пришел к Мишелю и сказал, что знает двоих беспаспортных, которым тоже нужно попасть на Кипр. Сможет ли он их взять? Мишель согласился.

Еще через пару дней Рафи сообщил Мишелю, что те двое передумали и решили ехать в другое место.

– Это какое же другое? – спросил Мишель. – Куда отсюда поедешь кроме как в Палестину?

– Да хотя бы и в Палестину, – ответил Рафи и подумал: ну вот, я сказал что хотел.

Мишель, видимо, не так удивился, как предполагал Рафи.

– Чего ж ты мне голову морочил про Кипр да про ящик? – спросил рыбак. – Сказал бы сразу, что хочешь удрать в Израиль, я бы тебя отвез.

Для такого юнца, как Рафи, все это было слишком сложным, и вскоре организацией побега занялась еврейская община в Бейруте. Прошло немного времени, и группа беженцев выросла до нескольких десятков человек, в основном из Сирии, но были там и несколько евреев из Ирака, волею обстоятельств оказавшихся в Ливане. Вскоре их число достигло ста пятидесяти человек. Вместо одной рыбацкой лодки они наняли два больших баркаса, управляемых родственниками Мишеля. Была назначена дата, Рош а-Шана (еврейский Новый год) – по тем же соображениям, по которым они бежали из Алеппо в субботу: никто не заподозрит еврея в том, что он станет нарушать святость праздника.

В середине дня такси подвозили маленькие группы беглецов к оживленному рыбацкому порту Бейрута, и моторные лодки переправляли их на поджидавшие баркасы. Все были одеты как для морской прогулки и не имели багажа. Рафи сидел на носу, зажатый среди других беглецов, ноги в купленных накануне ботинках были по щиколотку в воде. Он напялил на себя всю одежду, какая у него была, включая пять пар носков, четыре комплекта нижнего белья и несколько рубашек и брюк.

Один из баркасов сбился с курса, потом у него вышел из строя двигатель, и пассажиры потеряли берег из вида. Второе судно взяло его на буксир. С Рафи на борту оказался человек, в котором он признал крупного алеппского адвоката; когда через несколько часов тот снял солнечные очки, Рафи с удивлением увидел, что они оставили белый след на загоревшем лице. Погода изменилась, опустилась тьма, подул холодный ветер, время от времени на их головы обрушивался ливень, а путешествие, которое по расчетам должно было закончиться через несколько часов, продлилось всю ночь и следующий день. Люди дрожали от холода и усталости, когда наконец услышали скрежет корпуса о дно.

Стараясь не наступать на острые камни у галилейского берега, Рафи прошлепал в своих развалившихся ботинках по поднявшейся от прилива воде и рухнул на песок. Вскоре он увидел зажженные фары джипа, а потом нечто нереальное: два полицейских бежали к берегу и что-то кричали на языке, который он слышал только в синагоге. Беглецы со слезами на глазах окружили полицейских, хватали их за руки. Была осень 1949 года, второй день еврейского Нового года.

5. Президент

Став президентом Государства Израиль, Ицхак Бен-Цви не забыл про «Корону Алеппо». Напротив, он использовал свое новое положение для усиления поисков книги. Давид Бартов, молодой начальник президентской канцелярии, впервые услышал о «Короне» в 1952 году, почти сразу после того, как Бен-Цви занял свое кресло, и затем сведения об этом манускрипте доходили до него неоднократно. Бартов считал, что у страны полно проблем поважней, и пересмеивался с сотрудниками насчет президентских «фантазий» – все это рассказал мне этот величественный неторопливый господин, когда я встретил его через много лет в иерусалимском доме престарелых.

В том месте, где находилась резиденция президента, Иерусалим был разделен на две части. Вдоль границы, отделяющей западный, еврейский, Иерусалим от восточного, арабского, который находился в руках Иордании, шли бесконечные перестрелки. Израиль представлял собой героический, погруженный в хаос и отчаяние лагерь беженцев, страну четырех лет от роду, которая с момента возникновения увеличила свое население более чем в два раза; его города и лагеря переполняли уцелевшие европейские евреи в долгополых пиджаках и картузах, женщины с вытатуированными номерами, пастухи с Атласских гор в бурнусах с выкрашенными хной руками, йеменские, русские, румынские, греческие евреи – эта масса растерянных обездоленных людей в одно и то же время была бездомной и обрела свой дом. «Подобный “урожай беженцев” – так называют сионисты этот невероятный приток людей – является главным предметом гордости, но и главным бременем и все растущим источником бед для Государства Израиль, – писал примерно в этот период один из корреспондентов «Нью-Йоркера». – Должно произойти чудо, чтобы переварить всех этих иммигрантов, в особенности иммигрантов с Востока, превратиться в жизнеспособное государство, – продолжал он. – Но в какой бы уголок этой страны ни заглянул ее гость, перед ним предстают предвестия этого чуда».

Вступив в должность президента, не дающую большой политической власти, но гарантирующую общественный вес и авторитет, Бен-Цви встретился с известным американским еврейским лидером и попытался его убедить выделить средства для обретения «Короны». Американец вышел из кабинета президента, встретил молодого начальника его канцелярии и покрутил пальцем у виска: мол, Бен-Цви явно не в себе. Президент попробовал подступиться к премьер-министру Давиду Бен-Гуриону, но тот был слишком занят другими делами. Через некоторое время Бен-Цви попросил начальника канцелярии пригласить к нему главу Моссада. Это новое разведывательное ведомство имело в Сирии своих агентов, которые занимались организацией нелегальной эмиграции и сбором информации, и потому его сотрудники могли помочь найти и переправить «Корону» в Израиль. Бартов на этой встрече не присутствовал, но вспомнил, как Бен-Цви с изумлением ему рассказал, что главный разведчик страны понятия не имел, что такое «Корона Алеппо». Несколько дней подряд президент спрашивал Бартова, пришел ли ответ от Моссада, и тот каждый раз был вынужден говорить шефу «нет». В конечном счете ему пришлось сообщить Бен-Цви, что израильские разведчики заняты решением других проблем и просьбу президента выполнить не смогут.

Ицхак Бен-Цви был одним из самых крупных государственных деятелей Израиля и одним из его символов. Подобно своему другу и соратнику Бен-Гуриону он относился к той узкой группе революционеров-утопистов, которые в начале двадцатого века променяли унижения и нищету еврейского гетто в черте оседлости на жизнь в турецкой Палестине с ее изнурительным трудом, приступами малярии, жестокими идеологическими спорами и погоней за несбыточной мечтой. В конце концов вопреки всем напастям, почти вопреки человеческой логике Бен-Цви и его товарищи претворили мечту о еврейском государстве в реальность: история склонилась перед их волей. «Упорство, которое романские народы вкладывают в любовь, а французы еще и в еду, они отдали идее возрождения Сиона, – писал израильский историк Амос Элон о том поколении. – Их главным развлечением стало сочинение насыщенных аргументами, вызывающих споры и полных страсти речей, в которых они доказывли превосходство той или иной концепции социализма, сионизма или их сплава над всеми прочими».

Взгляд Бен-Цви и других лидеров страны был твердо устремлен в будущее, но от большинства из них президент отличался тем, что его завораживало и прошлое. Он был страстным путешественником и знал восемь языков. Изучая разнообразие костюмов и языков евреев мира, Бен-Цви находил в них следы принадлежности к единой нации, «не занесенные ни метелями в отдаленных уголках севера, ни песчаными бурями Йемена». Он с энтузиазмом относился к археологии, считая, что поиски обломков прошлого – путь к установлению связи между народом Израиля и его землей. Пока новые первопроходцы бодрым маршем двигались к светлому социалистическому будущему и, мало заботясь о прошлом, зачастую разрушали встреченные на пути памятники материальной культуры, Бен-Цви организовывал симпозиумы, посвященные тому, как научить Нового Еврея ценить и уважать старину.

Президент отличался от многих своих соратников в израильском истеблишменте и своими взглядами на иммигрантов с Востока. Небрежно-покровительственное отношение к ним его коллег было порой не чуждо и ему, но презрения к этим людям он наверняка не испытывал. Он видел культуру, «изобилующую богатыми традициями и исполненную великой мощи», пусть и «скрытую под покровом примитивности и левантизма». Бен-Цви был восхищен этими евреями и создал научный центр по их изучению, Институт исследования еврейских общин Ближнего Востока. Новый институт занялся «самыми отсталыми еврейскими племенами, – сказал он в 1952 году, – чье культурное наследие не нашло достойного покровителя».

Бен-Цви считал, что с изгнанием евреев покончено и настало время его изучать, а память о нем увековечить в музеях. Загадка «Короны», книги, которая была создана в Земле Израилевой, а затем хранилась в одном из наиболее уязвимых центров иудаизма на Востоке и теперь оказалась мучительно недосягаема, затрагивала множество струн его души. Прежде всего, такой мощный символ иудаизма должен был находиться в Иерусалиме, столице нового государства, а не в диаспоре. Если быть конкретнее, «Короне» место в Институте Бен-Цви, где, как мечталось президенту, ее будут исследовать ученые, а не держать в тайнике раввины.

В Государственном архиве хранится письмо, написанное в 1953 году главным сефардским раввином Израиля Бенционом Узиэлем на высоком иврите, расцвеченное цитатами из Библии и адресованное главам алеппской общины в изгнании; в нем раввин умоляет их отослать «Корону» в Иерусалим. Как и президенту, Узиэлю разрешили одним глазком взглянуть на эту книгу в алеппской синагоге, и этого мгновения он забыть не смог. По его представлениям, «Корона» все еще находилась у торговца-христианина, хотя на самом деле она уже несколько лет назад была передана евреям; это лишь свидетельствует, насколько трудно было получить точную информацию о ее местонахождении. «С тех пор как я узнал, что старинная синагога в Арам-Цове разрушена, – писал раввин, – и что “Корону” выпустили из верных рук, хранивших ее в железном сундуке как бесценное сокровище, каковым она и является – ведь сказано же о ней: “Драгоценней она жемчугов, и все, чем вы обладаете, не может с нею сравниться” (и в свое время я собственными глазами это увидел), – с тех пор сердце мое преисполнено страхом за судьбу этого драгоценного манускрипта». И далее он продолжает:

Я слышал, что нынче она находится у гоя и хранится у него в тайнике. Хотелось бы думать, что гой, ею владеющий, – человек достойный доверия, но в конечном счете он не более чем постороннее лицо, которое даже в течение собственной жизни может изменить собственные воззрения, особенно если принять во внимание обстоятельства нынешнего времени. И потому я в страхе, как бы пока он жив или же после его смерти «Корона» не попала в чужие руки, из которых нам ее уже не спасти. Если эта драгоценная «Корона», которую наши отцы и раввины стремились передать сынам своей общины, чтобы она хранилась и сберегалась в руках Израиля, если она пропадет, то наше умолчание будет расценено как грех.

После такого введения раввин переходит к тому, что, по его представлению, является главным: проклятию, которое постигнет любого, кто извлечет книгу из ее хранилища.

Я слышал, – пишет он, – что сыны Арам-Цовы боятся прикасаться к этой святой книге из-за того, что написано по поводу каждого, кто ее сдвинет с места. Но сейчас, когда «Корона» уже исторгнута из своего хранилища и вырвана из оберегавших ее рук, этот страх напрасен, и мы не можем оставлять ее у чужаков. Нет сомнения, что не таковым было желание тех, кто писал эту книгу, – напротив, они желали, чтобы «Корона» пребывала в руках ревностных и заботливых хранителей в Израиле. И если мы этого не обеспечим, то все будем держать ответ перед Господом, даровавшим нам Тору, и перед теми, кто «Корону» написал, ибо мы не сделали всего возможного для ее спасения.

Письмо это не помогло, а Бенцион Узиэль вскоре умер.

Бен-Цви не оставлял своих усилий. Он встретился с Исааком Даяном, раввином, возглавлявшим маленькую общину алеппских евреев в Израиле, и безуспешно настаивал на том, чтобы тот добивался перемещения книги в Израиль. «Сложилось впечатление, что Даян и сам желает того же, но не видит никакой срочности», – писал секретарь президента после этой встречи в 1955 году. Затем президент встретился с Исааком Шаломом, богатым алеппским евреем, живущим в Нью-Йорке и владеющим израильской компанией по производству холодильников, в надежде, что бизнесмен повлияет на ход дел в Алеппо. Через несколько месяцев он направил ему и письмо. «С июля 1955 года, – писал Бен-Цви, – я не услышал от Вас ни слова о “Короне”. Не знаю, связались ли Вы уже с Алеппо по этому поводу». В президентскую канцелярию просачивалась новая информация, и Бен-Цви стало известно, что «Корона» теперь находится под контролем четырех представителей алеппской общины. «В связи с этими сведениями, – писал Бен-Цви, – я считаю, что пришло время действовать. Ответственность за “Корону” лежит на этой четверке; появился реальный шанс на них повлиять и истребовать книгу». Израиль готов взять на себя любые расходы, писал он, а израильский посол в Париже поможет в передаче «Короны» по дипломатическим каналам.

Президент был готов пойти еще дальше. Алеппская община сильно зависела от помощи американского еврейства, передаваемой через организацию под названием «Объединенный распределительный комитет», сокращенно Джойнт. Президент предполагал, что угроза прекратить эту помощь – то есть угроза выживанию самой общины – может помочь вызволить книгу. «А потому я прошу Вас использовать все свое влияние и возобновить финансовое давление на алеппскую общину, – писал президент в Нью-Йорк Исааку Шалому. – Как я сообщал Вам, правление Джойнта, оказывающее алеппской общине финансовую помощь, обратилось к общине с этой просьбой. Я прошу Вас также с ними связаться».

Он намекнул, что тайные израильские агенты в Сирии только и ждут знака. «Люди, прячущие у себя “Корону”, должны знать: как только мы получим их согласие, человек, ответственный за эту операцию, тут же с ними свяжется».

Начальник президентской канцелярии Давид Бартов вспоминает, что подумал, хотя и не осмелился высказать эту мысль в присутствии президента, будто алеппские раввины ни за что не согласятся отдать кому-то «Корону», а если и согласятся, то вывоз книги из враждебной страны будет связан со слишком серьезными трудностями и опасностями. Однако он недооценивал президента Бен-Цви.

6. Миссия торговца сырами

В этот период еврейская жизнь в Алеппо практически прекратилась: хранителей «Короны» становилось все меньше, оставшиеся евреи подвергались дискриминации со стороны властей, население их ненавидело, и их существование зависело от зарубежной благотворительности. Манускрипт тайно хранился в Старом городе у богатого торговца Ибрагима Эффенди Коэна и его взрослого племянника Эдмонда Коэна. Это было известно только кучке людей, включавшей оставшихся старейшин общины и самих хранителей.

Ибрагим Эффенди был типичным представителем алеппского еврейства. Когда-то он занимал важную должность в мэрии, и на втором этаже дома возле базара Кхан-аль-Джумрук помещалась его посредническая фирма. Титул, с которым к нему обращались – эффенди, сохранился еще с турецких времен. Он носил жилет с карманными часами на цепочке и восседал за большим письменным столом с золотым ножом для резки бумаги. В углу его кабинета стоял телефон, по которому он вел деловые переговоры с алеппскими евреями в диаспоре, зародившейся за десятки лет до известного нам погрома, когда сыны общины стали покидать экономически отсталый Ближний Восток ради лучшей жизни на Западе. Ибрагим Эффенди вел дела с родственниками и другими эмигрантами из Алеппо, торговал хлопком и текстилем на биржах в Манчестере, Нью-Йорке, Сан-Пауло, Буэнос-Айресе и Токио. Дело было поставлено так, что родственник в Милане разузнавал, что носят итальянские модницы, и посылал образцы в Алеппо, где другой родственник, все еще проживавший в родном городе (в данном случае Ибрагим Эффенди) организовывал покупку хлопка и переправку его на Восток, родственнику в Калькутте, где из него изготавливали ткани и посылали для продажи другому родственнику на Запад, в Манчестер. Ибрагим Эффенди, который сам не коснулся и лоскута ткани, получал проценты. Сейчас контора Эффенди почти всегда пустовала, так как евреям запрещалось свободно передвигаться по стране или вести дела с другими странами. Крупные бизнесмены былых времен типа Ибрагима Эффенди с его карманными часами на цепочке и старомодными османскими манерами уехали или прозябали без дела.

Евреи Алеппо исчезали один за другим, парами или маленькими группами, подкупом или обманом прокладывали себе дорогу через границу. К середине пятидесятых годов там осталось примерно две тысячи евреев, из которых треть были забитые, запуганные бедняки. Они жили в условиях отвратительной правительственной пропаганды, в страхе перед толпой, принуждаемые ко все более унизительным контактам с тайной полицией, махабаратом, штаб-квартира которой располагалась в роскошном особняке сбежавшей еврейской семьи. Евреи живут «если не в атмосфере террора, так уж точно в бесконечном страхе перед сирийской службой безопасности», – писал в 1957 году один из очевидцев. Оборачиваясь назад, мы можем сказать, что это были последние годы существования общины, но тогда не все было ясно до конца. Тот факт, что образование еврейского государства непременно означает конец еврейских общин в странах ислама, еще не казался непреложным. Понадобилось несколько лет, чтобы это стало очевидным. В ту осень 1957 года, когда евреи осознали, что конец близок, оставшиеся в Алеппо раввины совершили нечто неслыханное.

И тут рассказ во второй раз возвращается к торговцу сырами Мураду Фахаму, тому, что в утро погрома оказался на улице Старого города, а значительно позже вспоминал, что именно он спас «Корону», унеся ее из синагоги. В 1957 году Фахаму было около пятидесяти. Отца он потерял в детстве и еще подростком взял на себя ведение семейного бизнеса по продаже сыров. Как он рассказывал позже, в годы после алеппского погрома он помогал раздавать еврейским беднякам денежные пожертвования из Соединенных Штатов, а также тайно переправлять евреев в Израиль. В середине пятидесятых в наказание за деятельность в пользу еврейской общины сирийская тайная полиция бросила торговца сырами в печально известную тюрьму Аль-Мезе, где подвергала его пыткам. (Аль-Мезе еще с полвека пользовалась печальной славой, пока власти ее не закрыли в 2000 году.) «Тюремщики прижигали мне кожу горящими сигаретами и вставляли в рот зажженные спички, пока все там не начинало гореть», – говорил Фахам в устном свидетельском показании, которое было записано в 1970 году. Он говорил палачам, что недавно перенес операцию, а они, уточнив, какую именно, стали бить по этому месту. Из-за новых истязаний он почти ослеп на один глаз. Воспоминания Фахама очень драматичны; все детали тех событий проверить невозможно, но, судя по всему, в его рассказах есть доля правды, и потому их стоит здесь привести.

С течением времени кое-кому из алеппских евреев удалось обзавестись заграничными паспортами, обеспечивающими им некоторую защиту. У Фахама появился иранский паспорт, который, возможно, и спас его от еще более жестокого обращения. Тайная полиция его освободила («он был совершенно сломлен», как сказал мне его сын) и затем выслала с семьей в Турцию, разрешив взять с собой лишь матрасы и кое-какие пожитки. Фахам переехал в Иран, где выхлопотал себе разрешение вернуться домой, хотя бы для того, чтобы продать имущество и собрать деньги с должников. Осенью 1957 сирийцы разрешили ему приехать на короткое время, чтобы забрать вещи и покинуть страну навсегда.

Однажды ночью, прямо перед отъездом из Сирии Фахам отправился в синагогу, где встретился с двумя раввинами общины, Моше Тавилом, который много лет назад в синагоге Рафи Саттона осуждал сионизм, и коллегой Тавила, Салимом Заафрани. Как правило, евреям не разрешалось выезжать легально, и раввины поняли, что отъезд Фахама по решению правительства, да еще с иранским паспортом на руках, это шанс, который может не повториться.

«Тавил сказал, что ему нужно сообщить мне некую тайну, но он опасается властей, – рассказал Фахам в свидетельском показании, записанном на следущий год. – Я ему ответил, что бояться не нужно и что мы должны положиться на Бога».

– «Корону», уцелевшую в огне, надо переправить в Израиль, – сказал ему Тавил, признавая тем самым, что еврейская община Алеппо перестала существовать.

Тавил предупредил Фахама об опасности. Власти хотели оставить эту книгу для себя, но им сообщили ложную информацию, что «Корона» потеряна; если ложь будет разоблачена во время пересечения границы, то и курьер, и старейшины общины за это поплатятся. «Все должно быть сделано в полной тайне», – сказал Тавил торговцу сырами, как он сам вспоминает в своих показаниях спустя пару лет. «Мы боялись, что власти прослышат о наших планах и нас ждет большая беда», – добавил раввин.

«Он сказал, что, если я не увезу ее с собой, никто уже не сможет это сделать», – вспоминал Фахам. И он согласился. Раввины велели вынуть «Кодекс» из тайника.

Жена Фахама Сарина занималась последними приготовлениями к отъезду, когда в их доме в Старом городе появился Эдмонд Коэн, которого холостой и бездетный Ибрагим Эффенди считал своим приемным сыном; он принес с собой холщовую сумку с двумя книгами. Одной из них был «Кодекс Алеппо», второй книгой (меньшей по размеру и не столь значительной) был манускрипт Пятикнижия XIV века, так называемая «Малая Корона», которая хранилась в той же синагоге и уцелела при пожаре. Сарина в сумку не заглянула (так она рассказала спустя тридцать лет в интервью, записанном на видеокассете), а завернула ее в кусок белой ткани, как это делают с сырами, и запихнула в стиральную машину. А сверху положила мешки с семенами и луком. Когда все вещи были собраны, увязаны в большие тюки и размещены в грузовике, семейство Фахама – сам торговец сырами, его жена и четверо детей – выехало из города в направлении Турции.

Когда они доехали до таможенного поста на турецкой границе, вспоминает Фахам, один из таможенников пожелал осмотреть багаж. Фахам вытащил свой иранский паспорт и попытался его отговорить. Таможенник не поддавался ни на какие уговоры, и спор уже перешел на крик, но тут вмешался чиновник постарше, он махнул семейству – мол, езжайте. И впервые за шестьсот лет книга отправилась в путешествие.

7. Маймонид

Каир, примерно 1170 год.

Имя врача, каким оно было известно ученым, поэтам и придворным в Каире – аль-Раис Муса ибн Маймун аль-Андалуси аль-Исраили – много говорило о его жизни: он был раис, то есть предводитель своего народа, и звали его Муса, Моисей. Был он сыном Маймуна и происходил из Андалузии, мусульманской Испании. Родился он приблизительно в 1138 году на берегу Гвадалквивира в Кордове, городе ста тридцати двух башен и тринадцати ворот, где в благоухающих садах мусульманских владык придворные раввины с равным блеском сочиняли на древнееврейском юридические трактаты, а на арабском поэмы, прославляющие физическое совершенство молодых мужчин. Он бежал, спасаясь от религиозного преследования со стороны вторгшихся с Атласских гор Марокко фанатиков-альмохадов[16], и некоторое время вынужден был жить как мусульманин, читать Коран и молиться в мечети, а потом подался на Восток и нашел пристанище в Фустате, близ Каира, столицы Египта. Его родным языком был арабский, и вся его жизнь прошла под властью ислама. При этом он оставался евреем, как на то указывает последняя часть его имени. Западной цивилизации, вписавшей его в число величайших мыслителей мира, он известен под именем Маймонид. Это на его столе оказался «Кодекс» после того, как за сорок лет до рождения Маймонида манускрипт выкупили у крестоносцев и перевезли в Фустат.

Когда Маймониду было около тридцати, мусульманский мир оказался в тисках у христиан. На западе мусульман постепенно вытесняла из Испании Реконкиста[17], в то время как на востоке Святая земля оказалась под властью крестоносцев, основавших Иерусалимское королевство. Воинственный султан Саладин после многочисленных политических интриг и серии предательств стал в 1171 году властелином Египта, положив конец двухсотлетнему правлению династии Фатимидов, последний отпрыск которых, двадцатилетний юноша, правивший страной с девятилетнего возраста, умер якобы естественной смертью в тот самый день, когда власть перешла к Саладину. Ассасины, секта фанатиков, преданная старому режиму и засевшая в цитадели в горном районе Персии, неоднократно посылали группы террористов-самоубийц, чтобы те прикончили Саладина, пока тот воевал с мусульманскими соперниками и франками. Одна группа убийц даже переоделась в воинов самого Саладина. Таков был мир, в котором жил Маймонид.

Саладин, вставший у кормила власти в Египте, оставил при себе многих царедворцев, служивших прежней династии, в том числе и могущественного, известного своей хитростью и коварством управителя по имени Аль-Кади аль-Фадиль. Этот мастер интриги, имя которого буквально значит «Блестящий судья», поспешил перейти на сторону новой власти и привел с собой целую свиту талантливых людей, которым покровительствовал; одним из них был испанский еврейский врач Маймонид. Маймонид ездил в Каир из соседнего Фустата, где жил в богатом квартале, к югу от базара, раскинувшегося вокруг большой мечети. В Фустате имелись три синагоги – одна караимская, другая – для евреев, следующих учению вавилонских раввинов, и третья, известная как синагога иерусалимитов, – для евреев, высшими авторитетами которых были иерусалимские раввины. Именно в этой последней синагоге, как гласит надпись на манускрипте, «Корона» и хранилась после того, как была выкуплена и перевезена в Египет.

Маймонид принимал активное участие в жизни двора, лечил самого Саладина, членов его семьи и его окружение. Он написал трактат об афродизиаках «О совокуплении» для влюбленного племянника султана и трактат «О ядах и противоядиях» (весьма злободневная тема для политической жизни того времени), посвятив этот труд своему благодетелю, визирю, чьи обширная библиотека, читальный зал и литературные салоны были для него открыты. Другим человеком из окружения визиря был поэт Ибн Сана аль-Мульк, написавший когда-то, что если бы врач Ибн Маймун взялся лечить нынешнее время,

То исцелил бы его от хвори невежества он.

И если б луна ее подлечить попросила,

Придал бы ей совершенства, какого захочет она.

Однако мысли Маймонида были заняты не столько политикой или медициной, сколько духовным и политическим состоянием своего живущего в рассеянии народа, который повсюду открыт соблазнам и страхам, исходящим от окружающего его большинства, подвержен искушению добровольного перехода в чужую веру или угрозам (которые и сам испытал в годы соприкосновения с альмохадами в Марокко) обращения в эту веру мечом и бичом. Он переписывался с еврейскими общинами всего мира, его послания передавались через людей, отправлявшихся по Нилу с причалов Фустата, и в этих посланиях он пытался направлять их твердой и разумной рукой, удерживать от отступничества, с одной стороны, и от опасных заблуждений по поводу лжемессий – с другой. В упадке еврейской учености Маймонид усматривал угрозу для выживания народа, представители которого связаны между собой лишь общим пониманием некоторых текстов и законов; в своих посланиях он сетовал на то, что почти не осталось городов, где существуют хорошие еврейские школы. Редким исключением он считал сирийский торговый город Алеппо, где один из любимейших его учеников Йосеф, сын Иегуды, подобно своему учителю достиг звания ученого придворного врача.

Именно Йосефу из Алеппо Маймонид посвятил свой основной философский труд «Путеводитель растерянных». Эта книга – попытка открыть запрятанное в тексте Библии богопознание, сделать это в завуалированной форме, с помощью загадок и иносказаний, сбивающих с толку невежду, а умному ученику помогающих понять, что при всей важности законов истинное богопознание важней. Значительная часть первого раздела книги посвящена анализу языка Библии. Это ключевая задача, ибо лишь в точности поняв древнееврейский язык, можно проникнуть в скрытые смыслы текста. Библия – не обычная книга, это лабиринт, и, если вы не постигнете досконально его язык, вам из него не выбраться.

«Путеводитель» предназначался для интеллектуальной элиты, чьим родным языком был арабский; а вот для укрепления умов и душ простых людей Маймонид написал самый выдающийся свой труд на древнееврейском – Мишне Тору («Повторение Торы») – четырнадцать книг, ставших одним из столпов иудаизма. От евреев уже нельзя было ждать понимания того, в чем суть разногласий между раввинами или каким образом они, раввины, пришли к решению по поводу тех или иных законов; евреи нуждались в упрощенном изложении этих законов и ритуалов и книге, которая без обиняков указала бы им, как им следует жить.

Примерно в 1170 году, когда Маймонид работал над «Повторением Торы», его единственный брат собрался в деловую поездку. Давид, в то время двадцатилетний юноша, отправился на корабле в верховья Нила, проплыл 350 миль, сделав остановку в Луксоре, где находятся гробницы и храмы фараонов, затем, пренебрегая жаждой и опасностью столкнуться с разбойниками, двинулся с караваном через пустыню на восток и достиг порта на Красном море. Однако там, кроме индиго, не нашлось ничего, что стоило бы закупить, и потому он решил двинуться дальше, в Индию. Он написал домой, брату, рассказав о своем путешествии и прося подбодрить его жену, которую называл «малышкой». Затем Давид сел на корабль, направлявшийся в Аден, и больше вестей не подавал.

«Самым страшным несчастьем, на меня обрушившимся, худшим из всего, что я пережил с момента рождения и до того самого дня, была потеря этого честнейшего человека – да будет благословенна память о праведнике, – который утонул в Индийском океане», – писал Маймонид впоследствии. После получения этого известия он целый год лежал в постели с сильным жаром, в лихорадке, со спутанным сознанием. Да и потом был безутешен. Вот как описывает мудрец свою скорбь: «Брат в совершенстве знал Талмуд и превосходно владел грамматикой. Когда я вижу его почерк или одну из его книг, у меня разрывается сердце и вновь наваливается тоска».

Книги служили ему утешением, и Маймонид завершил свой труд по созданию компендиума Моисеевых законов. В «Повторении Торы» имелся раздел, посвященный правилам написания основополагающего текста, на котором поколения подобных ему ученых воздвигли здание иудаизма. И из всех многочисленных доступных для читателей кодексов Библии он выбрал один-единственный, являвшийся, по его мнению, самой непререкаемой версией того, что он назвал «книгой, которая осветила мировую тьму». Тот самый «Кодекс», который евреи Фустата за десятилетия до этого выкупили у крестоносцев. «А книга, на которую мы опирались в этих вопросах, – пишет он, –

это знаменитая в Египте книга, содержащая двадцать четыре книги, та, что некоторое время назад была в Иерусалиме; по ней выверялись книги, и все полагались на нее полностью, ибо ее выверил сам Бен-Ашер, который скрупулезно работал над ней много лет и возвращался к ней множество раз.

Маймонид умер в 1204 году, очевидно оставив «Кодекс» в своей библиотеке, в наследство потомкам. В конце XIV века раввин по имени Давид, сын Иошуа, прапраправнук Маймонида, в период политических бурь покинул Каир и перебрался в Алеппо. Он вывез и большую часть книг своего великого предка. Судя по всему, в этой библиотеке, перевезенной в сирийский город, была и «Корона».

На протяжении последующих столетий люди, побывавшие в этом городе, упоминали хранящуюся в нем великую Библию. В одном из свидетельств 1479 года, где имеется ссылка на Маймонида, говорится: «Книга, на которую опирался великий мудрец, находится сегодня в городе Цова, именуемом Алеппо, и написана она на пергаменте, на каждой странице – три колонки и в конце надпись: “Я, Аарон Бен-Ашер ее выверил”». С годами ее стали почитать скорее не как источник мудрости, а как старинную вещь огромной ценности, наподобие редкого украшения или драгоценного камня. «Корона Алеппо» оценивалась так высоко, что весьма велика была и стоимость ее отдельных листов. С течением времени это и стало причиной беды.

«Кодекс» пропутешествовал из Тверии в Иерусалим, из Иерусалима – в Каир, а оттуда – в Алеппо. Он стал свидетелем варварского разрушения, которому в 1401 году монголы подвергли этот город, а в следующем столетии – свидетелем прихода османских турок. Он пережил землетрясение 1822 года, убившее более половины жителей города.

Он находился там шесть веков, пока в странах ислама не исчезли евреи – не исчез мир Маймонида.

Через восемь столетий после смерти Маймонида мой самолет приземлился в Каире, и я оказался в облаке непреходящего тумана, который окутывает его нынешних обитателей. Путь в Алеппо был мне заказан даже до гражданской войны, превратившей этот город в поле брани, поскольку моя страна, Израиль, находилась в состоянии войны с Сирией. Но все же мне хотелось увидеть следы еврейской жизни в тех местах, где сегодня такую жизнь невозможно себе представить. В Каире, думал я, сыщется какой-то знак, который пробудит память о Маймониде, позволит представить себе этого мудреца сидящим за своим столом, где лежит «Корона», неуловимо меня с ним связывающая.

Ибн Маймун еще помнится некоторым египтянам как философ и врач, служивший при дворе Саладина, историческая фигура из тех времен, когда мусульмане относились к живущим в их среде евреям достаточно терпимо. Евреи покинули эту страну, вытесненные беспорядками сороковых годов, взрывами в старом Еврейском квартале Каира, приходом к власти панарабского национализма Гамаля Абделя Насера, преследованиями, которые поощрялись властями, откровенным грабежом. Два поколения назад еврейская община Каира насчитывала около шестидесяти пяти тысяч человек; сегодня там осталось несколько десятков, одни старики. Пройдет еще несколько лет, и не останется никого.

Главная синагога, стоящая в деловой части города, открыта и охраняется сонными солдатами в белых мундирах. Когда я посетил ее в субботу утром, надеясь увидеть хоть горстку молящихся, там не оказалось никого, кроме арабского смотрителя. Он взял меня за руку и показал на свиток, лежавший на столе посреди молитвенного зала. «Тора», – сказал араб и протянул ладонь, ожидая платы…

В Фустате, который уже поглощен Каиром и до которого на метро рукой подать от моей гостиницы, я тоже посетил синагогу, где когда-то хранилась «Корона». Теперь она открыта как туристическая достопримечательность. Наверху, за стеной галереи для женщин, имеется пустая ниша, где евреи прятали старинные рукописные документы – контракты, письма, священные книги, все материалы, которые содержат имя Бога, а следовательно, их нельзя выкидывать. Когда в XIX веке была обнаружена Каирская гениза[18], ставшая одной из наиболее значительных научных находок нашего времени, оказалось, что в ней среди множества прочих документов имеются и подлинные рукописи Маймонида.

В центре Каира расположены торговые улицы, которые и по сей день именуются Еврейским кварталом, хотя евреев там больше нет. На этих улицах толпятся покупатели, спросом пользуются ткани, игрушечные танки со стреляющими пушками, чучела птиц невероятного желтого цвета. Если углубиться в переулки, где живет беднота, толпа становится реже, дома грязнее. Где-то здесь была заброшенная синагога, в которой, если верить некоторым рассказам, Маймонид занимался с учениками и лечил пациентов. И названа она в честь него: Муса Ибн Маймун. При Хосни Мубураке, вскоре свергнутом, здание это было восстановлено, предполагалось открыть его для туристов – странная забота о еврейском наследии, проявленная именно тогда, когда Египет пытался выдвинуть одного из своих высокопоставленных чиновников на должность главы подразделения ООН по вопросам культуры. Эта попытка осложнялась тем, что в прошлом этот чиновник призывал к сожжению еврейских книг.

Никаких следов синагоги я не обнаружил, и люди в ответ на вопрос, как туда пройти, только пожимали плечами. Через несколько минут я заблудился. В одном из переулков я наткнулся на открытую дверь и увидел старика с подростком, сидевших в темной мастерской.

– Простите, как пройти к Муса Ибн Маймун? – спросил я. Они удивились.

– Хотите чаю? – предложил подросток.

Был месяц Рамадан, когда мусульмане постятся с рассвета до заката, и я старался есть и пить только в гостинице. Я поблагодарил и покачал головой. Подросток показал мне на стену, где были изображены Мария с младенцем Иисусом. Мальчик сказал, что они – копты. По словам старика, копты остались жить в Еврейском квартале, а евреи ушли, кроме одной восьмидесятилетней старухи, но подросток его поправил – она тоже ушла. И он провел рукой, как бы подводя черту. «Гамаль Абдель Насер», – сказал он. Я не понял, объяснял ли он причину исхода евреев или же просто обозначил период времени.

Подростка звали Эмад. После короткого препирательства с отцом – тот выглядел лет на шестьдесят и, похоже, помнил синагогу Муса Ибн Маймон – он заявил, что может меня к ней провести. Эмад пошел со мной и минуты через две привел меня в то самое место. Я представлял, что увижу здание, которое чем-то напомнит мне о Маймониде, но вместо этого увидел каркас без крыши – каменные стены, комнаты, заваленные мусором. Я щелкал камерой, когда возник некий человек в розовой рубахе и строгим военным тоном велел мне прекратить съемку. Я убрал фотоаппарат, а когда мужчина исчез за углом, проскользнул внутрь и оказался в помещении, которое некогда было залом синагоги. Какой-то молодой человек взгянул на меня через голубоватые солнечные очки. Он сказал, что его зовут Мухаммед и он руководит реставрацией здания. Мухаммед вызвался мне все показать. «Вот это бима, – сказал он, кивнув на низкий каменный прямоугольник, накрытый брезентом, и старательно произнеся еврейское слово, обозначающее возвышение, с которого читают свиток Торы. – А здесь вот, – Мухаммед указал на нишу в северной стене, – здесь стоял ковчег со свитками. – Он провел меня в смежную комнату, откуда ступеньки спускались в нижнее помещение, где пол был по колено залит грязной зеленоватой водой. – Это лечебница Ибн Маймуна».

Там была целая бригада рабочих подростков. Один из них, мальчишка лет четырнадцати, не старше, в резиновых сапогах и медицинских перчатках, заляпал меня краской и, обдавая брызгами, прошлепал мимо, сильно позабавив приятелей. Обнажив почерневшие зубы, он приветливо улыбнулся, положил доску, которую тащил, поклонился и с преувеличенной вежливостью потряс мне руку. «Добро пожаловать!» – сказал он по-английски, и так как его английский этим исчерпывался, указал на свою застиранную белую майку и представился.

– Муса Ибн Маймун, – сказал он, и его приятели покатились со смеху.

Книги не стало. Маймонида не стало. Его народа не стало. Не осталось ничего, кроме стены, опоясывающей пустые комнаты. Осталась пустота.

8. Александретта

Оказавшись по ту сторону границы между Сирией и Турцией, торговец сырами с семьей через полчаса добрался до Александретты, турецкого пограничного города на берегу Средиземного моря.

В центре города стояла лавка торговца одеждой, которая служила перевалочным пунктом для евреев, перебирающихся в Израиль. Заправлял ею человек, которого мы назовем Исааком Сило; он работал агентом разветвленной сети, которой управлял из Иерусалима так называемый Отдел Алии, родственный разведывательной службе Моссад. Алия дословно переводится как «восхождение» – поэтический еврейский термин для обозначения иммиграции в Израиль. Этот отдел, занимающийся в равных пропорциях разведкой и перемещением людей, отвечал за то, что государство, которому исполнилось всего девять лет, считало причиной своего создания и гарантией дальнейшего выживания – воссоединение всех евреев.

За этой высокой целью лежали «практические мелочи», связанные с переправкой из страны в страну десятков тысяч людей. Агенты фрахтовали суда и нанимали самолеты, сажали иммигрантов в автобусы и поезда, оплачивали их проезд, снимали для них номера в гостиницах, обманывали местные власти, подделывали паспорта, подкупали полицию, переводили деньги на банковские счета министров многих стран, сотрудничали с контрабандистами и уголовниками и вообще делали все необходимое, чтобы побыстрее перевезти евреев из диаспоры в их новый дом – Израиль.

В те первые годы секретные инструкции порой передавались от руководителей к иммиграционным агентам по израильскому радио в виде песен по просьбе радиослушателей. Израильтяне часто платили за евреев валютой: болгары брали за душу пятьдесят долларов, венгры – триста. «Мы открыли в Швейцарии банковские счета для марокканских министров. Йеменские султаны предпочитали доллары наличными. Румыны, те тоже больше любили наличку», – вспоминал о тех годах Шломо-Залман Шрагай, бывший главой Отдела Алии. «Это были безумные действия в безумное время», – слова другого агента. В 1957 году, когда Фахам с семьей остановился перед лавкой Сило, этим крошечным элементом системы, управляемой Отделом Алии, поток приезжающих евреев уже пошел на убыль, если сравнивать с первыми годами иммиграции, но не иссяк.

Исаак Сило был турецким подданным, евреем родом из Алеппо, торговцем, профессиональным резником и видным членом крошечной александреттской еврейской общины, состоявшей из нескольких десятков семей. Когда группы евреев, спасаясь от смерти в Европе и пробираясь в Палестину, оказывались в этом уголке Турции, он по собственной инициативе начал принимать первых беженцев. В 1950 году он уже получал распоряжения и деньги от израильских агентов в Стамбуле и его лавка была первым пунктом, где останавливались евреи, покидающие Сирию – те, что уезжали легально, с иностранными паспортами или законными разрешениями, полученными за взятку, и те, кто ехал нелегально, кого провозила через границу сеть работавших на Сило проводников. Из лавки Сило беженцев, как правило, переправляли в гостиницу, где они и дожидались, пока Сило не сумеет забронировать для них билет на «Мармару», судно, которое каждые несколько недель отправлялось в израильский порт Хайфу. Иногда он перевозил их на автобусе в Стамбул, где людей сажали на самолеты компании «Эль-Аль» и они летели до аэропорта в Лоде, что неподалеку от Тель-Авива.

Расходы Сило оплачивались правительством Израиля. Некоторым турецким соседям деятельность Сило явно мешала – в архиве Еврейского агентства сохранились два угрожающих письма в его адрес; но хотя формально действия Сило считались незаконными, турецкие власти, бывшие в добрых отношениях с Израилем, смотрели на это сквозь пальцы. Из Александретты Сило поддерживал контакты с Алеппо, снабжая своих израильских руководителей информацией об алеппских евреях. Согласно одному из отчетов, посланных им примерно в это время, из двух тысяч остававшихся в Алеппо евреев более 90 процентов желали уехать в Израиль. Израильтяне тоже хотели, чтобы это произошло как можно скорее. «Мы уверены, что вы сделаете все от вас зависящее, чтобы выполнить благое и неотложное дело – спасти наших братьев, томящихся в плену у Измаила», – писали два агента, курирующие вопросы иммиграции, обращаясь к Сило.

В посланиях, поручающих Сило вызволить евреев из Сирии, почти библейский стиль изложения сочетается с точностью указаний. В одном из писем израильтяне посылают ему список алеппских евреев, о которых нужна информация. В списке значится некий Абрахам Интаби семидесяти пяти лет, его шестидесятипятилетняя жена Мазаль и их дочь Бетти двадцати трех лет. Начальство также желало знать о Рахамиме Диши, его жене Хавиве и их детях Шауле, Исааке, Моше, Жаклин, Линде и Иветте. Израильтян подгоняли настойчивые просьбы тех евреев, которые уже сумели сбежать из Алеппо. «Алеппские евреи жестоко притесняются бессердечным врагом, – писал в Иерусалим один из раввинов Буэнос-Айреса, – и мы здесь ежедневно получаем письма с мольбой: “Помогите, помогите, пока не поздно!” Мы уверены, что вы быстро откликнетесь на наш призыв, – продолжает раввин, – и так же, как вы спасали другие общины по всему миру, вы не замедлите предпринять шаги по спасению и этих узников, и Господь вас благословит!»

В посланиях, которыми обменивались израильские агенты, звучало отчаяние. «Нет нужды убеждать самих себя, что проблема чрезвычайно остра и требует немедленных действий», – пишут из Турции в Иерусалим израильские эмиссары и просят увеличить финансирование. Они говорят о враждебном отношении сирийцев к евреям и о «диком подстрекательстве» со стороны сирийского правительства. «Мы не можем закрывать на это глаза, – читаем в этих письмах, – поскольку на карту поставлена жизнь наших братьев».

В этой ситуации осенью 1957 года Отдел Алии и его агенты обращают особое внимание на одного из иммигрантов, а именно на Мурада Фахама из Алеппо. Как ни странно, торговца сырами и его семью не поселили в гостинице, а приняли в доме у Сило. Об этом я узнал от близкого родственника Сило, когда встретился с ним в Соединенных Штатах. В то время он не понимал, чем вызвано такое отношение к Фахаму. О «Короне» он услышал много позже.

Израильским агентом, ответственным за работу Сило и ведающим иммиграционным каналом через Турцию (как, видимо, и рядом других разведывательных операций), был Ицхак Пессель, коренастый энергичный мужчина, которого отозвали из армии и с женой и детьми отправили в Стамбул. Когда приехал торговец сырами, Пессель сразу проинформировал об этом Иерусалим, причем послал сообщение не непосредственному начальству, а прямиком Шломо-Залману Шрагаю, главе Отдела Алии.

Шрагай, выходец из Польши, политик, в прошлом мэр Иерусалима, был типичным представителем израильской элиты – непреклонным и лишенным чувства юмора аскетом, то есть тем человеком, какого вы хотели бы видеть в своих рядах, если бы вопреки всем препятствиям пытались создать собственную страну. Он без устали строчил статьи в газеты и письма издателям и, что важно для этой истории, был ортодоксальным евреем, что большая редкость для лидеров Израиля. В его лице мы видим яркого представителя того израильского меньшинства, которое не пыталось заменить иудаизм сионизмом, а выступало за их сочетание. Почти забытый ныне, Шрагай был в свое время влиятельным политиком, направлявшим из своего кабинета в здании Еврейского агентства в Иерусалиме ход одного из величайших движений XX века. Этот человек принимал самое близкое участие в перекраивании еврейского мира. В то время одной из его забот были евреи индийского города Кочин, 350 представителей которых все еще оставались в Индии. Как он сообщил на встрече руководителей Еврейского агентства, отъезд в Израиль этих людей был осложнен трудностями продажи их синагоги. Осенью 1957 года, несмотря на свою великую занятость, глава Отдела Алии немедленно откликнулся на известие Ицхака Песселя о прибытии «Кодекса». Хотя обычно контакты с беженцами лежали на Сило, на сей раз Пессель лично встретил торговца сырами в Стамбуле. И эта встреча, видимо, оказалась решающей в борьбе за овладение манускриптом. По показаниям, которые дал в суде Фахам в следующем году, он провел с Песселем два или три часа. И темой их беседы была «Корона».

Через несколько недель после того, как Фахам приехал в Александретту, Пессель послал начальству отпечатанный список пассажиров, предположительно отплывающих в Израиль на «Мармаре», и среди них был Фахам с женой Сариной и четырьмя детьми.

Одиннадцатого декабря 1957 года Пессель посылает в Иерусалим телеграмму: «30 ISH MAFLIGIM HAYOM BEMARMARA NEKUDA BEYN HANOSIM MAR FACHAM». Написанные латиницей ивритские слова означали: «Тридцать человек отплывают сегодня на Мармаре. Среди пассажиров господин Фахам».

9. Коричневый чемодан

Три недели спустя в подъезд многоквартирного дома номер восемь по улице Еврейского национального фонда, прямо напротив Еврейского агентства, вошли два курьера. Один из них нес в руках коричневый чемодан.

Курьеры постучались в дверь и были приглашены в забитую книгами квартиру. Проживал в этой квартире Шломо-Залман Шрагай, глава Отдела Алии. В ту ночь, 6 января 1958 года, сын Шрагая Элиягу был дома, и, когда много лет спустя я с ним встретился, он рассказал, что все хорошо помнит. Ему и раньше приходилось видеть странных визитеров в неурочные часы: членов кнессета, руководителя Моссада, каких-то незнакомцев, которые вдруг возникали, что-то шептали отцу и быстро исчезали. Родители приучили его не задавать вопросов. Элиягу услышал стук в дверь и, открыв ее, увидел двоих мужчин, запомнившихся лишь тем, что у них был коричневый чемодан. Отец вроде бы их ожидал. Они прошли через гостиную в кабинет, и дверь за ними закрылась. Через пару минут посетители вышли и исчезли, уже без чемодана. Но необычным было не это, а то, что случилось дальше.

Отец поманил Элиягу в кабинет, и, войдя, тот увидел раскрытый чемодан. Внутри лежал пакет, завернутый в грубую ткань – в какую, как ему помнится, заворачивают сыры. Отец развернул эту тряпицу, открыв пачку пожелтевших листков пергамента.

– Смотри, – взволнованно сказал сыну Шрагай, – это «Корона Алеппо». – Он быстро вернул тряпицу на место и закрыл чемодан.

Когда Фахам со своим сокровищем прибыл в Хайфу, Шрагая немедленно об этом уведомили. Как только багаж Фахама прошел таможню – процедура, занявшая несколько недель, – глава Отдела Алии приказал своим подчиненным из Еврейского агентства, занимавшимся вновь прибывшими в порту, приехать в Иерусалим и доставить «Корону» прямо ему. Восьмого января, получив книгу, он послал короткую записку Фахаму, который остановился у одного из сыновей в Кфар-Сабе, городе, стоящем на приморской равнине среди цитрусовых рощ. «Два дня назад господин Цви Гросбах передал мне чемодан с “Короной Торы”», – написал он. Шрагай попросил Фахама приехать к нему и рассказать о «Короне» поподробнее.

Фахам ответил ему через несколько дней письмом, которое вскоре будет использовано как свидетельство против него в суде.

«Я иммигрант Мордехай, сын Эзры Фахама Ха-Коэна, – писал торговец сырами, представляясь своим ивритским именем, – был изгнан из сирийского города Алеппо и 16 декабря 1957 года приехал с семьей в Израиль. Мы привезли с собой Библию Бен-Ашера, что жил в Тверии в начале X века, был одним из последних мастеров Масоры и явил собой начало эпохи грамматиков.

Эта Библия – руководство для писцов и копиистов, и именно на нее Маймонид опирался, когда писал свою книгу; он использовал ее, чтобы выяснить, заполнять ли строки или оставлять их пустыми, как это описано в Законах о написании свитков Торы, часть восьмая, глава четвертая.

Согласно преданию, которому верили жители Арам-Цовы (Алеппо), эта Библия, называемая «Короной Торы», создана еще во времена Второго Храма, грабители увезли ее из Иерусалима, а Бен-Ашер всего лишь отредактировал ее, благодаря чему она названа его именем – Короной Бен-Ашера.

В те дни, когда я уехал из Сирии, раввины и главы раввинского суда в нашем городе, рабби Моше Тавил, потомок пророка Илии, да пошлет ему Господь долгую и счастливую жизнь, и рабби Шломо Заафрани, да защитит его Господь, вручили мне эту Библию, чтобы я отвез ее в Землю Израиля и отдал человеку, который покажется мне честным в своем служении Богу и в своем страхе перед грехом. Вот почему я решил отдать ее Вам, Ваша честь, господин Шрагай, да защитит Вас Господь.

Общеизвестный рассказ про «Корону», на который я опирался в своей первой статье о манускрипте, говорит о том, что эту книгу привез в Израиль курьер из Алеппо и он же передал ее президенту страны. И тут я увидел первое расхождение с официальной версией. При всей кажущейся незначительности оно меня насторожило – что-то в этой истории было не так. Вручение столь ценной книги главе государства – это логично; а вот в передаче «Короны» чиновнику более низкого ранга была какая-то странность, как и в том, что глава Отдела Алии не упоминался ни в одном из знакомых мне источников. Кроме того, судя по письму Фахама, в инструкциях, полученных им от двух раввинов, президент не упоминается вообще: Фахаму лишь поручалось тайно вывезти книгу в Израиль и доверить человеку, которого он выберет сам, с тем лишь условием, что это человек религиозный. Он выбрал Шрагая, редкого представителя ортодоксального еврейства во власти, и на этом завершил свою миссию.

Как вспоминает Элиягу Шрагай, его отец, испытывающий благоговение перед древностью «Короны» и ее уникальностью, сказал ему, что книга эта – святыня, ей не должно оставаться в его руках и ее следует немедленно передать президенту Бен-Цви. На следующее же утро отец отправился в резиденцию президента, что в пяти минутах ходьбы от их дома, и передал ему «Корону». Когда манускрипт оказался на столе президента, вспоминает директор его канцелярии Давид Бартов, «он выглядел таким счастливым, каким я его в жизни не видывал».

Тем временем мелкие, но любопытные расхождения между официальной версией и результатами моих собственных расследований, а также отмалчивания, на которые я натыкался при расспросах, убедили меня в том, что есть в этой истории много такого, чего на первый взгляд и не уловишь. Я удвоил усилия проникнуть в тайны «Кодекса Алеппо», настойчивее названивал ученым, некоторые из которых стали моими союзниками, и старательно расширял круг своих контактов в замкнутой общине алеппских евреев – задача, почти невыполнимая для человека со стороны, которая поддалась решению лишь тогда, когда Эзра Кассин, детектив-любитель, занимающийся разгадкой тайны «Короны», вызвался ввести меня в этот круг и стать моим проводником. Копаясь в Государственном архиве Израиля в Иерусалиме, я отыскал старую, распухшую от бумаг папку, снабженную наклейкой «Корона Алеппо», и просмотрел все материалы в Институте Бен-Цви, где после долгих отговорок и отсрочек нынешние директор и ученый секретарь (при поступлении «Короны» ни одного из них там не было) наконец решились допустить меня до архивных материалов.

Копнув поглубже, я нашел загадочные ссылки на некий судебный процесс, который состоялся в Израиле после прибытия манускрипта. В официальном отчете о «Короне», опубликованном Институтом Бен-Цви в 1987 году, этот судебный процесс упоминается лишь вскользь, создается ощущение, что это лишь внутренняя размолвка, не имеющая важных последствий. Когда я встретил автора этого отчета, он сказал мне, что «судебные дрязги по поводу права владения» его не интересовали и он не вникал в существо вопроса. Но чем больше я вглядывался в историю «Короны», тем менее прозрачной она становилась, и я уцепился за этот судебный процесс как за возможный ключ к пониманию недомолвок и противоречий в существующей интерпретации. Я не встретил никого, кто видел протоколы этого судебного процесса, но мне неоднократно говорили, что такие протоколы существуют, однако они засекречены и недоступны для ознакомления. Это делало их еще более заманчивыми. Я потратил месяцы на попытки их разыскать.

Судебный процесс, как я выяснил, проходил не в светском суде, а в раввинском, который является частью параллельной религиозной юридической системы, учрежденной правительством Израиля после создания государства. Раввинские суды занимаются в основном такими делами, как брак и развод, однако спорящие стороны могут выбрать такой суд и для того, чтобы их дело рассматривали не судьи, а раввины. Когда я обратился в раввинский суд Иерусалима, который разместился в суматошном, кипящем лихорадочной деятельностью здании, где главной особенностью интерьера были штабеля пожелтевших папок и снующие взад-вперед служащие в черных ермолках, мне сказали, что дело это очень старое и папку уже не разыскать. Бесконечные электронные послания пресс-секретарю суда ничего не дали. «Древнее дело, никто здесь его уже и не помнит», – написала она.

Примерно тогда я и отправился к Эзре Кассину в его дом, расположенный в рабочем предместье Тель-Авива. К этому времени мы уже не раз с ним встречались. Некоторые из самых познавательных для меня бесед происходили прямо на его мотороллере, пока он лавировал по забитым машинами улицам Тель-Авива. И каждый раз я чувствовал, что он меня испытывает. Он как бы подбрасывал мне крохи информации, намекая на то, что там, откуда она поступила, есть еще много всякого, а потом ухмылялся и предлагал мне еще немного подождать или доискиваться самому. Материал о «Короне» он накапливал годами и не собирался так вот запросто его выложить только потому, что какому-то писаке вдруг это понадобилось.

Как-то раз мы пошли перекусить в фалафельную возле дома Эзры, прихватив с собой его двухлетнего малыша. Прежде я не раз спрашивал Эзру про тот судебный процесс и всегда получал одни и те же туманные ответы. Но на этот раз, пока мы ели, он сказал: «Я тебе покажу кое-что из того, о чем ты раньше спрашивал».

Вернувшись в квартиру, он вытащил зеленый скоросшиватель и протянул его мне. Я открыл его и увидел фотокопию страницы, напечатанной на старой пишущей машинке.

Государство Израиль

Министерство религии

Районный раввинский суд

Иерусалим

Стр. 1

Дело № 906/5718

Это был протокол первого заседания суда от 18 марта 1958 года.

Этот документ и другие найденные мной материалы суда привели к тому прорыву тайны, которого я так долго добивался. Они удалили гладенькую оболочку, в которую была заключена история о перевозке этого манускрипта в середине двадцатого века, и обнажили тщательно спрятанные пружины.

Материалы, полученные у Эзры, являлись копиями протоколов, сделанными когда-то и кем-то, и, поскольку у меня не было уверенности в совершенной их точности, мне требовались оригиналы. Я сделал еще одну попытку связаться с иерусалимским раввинским судом. На сей раз мне удалось дозвониться до важного чиновника, который был занят другими делами, но я держал его у телефона, с энтузиазмом объясняя, почему «Корона» и ее история стоят того, чтобы он потратил на них время. Он пообещал поискать эту папку в архиве, но недели шли, а от него – ни звука. Когда я в конце концов сам ему позвонил, он сказал, что папку отыскал.

– Когда я могу прийти? – спросил я.

Он извинился: папку-то он нашел, но не получил разрешения мне ее показать. Этот ответ он давал мне множество раз в течение последующих недель, пока я сам не возник в здании суда и не постучался без предварительной договоренности в его дверь. Он рассеянно указал мне на шкаф с папками, будто меня ожидал. Наверху лежала стопка бумаг в разорванной коричневой папке.

– Можно взять? – спросил я.

– Пожалуйста, – ответил он. Я пристроился в уголке шумной комнаты ожидания и за час переснял все содержимое папки, где были письма, повестки в суд и прочие связанные с делом бумаги, а также протокол пятидесятипятилетней давности, написанный от руки. За малым исключением все совпадало с отпечатанными копиями, которые мне показал Эзра.

Судебный процесс длился с перерывами четыре года. Он был напряженным и подчас принимал уродливые формы. Суд допросил большинство главных действующих лиц этой истории. Не все говорили правду. Материалы суда содержали имена, даты и описание того, как «Корона» из Сирии переправлялась в Израиль. А они, в свою очередь, привели меня к другим документам и людям, пролившим дополнительный свет на эту историю, которая теперь изменилась до неузнаваемости.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1. Суд

Новость о том, что 16 декабря 1957 года Фахам приехал в Израиль, быстро разнеслась среди евреев маленькой алеппской общины, которые уже жили в Израиле. Через несколько дней после приезда Фахама его пришел навестить молодой учитель по имени Ицхак Заафрани. Учитель был сыном одного из тех двух раввинов, что отправили «Корону» из Алеппо. Но так как между Сирией и Израилем прямой связи не было, ни он, ни кто-либо другой не имели представления о том, что книгу, которую запрещено перемещать, все же перевезли.

По свидетельству Заафрани, данному им в суде несколько месяцев спустя, явившись к Фахаму, он увидел, что тот был окружен гостями, приехавшими поздравить его с приездом; это же самое он с поразительной точностью повторил и мне пятьдесят с лишним лет спустя. О том, что «Корона» покинула Сирию и перевезена в Израиль, ему сообщил сын Фахама. Заафрани поверить не мог, что книгу вынесли из синагоги. Во время его визита «Кодекс» вместе с прочим багажом Фахама еще находился в таможне порта Хайфы и его только собирались переправить в Иерусалим, главе Отдела Алии.

Сын Фахама сказал, что отец просит о встрече с Исааком Даяном, главным раввином алеппских евреев в Израиле. Заафрани понял из этого, что «Корону» передадут Даяну, и так как Даян – глава местной алеппской общины и коллега тех двух раввинов, еще проживавших в Сирии, он как бы и является самым подходящим ее хранителем. В любом случае, сказал сын Фахама, все это следует держать в тайне.

Более чем через месяц, 22 января, встретив раввина Даяна на праздновании чьей-то бар-мицвы, Заафрани спросил его о «Короне», так как был уверен, что раввин давным-давно ее получил. Но Даян выразил полнейшее удивление: он не знал даже о том, что ее привезли. И тогда Заафрани заподозрил неладное.

На следующий день они отправились к Фахаму, и равввин велел молодому учителю взять с собой какую-нибудь простыню, чтобы завернуть в нее великую книгу. К тому времени прошло уже более двух недель с той ночи, когда два курьера с коричневым чемоданом явились в дом Шрагая, главы Отдела Алии; у Фахама «Короны» не было. Но алеппские евреи про это еще не знали. Заафрани постучался в дверь Фахама, а раввин остался ждать внизу.

Дверь открыла невестка Фахама. Свекра нет дома, сказала она.

«Я сказал ей, что со мной раввин общины и что он хочет поговорить с Фахамом об одном важном деле, – сообщил в суде учитель. – Я сказал, что она должна спуститься и с ним поговорить. Я объяснил, что раввин ждет неподалеку и что ей лучше снять с себя фартук». Женщина так и поступила. Раввин спросил ее про «Корону».

Ее свекр «ничего старинного из Алеппо не привозил», сказала она. И визитеры ушли, прихватив свою простыню.

Вскоре после этого Фахам встретился с Заафрани и заявил, что возмущен тем, как тот поступил с его невесткой. «Почему вы пришли вынюхивать, будто я совершил какое-то преступление?» – спросил Фахам. Но в конечном счете он рассказал, что передал «Корону» Шломо-Залману Шрагаю, главе Отдела Алии, то есть израильскому правительству. «Корона Алеппо», эта святыня общины и ее талисман, не только была увезена из синагоги и из города, но еще и вырвана из рук ее хранителей и передана чужакам.

Алеппские евреи к любому правительству относились недоверчиво, а уж светских европеизированных социалистов, составлявших большинство в правящей верхушке Израиля, и вовсе не воспринимали в качестве представителей всего еврейства, хотя те претендовали именно на это. На самом деле для большей части алеппских евреев Израиль был лишь перевалочным пунктом по дороге на Запад, а то они и вовсе объезжали его стороной. Социализм нового государства с его аскетизмом и бедностью затруднял занятие бизнесом, которое им удавалось лучше всего, а доминирование выходцев из Восточной Европы с их пренебрежительным отношением к евреям из арабских стран, казалось унизительным. Большинство из них продолжило путь на Запад, в Панаму или Сан-Пауло, а то и в Бруклин, где спустя несколько десятилетий ряды шикарных машин, припаркованных вдоль Оушен-Паркуэй, указывали на удачный союз между талантами народа и потенциалом страны. Для этих людей сама мысль о том, что израильское руководство смеет претендовать на эту книгу, казалась абсурдной.

Раввин Даян, видимо, все же надеялся, что Фахам еще изменит свое решение и вернет «Корону». Он привел Фахама в новую синагогу, построенную алеппской общиной на морском берегу в Тель-Авиве, и показал ему ящик, в котором предполагал хранить «Корону». «Слишком уж хрупкий», – как ему припоминается, ответил Фахам. «Тогда можно построить помещение с каменными стенами – как грот в алеппской синагоге», – предложил рабби, но Фахам ответил, что ему это место вообще не нравится. Два алеппских раввина велели ему поставить Даяна в известность, а вовсе не отдавать ему «Корону» или подчиняться его приказам, сказал Фахам раввину. Конечно, те раввины остались в Сирии и связаться с ними, чтобы прояснить ситуацию, невозможно.

Пока алеппские евреи пытались как-то переварить случившееся, государство быстренько оформило документ, по которому «Корона» переходила под его контроль на вечные времена. Попечителями объявлялись президент Бен-Цви, глава Отдела Алии Шрагай и сам Фахам; стало ясно, что Фахам действует уже не в интересах алеппских евреев, что он перекинулся на сторону властей Израиля. Алеппские евреи осознали, что теряют «Корону», хотя все еще не понимали, как такое могло случиться.

Израиль в те годы был централизованным государством с одной главенствующей политической партией Мапай, относящейся к рабочему сионистскому движению, во главе которой стояли Бен-Цви и Бен-Гурион. Эта партия контролировала различные союзы, ведала государственным жилым фондом и почти всем прочим, и подпись партийного аппаратчика решала, получишь ли ты ту или иную работу или жилье. И тем не менее алеппские евреи не уступили и не удовольствовались только письмами и жалобами. В феврале 1958 года, через два месяца после того, как «Кодекс» прибыл в Хайфу, они наняли адвоката, обратились в суд и возбудили дело против государства.

А через месяц в раввинском суде Иерусалима начался процесс, отраженный в столь упорно разыскиваемых мною протоколах. Заседания велись не судьями, а тремя раввинами, но все прочее проходило по обычным правилам. Одним из первых шагов правительственного адвоката было требование о неразглашении в прессе подробностей этого процесса. Он мотивировал это тревогой за безопасность евреев, все еще находившихся в Сирии, тем, что они могут пострадать, если сирийские власти узнают о тайном вывозе «Короны» в Израиль. Это было правдой, но правдой было и то, что у государства, как это ясно видно из протоколов, имелись и другие причины не разглашать детали этого процесса. Информация о нем тщательно скрывалась, и так продолжалось в течение пятидесяти лет.

На первый взгляд серьезнейшая драма, которая разыгралась в суде, начавшемся 18 марта 1958 года, заключалась в юридическом споре сторон о том, кому принадлежит право на владение предметом огромной ценности. Однако на самом деле все было гораздо сложнее. Спор в иерусалимском суде был о том, кому принадлежит наследие диаспоры, то есть речь шла о природе иудаизма, изгнания и Государства Израиль.

На одной чаше весов были алеппские евреи, на другой – государство: президент Бен-Цви, чей институт отныне владел этой книгой; глава Отдела Алии Шрагай и торговец сырами Фахам, в котором алеппские евреи видели предателя и на которого затаили великую злобу. Для Бен-Цви и для израильтян еврейское государство было полноправным наследником всех общин диаспоры, тех, что угасли, и тех, что к этому шли, а потому оно было и естественным наследником величайшей книги иудаизма. Конечно, алеппские евреи, находившиеся в изгнании, годами сохраняли эту книгу, и это чрезвычайно похвально. Но отныне, когда с изгнанием покончено, манускрипт вернулся домой. «Кодекс» будет храниться по всем правилам и принадлежать не горстке раввинов или маленькой общине, а всему еврейскому народу, как то порешили лидеры и ученые мужи нового государства.

Алеппские евреи, со своей стороны, не видели себя частью сионистского проекта и сионистской версии истории. Они принадлежали к одной из старейших еврейских общин, пусть ныне и униженной, и в «Короне» видели символ того места, которое ни один из них никогда не воспринимал как изгнание или ссылку. Они не для того хранили ее столетиями, чтобы потом отдать чужакам. «Корона», написали алеппские раввины в своем гневном письме в суд, это не «какая-то бесхозная вещь, которую может присвоить любой, кому вздумается». Она принадлежит им, и они требуют ее вернуть.

Спор сосредоточился на том, что известно по поводу разговора Фахама с двумя главными раввинами в Алеппо в ту ночь, шесть месяцев назад, когда они передали ему «Корону». Аргументы государства основывались на показаниях Фахама о полученных им инструкциях: ему было сказано вывезти манускрипт в Израиль и передать его религиозному человеку. Что он в точности и выполнил, остановив свой выбор на Шрагае, главе Отдела Алии, а тот, в свою очередь, передал его президенту страны. И значит, государство приобрело его законным путем и имеет право на его хранение.

Со своей стороны, алеппские евреи были уверены, что раввины никогда бы добровольно не выпустили эту книгу из рук. Они утверждали, что Фахама проинструктировали передать ее в Израиле алеппской общине, а именно раввину Даяну. Бен-Цви был слишком уважаемой личностью, чтобы напрямую его атаковать, а потому основные нападки во все время процесса были направлены на Фахама и Шрагая.

Адвокат алеппских евреев Шломо Мизрахи взял слово первым, начав свое выступление с описания главной синагоги; он сказал, что любое изложение этой истории должно начинаться именно с этого, со спрятанной книги и с погрома.

– Во время Войны за независимость в Алеппо разразился погром. Погромщики взломали сундук и, не найдя в нем денег, вырвали несколько листов из великой «Короны» и бросили их на землю, – сказал он в суде. – Через десять лет, – продолжал адвокат, – главные раввины решили, что обязаны переслать «Корону» алеппской общине в Израиле. Курьер, которому они доверили это дело, их предал. Фахам всего лишь курьер, и факт, что ему было дано поручение, не превратил «Корону» в его собственность, – заявил он.

– Такие книги никогда и не являлись частной собственностью, – ответил ему правительственный адвокат Шломо Туссия-Коэн, – Торговцу сырами, – продолжал он, – алеппские раввины выдали полномочия доверенного лица, обязанного передать «Корону» религиозному человеку, которого он сам выберет. В связи с крайней опасностью ситуации, – добавил он, опережая ожидаемый вопрос своего оппонента, – эти полномочия были выданы устно. Ценность «корон» огромна[19], – добавил правительственный адвокат.

Адвокат алеппских евреев объявил, что он просил вызвать для показаний и Фахама, и главу Отдела Алии. Правительственный адвокат не возражал, и заседание было перенесено на полдень того же дня на следующей неделе – на 25 марта.

Когда Фахам явился в суд, каждый из адвокатов потребовал, чтобы слово предоставили ему первому.

– За мной право задавать вопросы свидетелю, так как он вызван по моей просьбе, – заявил судьям алеппский адвокат.

Правительственный адвокат на это возразил:

– Я желаю задавать вопросы первым, потому что я его представляю. Я хочу, чтобы он пересказал события в том порядке, в каком они происходили.

Алеппский адвокат не отступился. Он вытащил протокол первого заседания и сослался на текст на второй странице: «Именно я попросил его вызвать и выслушать». В конце концов адвокаты сошлись на том, что сначала Фахам сам изложит свою историю, и ее выслушают, не задавая вопросов. Торговец сырами начал с мольбы о сочувствии.

– Я гражданин Сирии, – сказал он. – Я заботился о членах нашей общины, уезжавших в Израиль, и о том, что важно для этой общины. [Сирийское] правительство узнало про меня через свою службу безопасности и побоями пыталось вытянуть из меня признания о моей работе и о деньгах из Америки. Я все отрицал.

Далее Фахам сообщил, что он был изгнан из Сирии, но затем получил разрешение вернуться, чтобы перед окончательным отъездом уладить свои дела. Когда отведенный ему срок пребывания в Сирии подходил к концу, он встретился с двумя главными раввинами Тавилом и Заафрани.

– Рабби Тавил сказал, – продолжал Фахам, – что он должен сообщить мне нечто секретное, но боится властей. «Не бойтесь, – сказал я ему. – Будем уповать на Господа». Далее он сказал: «“Корону”, которая выжила в огне, надо увезти в Израиль, но это опасно». И добавил, что, если я ее не возьму, никто другой не сможет этого сделать. Разговор у нас шел в синагоге, и я ему пообещал, что спасу «Корону».

По поводу данных ему инструкций Фахам сказал: «Они велели мне отдать ее религиозному и богобоязненному человеку», – повторив главный пункт правительственной защиты. Да, они упомянули раввина Даяна, но сказали только, что с ним следует посоветоваться, и ничего более. Кроме того, приехав в Турцию с «Короной», он получил письменные указания от двух состоятельных лидеров общины, уже проживающих за границей. Они повторили данное раввинами распоряжение передать «Корону» какому-нибудь «религиозному человеку». Письма этого Фахам не показал, хотя и упомянул, что, возможно, оно еще сохранилось; позже в суде в ответ на вопрос алеппского адвоката он заявил, что не может его найти.

– В Израиле, – продолжал он, – алеппские евреи услышали о прибытии «Короны» в страну. Они были удивлены и заявили, что я собирался продать «короны». Я жизнью рисковал, чтобы ее спасти, а вовсе не продать, и я сделал то, что мне было сказано, – отдал ее религиозному человеку. Я посоветовался с раввином Даяном, рассказал ему, что «короны» в Израиле. Он привел меня в синагогу, где хотел их хранить. Мне это место не понравилась, и я ему сказал, что мне было велено с ним посоветоваться, а не отдавать ему книги. И сказал, что уже отдал их господину Шрагаю.

В глазах алеппской общины действия Фахама были предательством. Один из старейшин общины, Меир Ланиадо, писал, что «этот бесчестный курьер господин Фахам», которому было велено отдать книгу Даяну, «предал тех, кто ему это поручил, и отдал ее в другие руки». Двадцать лет спустя Фахам записал эти устные воспоминания на пленку, и, хотя по сравнению с прежними показаниями, данными непосредственно после приезда в Израиль, они выглядят утрированными и недостоверными, в них сквозит искреннее переживание. Как он вспоминает, алеппские евреи «приводили на каждое заседание раввинского суда шесть или семь головорезов, чтобы меня запугать». А однажды, продолжал он, «в зал суда набилась куча отморозков, человек тридцать. Алеппский адвокат попросил меня повторить мои показания с начала до конца. Я ответил, что после всех избиений плохо себя чувствую, что у меня слабое зрение, никудышное здоровье, а меня вновь и вновь просят повторить то, что я уже много раз говорил. Чего вы от меня еще хотите?».

2. Религиозный человек

Когда Фахам закончил давать показания, в бой вступил адвокат алеппской общины. Первая серия вопросов была связана с желанием узнать, почемуответчик остановил свой выбор для передачи сокровища именно на Шрагае, главе Отдела Алии.

– Где вы впервые услышали о Шрагае? – допытывался адвокат.

– Я услышал о нем в Турции, в Стамбуле, в консульстве Израиля от человека по имени Пессель, – ответил Фахам. Пессель был израильским иммиграционным агентом, который встретил Фахама и уведомил свое начальство об отправке этого курьера в Израиль. Фахам рассказал, что провел в доме Песселя в Стамбуле два-три часа, и там они беседовали о «Короне».

– Сказали ли вам раввины, что вы можете делать с книгой все, что пожелаете?

– Они велели передать ее какому-нибудь религиозному человеку, а не делать с ней все, что мне заблагорассудится. Сказали только, что я должен посоветоваться с рабби Даяном и поступить так, как посчитаю правильным, – сказал Фахам.

Согласно этим показаниям, он действительно спросил у Даяна, что тот думает про главу Отдела Алии, и раввин подтвердил, что Шрагай человек религиозный.

– А если бы Даян высказал другое мнение?

– Если бы он не согласился с кандидатурой Шрагая, я все равно сделал бы то, что считал правильным. Я посоветовался с ним из уважения, – ответил Фахам.

– Сколько времени прошло между встречей с раввином и передачей манускрипта Шрагаю?

– Прошло два дня, – ответил Фахам, – между отправкой книг Шрагаю и моей встречей с рабби Даяном.

Иными словами, торговцу сырами было велено проконсультироваться с рабби, но он сделал это лишь через два дня после того, как передал «Корону» правительству. При дальнейших расспросах он также признает, что не ходил на встречу с Даяном, а, наоборот, Даян пришел к нему. Адвокат истцов явно делал успехи. В течение всех последующих недель он донимал Фахама вопросами.

Когда он отказался передать «Корону» Даяну, сказал торговец на следующем заседании суда, алеппская община стала утверждать, что он на этом деле нагрел руки. Фахам это отрицал.

– Я не устроился в Израиле ни с жильем, ни с работой, ни с чем-то другим, – заявил он. – Я занимаю у людей деньги, чтобы прокормиться. – Фахам сказал, что мог бы получить какую-то компенсацию от правительства, но намеренно этого не сделал. – Я не прошу ни о каких льготах, чтобы никто не говорил, будто я нажился на «Короне».

Фахам охотно поделился интересными сведениями.

– Я не только не нажился на этих книгах, – сообщил он суду, – но из-за них потерял более пяти тысяч фунтов, поскольку мой багаж подвергли тщательному досмотру. – Он имел в виду счет от таможенной службы, полученный им после прибытия в Хайфу.

Этот эпизод вызвал нескрываемый интерес алеппского адвоката, и он многократно возвращался к этому счету из таможни, который, как выяснилось, был аннулирован после вмешательства одного влиятельного друга.

– От господина Фахама потребовали уплаты пошлины за книги, но благодаря господину Шрагаю он от этой пошлины был освобожден, – сказал адвокат суду. Затем он намекнул на то, что Фахаму отплатили услугой за услугу: – Господин Фахам отдал книги господину Шрагаю на хранение. – В точку он не попал, но подступился к истине довольно близко.

Адвокат нащупал слабое звено в рассказе торговца.

– Вам было сказано передать «Корону» религиозному и богобоязненному человеку, – сказал он. – Почему же не самому раввину Даяну? Разве он не религиозный человек?

– Я нисколько не сомневался в том, что Даян настоящий раввин и человек религиозный, – вынужден был признать Фахам. И добавил: – Но ведь мне предоставили право решать самому.

– Разве в Израиле не было религиозных людей из Алеппо? – спросил адвокат.

– Я хорошо знаком с выходцами из Алеппо и знаю, что среди них в Израиле есть люди богобоязненные, и раввины, и мудрецы. И я знал, что большинство алеппских евреев в Израиле люди религиозные, – согласился Фахам. Но его решение, намекнул он, вызвало поддержку многих членов их общины. Когда он приехал в Израиль и поселился у сына, много алеппских евреев приходило их навещать, «и они говорили, что Шрагай человек религиозный и богобоязненный».

– Сколько из них сказало вам, что он человек религиозный? – спросил адвокат.

– Этого я не могу сказать, – ответил Фахам.

– А можете ли назвать их имена? – спросил адвокат.

– Приходило много народу, и я не помню, как кого звали, – сказал ответчик.

– И скольких же вы спрашивали?

– Я не помню, скольких я спросил про Шрагая, – ответил торговец.

– Неужели в Израиле, кроме Шрагая, нет религиозных людей?

– Я знаю, что в Израиле много других религиозных людей, но я с ними не знаком, – ответил Фахам.

Адвокат изменил тактику.

– Опишите нам снова свой приезд в Хайфу, – попросил он.

– Я прибыл в Израиль в понедельник, – сказал Фахам. – Я отдал «короны» Еврейскому агентству в порту Хайфы и велел переслать их Шрагаю.

– Как звали чиновника в порту?

Ответчик не знал.

– Получили ли вы расписку?

– Нет, – сказал Фахам.

Не исключено, что в этом месте адвокат выдержал паузу, чтобы ответ проник в сознание присутствующих. Вручить «Корону» президенту Израиля – это одно, но ведь Фахам отдал «Корону Алеппо» человеку, которого не знал даже по имени и который не дал ему взамен никакого документа.

– Сказали ли вы этому чиновнику, что перед тем, как отдать эти книги, вы должны посоветоваться с раввином Даяном?

– Нет, – сказал Фахам. – Я велел ему передать их Шрагаю.

– Но что же вас не устраивало в Даяне? – спросил адвокат, возобновляя прежнюю тактику. – Что вы имеете против него?

– Я не стану отвечать на этот вопрос. Есть вещи, которых я не буду касаться, чтобы не задеть честь рабби Даяна, – ответил торговец.

– Я прошу суд заставить ответчика открыть, что он имеет против рабби Даяна, – потребовал алеппский адвокат, повернувшись к трем судьям.

Его требование отклонили, но адвокат свое дело сделал. Он посеял сомнения в правдивости рассказа Фахама и побудил суд заподозрить наличие сговора, по принуждению или добровольного, между ответчиком и его новыми союзниками из израильского правительства.

Президент Бен-Цви на заседаниях суда не присутствовал, но пристально за ними следил. Показания Фахама безусловно вызывали озабоченность. Двадцать седьмого марта правительственный адвокат сообщил Бен-Цви, что два дня назад алеппский адвокат подверг торговца перекрестному допросу. Этот допрос, по его словам, «проходил в чрезвычайно напряженном тоне, но господин Фахам настаивал на своей версии, той, что была представлена Вашей чести в письменном виде». Тем не менее месяцем позже, после очередного заседания суда, тот же правительственный адвокат признал, что в словах ответчика «имеются противоречия». Фахам, как он выразился, «стал путаться в показаниях».

3. До последней капли крови

С появлением Шрагая, главы Отдела Алии, атмосфера в суде полностью изменилась. Ответчиком был уже не какой-то там Фахам, а важное официальное лицо, опытный полемист, прекрасно владеющий ивритом. Они с Фахамом были союзниками, но через несколько минут после того, как Шрагай начал давать показания и предъявил судьям два листка бумаги, все присутствующие поняли, что его версия этой истории значительно отличается от изложенной предыдущим ответчиком.

Впервые Шрагай узнал о том, что «Корона» вывезена из Сирии, из письма агента Песселя, работающего в Турции. Шрагай предъявил копию этого письма, датированного седьмым октября 1957 года, что примерно соответствовало еврейскому Новому году.

Уважаемый господин Шрагай,

Как мы знаем, «Корона Торы» находится в распоряжении общины Алеппо (Сирия). Все наши попытки убедить старейшин общины переправить ее в Израиль встречали сопротивление, оставалось также неясным, у кого она находится, так как после попыток розыска книги, предпринятых сирийскими властями, сам факт ее существования был засекречен.

Недавно мне все же удалось убедить их переправить книгу, и теперь она здесь. Вместе с еще одним грузом она находится в распоряжении таможенной службы и после праздников будет доставлена в Израиль господином Фахамом, который ее и привез. Чтобы господину Фахаму не пришлось ломать голову, кому эту книгу передать, буду очень Вам признателен, если Вы сообщите мне, кому следует вручить «Корону Торы» после ее доставки в Израиль – главному раввину, президенту или университету. Было бы весьма желательно, чтобы к своему приезду он уже был проинформирован, дабы опередить тех, кто, возможно, пожелает книгой завладеть. О дате его приезда я Вас уведомлю.

Счастливых праздников,

И. Пессель

После этого Шрагай вынул копию своего ответа, датированного тринадцатым октября.

Господину И. Песселю, Стамбул.

Уважаемый господин Пессель,

Подтверждаю получение Вашего письма от 12 тишрея [7 октября] относительно «Короны Торы», которая привезена господином Фахамом из Алеппо и после праздников будет доставлена в Израиль.

Большая просьба к господину Фахаму по прибытии в Хайфу передать «Корону Торы» в Отдел Алии. А далее мы уже решим, куда ее определить.

С искренним уважением и пожеланиями счастливых праздников,

Ш. З. Шрагай

Глава Отдела Алии

Судя по этим любопытным письмам, еще за два с лишним месяца до того, как Фахам отправился в Израиль, судьбой «Короны» распоряжались израильтяне. «Как проинструктировать курьера, кому он должен передать “Корону”?» – спрашивает агент из Турции. «Отделу Алии», – отвечает ему глава Отдела Алии. Возможно, Шрагай посчитал бестактностью написать то, что он имел в виду: «Мне». В отличие от версии Фахама об указаниях алеппских раввинов, в приведенных письмах нет ни малейших упоминаний какого-то «религиозного человека». Никакого намека на желания Фахама или раввинов.

Когда Фахам высадился в Хайфе, сказал глава Отдела Алии, ему позвонил портовый чиновник и доложил, что сириец с книгами прибыл.

– Я велел им забрать книги из таможни и переслать нам, – сказал он судьям. В ответ на вопрос адвоката алеппских евреев Шрагай сообщил, что конечно же никогда не думал, что «Корона» предназначалась ему лично.

– Ясно, – говорил Шрагай, – что книга была передана мне не для того, чтобы я с ней делал все, что мне заблагорассудится. «Корону» следовало поместить в Государственный архив, ибо это не частная собственность.

Алеппский адвокат все еще намекал, хотя и не утверждал напрямик, что действия Фахама связаны с аннулированием счета из таможни после вмешательства главы Отдела Алии. Возможно, адвокат еще не понял до конца значения писем, указывающих на то, что вопрос о судьбе «Короны» был решен еще до ее ввоза в Израиль. В любом случае Шрагай его доводы отмел.

– Существуют особые права для тех, кто за границей пострадал за сионизм и за алию, определены и права для тех, кто привез с собой деньги, и в значительном числе случаев мы просим правительство снизить для таких людей таможенный налог и тому подобное, это известно всем, – сказал он в суде.

Но алеппский адвокат не сдавался.

– В свете показаний господина Шрагая я хочу задать несколько вопросов господину Фахаму, – сказал он.

Адвокат подготовил заключительный выпад против торговца. На сей раз речь пошла о письме, которое Фахам послал главе Отдела Алии вскоре после приезда в Израиль. Оно начиналось словами: «Я иммигрант Мордехай, сын Эзры Фахама…[20]» В этом письме он описывает историю «Короны» и впервые утверждает, что получил указание передать ее религиозному человеку, которого он сам выберет. Это письмо, как заметил адвокат, похоже на труд по истории этой книги, со всеми необходимыми ссылками; но Фахам не произвел на него впечатления автора подобного письма.

– Вы уверены, что сами его написали? – спросил адвокат у Фахама.

Фахам был уверен.

– Вы уверены, что письмо не было вам продиктовано… ну, скажем, главой Отдела Алии? – Адвокат намекал на то, что история с «религиозным человеком» исходит именно от Шрагая, который сам и был этим «религиозным человеком».

– Я написал это письмо сам, а не под диктовку господина Шрагая, – настаивал Фахам, и тут адвокат вдруг поменял тему.

– Знаете ли вы, какая существует связь между «Короной» и Маймонидом? – Зрители в суде, вероятно, не поняли, к чему клонит адвокат.

– Нет, – признался Фахам, – не знаю.

Насколько было известно адвокату, в письме говорилось о том, что Маймонид пользовался «Короной», когда готовил законы, по которым следовало писать свитки Торы.

– А знаете ли вы что-либо о правилах, согласно которым переписчик должен оставлять в свитке Торы пустые строки?

– Нет, этого я не знаю, – сказал Фахам. Между тем в своем письме он писал, что Маймонид использовал «Корону» для создания этих правил.

– Знаете ли вы, что говорит традиция: появилась эта книга во времена Первого Храма или Второго?

– Нет, – отвечал Фахам, – не знаю.

В то же время в письме говорилось, что, согласно алеппской традиции, «Корона» появилась во времена Второго Храма. Адвокат попал в точку: Фахам не писал этого письма, он лишь поставил под ним свою подпись.

На заседании 4 мая адвокат спросил об этом же письме Шрагая.

– Я не составлял для него письма, – ответил Шрагай. – Спросите его самого, кто это письмо за него написал.

Адвокат перешел к другим темам, но затем снова вернулся к письму.

– Письмо, – сказал Шрагай на этот раз, – написано по моему совету. Однако неверно, что большая часть его содержимого продиктована мною. Я попросил его написать про «короны» и про то, как они попали сюда.

Позже адвокат вернулся к этому письму еще раз. Он отметил, что в нем нигде не говорится о необходимости посоветоваться с рабби Даяном – что вроде бы входило в полученные Фахамом инструкции. Заметил ли это глава Отдела Алии?

– Я не просил Фахама не упоминать в письме Даяна, – сказал Шрагай.

По ходу судебного процесса гнев алеппской общины нарастал. Частично это было вызвано ощущением, что европейская элита видит в них людей второго сорта. Во время процесса один из лидеров общины, адвокат Меир Ланиадо написал секретарю президента гневное письмо, обвиняющее Бен-Цви в попытке заключить сделку касательно «Короны» с одним из алеппских магнатов, проживающих в Нью-Йорке, а именно с Исааком Шаломом, владельцем компании, производящей холодильники, чтобы таким путем обойти упрямую общину в Израиле. «Меня поразил тот факт, что вы обратились к Исааку Шалому – подобные хитроумные приемы были приняты в восточных общинах пятьдесят лет назад, когда некоторые люди старались заручиться содействием человека богатого или чем-то известного, а остальным членам общины приходилось молчать», – писал Ланиадо.

Это письмо было написано в 1960 году, в тот же год, когда Фахам переехал с семьей в Бруклин. Процесс, который все еще продолжался, не был уголовным, Фахам не подозревался в деяниях, опасных для общества, и потому уехал без помех. В устных воспоминаниях, которые он оставит двадцать лет спустя, Фахам описал, как этот спор в конце концов разрешился еще до его отъезда. Насколько он помнит, на одном из заседаний в раввинском суде Иерусалима ему встретился Тавил, раввин из Алеппо, который за это время перебрался в Израиль. Фахам набросился на него с упреками.

[Тавил] ответил прежде, чем я закончил фразу: «Это правда, они меня одурачили. Я встретился с президентом и сказал ему, что никогда не просил тебя передать “Корону” какому-то определенному человеку». Заседание началось. Сперва они вызвали Тавила, и он подтвердил мои слова. Потом они выпустили его из зала через боковую дверь. После того, как он ушел, они позвали меня, извинились и объявили, что суд откладывается.

Если верить Фахаму, все было недоразумением: его оппоненты в суде признали, что он всегда говорил правду.

Старикам дозволено сочинять небылицы, но лишь до тех пор, пока эти небылицы не выдаются за историческую правду. А из-за отсутствия серьезного расследования именно это и произошло. Рассказ торговца сырами, являющийся одним из ключевых моментов всей истории, без всяких вопросов и оговорок был включен в научный труд о «Короне», написанный по-английски одним из профессоров Иешива-университета Нью-Йорка. Не подвергли его критическому анализу и в официальной версии истории «Короны», опубликованной на иврите Институтом Бен-Цви. По этой версии, конец истории вышел таким, каким многие хотели бы его видеть.

К тому времени, как Фахам записал свои мемуары, то есть в конце семидесятых, он был уже стариком. Его воспоминания полны фантастических деталей и красок: например, он якобы почти ежедневно беседовал с сирийским премьер-министром и не раз лично спасал алеппскую общину от преследований. Во время погрома он даже спас сорок еврейских детей, спрятав их в своем доме, хотя живший с ним сын, когда я брал у него интервью, этого не вспомнил. Также Фахам заявил, что во время погрома благополучно вынес «Корону» из синагоги, хотя двадцать лет назад уверял, что до встречи с двумя раввинами, попросившими его тайно вывезти манускрипт, даже не знал о том, что она не сгорела. Его рассказ о завершающей стадии суда, если сравнивать его с протоколами, тоже сплошная фантазия.

К 1960 году, когда процесс длился уже два года, оба алеппских раввина, отославших книгу с торговцем сырами, уже бежали в Израиль. И первого марта вместе выступили свидетелями в суде. Когда читаешь старые протоколы, их гнев почти физически ощутим.

– Мы вручили нечто человеку, который злоупотребил нашим доверием! – говорит суду Моше Тавил. – Мы убеждены, что «Корона Торы» принадлежит алеппской общине и иначе быть не может. – И добавляет: – Если бы рабби Даяна не было в Израиле, мы бы ни в коем случае не отослали туда «Корону».

– Мы отдали «Корону» господину Фахаму, чтобы он ее передал Исааку Даяну, – свидетельствует второй раввин, Салим Заафрани. – Мы вовсе не просили его отдать это кому-то другому, и он не получал на это разрешения. Нам компромиссы не нужны. Я желаю, чтобы «Корону» вернули алеппской общине.

Как неизменно утверждали алеппские евреи, идея о том, что два раввина по собственной воле вручили «Корону» каким-то чужакам или же позволили члену их общины отдать ее кому-то по собственному выбору, – такая идея просто абсурдна. Алеппские раввины решили, что «Корону» больше нельзя оставлять в их городе, но они и в мыслях не имели выпускать ее из общины.

– Мы боролись за ее сохранность до последней капли крови, – сказал в суде Заафрани. – Она – собственность алеппской общины, а не Государства Израиль.

Через много лет после того, как «Корона» оказалась в Израиле, ее новые хранители официально добавили к манускрипту один листок. На нем каллиграфическим шрифтом на иврите написан следующий текст:

Эта «Корона Торы» была вручена главным раввином города Алеппо рабби Моше Тавилом и судьей рабби Шломо Заафрани господину Мордехаю Бен Эзра Ха-Коэн Фахаму в 5718 году с тем, чтобы он перевез ее в святой город Иерусалим.

Господин Фахам удостоился такой привилегии, когда согласился, рискуя жизнью, спасти «Корону» и привезти ее в Иерусалим, где передал многоуважаемому президенту, господину Ицхаку Бен-Цви.

Такова простенькая история, которую я узнал в самом начале своего расследования. Та история, которая известна мне сейчас, сильно от нее отличается.

Когда Фахам пересек границу и вместе с «Короной» оказался в Турции, там его уже поджидали израильские агенты. Одним из них был Сило, руководивший перевалочным пунктом в Александретте, а вторым – Пессель. Согласно рассказу Фахама, осенью 1957 года он провел с Песселем в Стамбуле несколько часов, и при встрече разговор шел о «Короне». Точного содержания этого разговора мы не знаем; когда я повстречался с сыном Песселя, тот сказал, что его покойный отец почти никогда не рассказывал ему про свою работу и никаких письменных воспоминаний не оставил. Тем не менее мы доподлинно знаем, что раввины всего за несколько недель до этого велели Фахаму передать книгу в Израиле рабби Даяну, а 7 октября израильский агент написал в Иерусалим, спрашивая, какие указания ему следует дать Фахаму по поводу «Короны», то есть он полагал, что хозяевами манускрипта уже были израильтяне. А потому напрашивается вывод, что во время встречи в Стамбуле или примерно в это время израильский агент убедил курьера – уговорами ли, подкупом или угрозами – предать алеппских раввинов и отдать книгу израильтянам.

Нетрудно представить, как это было сделано. Израиль был беден, не хватало жилья и работы, а правительство могло облегчить жизнь иммигранта и его семьи. Как показывает счет от таможни, полученный Фахамом в порту Хайфы, государство могло и, напротив, сделать эту жизнь еще тяжелее. Но торговец оказал стране огромную услугу: пятьдесят лет спустя директор президентской канцелярии Давид Бартов сказал мне, что Фахам заслужил благодарность государства за то, что привез сюда «величайшую культурную ценность» и отдал ее правительству, сделав достоянием еврейского народа, а не какой-то отдельной общины. Возможно, Фахам сам согласился с тем, что израильтяне правы. А может быть, он понял, что «Корона» превратит его из ничтожного иммигранта, прибывшего в Израиль среди тысяч других, в человека значительного, поскольку в его руках оказалось нечто нужное влиятельным людям, которые могут быть ему полезны.

Имеются письменные доказательства того, что новые могущественные друзья и правда пытались ему помочь. В Государственном архиве сохранилась записка от октября 1958 года, в которой супруга президента Рахель Янаит Бен-Цви обращается к правительственному чиновнику по поводу «одного важного дела». Она просит помочь Фахаму найти квартиру в одном из предместий Тель-Авива. «Президент и господин Шрагай с ним знакомы, и оба сказали мне, что он заслужил особого отношения со стороны Вашего отдела», – пишет она. В более позднем письме самого президента к Фахаму говорится о том, какие усилия он предпринял, чтобы предоставить ему жилье. Фахам, проживший в Израиле чуть больше двух лет, всегда утверждал, что он у государства ничего не просил и ничего от него не получил. И правда, за исключением отмены таможенной пошлины по распоряжению Шрагая (исключением весьма существенным) я ничего в архивах не нашел. Фахам, умерший в 1982 году, не оставил никаких намеков на свои мотивы. Совсем наоборот, всю оставшуюся жизнь он утверждал, что поступил именно так, как ему было сказано.

После того как манускрипт прибыл в Турцию, то есть начиная с ранней осени 1957 года, им фактически распоряжались агенты израильского правительства, а с середины октября Шрагай посылал распоряжения касательно «Короны» из Иерусалима. Из Александретты Фахам продолжил свой путь на «Мармаре» в хайфский порт. Там его встретили чиновники Еврейского агентства, и он был освобожден Шрагаем от уплаты таможенной пошлины – тот уже дожидался «Короны» и приказал своим людям привезти ее из порта прямо к нему домой, в Иерусалим.

В первые дни после приезда в Израиль Фахам пытался создать впечатление, что «Корона» все еще у него и он распорядится ею по своему желанию. Утверждение торговца сырами, что ему якобы велено передать книгу «религиозному человеку», которого он сам выберет, возникло лишь несколькими неделями позже и только после того, как книга уже попала в руки этого «религиозного человека», главы Отдела Алии. Рассказ был сфабрикован для того, чтобы оправдать то, что уже произошло, – книга попала в руки правительства. Израильтяне знали, что вся история лжива, но выдали ее за правду и таковой представили в суд.

В конце концов им пришлось пойти на уступки. В папке с делом о «Короне», хранящейся в раввинском суде в Иерусалиме, имеется соглашение об опеке над манускриптом, составленное в 1962 году, когда бесконечный судебный процесс наконец-то завершился. Текст соглашения включает короткий параграф, пересказывающий историю перевозки «Короны». Алеппские раввины, говорится в нем, отослали «Корону» и еще один манускрипт меньшего значения с торговцем Фахамом «для передачи рабби Исааку Даяну». Иными словами, этот документ недвусмысленно противоречит версии, которую государство проталкивало с самого момента прибытия «Короны» в Израиль. И которая, кстати, была подписана президентом Бен-Цви.

Тем не менее для объяснения того, почему же «Корона» так и не попала в руки адресата, правду в этом соглашении упаковали в обертку из легкой и удобной лжи: в тот момент, когда книга очутилась в Израиле, говорится в нем, Даян был за границей, навещал детей в Америке и Бразилии. На самом деле раввин никуда не уезжал и Бен-Цви прекрасно это знал. В журнале записей президентских встреч значится, что он сам встречался с Даяном дважды – 21 января 1958 года, через пять недель после прибытия «Короны», и затем снова, 19 февраля.

Алеппские евреи свою книгу так и не получили.

Теоретически достигнутый компромисс давал общине частичное право обладания «Короной», но на деле он передавал ее в руки государства с условием, что она никогда не выйдет за стены Института Бен-Цви. Правительство, сознающее шаткость своей позиции, видимо, решило пойти на незначительную уступку; что же до алеппских евреев, то они поняли, что, хотя правда на их стороне, выиграть это дело невозможно. Менахем Ядид, в то время молодой лидер алеппской общины, а в дальнейшем депутат кнессета, помнит овладевшее им чувство бепомощности. «В конечном счете сила всегда у власти, – сказал он мне. – Это было грязное дело».

«Корона Алеппо» не была подарена Израилю. Израиль ее отобрал. Возможно, правительство верило, что это служит интересам народа и самой книги, но даже если принять такие доводы в расчет, это не изменит неприглядности всей истории: государство отобрало у людей их святыню, которую они не желали отдавать, отобрало, сговорившись с курьером, отдавшим этому государству то, что ему не принадлежало. Многочисленные вымыслы и отговорки, накопившиеся за десятки лет, служили лишь для того, чтобы скрыть случившееся на самом деле – правду о том, что у евреев Алеппо украли их «Корону».

Подписанием компромиссного соглашения судебный процесс завершился. И все хитрости и интриги на этом этапе истории «Короны» послужили сокрытию одной поразительной детали: значительная часть манускрипта, за который шла такая борьба, исчезла.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1. Книга

История эта не об алмазе, не о картине или чемодане, набитом купюрами, а о книге. Некоторые скажут – о той самой книге, тексте непререкаемой репутации, который лег в основу не одной цивилизации и повлиял на судьбы миллиардов людей, даже если им не пришлось его прочесть.

Эта книга начинается с сотворения мира. Она рассказывает нам о Рае, об изгнании Адама и Евы из райского сада за то, что они нарушили единственное условие, поставленное им Богом, и об убийстве второго их сына первым. Текст будто с самого начала уверяет нас: люди разрушают все доброе, что им даруется. Мир до того погряз в грехах и пороках, читаем мы, что Бог пожалел о сотворении этого мира и уничтожил его потопом, пережить который смогла лишь одна человеческая семья; потом мы читаем про Аврама, сына идолопоклонников, который понял, что есть только один Бог, невидимый и всемогущий. Когда этот Бог повелел ему отправиться в землю Ханаан, Аврам жил в Харане, расположенном неподалеку от того места, где сейчас находится Александретта, и его путь на юг пролегал бы через нынешний Алеппо, который стоит к западу от Евфрата, одной из рек, берущих, если верить этой книге, начало в Раю.

Книга рассказывает нам о том, как Аврам стал Авраамом и как он чуть не принес в жертву своего сына Исаака. Он рассказывает нам о его внуке Иакове, зовущемся также Израилем, который спасся от голода, отправившись в Египет, где собственный его сын Иосиф получил от фараона великую власть, потому что сумел разгадать его сны. Мы узнаем, как потомки Израиля стали рабами и как их освободил Моисей после того, как Бог поразил египтян, наслав на них десять казней и потопив египетскую армию в Красном море. Моисей вел свой народ через пустыню к горе Синай, и в этом месте повествование наполняется драматическими подробностями – дым, огонь, сотрясающиеся горы и звуки рога, – нас словно хватают за руку и заставляют обратить внимание на нечто очень важное, а именно на историю появления самой этой книги.

Последняя книга Торы, Второзаконие, начинается с того, что израильтяне оказываются возле реки Иордан, готовясь войти в свою землю, а Моисей уже при смерти. В прощальной речи Моисей говорит своему народу, что, если они будут послушны Богу, на них сойдет Божье благословение.

Благословен плод чрева твоего, и плод земли твоей, и плод скота твоего, и плод твоих волов, и плод овец твоих. Благословенны житницы твои и кладовые твои. Благословен ты при входе твоем и благословен ты при выходе твоем.

Поразит пред тобою Господь врагов твоих, восстающих на тебя; одним путем они выступят против тебя, а семью путями побегут от тебя[21].

Но если они не подчинятся, говорит Моисей, то будут прокляты.

Проклят ты будешь в городе, и проклят ты будешь на поле. Прокляты будут житницы твои и кладовые твои[22].

Если вы откроете «Корону Алеппо», самый бесценный экземпляр этой книги, вы не увидите в ней ни одной из этих историй, столь нам знакомых.

Изуродованный «Кодекс» не начинается со слов «В начале…». Начинается он с того, что Моисей уже на смертном одре – как раз с завершения приведенного выше стиха: «…и кладовые твои». И продолжается перечнем проклятий:

Проклят будет плод чрева твоего и плод земли твоей, плод твоих волов и плод овец твоих. Проклят ты будешь при входе твоем и проклят при выходе твоем.

Пошлет Господь на тебя проклятие, смятение и несчастие во всяком деле рук твоих, какое ни станешь ты делать, доколе не будешь истреблен, – и ты скоро погибнешь за злые дела твои, за то, что ты оставил Меня[23].

Тора, или Пятикнижие Моисеево, – это рассказ о сотворении мира, о Ное, о Вавилонской башне, о странствиях Авраама и снах Иосифа, о рабстве израильтян, о казнях египетских, об исходе, о том, как Бог дал Моисею законы на горе Синай, о долгом переходе через пустыню к Земле обетованной; эти книги – сердце Библии, они нужны еврейским писцам для создания совершенных свитков Торы, которые читают в синагогах, и они – самая важная часть «Короны». За исключением пяти последних листов все эти книги исчезли. Так же как и последние книги Библии: Плач Иеремии, скорбящего из-за того, что вавилоняне разрушили Иерусалим; отдающая бурлеском Книга Эсфири; еврейско-арамейские притчи Даниила с его видениями; история первого возвращения из изгнания в Книге Ездры; и, наконец, отчаяние Экклезиаста. Исчезли также отдельные листы и фрагменты из середины «Кодекса». И хотя существуют десятки документов, датированных периодом, когда «Корону» тайно вывозили в Израиль (среди которых переписка израильских агентов и чиновников, два протокола встреч Фахама с президентом страны, протоколы заседаний суда), ни в одном из них об этом нет ни слова. При чтении этих документов возникает впечатление, будто ты слушаешь разговор десятков искусствоведов, которые, глядя на «Мону Лизу», жарко спорят по поводу рамы, но и словом не обмолвятся о том, что кто-то взял ножницы и вырезал лицо.

Двадцать первого февраля 1958 года, через полтора месяца после того, как книгу отвезли в дом Шрагая, три алеппских раввина, проживающих в Израиле, написали письмо президенту, в котором появилось довольно небрежное упоминание «страниц, отсутствующих в великой “Короне”». Эти страницы, пишут они, были «подобраны разными людьми и спрятаны неподалеку, в сухой яме», и они надеются вскоре вернуть их. Второго марта рабби Даян, который, судя по всему, очень старался во время суда и после него сохранять с президентом сердечные отношения, послал Бен-Цви письмо, где написал, что постарается разыскать «отсутствующие листы». Восемнадцатого марта, на первом заседании суда, алеппский адвокат, описывая разбой в синагоге, сказал, что «погромщики вырвали из “Короны” несколько страниц». Ни в одном из этих заявлений не говорится о масштабе пропажи или о том, что исчезли самые важные части «Короны», а именно почти вся Тора. Создается впечатление, что во всех трех документах речь идет о незначительном количестве листов.

Впервые информация об исчезновении огромного числа страниц появляется только в марте, через три месяца после того, как манускрипт прибыл в Израиль, в документе, составленном для суда правительственным адвокатом, без какой-либо попытки объяснить, как и почему такое случилось. Пропало около двухсот листов, иными словами, примерно 40 % из пятисот листов оригинального текста, написанного на берегу Галилейского моря. Такое положение должно было бы озадачить любого и, вероятно, стать основным предметом обсуждения. Однако вместо этого мы наталкиваемся на загадочное молчание.

2. Хранители «Короны»

Информация о прибытии «Короны» в Израиль держалась в тайне более двух с половиной лет, пока 28 октября 1960 года читатели газеты «Джерузалем пост» не увидели такую статью:

САГА О СТАРЕЙШЕМ БИБЛЕЙСКОМ КОДЕКСЕ

Президент Бен-Цви рассказывает о тысячелетнем странствии вновь обретенной книги

«Мне выпали честь и удовольствие оповестить еврейский народ и всех ученых-библеистов о том, что бесценный манускрипт, кодекс Бен-Ашера, найден и передан в надежные руки».

Эту фразу, сказанную в неброской академической манере, словно между прочим, президент Бен-Цви произнес на заключительном вечернем заседании Общества по изучению Израиля на конференции в Иерусалиме, приуроченной к празднику Суккот. Вполне возможно, многие этих слов не услышали. Создается впечатление, что господин президент сообщает о результатах очередного эзотерического исследования. ‹…› Итак, история этой тысячелетней книги описала полный круг. Детали, связанные с ее последним и заключительным путешествием, пока что остаются неопубликованными.

Эта новость сразу была подхвачена иностранной прессой, и месяц спустя некий М.С. Сил, ирландский пресвитерианский миссионер, написал в лондонской «Таймс»:

Многие ваши читатели с облегчением прочтут в выпуске от 16 ноября сообщение вашего тель-авивского корреспондента о возвращении из Алеппо большей части кодекса Бен-Ашера, который, как опасались, был уничтожен в ходе беспорядков 1948 [sic!] года. Остается надеяться, что нынешние хранители этого великого текста, имеющего непререкаемый авторитет, сочтут себя обязанными ознакомить нас с историей его «спасения».

Но миссионер Сил, вероятно, не дожил до дня, когда смог бы ознакомиться с этой историей.

«Корона» была, скорее всего, самой важной книгой, привезенной в Израиль в эти годы, но существовали и тысячи других. Миграция народа сопровождалась и великой миграцией книг – евреи, возвращающиеся из диаспоры, привозили с собой священные тексты, которые помогали им выжить, сохранив свою идентичность. Юридические труды, талмудические трактаты, комментарии раввинов и свитки Торы, книги, отпечатанные в типографиях, и рукописи – все они прибывали в качестве багажа в порты Израиля и заполняли государственные склады. Это отдельная, почти не рассказанная история и один из ключей к разгадке истории «Короны».

Озабоченность президента по поводу «Короны Алеппо» отражала его повышенный интерес к еврейским книгам с Востока. В августе 1961 года он обратился в «Джойнт», оказывавший благотворительную помощь алеппским евреям, с просьбой поторопить общину с пересылкой своих книг в Иерусалим, в частности «в Институт, который я возглавляю». В июле 1962 года секретарь президента и директор института Меир Бенайаху, сын главного раввина и отпрыск пользующейся политическим влиянием семьи родом из Ирака (он еще появится в этой истории), написал письмо раввину Даяну, в то время уже проживавшему в Южной Америке, но оставившему в Израиле обширную библиотеку. «Очень жаль, что никто не может читать эти книги и что нет ни малейшей уверенности в их сохранности», – читаем мы в письме, где содержится также просьба разрешить перенести книги в институт, где их готовы принять.

Весьма поучительна история йеменских евреев, переправленных в Израиль по воздуху сразу после получения страной независимости. В результате усилий иммиграционных служб, организовавших операцию «Орлиные крылья»[24], почти все йеменские евреи, пятьдесят тысяч человек, покинули свои города и деревни и перебрались в пересыльный лагерь возле Адена, где их посадили на сверкающие белые военно-транспортные самолеты «скаймастер», арендованные у авиакомпании «Аляска эрлайнз», и отправили в Израиль. Людей вела древняя мессианская мечта вернуться в Землю обетованную, но также и подталкивал к этому страх: после голосования в ООН о разделе Палестины толпа в Адене убила 82 еврея, да и в других частях страны возникали очаги насилия, как то было и в Алеппо, и на всем Ближнем Востоке. Пересыльный лагерь стал местом бесконечных страданий; он был рассчитан на пятьсот человек, а беженцев оказалось двенадцать тысяч, ослабевших от голода и страдающих от болезней после переезда из центра страны. Эти евреи бросили почти все имущество, но книги, по большей части рукописные кодексы и свитки, иногда очень древние, забрали с собой. В пересыльном лагере новоприбывшим было велено отдать книги сотрудникам, которые переправят их в Израиль морем. Многие из этих людей своих книг больше никогда не увидели.

Бен-Цви был просто околдован йеменцами с их экзотическими одеяниями, длинными пейсами и поистине библейской самобытностью и в 1949 году сам съездил в пересыльный лагерь в Адене. Позже он писал, что в Адене открыл два-три ящика с вещами, ждавшими отправки морем: «Я хотел проверить, нет ли там каких-то ценных материалов, которые можно приобрести для Института изучения еврейских общин Ближнего Востока». Бен-Цви не был единственным энтузиастом и книголюбом, копавшимся в этих ящиках. Большая часть свитков и кодексов, перевезенных из Адена в Израиль, закончила свой век в общественных собраниях вроде библиотеки Института Бен-Цви или Израильской национальной библиотеки, а то и в руках дельцов и библиофилов, коллекционирующих старинные манускрипты в Израиле и за границей.

Один известный йеменский раввин отдал на хранение израильскому чиновнику десять свитков Торы, принадлежавших его общине, но, когда пришел за ними на склад в Тель-Авиве, их там не оказалось. «Это позор! – написал он в гневном письме, направленном иммиграционным чиновникам Еврейского агентства. – Эти священные книги пребывали в целости и сохранности в арабской стране и были украдены в Государстве Израиль, на земле евреев». Много лет спустя тот же раввин утверждал, что нашел один из своих свитков в лавке книготорговца. Другой раввин из йеменского города Сана описал, как пытался вернуть книги своей синагоги со склада «Джойнта» в яффском порту.

Мы отправились в яффский порт и спросили про наши книги. Нам ответили: представьте доказательства, что книги именно из вашей синагоги. У нас в Сане была большая синагога. Перед отъездом в Израиль мы сложили священные книги в ящики ‹…› и на каждой написали «Освящено для синагоги Аль-Шейх». Поэтому я спросил: «Какие же еще вам нужны доказательства? На книгах стоит название нашей синагоги». Они ответили: принесите справку из Министерства по делам религии, докажите, что у вас есть место, где вы можете их хранить. Когда я снова пришел, мне сказали: «Был пожар, книги сгорели, внутрь заходить нельзя». Я им не поверил.

Йеменцев считали людьми примитивными, плодом еврейской культуры, не затронутым современной цивилизацией. Их книги, пишет историк Амит, «это священные реликвии, которые должны сохраняться в научных учреждениях на благо науки, Государства Израиль и всего человечества». Оправданием изъятия книг у людей служило утверждение, что их владельцы якобы неспособны хранить эти книги должным образом; тот факт, что на протяжении веков они с этим успешно справлялись, во внимание не принимали.

Один йеменский еврей, прилетевший в Израиль в ходе операции «Орлиные крылья», оставил в Адене ящик со всем семейным достоянием, в том числе двумя большими шофарами, молитвенником, которому было пятьсот лет, и двумя частями рукописной Мишны. Ящик прибыл в Израиль спустя несколько месяцев, когда семья ютилась в лагере новоприбывших возле Тель-Авива. Когда этот человек, Шалом Озери, пошел к начальнику лагеря за своим багажом, тот велел прийти снова через несколько дней. Явившись к начальнику лагеря вторично, писал он через несколько лет, Озери увидел, что ящик открыт и его содержимое разграблено. Шофары, молитвенник и одна часть Мишны исчезли. Спустя сорок лет, в 1993 году, Озери случайно увидел фотографию рукописной Мишны, хранящейся в Израильской национальной библиотеке, в кампусе Еврейского университета. Она показалась ему знакомой. Он отправился к библиотекарю с остававшейся у него второй частью. И обе части совпали. Библиотека вернула Озери его собственность, но, по словам Амита, на стеллажах в этой библиотеке хранилось еще 430 йеменских рукописей. А тысячи других просто исчезли.

Первого ноября 1962 года, когда суд закончился, соглашение об опеке над «Короной» было подписано и манускрипт помещен в надежное место в институте, президент Бен-Цви созвал заседание нового попечительского совета «Короны». Поначалу государство предложило трех попечителей – президента, Шрагая и Фахама, но теперь их стало восемь, в соответствии с достигнутым в суде компромиссом: четверо от алеппской общины и четверо от государства. В число представителей от Алеппо были включены оба раввина, отославших в свое время «Корону» из Алеппо и находившихся ныне в Израиле. Фахам, отвергнутый общиной и позже уехавший в Бруклин, в этом списке не значился. Разумеется, истинными хранителями «Короны» стали представители власти во главе с президентом. И горечь от решения суда по-прежнему витала в воздухе.

Совещание открыл Бен-Цви.

– Многие годы мы жили в страхе за судьбу «Короны», – сказал он, припомнив, что однажды, много лет назад, ему посчастливилось видеть этот манускрипт в Алеппо. – Я слышал, что лишь раз в году, в Йом-Кипур, ее выносили и читали Книгу пророка Ионы…

– В наши дни этого не делали, – прервал его рабби Заафрани. Я читаю старые протоколы и будто слышу его голос, выстреливший эту реплику на иврите с арабским акцентом. – Рабби Интаби говорит, что и он не слышал о таком обычае.

Бен-Цви оставил замечание без внимания:

– Господину Фахаму из Алеппо выпала большая честь принять ее от мудрецов общины и перевезти в Иерусалим. Он отдал ее господину Шрагаю во второй день месяца шват 5718 года [23 января 1958 года], и на следующий день господин Шрагай принес ее мне.

На самом деле это произошло на семнадцать дней раньше; ночные посланцы принесли «Корону» в квартиру Шрагая 6 января. Шрагай, также вошедший в число попечителей, находился в том же помещении, но президента не поправил. Этот странный разнобой в хронологии окажется важным в дальнейшем.

Раввин Заафрани снова его прервал.

– Никаких заслуг у Фахама нет, – сказал он. – Это простой человек, он не знал, где «Корона» хранится, и не имел понятия о ее ценности. Мы дали ему книгу, чтобы он передал ее рабби Исааку Даяну в Тель-Авиве, а он этого не сделал. В его россказнях нет ни капли правды.

Судя по всему, президент не дал втянуть себя в этот разговор. Было решено поместить книгу в Институт Бен-Цви, сказал он присутствующим и добавил, что включение алеппских евреев в попечительский совет в общем-то было актом великодушия.

– В связи с тем, что манускрипт некогда принадлежал алеппской общине, мы согласились назначить восемь попечителей, половина из которых принадлежит к этой общине, – сказал он.

Слова «некогда принадлежал» уязвили присутствующих. Еще один выходец из Алеппо вмешался в разговор, заявив, что его общине должно принадлежать большинство в совете.

– Документ составлен, и менять его нет причины, – громко заметил Шрагай.

– Документ о попечительстве составлен, все мы его приняли, он одобрен раввинским судом Иерусалима и изменению не подлежит, – подытожил Бен-Цви.

Потом он быстро перешел к теме, которая, по его представлению, могла оказаться более популярной. Он получил предложение сделать фотокопию «Короны» и опубликовать ее, чтобы сделать доступной для широкой публики, за что они могут получить двадцать тысяч израильских фунтов.

– Сумма слишком мала, – сказал глава Отдела Алии.

– Близка к нулю, – согласился один из представителей алеппской общины. Эксперт, с которым он говорил, назвал настоящую цену – двести тысяч долларов США.

В это время информация о месте хранения «Короны» еще держалась в секрете. Бен-Цви в своей ипостаси ученого стал первым, кто опубликовал научную статью, посвященную этому манускрипту. Ограниченный доступ к «Короне» был разрешен лишь сотрудникам одного из отделов Еврейского университета, так называемого Библейского проекта, которые пользовались «Короной» для подготовки нового издания священного текста. Никто другой к ней не допускался.

«Я был в шоке, услышав, что арабские погромщики сожгли “Корону Торы” Бен-Ашера, и какая же радость овладела мною, когда из газеты “Хаарец” стало известно, что большая часть этой книги находится в Израиле и передана президентом в надежные руки ученых!» – написал президенту некий Мордехай Ригби после того, как сведения о переправке книги в Израиль попали на страницы газет. У Ригби был свой импортно-экспортный бизнес с филиалом в Алеппо, и как-то раз ему разрешили взглянуть на книгу в «подземельях синагоги».

«Я был бы счастлив получить разрешение взглянуть на эту старинную книгу еще раз и бесконечно признателен Вашей чести, если Вы распорядитесь показать мне ее хотя бы на несколько минут», – писал он. В архивах сохранились и другие просьбы подобного рода, поступавшие от обычных людей, желавших хоть одним глазком взглянуть на великую книгу. Все они получали тот же ответ, что Ригби. «По многим причинам, – писал секретарь президента, – у нас пока нет возможности показывать книгу широкой публике». Исследователям из Израиля и других стран также было отказано. В 1959 году Бен-Цви решил опубликовать фотокопии некоторых страниц, чтобы и другие ученые смогли их изучать, сообщив что эти фотокопии будут размещены в его статьях. Ученые из Библейского проекта пообещали не выносить «Корону» из рабочего помещения в университетском кампусе «и не разрешать пользоваться этим манускриптом никому, кто не принимает участия в проекте». Прошли десятилетия, прежде чем первая книга созданного ими факсмильного издания «Кодекса» вышла в свет.

В своей траурной речи по «Короне», написанной за пятнадцать лет до этого, востоковед и исследователь Библии Умберто Кассуто выразил сожаление по поводу того, что алеппские раввины запрещали к ней доступ или, по крайней мере, ее фотокопирование. В конце концов цель создания этой книги заключалась именно в том, чтобы ее как можно больше копировали. Теперь, когда желание Бен-Цви осуществилось и «Корона» наконец попала в руки ученых, попечители начали обсуждать публикацию ее копии.

– Если они сфотографируют «Корону», она станет их достоянием, нужда в нас отпадет, и они смогут делать копии и рассылать их кому заблагорассудится, – заявил главный сефардский раввин Израиля Исаак Ниссим, он же отец Меира Бенайау, близкого помощника президента и директора Института Бен-Цви.

– Вряд ли можно выставлять оригинал на публичное обозрение, – сказал глава Отдела Алии.

– В договоре об опеке сказано, что манускрипт ни под каким видом не должен выходить за стены Института Бен-Цви, – добавил один из алеппских попечителей.

– Равввин был прав, когда предположил, что, выпустив хотя бы одну копию манускрипта, мы потеряем свои права на нее, – в конце концов согласился президент. Место хранения «Короны» должно оставаться в тайне, и она должна принадлежать только ее новым владельцам.

Факсимиле уцелевшей части манускрипта было опубликовано лишь четырнадцать лет спустя, в 1976 году.

В те дни история исчезновения листов «Короны» очень тревожила президента Бен-Цви, хотя для этой пропажи имелось готовое объяснение: листы уничтожены пожаром в синагоге. Тема уцелевшей в огне «Короны» неоднократно повторялась в различных историях; эта версия подтверждалась и ее внешним видом: на «Короне» в нижних уголках страниц видны лиловатые пятна, следы огня. Тем не менее президент, казалось, считал, что не все пропавшие листы сгорели, и потому инициировал поиски уцелевших частей по всему миру.

В то время никто в точности не знал, сколько листов пропало, поскольку не было известно, сколько их было вначале. Нумерация страниц отсутствовала. Вскоре после получения «Короны» Бен-Цви набросал расчеты синими чернилами на клочке бумаги, найденном мною в одной из папок архива, и пришел к выводу, что первоначально манускрипт состоял из трехсот восьмидесяти листов. Двести девяносто четыре имелись в наличии, откуда следовало, что не хватает восьмидесяти шести листов, то есть меньше четверти манускрипта. На самом деле оригинальный манускрипт, как впоследствии доказали ученые, содержал около пятисот листов, из них недоставало приблизительно двухсот, что составляет 40 % объема «Короны».

«Президент просит проверить, нет ли возможности найти и спасти отсутствующие листы “Короны”», – написал Бенайау одному алеппскому равину, проживающему в Буэнос-Айресе. До Иерусалима дошли слухи: кто-то сказал, что листы спрятаны «рядом с вестибюлем» здания, известного как «Дом с оливами», которое находится неподалеку от главной синагоги Алеппо. Бен-Цви попросил отыскать в Нью-Йорке кого-нибудь, кто мог бы найти знакомых в Алеппо, чтобы они проверили эту версию. Кто-то другой рассказал, будто эти листы брошены в сухой колодец во дворе самой синагоги. Президент самолично написал проживающим в Нью-Йорке беженцам из Алеппо и послал израильского дипломата совершить турне по Южной Америке и проинтервьюировать всех, кто мог что-то знать о «Короне».

Информация, поступившая от одного из беженцев, которого этот дипломат обнаружил в Рио-де-Жанейро, бывшего казначея общины Яакова Хазана, озадачивала: Хазан уверял, что видел книгу уже после пожара, и вроде бы почти все листы были на месте. «Демонстрируя, что он имеет в виду под пропавшей частью, Хазан показал мне брошюрку толщиной не более пяти миллиметров, – написал этот дипломат президенту Бен-Цви из Бразилии в ноябре 1961 года. – Назвать точное количество он не мог, но по сравнению с объемом “Короны” отсутствующая часть могла составлять порядка десяти листов». Бен-Цви не поверил словам казначея. Машинописный отчет этого дипломата сохранился в архиве Института Бен-Цви, и около странного свидетельства из Рио-де-Жанейро стоят слова: «Полный абсурд. Не хватает около ста листов».

Между тем при поисках пропавших листов «Короны» президент и его люди упустили одну возможность. Человек, который в точности знал, в каком состоянии была спасенная из синагоги «Корона», много лет назад сбежал в Израиль и перебивался там в бедняцком квартале Тель-Авива, изготовляя совки для мусора и лейки для полива цветов. Речь идет об Ашере Багдади, отце Бахийе. Пока разыскивали и опрашивали беженцев в Южной Америке, про старого смотрителя синагоги, живущего теперь в Тель-Авиве, все позабыли. Он умер в 1965 году.

К этому времени и самого Бен-Цви не было в живых, он скончался двумя годами раньше. А с уходом неутомимого энтузиаста поиски постепенно прекратились.

3. Офицер разведки и свиток

«Понтиак» адвоката мчался по пустынным улицам, направляясь к старой границе между Восточным и Западным Иерусалимом, потом пересек ее. Со стороны Старого города, где иорданские войска все еще держали оборону, доносилась стрельба. Это было 7 июня 1967 года, на третий день Шестидневной войны.

«Понтиак» в тот момент находился в распоряжении израильских сил безопасности, и в нем сидел новый водитель – Рафи Саттон, уроженец Алеппо, которого мы в последний раз видели сразу после его прибытия в Израиль на морском берегу на севере страны. «Дорогой солдат, – говорилось в записке, которую хозяин машины, адвокат из Хайфы, оставил на приборном щитке, когда армия реквизировала ее за несколько недель до начала войны, – пусть этот автомобиль доставит тебя целым и невредимым к месту назначения. И пожалуйста, береги ее!»

Саттон, теперь уже тридцатипятилетний мужчина, служил офицером военной разведки. Так уж случилось, что поставленная перед ним задача к войне отношения не имела. Но она отвела ему некую роль в истории манускриптов, гораздо более знаменитых, чем тот, что был переправлен в Израиль из его родного города; и это пример того, какую важность придавали старинным текстам в израильских коридорах власти и какие усилия готовы были приложить для их приобретения.

Острый ум Саттона и родной арабский язык помогли ему пробиться в отдел израильской разведки, управлявший агентами в иорданском секторе Иерусалима. Там собирали досье, вербовали осведомителей и принимали от них сообщения в надежных убежищах вблизи границы. Саттон открыл для себя, что наиболее полезные контакты в разделенном Иерусалиме 1950 года завязываются при посещении так называемых Ворот Мандельбаума, пункта на линии раздела еврейской и арабской частей Иерусалима, где в 1949 году встретились израильские и иорданские офицеры, чтобы выработать соглашение о перемирии, в результате которого город был разделен. Сменив свой сирийский диалект на местный палестинский, Саттон приходил туда поболтать с иорданцами. Одним из своих первых успехов в разведке он обязан иорданскому офицеру, поверившему, что делится секретной информацией с арабским лидером, тогда как на самом деле человек, которого этот офицер принимал за связного этого лидера, работал на Саттона. Через несколько лет успешной работы иорданцы захватили одного из связных Саттона, пробиравшегося вдоль границы на одну из своих встреч, и эта сеть распалась. Самуэль Нахмиас, помощник Саттона, работавший с ним в те годы, помнит, как его начальник разгуливал по Иерусалиму, по обыкновению арабов перебирая четки. Самуэль рассказывал, что у него самого, прямого и безапелляционного, как все уроженцы Израиля, терпение во время отчета информаторов иссякало минут через двадцать; Саттон же, выросший в арабском мире и привыкший к долгим беседам, полным обиняков, мог выслушивать их часами. И информация, добытая Саттоном, всегда была точнее и ценнее. Эти таланты Саттона сыграли роль и в истории «Кодекса Алеппо», когда много лет спустя, пытаясь пролить свет на судьбу «Короны», он применил их, общаясь с членами своей общины.

Этот сирийский еврей славился умением манипулировать людьми – его помощник Нахмиас говорил, что он способен «убедить повеситься одних», чтобы это спасло других. Больше чем через сорок лет после окончания войны я сидел у него в квартире, когда ему позвонил с какой-то просьбой сын одного из его палестинских информаторов пятидесятых годов; старый вербовщик, которому почти исполнилось восемьдесять, все еще заботился о своих людях. Поговорив по телефону, он продолжил свой рассказ про реквизированный «понтиак», который катил в сторону Восточного Иерусалима. На Синае колонны египетских танков и артиллерии беспорядочно отступали к югу; на севере авиация новой родины Саттона уничтожила авиацию родины прежней. Израильские войска контролировали большую часть иорданского сектора Иерусалима, откуда всего два дня назад войска молодого короля Хусейна, нарушив перемирие, перешли в наступление. Израильские десантники сгруппировались в северо-восточной части Старого города, там, где девять веков назад крестоносцы герцога Готфрида Бульонского разбили лагерь и готовились идти на приступ городских стен. Рафи должен был присоединиться к десантникам. Он в жизни не бывал в Восточном Иерусалиме, добирался только до контрольно-пропускного пункта у Ворот Мандельбаума, но разведывательные операции, которыми он руководил, позволяли ему ориентироваться там почти с закрытыми глазами. И вот, когда он летел в своем «понтиаке» по пустым и мрачным улицам, пьяный от скорости, его настиг внезапный приказ вернуться на базу и получить новое задание. Там он с удивлением нашел письмо, подписанное самим премьер-министром и одним из известных генералов Игаэлем Ядином. «Я проснулся посреди ночи, – вспоминал генерал, – и вспомнил про свиток».

Ядин – воин, политик и ученый, был героем Войны за независимость и в свое время возглавлял Генеральный штаб. Достойный представитель нового Израиля, он направлял на благо страны свое мастерство политика и немалую эрудицию. В этом Игаэль Ядин был похож на Бен-Цви. Для этих людей благо Израиля, благо науки и собственный профессиональный престиж были неразрывно связаны; никаких колебаний по поводу того, можно ли использовать государственную власть для достижения этих целей, они не испытывали. Ядин был известен как археолог, отыскивающий артефакты древнего прошлого своей страны, и его образ подтянутого лысого человека в шортах, с трубкой в зубах, осматривающего керамический черепок или заглядывающего в пещеру, известен любому в Израиле и многим за границей. Он руководил раскопками в Иудейской пустыне, в Масаде, знаменитом месте коллективного самоубийства евреев-зилотов[25], две тысячи лет назад бросивших вызов могучей Римской империи. Эти раскопки стали делом государственного значения, а также областью научных исследований. Обнаруженные человеческие останки были объявлены телами иудейских повстанцев и захоронены как израильские солдаты, в гробах, накрытых бело-голубым флагом.

Ядин был также специалистом по свиткам Мертвого моря, о которых стало известно еще два десятилетия назад, когда пастухи-бедуины, обнаружив некоторые из них в пещере Иудейской пустыни, продали свои находки антикварам. Эти свитки двухтысячелетней давности, написанные или собранные членами еврейской секты, променявшей развращенный Иерусалим на беспорочную чистоту пустыни, открыли немало новых сведений об иудаизме и истоках христианства. Отец Ядина, профессор Элиезер Сукеник, был одним их первых, кто занялся их изучением и способствовал приобретению трех свитков у иорданского торговца; это произошло 29 ноября 1947 года, в день исторического голосования во Флашинг-Медоуз. Необходимо было приобрести и другие свитки, но израильская Война за независимость и возникшие в ее результате новые непроницаемые границы делали их недосягаемыми. Сукеник умер в 1953 году, и его сын Ядин (взявший по моде тех лет новую, израильскую фамилию) продолжил дело отца.

Эти свитки, как и раскопки в Масаде, имели не просто научное значение. «Я не могу отделаться от ощущения, – писал Ядин, – что есть нечто символическое в обнаружении и приобретении этих свитков в самый момент образования Государства Израиль. Будто эти свитки две тысячи лет, с того самого момента, как рухнула независимость Израиля, ждали в пещерах, пока народ Израиля вернется в свой дом и вновь обретет свободу». Они хранятся в национальном музее, в специальном здании, известном как Храм Книги; там ты вначале идешь по темному коридору, среди стен из грубого камня, оставляющих впечатление, что ты попал в пещеру, и наконец оказываешься в круглом помещении, похожем на часовню.

В 1960 году, за семь лет до Шестидневной войны, Ядин получил письмо от неизвестного священника из Виргинии, предлагавшего ему купить еще несколько свитков Мертвого моря. Автор этого письма, которого Ядин называл в переписке господином Зет, послал израильтянину образчик товара, который, по его словам, находился у иорданского торговца с Западного берега. «И верно, – писал Ядин, – в конверте находился фрагмент свитка, завернутый в фольгу от сигаретной пачки и помещенный между двумя кусками картона. Для большей сохранности к оборотной стороне фрагмента была приклеена английская почтовая марка и гуммированная бумага». Ядин решил, что свиток подлинный, и они сговорились о цене – сто тридцать тысяч долларов. Ядин дал посреднику полторы тысячи на поездку в Иорданию плюс десять тысяч аванса. Далее господин Зет, посредник, написал, что торговец с Западного берега теперь просит двести тысяч. «Это наиважнейшее историческое открытие. Нет сомнения, что речь идет о книге Бытие, – писал он. – Торговец жизнью своей поклялся! Фрагмент, который вы получили, – это ключ. Не потеряйте его!» Весной 1962 года господин Зет написал еще одно письмо и потом исчез навсегда, вместе с авансом. «Я время от времени проверяю перечни артефактов из Иордании, выставленных на продажу, нет ли упоминания, – написал Ядин, имея в виду этот загадочный свиток. – Но никаких его следов не появилось». Ядин, как и Бен-Цви, ничего не забывал, и в конце концов тоже был вознагражден.

Когда в 1967 году вспыхнула Шестидневная война, Ядин был отозван на службу в качестве военного советника премьер-министра Леви Эшколя. Тем не менее война была не единственной его заботой. В первый день боевых действий иорданцы открыли ураганный артиллерийский огонь по Западному Иерусалиму, и один из снарядов чудом не попал в Храм Книги. Этот же снаряд едва не угодил в здание кнессета, стоящее рядом с Храмом Книги, но это, похоже, взволновало Ядина меньше. Когда израильтяне подступили к Старому городу, один из руководителей операции связался с генералом Ядином. Офицер был обеспокоен тем, что может пострадать Археологический музей Рокфеллера, где находится коллекция свитков Мертвого моря. Ядин послал в музей двух профессоров Еврейского университета, чтобы они, проехав под огнем в бронированном вездеходе, проверили состояние свитков.

Когда израильские войска пробивались к Западному берегу, Ядин вспомнил про того сомнительного посредника, господина Зет, и про историю со свитками и сообразил, что торговец с Западного берега теперь подпадает под действие израильских законов. Как Бен-Цви в своих стремлениях заполучить «Корону», так и Ядин сразу же обратился к верхушке правительства. «С одобрения премьер-министра, – писал он, – Генеральный штаб передал в мое распоряжение подполковника военной разведки». Стоит на минуту вдуматься в эту фразу: в самый разгар войны, ставшей для израильтян борьбой за выживание нации, с участием тысяч пехотинцев, танкистов и летчиков Израиля и трех его соседей, погибающих на полях сражений, премьер-министр страны тратит время (пусть даже речь идет о нескольких минутах) на книгу Ядина.

Подполковник был начальником Саттона. В письме, полученном Рафи, когда он примчался на своем «понтиаке» на базу, содержалось указание иерусалимскому отделению военной разведки, месту службы Рафи, послать в Восточный Иерусалим офицеров для розысков человека, имеющего в своем распоряжении один или несколько свитков Мертвого моря. Про человека знали лишь то, что зовут его Дино. Эту операцию следовало провести немедленно, пока Дино не вполне осознал факт победы израильтян и не исчез или не спрятал свитки. Рафи помнилось, что он еще был в расположении штаба, когда десантники, находящиеся в Старом городе, объявили, что Храмовая гора и Стена Плача теперь находятся в руках израильтян.

Рафи с подполковником снова залезли в «понтиак» и в сопровождении еще одного реквизированного автомобиля помчались назад к Воротам Мандельбаума. Улицы затопили ликующие толпы евреев – они шли к освобожденной Стене Плача, хотя бои еще продолжались. Встревоженный солдат пытался сдержать толпу. Рафи и его люди решили добраться до Восточного Иерусалима окольным и более опасным путем. Они выехали на улицу Саладина, главную торговую магистраль бывшего иорданского сектора, уставленную сгоревшими легковушками и грузовиками, а оттуда двинулись к югу, к Дамасским воротам, ведущим в Старый город. Там Рафи нашел двух сержантов десантных войск, которые стерегли несколько сот арабов, стоящих с поднятыми руками лицом к стене. Судя по всему, это были иорданские солдаты или полицейские. Один из них в довольно чистой униформе защитного цвета перехватил взгляд Рафи. Рафи вывел его из ряда пленных и посадил в свой автомобиль. Мужчина был явно напуган, а Рафи, хладнокровно перебрав в уме возможности получить ценную информацию, решил вести себя дружески и заговорил с ним на диалекте иерусалимских палестинцев. Юнис, так звали мужчину, оказался иорданским полицейским.

– Мы разыскиваем человека по имени Дино, – сказал Рафи и пообещал иорданцу, что за информацию его отпустят домой.

– Я про такого никогда не слыхал, – ответил Юнис, нервно ерзая на кожаном сиденье. И спросил, знает ли Рафи, чем тот занимается.

– Торгует антиквариатом, – ответил Рафи.

– Тогда вам нужен Кандо, – сказал полицейский. Он привел Рафи к стоящей неподалеку антикварной лавке с вывеской на арабском и английском. Лавка, естественно, была закрыта. Полицейский сказал, что хозяин живет в Вифлееме, который как раз сдался израильтянам, и Рафи помчался по узкой асфальтированной дороге, ведущей из Иерусалима к только что занятому Западному берегу реки Иордан – мимо купола над гробницей Рахили, через сухие холмы в белесых и бурых крапинах. На пропускном пункте перед Вифлеемом израильские солдаты их остановили, по их словам в районе еще сохранялись очаги сопротивления. Вскоре, однако, «понтиак» пропустили. Рафи поехал в указанном иорданским полицейским направлении, к кварталу, расположенному неподалеку от базилики Рождества Христова, и там остановился. Юнис указал на дом. Дверь открыл человек лет семидесяти с приветливым, как помнится Рафи, лицом и умными глазами.

– Мы приехали выпить с вами чашечку кофе, – сказал Рафи.

– Тфадалу, – сказал человек, обращаясь к новым хозяевам города: – Входите.

К торговцу по прозвищу Кандо, христианину-ассирийцу, по профессии сапожнику, настоящее имя которого было Халил Искандер Шахин, присоединился его взрослый сын.

– Нам известно, что у вас спрятаны кое-какие свитки Мертвого моря из Кумрана, – сказал Рафи, – и мы как представители Государства Израиль заинтересованы их перекупить за полную стоимость.

Торговец все отрицал. Битый час Рафи пытался применить различные приемы из своего набора, выказывать дружелюбие, запугивать намеками, запугивать открыто. На Кандо ничего не действовало…

– Одевайтесь, поедете со мной, – сказал Рафи, когда его терпение иссякло. Сославшись на военное положение, он взял отца и сына под арест и под несущиеся из дома женские вопли повел их к машине.

В Иерусалиме допросы тоже ни к чему не привели: старик и сын знать не знали ни про какие свитки Мертвого моря. Почти истощив весь запас угроз и уговоров, ведущие допрос использовали свой старый прием: они сказали сыну, что Кандо сломался и рассказал, что у него действительно хранятся свитки, и израильтяне уже едут за ними в Вифлеем.

Сын все еще не сдавался, и следователи, вернув его в камеру к уже спящему отцу, оставили их вдвоем. Прошла ночь.

– Как ты мог рассказать евреям про свитки? – спросил сын, когда они проснулись.

– Что ты мелешь! – ответил Кандо. – Ничего я им не рассказывал.

Вошедшие в камеру израильтяне, как вспоминает Рафи, увели Кандо в другую комнату и проиграли этот разговор, записанный на пленку. Торговец не выразил никакого волнения. Он сказал, что согласен отдать им свитки на двух условиях: израильское правительство выплатит ему полную стоимость и сделает так, чтобы его не сочли пособником врага. Израильтяне согласились (Кандо впоследствии заплатили сто пять тысяч долларов), и Рафи со своей командой помчался обратно в Вифлеем.

Там, в спальне, Кандо отсчитал определенное количество кафельных плиток пола от двери, остановился, повернул направо и отсчитал еще несколько плиток. Потом он снял один ботинок, поставил его поперек двух плиток и достал из чулана вантуз. С его помощью он поднял эти плитки, и под полом Рафи увидел выложенный соломой тайник. В нем была коробка из-под обуви, на фотографии она желто-бело-красная, и на ее крышке написано слово «Батя»[26]. В коробке под белым полотенцем лежал завернутый в целлофан старинный пергаментный свиток. Впоследствии он был идентифицирован как Храмовый свиток, один из самых ценных свитков Мертвого моря. Фрагменты другого свитка были позднее найдены в доме торговца за семейными фотографиями в старой коробке от сигар.

В четверг вечером, 8 июня, израильский кабинет министров решал, следует ли атаковать сирийские войска на Голанских высотах. Министр обороны Моше Даян был против. «Спор был жарким», – писал Ядин. Но в конце концов Даян изменил свое мнение, и на следующий день израильским войскам предстояло вступить в бой на Голанах. Во время этого совещания Ядина вызвали. «Я подождал, пока не выслушал главные доводы сторон, высказал собственное мнение и спокойно вышел», – пишет он. За дверью стоял подполковник с обувной коробкой в руках.

– Не уверен, – сказал офицер, – но, кажется, это тот самый свиток, о котором вы говорили.

Вскоре Храмовый свиток присоединился к другим манускриптам Мертвого моря в Храме Книги, где они хранятся в условиях строгого контроля температуры и влажности. Свитки принадлежали к периоду еврейской истории, про который Израилю очень важно было помнить, они подчеркивали связь нового государства с этой землей. Свитки привлекли к себе внимание всего мира и способствовали приезду тысяч туристов.

А «Корона Алеппо» тем временем разрушалась в каком-то чулане среди множества прочих бумаг.

4. Исход

Из всех сценариев, по которым могли развиваться события, связанные с «Короной», после неудачных попыток ее заполучить, операции по ее спасению из Сирии и, наконец, судебных препирательств по поводу того, кто станет ее владельцем, в конце концов реализовался самый невероятный: книга была быстро и почти начисто забыта.

Алеппские евреи, теперь уже рассеянные по всему свету, были заняты созданием новых общин; город Алеппо стал для них историей, книга им больше не принадлежала, заботиться о ее сохранности не приходилось. Президент Бен-Цви умер в 1963 году. Попечительский совет не позволял выставлять манускрипт на всеобщее обозрение или копировать его, а университетские исследователи по-прежнему держали его при себе. Неприглядные детали этой истории будто убедили всех, кто был в нее втянут, держать язык за зубами; ложь о том, как алеппские евреи вручили свою книгу государству, стала приниматься за правду почти всеми, не считая горстки особо осведомленных, поэтому об этом деле вообще мало кто думал. Попытки разыскать пропавшие листы, предпринимаемые президентом Бен-Цви, за редким исключением прекратились (об одной из таких попыток, весьма необычной, мне стало известно), простенькая версия о том, что листы эти погибли в горящей синагоге, теперь принималась за неоспоримый факт.

Подобно свиткам Мертвого моря, «Корона» была старинным манускриптом величайшей ценности, но, в отличие от них, она не была связана с суверенным еврейским государством на Земле Израиля, существовавшем здесь две тысячи лет назад, – периодом, с которым новое еврейское государство по понятным причинам себя связывало; а потому для правительства и народа она имела меньшее значение. Манускрипт вызывал весьма неоднозначные чувства: мир «Короны» – это мир еврейской диаспоры в землях ислама, и мир этот исчезал прямо на глазах, о чем, впрочем, кроме беглецов оттуда, мало кто печалился. Этот кодекс не представлял собой ничего такого, о чем большинству народа хотелось бы вспоминать, и, хотя и у него была своя захватывающая история, охотников ее пересказывать находилось немного.

Один из доводов, почему хранителем «Короны» должно стать именно государство, заключался в том, что лишь ученые способны правильно о ней заботиться. Про то, как относились в Институте Бен-Цви к этому с такими трудами приобретенному манускрипту, мы узнаем из писем, найденных мною в архиве Еврейского университета в Иерусалиме, частью которого является Институт Бен-Цви. После того как в два часа дня рабочий день в университете заканчивается, «разумеется, не остается никого, кто охранял бы “Корону”, лежавшую просто за запертой дверью», – написали в 1963 году изучавшие эту книгу ученые главе университета. Мало что изменилось и в 1971 году, когда двое ученых, имеющих доступ к манускрипту, написали другое письмо. «“Корона Алеппо”, завернутая в тряпицу, хранится сегодня в обычном запертом шкафу, в одной из комнат Института Бен-Цви при Еврейском университете», – писали они. За годы подобного хранения «то, что осталось от этого драгоценного манускрипта, испорчено, и сегодня в нем есть места, уже недоступные для чтения, хотя несколько лет назад их еще вполне можно было разобрать». В тот же год глава реставрационной лаборатории Израильского национального музея получил специальное разрешение проверить манускрипт. «Я обнаружил, – сообщает он на совещании попечительского совета, – что сегодня на фотокопиях, сделанных десять лет назад, можно увидеть больше, чем на оригинале».

Первое свидетельство независимых экспертов получено в 1970 году, через двенадцать лет после того, как «Корона» попала в Израиль. «Создается впечатление, – пишут в институт двое из них, – что небрежное отношение длится годами».

Через четыре года после этого отчета и через три года после предостережения ученых о том, что «Корона» разрушается, Институт Бен-Цви, попечители манускрипта и Еврейский университет все еще спорили о том, следует ли поместить ее в Национальную библиотеку, где книгу наконец станут хранить в подобающих условиях. Этот проект представлял собой сложное юридическое соглашение, включающее договор об экстерриториальности, по условиям которого один из уголков Национальной библиотеки, становившийся хранилищем «Короны», превращался в зону, находящуюся в ведении Института Бен-Цви.

На совещании дирекции института престарелая вдова президента Рахель Янаит Бен-Цви резко возразила против утверждения, что институт проявил небрежение в отношении манускрипта, и заявила, что не стоит проявлять излишней «поспешности», принимая решение о перемещении. Она потребовала, чтобы президент Еврейского университета «посетил институт и сам убедился в том, что мы сделали все необходимое для обеспечения ее сохранности». Ее высказывания сохранены в протоколе совещания, хранящемся в архиве Института Бен-Цви. В ответ на слова университетского профессора, требующего как можно скорее перевести манускрипт в Национальную библиотеку, она сказала, что он это предлагает, «потому что ему так удобнее для работы».

«Ценность института в том, что в нем хранится “Корона”, – утверждала вдова президента, невольно повторяя слова алеппских раввинов, сказанные много лет назад. – Это главное достояние института и основа его авторитета».

За эти годы община в Алеппо, некогда хранившая «Корону», уменьшилась до нескольких сот человек. В 1972 году черед покидать город наступил и для Моше Коэна. Коэн происходил из семьи последних хранителей «Короны»: он приходился внучатым племянником покойному Ибрагиму Эффенди Коэну и сыном Эдмонду Коэну, человеку, который осенью 1957 года вытащил сокровище из тайника.

Родители Коэна были среди тех немногих зажиточных евреев, что еще оставались в городе. Моше рос под присмотром няни-армянки и получил образование в частной католической школе, где он и его друзья-евреи передавали друг другу французский перевод запрещенного романа «Исход», сионистский бестселлер, написанный американцем и через знакомых доставленный в Сирию. В 1972 году Коэн был студентом Алеппского университета, где посещал факультет арабской литературы; евреи, как правило, не допускались к изучению других специальностей, которые он, возможно, предпочел бы, например фармакологию или медицину.

Примерно в это время Коэн поехал с отцом в Дамаск на поминальную службу по недавно скончавшемуся раввину-каббалисту. Юный Коэн произнес речь на литературном арабском перед сидящими в синагоге людьми, среди которых, естественно, было и несколько агентов мухабарата, секретной полиции. Вскоре после этого он был вызван в управление алеппского мухабарата, на самый верхний этаж. Он вошел в хорошо обставленный кабинет офицера, погоны которого указывали на высокий чин.

– Благодарю вас, что приняли наше приглашение, – улыбаясь, сказал офицер.

Коэн ответил, что его вызвали, а вовсе не пригласили.

– Кто же вынудил вас прийти? Я его накажу. Я велел пригласить вас со всем подобающим уважением, – сказал офицер.

Таковы были привычные игры мухабарата.

– Послушайте, – сказал офицер, – я вижу, что вы человек образованный, вы на хорошем счету в университете и вы произнесли речь в синагоге в Дамаске. Нам очень понравилась ваша речь.

Наконец офицер перешел к делу: правительство хочет, чтобы Коэн раз в неделю вел радиопередачи. Им обоим было известно, что режим нуждался в еврее, который займется проправительственной пропагандой.

– Генерал, – сказал Коэн, – возможно, я делаю некоторые успехи в литературе и в произнесении хвалебных и надгробных речей для раввинов и ученых-филологов, но тут речь идет о политике. А в политике я не разбираюсь.

– Это не беда, – ответил офицер, сохраняя дружеский тон. – Мы подготовим для вас материал, а вы будете его произносить, потому что ваш голос подходит для радио.

Коэн снова и снова пытался отказаться, и настроение офицера становилось все менее радужным.

– Вы над нами смеетесь! – рявкнул он. И Коэн понял, что теперь он попал в черный список. Его отец задействовал некоторые связи, чтобы как-то затянуть дело, но большие неприятности были лишь вопросом времени. Выбора не оставалось, следовало бежать.

Дорога была рискованной, как всегда. Беглецы, как и прежде, полностью зависели от проводников, и некоторые бесследно исчезали в пути. Кое-кого сдавали властям. Два года спустя, в 1974 году, четыре еврейские девушки, из них три сестры, при попытке бежать из страны были изнасилованы и убиты, а тела их брошены в пещере.

В один из вечеров Коэн отправился на заранее спланированную встречу, которая должна была состояться в одном из молодежных клубов на улице Барон, возле кинотеатра «Рокси». С ним были его близкий друг Рувен Дайо и девушка, имени которой он не назвал. (Пересказывая мне эту историю, Коэн специально опускал многие детали и имена; даже тридцать лет спустя у него сохранился инстинкт человека, выросшего с чувством, что мухабарат везде имеет уши.) Среди такси, припаркованных у тротуара, стоял черный «мерседес» проводника. «Притворитесь, что задремали», – сказал им проводник, когда они на полной скорости мчались из Алеппо. Они так и сделали. Это было нужно для того, чтобы им не пришлось говорить, если машину остановят, потому что евреи, арабы-христиане, как, впрочем, и мусульмане из высшего общества, произносят некоторые звуки иначе, чем большинство сирийцев; это могло привлечь к путешественникам ненужное внимание. «Мерседес» вез их на юг, пока ближе к полуночи наконец не остановился. Коэн увидел перед собой колючую проволоку и нечто похожее на военный лагерь и решил, что они у пограничного переезда. Проводник открыл дверь машины и исчез. Через несколько минут он пришел с двумя вооруженными солдатами, проявляющими явную нервозность, и те вернули пассажирам удостоверения личности. Это было странно, потому что никаких удостоверений личности они на проверку не сдавали. Коэн был так напуган, что запихнул свой документ в карман, даже не взглянув, чье там имя и кто на фотографии. Они проехали еще около часа, пока не увидели предместья какого-то города. Это был Бейрут. Проводник остановил машину у одного из домов, постучал особым стуком в дверь, отступил назад, подождал, пока она не открылась, посмотрел, как трех его пассажиров провели внутрь, и исчез.

Их накормили завтраком. Коэн стянул с себя лишнюю одежду – единственные вещи, привезенные им из Алеппо, кроме двухсот долларов наличными и почетного диплома, который он накануне вечером снял со стены в университете. В тот день их распределили по семьям. В Ливане тогда царила атмосфера лихой свободы, его этническая пестрота еще не повергла страну в хаос гражданской войны; семья, приютившая Коэна, возила его в горы кататься на лыжах, в магазины на улице Хамра, в казино. Через несколько дней ему позвонили.

– Идите по улице Хамра, пока не окажетесь на набережной, – услышал он. – Под мышкой держите газету «Л’ориан-ле-жур».

На набережной Коэн встретил Рувена и девушку, и они вместе пошли вдоль моря, пока не добрались до небольшого ветхого строения. Внутри было три комнаты, заставленные старыми кроватями и комодами. Их приветствовало несколько человек, говоривших с напевным ливанским акцентом и носивших куртки, под которыми, как показалось Коэну, были спрятаны пистолеты. Коэн не знал, гость ли он там или пленник, а когда он попытался выяснить, кто эти люди и что они собираются с ними делать, ему велели заткнуться. Настала ночь. К берегу подплыла рыбацкая лодка, управляемая человеком в ковбойской шляпе. Взяв на борт беглецов и ливанцев, она отплыла в Средиземное море. Коэн, впервые увидевший море лишь несколько дней назад, был в ужасе и, чтобы не выдать охватившую его панику, сделал вид, что он не трусливый парнишка из арабского города, а этакий герой Ари Бен Канаан в исполнении Пола Ньюмена из экранизации «Исхода».

Это длилось несколько часов: суденышко, рассекающее темные волны, пассажиры, повернувшиеся спиной к береговой линии Бейрута и лицом к открытому морю, ливанские парни, не произносившие ни слова. «Видимо, проводники, вроде того, что вез их из Алеппо и исчез, – подумал Коэн. – Деньги им уже заплатили, и теперь они сбросят свой груз в море. Но сперва изнасилуют девушку. А может, это ловушка: сирийские суда их перехватят и вернут домой, в тюрьму».

Один из ливанцев вынул сигнальный фонарь, направил его в сторону открытого моря и то зажигал, то выключал. Ответа не было, темень и слабое мерцание отражающегося от воды луча, который то пропадает, то вспыхивает вновь. Коэн потерял всякую надежду. Откуда-то издали блеснул свет. Мужчина в ковбойской шляпе заглушил мотор, наступила тишина. И тут из темноты выплыл какой-то черный силуэт. Коэн, видевший военные корабли только на картинках, подумал поначалу, что это подлодка. Судно проплыло рядом с рыбацкой лодкой, и с него спустили веревочную лестницу.

– Наверх! – приказал ливанец.

Почти в параличе от страха Коэн смотрел, как Рувен ухватился за лестницу и начал по ней карабкаться. Когда он был уже на полпути, Коэн тоже стал взбираться наверх.

Первое, что увидел Рувен, когда его голова поднялась над корпусом судна, была прикрепленная к стенке металлическая коробка; позже он узнал, что это ящик первой помощи. Крошечная лампочка освещала красную шестиконечную звезду. Он наклонился к поднимающемуся вслед за ним Коэну и сказал:

– Это евреи.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

1. Аспергилл

Михаэль Магген ведет борьбу со старением и гниением с помощью коровьих кишок, пинцетов, микроскопов, распылителей и желатина, и вся эта бесконечная оборонительная война направлена на то, чтобы сохранить бумагу и пергамент, на которых написаны старые книги. Я застал Маггена за работой – увлажнители насыщали попахивающий химикалиями воздух холодным туманом, а мастер, поглядывая в микроскоп, с помощью тончайшей пленки из коровьих кишок залечивал крошечные разрывы на странице с блестящим голубым квадратиком и четырьмя золотыми ивритскими буквами, взятой из уникального экземпляра книги Маймонида «Мишне Тора», изготовленного в XV веке. Именно в его лаборатории при Национальном музее Израиля в Иерусалиме был развеян миф, прикрывающий правду о «Короне».

Когда в один прекрасный день в 1986 году специальный автомобиль для перевозки ценных грузов наконец-то привез манускрипт в реставрационную лабораторию музея, молодой Магген пришел в ужас от одного взгляда на его страницы. Представитель дирекции музея черканул на клочке бумаги расписку и отдал ее человеку, доставившему книгу из Института Бен-Цви: «Этим удостоверяю, что “Корона Алеппо” мною получена». Магген, рыжебородый мужчина тридцати шести лет, недавно получил в Италии научную степень. Ему случалось реставрировать манускрипты восемнадцатого и даже семнадцатого века, но с такой работой он встречался впервые. Магген вспоминает, что почувствовал себя как летчик, которому сказали: «На следующей неделе полетишь на Луну».

Когда Магген занимается своим делом, мудрость, заключенная в старинной книге, не столь ему и важна. Он видит перед собой частицы животных и растений, волокна, жиры и сахара в различных комбинациях и в разной стадии разложения и применяет различные частицы животных и растений, чтобы устранить повреждения. Осмотрев «Корону», он увидел листы пергамента из коровьей или козьей шкуры (тонкая работа тивериадских кожевников, выполненная тысячу лет назад, сделала невозможным распознать исходный материал) с нанесенными на них чернильными знаками.

Сперва он проверил весь манускрипт, страницу за страницей, отмечая каждую трещинку, загрязнение или складку. Это заняло шесть месяцев. Трещины были отмечены зелеными линиями. Черные линии указывали на загрязнения от золы. В некоторых местах имелись черные пятна, кое-где не хватало целой стопки листов. Этого можно было ожидать. Большее удивление вызвали клеевые прямоугольнички, которые могли датироваться пятидесятыми годами двадцатого века или того позже; для опытного взгляда Маггена они свидетельствовали о том, что кто-то в Институте Бен-Цви пытался залатать один из ценнейших в мире манускриптов скотчем.

Разница между сторонами пергамента бросалась в глаза: волосистая сторона, та, которую в десятом веке покрывала шерсть, была тверже; внутренняя сторона пострадала больше. Тивериадский писец пользовался железогалловыми чернилами того типа, что был изобретен в Риме; они отличались от чернил, которыми написаны более ранние книги, например, свитки Мертвого моря – те были смесью золы с чем-нибудь клейким, медом или соком растений, и легко стирались. С железогалловыми чернилами такого не сделаешь, по крайней мере не оставив предательского следа, и это было главным преимуществом при написании деловых документов или священных текстов, которые не допускали изменений. Но такие чернила содержали также кислоту, и в некоторых местах она въелась в пергамент, уничтожив буквы.

Магген и его бригада сняли топорный переплет, в который вставили книгу уже в Израиле, удалили клей с корешка и распустили нити, сшивающие тридцать две тетради. Чтобы снять жир, налипший на страницы за столетия, Магген использовал средство, которое посчитал самым эффективным: собственную слюну. Он смачивал во рту ватные тампоны, потом очень осторожно водил ими по листам, пока пергамент полностью не очистился. Как-то раз в самый разгар реставрации один из видных израильских раввинов нанес ему визит – проверить, как идут дела. Слегка нервничая, Магген рассказал ему, каким образом он очищает страницы. «Представьте себе, что я иду к главному раввину и заявляю ему следующее: “Да плевал я на ваш манускрипт, тот самый, по которому работал Маймонид”», – говорил мне Магген. Рабби похвалил его работу и пожелал ему долгой жизни. Когда все страницы были очищены, реставраторы музея опрыскали их желатиновым аэрозолем, укрепляя тем самым чернила, потом увлажнили каждый лист. После этого листы растянули, просушили и разгладили. Процесс реставрации занял шесть лет.

Маггена насторожили лиловатые метины в поврежденных нижних уголках страниц «Короны», следы огня, который сильно попортил книгу. Не только простая логика говорила, что это следы пламени. Предшествующие Маггену эксперты думали то же самое. «Микроскопические и микрохимические методы не выявили никаких биологических агентов, которые могли бы привести к изменению цвета или увеличению ломкости уголков, – написал один из специалистов после того, как шестнадцать лет назад провел исследование книги. – Ущерб безусловно имел химическую причину и является результатом гидролиза коллагена при затухании огня». И все же Маггену эти метки казались странными. Огонь коробит пергамент, окрашивает в черный цвет, делает его жестким, а поврежденные углы листов «Короны» были мягкими.

Магген собрал несколько фрагментов уголков с лиловатыми пятнами и послал их в лабораторию больницы «Хадасса» в Иерусалиме. Заведующий микологической лабораторией Ицхак Полячек отнесся к тысячелетнему пергаменту как к пораженной человеческой коже, поместил эти фрагменты в щелочной раствор, расплавивший белки, а затем с помощью фазово-контрастного микроскопа исследовал то, что осталось. В это же время в городе Олбани, штат Нью-Йорк, двое ученых осуществили люминесцентный анализ тех же фрагментов. Это были методы, недоступные для прежних исследователей «Короны». Результаты были отправлены в музей.

Магген в своей реставрационной лаборатории просмотрел фотографии, сделанные с полученных с помощью микроскопа слайдов. На них он увидел образования в форме колбасок с темными разделителями посредине. Научное объяснение: «Специфическая окраска флуоресцентных антител указывает на присутствие волокон аспергилла»[27]. Магген вспоминает, что он чуть не свалился со стула.

Заголовок статьи в международном научном журнале «Нейчур» звучал так: НЕ ОГОНЬ, А ГРИБОК ПОГУБИЛ «КОДЕКС АЛЕППО». «“Корона”, – писал автор, – пострадала от грибка, а не от пожара, как считалось ранее». Пресловутые «следы огня» вовсе не были таковыми.

Широко распространенные рассказы о спасении «Короны» из пламени в сочетании с метками в углах листов пергмента помогли создать легенду о том, что манускрипт побывал в пожаре. И соответственно это объясняло пропажу листов. Но за шесть лет работы с манускриптом Магген не нашел ничего, что указывало бы на ущерб от пожара во время погрома 1947 года. Вред был нанесен грибком, обосновавшимся, по мнению ученых, в углах страниц, которые многократно переворачивались пальцами, смоченными слюной. (Если эта теория верна, тогда отметим, что человеческая слюна помогла и разрушению и реставрации «Короны».)

Легенды и слухи живучи, миф о том, что часть «Короны» пропала в пожаре, живет и по сей день. Например, в одной из статей газеты «Джерузалем пост» за 2010 год говорится про «части некогда полного манускрипта, который на заре Государства Израиль пострадал от пожара, учиненного в Алеппо погромщиками». И подобные высказывания не единичны.

Тем не менее открытие, сделанное Маггеном, не стало просто маленькой поправкой к истории манускрипта. Оно воскресило интерес к вопросу, над которым практически никто не задумывался в течение десятилетий. Если две сотни исчезнувших листов «Короны» не пропали в огне, куда же они подевались?

2. Бруклин

Предположение, что недостающие части «Короны» сгорели в пожаре, уступило место другой теории, согласно которой изменилась причина их исчезновения, однако не время, когда это могло произойти. Листы – теперь это было произнесено вслух – растащили алеппские евреи во время погрома или сразу после него. Такова гипотеза, бытующая и сегодня. Поначалу она была основной и в моем собственном расследовании, когда почти все, что мне известно, опиралось на информацию, полученную из Института Бен-Цви. «Ключ к разгадке истории пропавших листов спрятан у евреев, выходцев из сирийского города Алеппо, где в течение многих столетий манускрипт хранился в железном сундуке, в синагоге», – писал я в 2008 году в своей первой статье о «Короне». Все прошлые усилия их отыскать «разбивались о стену молчания алеппской общины». Эта идея возникла в 1980 году, когда через сорок лет после погрома в Алеппо вдруг нашлись два фрагмента «Короны» – они всплыли в Бруклине.

Первый фрагмент оказался у человека по имени Леон Тавил. Разыскав Тавила среди алеппских евреев Нью-Йорка, я увидел перед собой ироничного говоруна, не слишком угнетенного тем, что из-за перелома бедра он прикован к инвалидному креслу. Он сидел и любовался потоком машин, мчащихся по Оушен-Паркуэй.

В 1981 году какая-то женщина принесла в Израильскую национальную библиотеку лист старого пергамента. По ее рассказам, пергамент ей дала ее тетя из Бруклина. Родом тетя была из Алеппо. Надпись на листе начиналась так:

и вот, они вписаны в книгу плачевных песней. Прочие деяния Иосии и добродетели его, согласные с предписанным в законе Господнем, и деяния его, первые и последние, описаны в книге царей Израильских и Иудейских[28].

Этот текст из Второй книги Паралипоменон описывал вмешательство двух древних великих держав, Египта и Вавилона, в политику маленькой, втиснувшейся между ними страны, народ которой поклонялся единому Богу (или, по крайней мере, так предполагалось). Далее на странице перечислялась вереница царей, чьи деяния явились «осквернением дома Господа», который за это обрушил на них кару в виде вавилонских полчищ, не щадивших ни девицы, ни старца, а тех, кто выжил, обрекших на изгнание. Эпоха Первого Храма приближалась к концу. Страница заканчивалась, как и началась, на половине предложения:

И сожгли дом Божий, и разрушили стену Иерусалима; и все чертоги его сожгли огнем, и все драгоценности его истребили[29].

Завершающее слово – «истребили». Почерк писца Бен-Буяа; пометки сверху и снизу на полях сделаны Бен-Ашером. В одном из уголков страницы характерная метина от «пожара». Через тридцать четыре года после алеппского погрома объявился первый недостающий лист «Короны». И в тайном обществе «Кодекса Алеппо» это вызвало переполох.

Леон Тавил нашел этот пергамент пятнадцатилетним мальчишкой; когда я его разыскал, ему было семьдесят восемь лет. Сидя в своей гостиной и лакомясь орехами и урюком, он мысленно вернулся в Алеппо конца 1947 года. Юный Тавил, не состоявший в родственных отношениях с главным раввином общины Моше Тавилом, был поклонником Шерлока Холмса и коллекционером золотых британских соверенов, которые хранил в секретном выдвижном ящике. Он часами бродил по Алеппо, начиная от окрестностей собственного дома в районе Джамилия и кончая базарами в Старом городе. Каждый год в Йом-Кипур отец брал его в главную синагогу, где, как он помнил, были сумеречные залы и маленький грот.

– Входишь внутрь. Там очень темно, только горят принесенные людьми свечи и масляные светильники. Рядом – большой сундук. А что в нем? – Он сделал драматическую паузу. – «Корона», – выдохнул он, расширив глаза.

Когда Алеппо заполыхал злобой, погромщики пришли и в его квартал, взобрались по внешней лестнице их трехэтажного дома, но, прежде чем они успели добраться до квартиры Тавила, сосед-мусульманини убедил их, что внутри евреев нет. И погромщики повернули назад. В тот вечер мать Леона отослала его переночевать у армянской служанки. Назавтра в полдень ярость толпы вроде поутихла. Леон отправился в Старый город. Мусульманские подростки, как и подростки-евреи, до шестнадцати лет носили шорты, только у мусульман шорты были подлиннее, и потому, выйдя из Еврейского квартала, он стянул шорты пониже, чтобы не выделяться в толпе. Леон прошел мимо кинотеатра «Рокси», потом мимо разграбленного магазина одежды, владельцами которого были евреи. Миновал манцул, то есть бордель – тут рассказчик ухмыльнулся, – и переулками двинулся к синагоге. Ее ворота были распахнуты.

Внутри, под арочными сводами, «ничего не было видно из-за огня», вспоминает он. Несколько евреев, прослышавших про разгром синагоги, пришли посмотреть собственными глазами. Люди ходили, прищелкивали языками и качали головами. На Леона никто особого внимания не обратил. Уставленные книгами стены, какими он их помнил с тех пор, как приходил сюда с отцом, стояли голые, а во дворике валялась кипа пергаментных листов высотой в метр. «Прямо рядом с ней я увидел какой-то лист, поднял его и сунул в карман», – сказал он.

Тавил знал лишь то, что это страница из старинной книги на древнееврейском. Дома отец сказал ему, что она наверняка из «Короны Алеппо», и начал читать текст. Здесь говорится про горящие города, которые будут гореть, и про злодейские времена вроде нашего, сказал Тавил-старший сыну и вернул ему пергамент. У взрослых в Алеппо были другие заботы.

Два года спустя Леон сбежал в Ливан, а в 1950 году он вместе с семьей стоял на палубе океанского лайнера и глядел на проплывающую мимо Статую Свободы. По примеру других алеппских евреев Тавилы остановились в Бруклине, у тетки Леона Мэри Хедайя. Леон показал ей свой листок, и она его забрала. А потом Леон о нем не вспоминал.

Когда я в Нью-Йорке встретил Рени и Исидора Шамашей, дочку и зятя Мэри Хедайя, Исидору припомнилось, что Мэри держала этот завернутый в материю пергамент в шкафу между двумя листами картона. Хедайя умерла, а дочка ее мало что знала. Она смутно припоминала, что это где-то у них в доме, но понятия не имела, сколько народу этот пергамент разыскивает и какую ценность он представляет. В глазах девочки, выросшей в Америке, это был какой-то таинственный предмет из неведомого мира.

Пергамент оставался в доме Мэри Хедайя около тридцати лет. Дочка не помнила, почему она решила послать его в Иерусалим. Вроде бы Хедайя ухаживала за больной родственницей, когда какой-то навестивший больную раввин сказал, что этот листок может принести несчастье и будет лучше, если он соединится с «Короной». Хедайя отдала пергамент племяннице, а та отнесла его в Национальную библиотеку. Теперь количество листов «Короны» достигло двухсот девяноста пяти. В то время версия пожара еще не была опровергнута, но все же кое у кого появились мысли, что, если в Бруклине нашелся один лист, то где-то могут быть спрятаны и другие.

Шесть лет спустя, в 1987 году, Стив Шалом[30], один из видных лидеров алеппских евреев в Нью-Йорке, дал Институту Бен-Цви весьма ценную информацию: он, как оказалось, знаком с человеком, владеющим еще одним фрагментом «Кодекса». Стив сообщил его имя и номер телефона. Вскоре после этого институт послал в Нью-Йорк одного из своих сотрудников, Михаэля Глатцера, который родился в Далласе. Приземлившись в аэропорту Кеннеди, иерусалимский посланец набрал номер, полученный от Шалома. Ему ответил Самуэль Саббаг.

Глатцер встретился с Саббагом в общинном центре алеппских евреев в Бруклине; это был худой мужчина лет семидесяти, который в ожидании обеда играл в карты с другими сирийскими стариками. Саббаг достал бумажник и вытащил пластиковый конвертик чуть больше кредитной карточки. Внутри лежал поврежденный клочок пергамента. На одной его стороне были слова:

И собрали их в груды, и воссмердела земля.

Это был стих из Исхода. После того как Нил стал красным от крови, Аарон, брат Моисея, снова поднял свой жезл, и на сей раз покрыли землю египетскую жабы. И когда фараон как будто смягчился, Моисей воззвал к Господу, чтобы убрал их. «И сделал Господь по слову Моисея, – говорит нам текст. – Жабы вымерли в домах, на дворах и на полях. И собрали их в груды, и воссмердела земля»[31].

На другой стороне пергамента было написано:

на рабов твоих, на народ твой, и в домы твои

Жабы не убедили фараона отпустить израильтян, не убедили его и мошки. Снова пойди к фараону, велел Бог Моисею, и скажи ему: «А если не отпустишь народа Моего, то вот, Я пошлю на тебя, и на рабов твоих, и на народ твой, и в домы твои песьих мух, и наполнятся домы Египтян песьими мухами и самая земля, на которой они живут»[32].

После пожара, рассказал Саббаг своему посетителю, он направился к главной синагоге в Старом Алеппо. Там он нашел на полу кусочек пергамента и его подобрал.

По словам Саббага, он не отдал бы этот кусочек ни за какие деньги, потому что тот годами защищал его в новом жилище и помог выжить после операции на открытом сердце. Саббаг разрешил Глатцеру взять этот кусочек пергамента в общинный центр, где стояла копировальная машина. В Израиле копии изучили и пришли к выводу, что пергамент подлинный. Так всплыл еще один фрагмент «Короны».

Верный своему слову, Саббаг не выпускал пергамент из рук, пока был жив. Двадцать лет спустя, после его смерти, семья Саббага послала этот фрагмент в Иерусалим. «Множество всяких чудес случилось благодаря этому кусочку пергамента, – сказала мне его дочь, Рахель Маген. – Отец был человеком религиозным. Он знал, чего стоит этот пергамент, какова его духовная ценность. Хотя Саббаги и не из тех людей, что хранят магические амулеты, все же отцу казалось, что он его защищает».

Алеппские евреи всегда верили, что «Кодекс» их хранит. Судя по всему, это убеждение распространилось и на фрагменты книги, циркулирующие среди беженцев. Когда реставратор музея опроверг теорию пожара, ученые, занимавшиеся поиском «Короны», решили, что и другие фрагменты, листы или иные части манускрипта могут находиться у алеппских евреев. Если за короткий промежуток времени между Атлантикой и Ист-Ривер всплыли два фрагмента, полагали они, наверняка возникнут и другие отрывки, пусть не в Бруклине, так в Сан-Паулу, в Панаме или в какой-то другой точке мира, где осели алеппские евреи. Но эти ожидания не оправдались.

Стоит рассказать и еще об одной попытке решить загадку пропавших листов «Короны», пусть и неудачной.

Четвертого июня 1978 года некий профессор, в то время еще работавший в Институте Бен-Цви, отправил письмо в Цюрих человеку по имени Гавриэль Гавриэли. Вот что он писал:

По просьбе миссис Мирьям Громб посылаю Вам карты Южного Ливана. Буду весьма признателен, если Вы сохраните их у себя, а впоследствии вернете нам в связи с их секретностью.

Среди всевозможных рассказов про судьбу недостающих листов ходил также слух о том, что беженцы из Алеппо по дороге в Израиль закопали их на юге Ливана. Видимо, это предположение и лежит в основе сего необычного письма. Эти карты имели ценность не для эксперта в области разведки или дипломата, а для специалиста в искусстве разгадывания тайн с помощью маятника – экстрасенса. Переписка этого профессора со швейцарцами Гавриэли и Громб имела целью устроить встречу с человеком, имя которого в письмах не упоминается.

Пятнадцатого июня Мирьям Громб ответила ему из Швейцарии. Экстрасенс приехал накануне, писала она, и использовал секретные карты, высланные ему институтом. Пропавшие листы можно отыскать возле деревни Эйн-Ата на юге Ливана, недалеко от пересечения горизонтали 315 и вертикали 154 на карте, возможно у «купы деревьев» или «у подножия холма».

«Я заплатила ему пятьдесят франков», – пишет Громб и добавляет, что «ради этого дела не стоит рисковать человеческими жизнями». Заявление резонное: Ливан был враждебной страной, зоны вблизи границы с Израилем контролировались палестинскими боевиками ФАТХа и родственными им вооруженными группами. Поначалу не было никаких данных об использовании этой информации. Тем не менее в 1982 году Израиль вторгся в Ливан и занял так называемую «зону безопасности», включающую и деревню Эйн-Ата.

В 1985 году профессор, возглавляющий Институт Бен-Цви, послал письмо своему другу на севере Израиля:

Тема: Определение местонахождения недостающих листов «Короны Алеппо» в зоне безопасности.

По имеющимся у нас сведениям существует вероятность, что недостающие листы из «Короны Алеппо» находятся в зоне безопасности, по соседству с деревней Эйн-Ата. Через несколько дней мы пошлем вам точные указания об их предполагаемом местонахождении. Эти листы имеют огромное значение для изучения Библии и для многих других исследований.

Большая просьба сделать все возможное и убедить находящихся в этом районе офицеров ЦАХАЛа заняться поисками этих листов. Мы предполагаем направить это обращение и в соответстующие органы.

Друг этого профессора связался с офицером командования Северного округа и даже показал ему карты с местами, отмеченными экстрасенсом, однако армия помочь не смогла. Письма, свидетельствующие об этих попытках, находятся в архиве Института Бен-Цви.

3. Туман сгущается

Озадаченный странностями этой истории, кажущейся мне все более необычной, я несколько раз перечитал единственную книгу, посвященную «Короне», которая существовала к началу моего собственного расследования. Называлась она «Корона» и была издана на иврите в 1987 году Институтом Бен-Цви. И, всякий раз в нее заглядывая, я приходил в недоумение.

Поначалу я стал читать ее в надежде найти четкое описание того, что случилось с «Короной» после 1947 года, рассказ о том, как она оказалась в Израиле. Подобные ожидания были вполне логичными: книга издана институтом, который является попечителем «Короны» и хранит у себя всю относящуюся к ней документацию. Но ничего из того, что я искал, там не оказалось. Книга, предназначенная для широкой аудитории, начиналась с почти недоступного для рядового читателя научного спора о связи «Короны» с Маймонидом, так что первые двадцать страниц покажутся читателю почти неодолимыми. С большой скрупулезностью, порою и нудностью, книга описывает все, что относится к истории «Короны» до 1947 года. Когда же речь заходит о дальнейшем периоде, она вдруг становится туманной и торопливой. Для примера: описания дебатов по поводу Маймонида растекаются по шести страницам; рассказ же о том, как «Кодекс» пропутешествовал из Алеппо в Израиль, занимает две строчки: «В месяц элул 5717 года “Корона” была вывезена из Сирии в Турцию. В месяц шват[33] 5718 года она достигла Иерусалима».

В другом месте эта история подытожена следующим образом:

В декабре 1947 года, после того как в ООН было вынесено решение об образовании Государства Израиль, в результате погрома в Еврейском квартале города Алеппо была сожжена синагога и пострадала «Корона». Большая ее часть уцелела, ее сохранили и в течение почти десяти лет прятали члены общины. В году 5717 (1957) раввины Моше Тавил и Шломо Заафрани передали ее Мордехаю бен Эзра Фахаму, который тайно переправил книгу в Турцию. А 23 января 1958 года он перевез «Корону» в Иерусалим, и таким образом история завершила полный оборот.

Такова официальная версия, всем нам знакомая и наиболее близкая к той картине, которую книга желает нам изобразить. Она не упоминает о роли Шрагая, главы Отдела Алии, и ничего не говорит про израильских агентов в Турции. Отдельные детали, содержавшиеся в этой истории, раздроблены, выдернуты из контекста и вставлены кусочками в различные главы, что делает их попросту непонятными.

Спора между алеппской общиной и государством книга касается лишь мельком, а о судебном процессе упоминает вскользь, уделив ему лишь три предложения:

В 5718 (1958) году в раввинском суде Иерусалима проходил процесс. В протоколах содержится столько материала, что хватило бы на целую книгу, возможно и драму, главным героем которой мог стать [Мурад] Фахам. В конце концов стороны пришли к компромиссному решению, в чем немалая заслуга президента Израиля Ицхака Бен-Цви, главного сефардского раввина и мудрых людей из алеппской общины.

В следующем параграфе автор книги, явно понимая всю странность подобных недомолвок, предлагает необычное решение: «Я предпочитаю не бередить старые раны». Когда мое собственное расследование стало приносить плоды, я этого автора разыскал в надежде внести ясность в самые туманные аспекты его рассказа. Я более или менее подробно изучил те же документы, что были и у него. Почему же мне эта история показалась не такой простой?

Автор книги, выпущенной Институтом Бен-Цви, не был ученым – это известный израильский писатель Амнон Шамош, который родился в Алеппо и приехал в Израиль ребенком. К тому времени, как Шамош, заключив договор с институтом, взялся за тему «Короны», он был уже на вершине славы, в основном благодаря успеху своего романа «Мишель Эзра Сафра и сыновья» – саги о нескольких поколениях воображаемого алеппского клана, легшей в основу очень популярного телевизионного сериала. Писателя давно интересовала и «Корона», и история его семьи, с ней связанная: Исаак Шамош, посланный в 1943 году из Иерусалима в Алеппо с целью переправить в Палестину «Корону», был его старшим братом.

Бушевала гроза, когда я поехал взять интервью у почти слепого Амнона Шамоша, жившего в крошечном домике в кибуце около границы с Ливаном. Он рассказал, что приехал в Тель-Авив из Алеппо в 1937 году: «Это был город чудес, – рассказывал он. – Все надписи на иврите. И люди говорят на иврите. Я подумал: это освобождение. Это город Мессии». Удивительно, как он, еврей, рожденный в Алеппо, пробил себе дорогу в атеистический, пронизанный духом социализма мир сионистского движения, женился на уроженке Вены и еще молодым парнем поселился на этой ферме с обобществленной собственностью. Годами Шамош вкладывал все свои гонорары в общий фонд кибуца, в результате чего, когда кибуц распался, он остался с пустым кошельком. Наш разговор, который продлился несколько часов, один раз прервался сигналом тревоги («проверка» – сказала его жена) и еще раз, когда писатель встал помочь ей заварить чай (они делают это вместе, потому что у него пока крепкие руки, а она еще хорошо видит).

Начиная работать над книгой о «Короне», он чувствовал, что время уходит. Я звонил вдовам и получал ответ: «Спасибо за звонок, но он два месяца назад умер». Исследовать древнейшую историю манускрипта было сравнительно легко, сказал Шамош и добавил: «Иначе обстояло дело с тем, что произошло после погрома 1947 года». Его не раз загоняли в тупик, особенно когда он начал копаться в том, что случилось с «Короной» уже в Израиле. «Я наталкивался на глухую стену, – сказал он. – Никто ничего не знал. Ничегошеньки». Шрагай, глава Отдела Алии, был весьма «уклончив». Меир Бенайау, директор Института Бен-Цви в период, когда «Кодекс» привезли в Израиль, согласился поговорить; он был «вежлив», но правды как будто не раскрывал.

– Я чувствовал, что коснулся чего-то неприятного, чего-то, о чем говорить нежелательно, – сказал Шамош. – Такое ощущение, что собеседник хочет от тебя отделаться, хочет, чтобы ты о нем не писал.

– И почему же? – спросил я.

– Да потому что не хватает двухсот листов, и каждый из них стоит… – Его голос сорвался. – Полицейских полномочий у меня нет, мне лишь разрешили брать у людей интервью, задавать им вопросы.

Должностные лица, ответственные за «Корону», были обеспокоены тем, что Шамош может написать. В 1985 году, когда он работал над книгой, состоялось заседание попечителей «Короны». Одним из них был Шломо Туссия-Коэн, адвокат, в годы суда представлявший правительство. «Амнона Шамоша следует предупредить, что существуют серьезные расхождения в мнениях по поводу вывоза “Короны” из Сирии и ее перемещения в Израиль и что этих сложностей касаться не стоит», – так, согласно протоколу, заявил адвокат собравшимся на этом совещании. Попечители решили, что перед публикацией книги они ее просмотрят.

Шамош был уважаемым писателем, но у него отсутствовало журналистское чутье на конфликты и грязь. Он имел возможность прочесть протоколы суда – ключ к пониманию всей этой истории, но заявил, что делать этого не стал. Я спросил его почему. «Я сказал, что у меня нет на это энергии и времени и я не считаю настолько важным знать, что думает каждый раввин по поводу того, кто является истинным владельцем рукописи», – ответил он. Он знал, что его книга не отражает истинной истории. «Фахам был отменным лжецом, – сказал мне Шамош. – Он ослушался раввинов и передал книгу государству. От алеппской общины он мог получить только благодарность, в то время как Отдел Алии с помощью Шрагая и Бен-Цви мог предоставить ему лучшие возможности, но Фахаму поставили условие – оповергнуть версию, что он получил указание передать “Корону” алеппским раввинам в Израиле». Шамош все это знал, но в книге не написал.

В рукописи, представленной Шамошем, имелись ссылки на измышления Фахама, которые, как он понимал, искажали важнейшие детали этой истории. Институт Бен-Цви отказался напечатать большинство из них под тем предлогом, что торговец, к этому времени уже умерший, заслужил того, чтобы его показали «в положительном свете за два его деяния: он, рискуя собой, доставил этот манускрипт в Израиль, а потом передал государству, а не алеппским евреям». Несколько замечаний в адрес торговца сырами были оставлены в рукописи, но, когда до детей Фахама дошли слухи о еще не опубликованном тексте и они стали угрожать, что подадут в суд, институт удалил и эти замечания.

Со временем Шамош, чувствуя ответственность за «Корону», принял близко к сердцу небрежное отношение к ней и добавил несколько кусков текста об ущербе, нанесенном манускрипту за годы его хранения в Институте, где цитируются те же отчеты экспертов, которые я отыскал позже. Однако эти фрагменты в книгу не вошли, институт их удалил. Как помнится Шамошу, ученые сказали ему, «что они не выпустят книгу, которая выставляет их преступниками». Он начал борьбу, но в конце концов согласился опубликовать книгу в одобренном институтом виде, когда понял, что условия договора делают его бессильным, и после того, как институт дал ему обещание ускорить реставрацию «Короны». В архиве института я нашел оригинальный авторский текст, где нежелательные абзацы были помечены крестиками. В книге, которая в конце концов вышла в свет, нет откровенных признаков того, что из нее вымараны куски, что кто-то был не столь уж и честен или какие-то факты были опущены.

Одним из исследователей, связанных с публикацией этой книги, был Менахем Бен-Сассон, профессор, ставший впоследствии членом кнессета, а затем главой Еврейского университета. В интервью он сказал, что не припомнит, какая информация была изъята из книги Шамоша о «Короне». Другим редактором книги был Цви Цамерет, долгое время служивший административным директором института; он ушел с поста в 2009 году, после того как двадцать шесть лет занимал ведущее положение в Министерстве образования. Когда я показал ему ответы автора книги, он подтвердил его правоту, но и не подумал извиниться. Информация о небрежном отношении к книге «не показалась нам столь уж важной», сказал он мне, добавив, что институт заплатил за реставрацию «Короны» столько, что это перекрыло любую небрежность в прошлом. «Нам показалось, что это вроде как самим себя выпороть, – сказал он. – Мы реставрировали “Корону” и мы же выставляем себя в дурном свете – к чему?»

Шамош, в свою очередь, гордо написал о своей связи с историей «Короны» через брата Исаака, но предпочел умолчать про другие, более сложные семейные узы. Об этом мы расскажем позже.

Если книга Шамоша была призвана как-то помешать независимому расследованию современной истории манускрипта, это ей удалось: в течение двадцати трех лет она оставалась единственной книгой, написанной на эту тему. В 2010 году, когда я уже занялся своим частным расследованием, в Соединенных Штатах появился новый труд. Эта книга, «Корона Алеппо», была опубликована солидным издательством «Джуиш пабликейшн сосайети». Одним из двух ее авторов был Хаим Тавил, специалист по семитским языкам из Иешива-университета в Нью-Йорке (он не выходец из Алеппо и не имеет родственных связей ни с одним из Тавилов, упомянутых в этой истории). В книге представлен богатый исторический материал и научный анализ, однако в том, что связано с историей манускрипта после 1947 года, там не меньшая путаница, чем в работе Шамоша. Как и в версии Института Бен-Цви, в этом труде утверждается, что «Корона» была «возвращена» в Израиль или «возрождена» для него. Там широко и некритично приводятся цитаты из записанных на пленку устных воспоминаний Фахама, относящихся к 1970 году и противоречащих сведениям, появившимся в других местах; эти сведения были либо намеренно опущены, либо просто не приняты во внимание. Краткое описание судебного процесса сделано исключительно на основании воспоминаний Фахама и заканчивается утверждением торговца, что слушание дела в Иерусалиме завершилось признанием алеппскими раввинами полной его правоты. Книга подчеркивала «героические усилия Фахама» и тот факт, что по поводу его действий имелись некоторые «расхождения во мнениях»; гнев алеппских раввинов объяснялся их «неприязнью» к Фахаму. Фахам послужил средством захвата государством манускрипта, как это может увидеть каждый, кто внимательно ознакомится с протоколами, но и здесь правда была тщательно замаскирована, а книга увековечила все ту же бытовавшую годами историю.

Объяснить это несложно. Если первая книга была выпущена в свет исполнителями завещания БенЦви, учеными его института, то второй труд на эту тему был опубликован при финансовой поддержке потомков человека, который передал «Корону» Израилю. Хотя явным образом это нигде не сказано, один из внуков Фахама, нью-йоркский бизнесмен, частично ее спонсировал. Согласно Тавилу и самому спонсору (я взял интервью у обоих), его условием было право просмотреть рукопись перед отправкой в типографию – он должен был убедиться, что в ней нет утверждений, порочащих семью.

В одном из интервью Тавил признал, что семейство Фахама частично финансировало публикацию этой книги, однако, по его словам, никто не настаивал на внесении изменений в текст. По словам Тавила, роль Фахама, какой она изображена в книге, совпадает с собственными заявлениями Фахама, потому что текст целиком основан на его устных показаниях и на беседах с его сыновьями. «Я не хотел вступать в полемику, – сказал мне Тавил. – Официальная версия, выдвигаемая правительством Израиля, поддерживает версию Фахама, и ничто из найденного в Институте Бен-Цви и помогавшего мне в расследовании этому не противоречило. А если бы противоречия и обнаружились, – добавил он, – кто я такой, чтобы спорить?»

Придя к выводу, что книга, написанная Амноном Шамошем и выпущенная Институтом Бен-Цви, – не столько историческое исследование, сколько тщательно спланированная дымовая завеса, я снова перечитал ее от корки до корки, чтобы проанализировать ее позицию касательно исчезнувших листов. Здесь, подумал я, институту скрывать нечего. Если эти листы сохранились, они остались у алеппских евреев, а в Иерусалим «Кодекс» попал лишь через десяток лет, уже неполным. Но и тут книга не сообщает ничего нового. «Как ни странно, чем ближе мы подходим к нашему времени, тем гуще туман и больше версий о перемещениях “Короны”– вот одна из типичных фраз книги Шамоша без дальнейших разъяснений. «Путешествия “Короны”окутаны тайной, и правда о них вряд ли когда-либо откроется», – такова еще одна фраза. Книга не осмеливается выдвинуть какую-то гипотезу о случившемся, и в большинстве ее фрагментов, касающихся пропавших листов, написано примерно такое: «Возникает вопрос, который мы должны вновь и вновь себе задавать: что же приключилось с этими книгами и с этими исчезнувшими листами? Пропали и канули в вечность? Все до единого? А возможно, некоторые из них уцелели и находятся в руках разных людей и в разных местах, ожидая, что их выкупят?»

У себя в доме Шамош поделился со мной своей уверенностью в том, что большинство листов «Короны» разобрали люди из Алеппо. О скрытности алеппской общины он сказал так: «Если есть возможность укрыть правду, зачем же ее открывать? Правда – вещь опасная».

4. Расследование агента

В 1989 году Первый (общественный) канал израильского телевидения планировал съемку документального фильма о пропавших листах «Короны». Съемочная группа обратилась за помощью к Рафи Саттону, алеппскому еврею с многолетним стажем разведчика.

К этому времени Саттон уже завершил свою успешную карьеру, в том числе и работу в качестве агента Моссада в Европе, начавшуюся в 1969 году, – в то время агенты спецслужб расставляли свои сети в среде палестинцев и других арабов за пределами Израиля. Многие израильские агенты были, как и Саттон, евреями из арабских стран. Он служил в Европе в период, последовавший за убийством израильских спортсменов на Мюнхенской олимпиаде 1972 года, когда сотрудники Моссада охотились на членов Организации освобождения Палестины в Риме, Париже, на Кипре и в других точках мира и уничтожали их. Как-то раз я спросил Саттона про одну книгу, где описывались детали такой безжалостной расправы, и он резко меня осадил, сказав, что все сделано «как надо». Но обычно Саттон почти ничего не говорил о своей работе в Моссаде, кроме того, что она напоминала его деятельность в Иерусалиме, которая заключалась в управлении агентурной сетью. Его старинный приятель рассказал мне, что в Европе Саттон обычно скрывался под арабским именем, нанося случайные визиты жене и детям, которые незаметно жили где-то на континенте. В Израиль он вернулся в 1975 году. Через какое-то время после того, как мы с ним познакомились, Саттон признался мне, что воспоминания об одном длительном нелегальном пребывании в арабской стране и по сей день будят его по ночам.

С возрастом интерес Саттона к своим алеппским корням усиливался, и потому он сразу согласился на предложение Первого канала. Он воспринял это как разведывательную миссию, пусть и порученную ему телевидением, а не Моссадом, и на сей раз не секретную, а максимально открытую. В результате возникла малобюджетная телепередача минут на сорок, нечто похожее на растянутый эпизод из передачи «60 минут»[34], которая ближе всего подошла к методическому расследованию судьбы «Короны». Хотя результаты этого расследования и не были однозначными, на сегодняшний день это один из наиболее важных источников информации, доступных любому, кто интересуется этой историей. С тех пор почти все, у кого были взяты тогда интервью, умерли.

Впервые я увидел эту передачу (которую потом просмотрел раз десять) в гостиной Саттона. Когда он попытался мне ее показать, оказалось, что его видеомагнитофон барахлит. Он стоял, нажимая на кнопки, и раздраженно глядел на этот прибор.

– А ты что, в Моссаде техникой не занимался? – поддразнил его я. К этому времени мы уже были друзьями. Он на меня даже не взглянул.

– Я занимался людьми, – пробормотал он.

Целью Саттона было проследить хронологию всего случившегося с «Короной» после погрома, в том числе определить, когда пропали листы и когда обнаружили пропажу. Опираясь на свои воспоминания и используя связи в алеппской общине, он составил и показал мне список целей и объектов, с досадой заметив, как много важных участников этих событий уже ушло из жизни: умер торговец сырами Фахам, не было в живых и смотрителя синагоги и двух алеппских раввинов, Тавила и Заафрани.

Подобно другим встречавшимся мне старым разведчикам, Саттон разрывался между привычкой хранить секреты и желанием рассказывать истории, которые, как он знал, того стоили. Огни рампы явно ему нравились; на экране телевизора он разыгрывал из себя сотрудника Моссада, который в длинном черном пальто и темных очках шныряет по улицам, сидит в вестибюлях отелей, бросает на допрашиваемого пронзительные взгляды из-под очков.

В одном из телевизионных интервью его называли «туристом» и показывали со спины, скрывая лицо. Сперва голос за кадром объявил, что Саттон и его собеседник находятся «в одной из стран Европы». На самом деле все происходило в Тель-Авиве и собеседником Саттона был Эдмонд Коэн: его семья прятала «Корону», а он был тем человеком, который лично отнес ее Фахаму, когда тот собрался уезжать. Коэн оставался в Алеппо, когда оттуда уже уехали почти все евреи; он покинул город недавно, и эта анонимность и тайна его местонахождения объяснялись опасениями, что если власти Сирии узнают о бегстве Коэна в Израиль, то могут пострадать его родственники, которые еще оставались на родине. Как почти все члены алеппской общины, связанные со спасением манускрипта и переправкой его в Израиль, Коэн держался уклончиво. Беседа шла на сирийском диалекте арабского.

САТТОН. Можете ли вы сказать, у кого и где находилась «Корона» с момента пожара и до того, как ее обнаружили?

КОЭН. Через какое-то время, сравнительно короткое, когда точно не упомню, они мне сказали, что принесли «Корону» и она находится у одного человека, который спрятал ее у себя в кладовке. Мне посчастливилось ее увидеть.

«Одним человеком», которого Коэн не назвал по имени, был его дядя, Ибрагим Эффенди Коэн.

САТТОН. Вы говорите: они вам сказали. Кто именно?

КОЭН. Точно не припомню. Они ее спрятали у этого человека, и я ее видел. Она была неполная.

САТТОН. Была неполная.

КОЭН. Тот человек завернул ее. Она была у него в кладовке, это такая комната внутри другой комнаты, она темная.

САТТОН. Когда вы говорите, что она была неполная, вам известно, скольких листов в ней не хватало?

КОЭН. Этого я не помню.

САТТОН. Но вы видели, что она неполная. А не было ли разговоров о том, скольких…

КОЭН. Больше всего не хватало листов из Торы.

САТТОН. Из Пятикнижия.

КОЭН. Да. Так мне помнится.

САТТОН. Они принесли ее этому человеку через какое-то время после пожара или же сразу после него?

КОЭН. Точно не припомню.

САТТОН. Не припомните. В каком состоянии была книга, когда вы ее увидели?

КОЭН. Это была большая толстая книга.

САТТОН. Я спрашиваю про ее состояние, была ли она полной… Вы сказали, что она была неполной.

КОЭН. Она была неполной, и у начала немного распадалась. Прошло тридцать лет, и я уже не так хорошо помню.

САТТОН. Она была повреждена? Обгорела?

КОЭН. Я точно не помню. Не помню.

Коэн считал, что книга попала к его дяде уже неполной, но скольких листов не хватало, он сказать не мог. Саттон отметил, что за несколько минут его собеседник повторил «Не помню» не меньше восьми раз, и это показалось ему подозрительным, хотя он допускал, что тот тревожится за своих родственников в Сирии да и сам только что вырвался из когтей мухабараты.

Саттон взял интервью и у сына смотрителя синагоги Шахуда Багдади; ему уже было за шестьдесят, и он с давних пор работал могильщиком на кладбище под Тель-Авивом. Люди, его знавшие, отзывались о нем как о добром и безупречно честном человеке. Багадади в своем лучшем костюме сидел перед камерами напротив старого волка из Моссада и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

После пожара, припоминал сын смотрителя, отец взял его в синагогу, и они среди обломков и рассыпанных страниц других книг стали искать листы «Короны».

БАГДАДИ. Я смотрел на отца, он плакал как ребенок. Я сказал ему: «Абба, что случилось? Встань, зачем ты там сидишь?» Правда, в том месте, где он сидел, огня уже не было… Отец сидит, а я роюсь в кучах мусора, ищу страницы «Короны».

САТТОН. Не припомните, сколько вы всего пересмотрели?

БАГДАДИ. Поверьте мне, я перебрал очень много мусора. Не сосчитать.

САТТОН. И что вы в результате нашли?

БАГДАДИ. Я нашел всю «Корону».

САТТОН. Всю «Корону»? Целиком?

БАГДАДИ. Всю «Корону», целиком, лист за листом.

САТТОН. Как вы поступили с тем, что нашли?

БАГДАДИ. Отдал отцу.

САТТОН. Сразу?

БАГДАДИ. Сразу. Мой отец сидел там же и наблюдал.

САТТОН. Откуда вы знали, что нашли все?

БАГДАДИ. Когда все было готово, отец разложил все части по порядку: Бытие, Исход. Второзаконие было неполным.

САТТОН. Погодите. Вы сказали: Бытие, Исход…

БАГДАДИ. Числа, Левит. Второзаконие было неполным, это я хорошо помню.

САТТОН. Второзакония не было?

БАГДАДИ. Не было части. Не хватало каких-то кусков. И еще не хватало кусков из Исаии.

Саттон его прервал – убедиться, что он не ослышался. «Минутку», – сказал он.

САТТОН. Вы сказали следующее: Бытие, Исход, Левит и Числа там были.

БАГДАДИ. Вроде бы да.

САТТОН. Что значит «вроде бы»?

БАГДАДИ. Мне помнится, что они там были. Они там были.

САТТОН. Целиком.

БАГДАДИ. Целиком.

САТТОН. И по углам обгоревшие?

Саттон задал этот вопрос, чтобы убедиться, что его собеседник говорит о «Короне» с ее лиловатыми следами от огня, а не о каком-то другом манускрипте, хранившемся в синагоге.

БАГДАДИ. Да, по углам все обгорело.

САТТОН. А Второзаконие, как вы говорите, было неполным.

БАГДАДИ. Там не хватало листов. И Исаия был неполным.

Итак, сын смотрителя сказал, что все отсутствующие книги «Короны», кроме части Второзакония и Исаии, были спасены из огня. Это противоречило тому, во что верил почти каждый. Однако показаний одного человека, тем более путающегося в деталях, было недостаточно, чтобы опровергнуть существующую версию. Тогда Саттону потребовалось свидетельство самого уважаемого в то время алеппского раввина, который к тому же участвовал в спасении «Короны» из синагоги и ее хранении в Алеппо. Это был Ицхак Чехебар, покинувший Алеппо в 1952 году и возглавивший общину алеппских изгнанников в Буэнос-Айресе. Саттон не сомневался, что раввин при желании сможет ему помочь; он также понимал, что времени терять нельзя, поскольку Чехебару к тому моменту уже перевалило за восемьдесят.

Агент Моссада тщательно продумал свои действия. Он помнил свадьбу раввина в Алеппо, на которой присутствовал ребенком, и знал, что его собственные дядья, бейрутские ювелиры, взяли на себя заботу о Чехебаре, когда тот, бежав из Алеппо, приехал в Бейрут. Он решил напомнить об этом раввину, когда попросил его о встрече в письме, отправленном в Буэнос-Айрес с одним из родственников. Раввин согласился встретиться.

Надев вышитую ермолку, Саттон отправился в алеппскую синагогу аргентинской столицы. Дело было в декабре 1989 года. Он вошел в кабинет, уставленный застекленными шкафами с книгами на иврите, поклонился и по традиции, которой не придерживался с момента своего отъезда из Алеппо, поцеловал руку раввину. Чехебар был приветлив и ясен умом. Они поговорили про Алеппо на арабском и на иврите. На следующий день Саттон вернулся к Чехебару в серо-голубом костюме и в сопровождении телевизионной группы. Для тех, кто интересуется историей «Короны», это стало удачей – состоявшееся интервью было единственным случаем, когда кто-то из старейшин общины высказался по этой теме открыто и публично, и это интервью было записано. Через десять месяцев раввин скончался.

Чехебар был среди тех, кто отвечал за спрятанную в тайнике «Корону». В 1952 году, перед тем, как покинуть Алеппо, он отправился взглянуть на манускрипт. В это время он хранился в кладовой магазина Ибрагима Эффенди Коэна на одном из алеппских базаров.

«Я развернул ее там и проверил, – сказал раввин. – Нескольких листов действительно не хватало, возможно, они выпали или сгорели, но не столько же. Не сотни».

САТТОН. Не хватает Бытия, Исхода, Чисел, Левита и половины Второзакония. Не хватает и кусков из других книг.

ЧЕХЕБАР. Я видел, что пропало несколько листов. Но не так много.

САТТОН. Вы имеете в виду отдельных листов?

ЧЕХЕБАР. Отдельных листов. Гораздо меньше сотни.

Это совпадало со свидетельством сына смотрителя. Как помнится, это совпадало и с тем, что тридцать лет назад рассказал посланцу президента Бен-Цви осевший в Рио-де-Жанейро казначей общины по имени Яаков Хазан. «Демонстрируя, что он имеет в виду под пропавшей частью, Хазан показал мне брошюрку толщиной не более пяти миллиметров, – написал этот дипломат президенту Бен-Цви из Бразилии в ноябре 1961 года. – Назвать точное количество он не мог, но по сравнению с объемом “Короны” отсутствующая часть могла составлять порядка десяти листов». В свое время это свидетельство было отклонено как «полный абсурд». Теперь появилось еще одно подтверждение этих слов. В 1952 году, через пять лет после погрома, нашлись люди, которые видели «Корону» нетронутой, если не считать отсутствия нескольких листов. Как мы знаем, в марте 1958 года, когда книга была уже в Израиле, в ней не хватало около двухсот листов, включая Тору.

– Что же с пропавшими листами? – спросил Саттон. – Две сотни куда-то исчезли.

– Такого не было, – ответил раввин. – Может быть, чья-то рука… – Он побарабанил пальцами по столу в поисках нужного слова.

– Пошалила, – подсказал Саттон.

– Пошалила, – согласился раввин, взвешивая слова. – Их украли.

Итак, собрано четыре рассказа очевидцев тех событий.

Свидетельство Эдмонда Коэна, уверявшего, что он все позабыл, в расчет не принято. Три других очевидца – бывший казначей из Рио-де-Жанейро, сын смотрителя синагоги и раввин из Буэнос-Айреса сходились на том, что, за исключением нескольких листов, «Корона» после погрома оставалась практически целой. Сын смотрителя видел «Корону» на следующий день после погрома, казначей видел ее несколькими неделями позже, а раввин – пять лет спустя.

Все эти собранные Рафи Саттоном свидетельства вели к весьма скандальному выводу. Если в 1952 году в Алеппо «Корона» оставалась нетронутой, а в 1958 году в Израиле таковой уже не являлась, значит, пропавшие листы исчезли в то время, когда книга находилась у якобы надежных хранителей. Иными словами, недостающие листы не «пропали». Они не сгорели, не были уничтожены погромщиками, не были расхватаны на сувениры или амулеты в Нью-Йорке. Недостающие листы исчезли потому, что были украдены кем-то из хранителей «Кодекса Алеппо».

На этом у телевизионного канала кончились деньги, и роль Саттона завершилась. Бывший агент, чувствуя, что он уже на пороге открытия, написал новую заявку, требуя продолжения расследования и после того, как отсняли программу. «Пусть нам не удалось отыскать пропавшие куски манускрипта, выход в эфир этого фильма исключительно важен и безусловно даст неожиданные результаты», – писал он. Однако фильм пролежал три года в подвалах Первого канала, потому что во время съемок продюсеры не воспользовались услугами операторов, состоявших в соответствующем профсоюзе, и профсоюз запретил своим членам монтировать отснятый материал. Когда в 1993 году фильм наконец выпустили, Саттон попытался добиться финансовой поддержки для продолжения расследования. Он разослал письма в различные фонды. Он достучался до знаменитого банкира Эдмонда Сафры, ведущего свой род из Алеппо. Он встретился с мэром Иерусалима. Он отослал экземпляры своего отчета в Институт Бен-Цви и в Центр культурного наследия алеппского еврейства в Тель-Авиве, полагая, что они наверняка захотят раскрыть эту тайну. «Чтобы подтвердить наши предположения и собрать дополнительную информацию, – писал он, – нам следует продолжить расследование и взять интервью у потомков тех людей, которые участвовали в спасении “Короны”. Мы должны найти подходящего агента за границей, который помог бы нам в сборе сведений». Рафи подсчитал, что для этого ему нужно примерно 50 000 долларов, но в крайнем случае он мог бы обойтись и меньшей суммой. Интереса не проявил никто.

Во время одной из наших встреч я спросил у него, чем это объясняется.

– Я описываю ситуацию, но затем ее надо интерпретировать, – сказал он. Многие наши разговоры проходили подобным образом.

– И никто не хочет, чтобы ты совал свой нос в это дело? – спросил я.

– Именно так, – ответил он.

Разговоры про «потерянные» листы были безобидными, чего не скажешь о разговорах о листах «украденных»: если произошла кража, значит, кем-то совершено преступление и по этому поводу что-то необходимо предпринять. После короткой бури в газетах про телепередачу забыли. Агент Моссада положил свой нежеланный отчет на книжную полку и стал наблюдать, как след постепенно остывает.

5. Коллекционер

Я вошел в роскошный и совершенно лишенный уюта вестибюль отеля, поднялся на лифте на четырнадцатый этаж и нажал на кнопку звонка одной из дверей. Мне представлялось, что сейчас я окажусь в роскошном пентхаусе с окнами, выходящими на огни прибрежного Тель-Авива, но, когда дверь распахнулась, я очутился в комнате, похожей на мрачную пещеру. Был ли номер тесным или огромным, в полумраке я не разобрал. Лишь один круг в нескольких шагах от входа был освещен, и по его краям располагались предметы из сокровищницы Али-Бабы – кувшины, масляные лампы, подсвечники. У стола сидел болезненного вида человек с водянистыми беспокойными глазами.

Я вошел в этот отель через пятнадцать лет после расследования, проведенного Саттоном. Никаких новых открытий касательно «Кодекса» за эти годы сделано не было. Кроме того куска пергамента, что выплыл из бумажника Саббага в 1987 году, других листов не появилось. Если бы их и правда украли, думал я, то они непременно бы всплыли, но подтверждений этому не оказалось. Торговля древними манускриптами, тем более приобретенными столь сомнительным путем, почти полностью сокрыта от глаз, и поиск этих листов равносилен попыткам отыскать золото, старательно вглядываясь в землю под ногами. Но вот возникли признаки, что некоторые из листов и правда появились, чтобы тут же исчезнуть вновь. В процессе этих поисков возникали лишь краткие вспышки света, после которых я вновь тонул во мгле.

В первые месяцы, когда я только начал распутывать историю с «Короной», кое-кто из моих собеседников намекал на существование человека, который хранит у себя большое количество пропавших листов. Имени они не называли, но я догадывался, что речь идет об одном и том же человеке. Понадобилось некоторое время, пока я понял, что речь идет о Шломо Муссаеве, загадочном богаче, ювелире нефтяных шейхов Персидского залива, тесте президента Исландии и владельце одной из самых дорогих частных коллекций еврейского и библейского антиквариата. Муссаеву было восемьдесят семь лет. Я решил предпринять попытку выведать у него, чем он владеет, и записать наш разговор на диктофон.

Я ожидал увидеть перед собой высокомерного эстета, а нашел человека гораздо более интересного, даже удивительного: этакого восточного торговца, умельца водить за нос и продавца, и покупателя, краснобая, мастера выражаться намеками и иносказаниями. Мы словно встречались с ним и раньше, где-то на каирском или стамбульском базаре. Представьте себе картину: вы полагаете, что лучший ковер спрятан где-то в глубине лавки, но продавец слишком плохо с вами знаком и не испытывает к вам почтения, чтобы его показать. Если правильно повести разговор, думаете вы, то ковер вам покажут и, возможно, продадут по разумной цене. Но всегда остается шанс, что этого ковра вообще не существует. Все эти окольные разговоры ведутся не только ради выгоды; это дело чести и непременный элемент социальных отношений, к тому же с привкусом театральности. Я провел с Муссаевым много часов и до сих пор не могу с точностью сказать, было ли в его рассказах нечто особенное и интересное или одна пустота.

Расследование, связанное с судьбой пропавших листов, нужно начать с вопроса, что мы на самом деле ищем. Наиважнейшая отсутствующая часть «Кодекса» относится к его началу, Пятикнижию. Часть текста приблизительно такой же величины, относящаяся к книгам Пророков, отсутствует в конце. Некоторого количества листов не хватает в середине. Все это может находиться в одном вместе, а может существовать и в разрозненном виде. Возможно также, что отдельные листы были разрезаны на части и проданы в качестве амулетов. В большинстве своем книги, в которых недостает страниц, теряют свою ценность. А вот манускрипты – особенно те, которым приписываются магические свойства, – становятся часто дороже, если их разделить на части. Например, труд каббалиста Хаима Виталя, написанный четыреста лет назад, в недавнее время был расшит своими владельцами на отдельные листы, и эти листы продавались раздельно к великому сожалению ученых. Книжный бизнес следует правилам любого другого бизнеса, и продажа листов по отдельности давала больший доход.

Любой человек, интересующийся судьбой пропавших частей «Короны», услышит множество историй про листы, циркулирующие среди алеппских евреев. Все они построены по единому шаблону и все бездоказательны. Одну такую историю мне рассказал Моше Розенфельд, букинист, сидящий в захламленной книжной лавке в центре Иерусалима. В 1990 году он в Нью-Йорке шел по Бродвею и вдруг услышал, как кто-то его окликает. Обернувшись, он увидел мужчину лет тридцати пяти, который двадцать лет назад был его учеником. Этот человек, выходец из Алеппо, рассказал, что с тех пор переехал из Израиля в Нью-Йорк, где у него родственники, занимающиеся импортом товаров из Китая.

– А вы чем сейчас занимаетесь? – спросил он Розенфельда.

– Я букинист, – ответил Розенфельд и увидел, как загорелись глаза собеседника.

– А вы про «Кодекс Алеппо» слышали? – спросил он.

– Да, это книга, которая сгорела, – ответил букинист.

Его собеседник расхохотался.

– Да вовсе и не сгорела! – воскликнул он. Затем порылся в кармане, достал бумажник и показал букинисту кусочек пергамента, для надежности вложенный в пластиковый конвертик. – Это из «Короны».

В то время, сказал Розенфельд, он был еще новичком в книжном бизнесе и лишь позже понял ценность показанного ему куска пергамента. Спустя какое-то время он услышал другую историю: израильтянин, работающий в Сан-Паулу охранником у семьи банкиров родом из Алеппо, рассказал ему, что у этой семьи находятся два листа из «Короны».

Михаэль Магген, реставратор бумаги в Национальном музее Израиля, и Адольфо Ройтман, ответственный за хранение «Короны» и свитков Мертвого моря в этом музее, говорили, что знают людей, якобы прячущих у себя листы из «Короны», но отвечать на вопросы эти люди отказываются. Помимо таких намеков на существование отдельных фрагментов манускрипта, ходит слух о том, что большая часть «Короны» хранится в одном месте. Своего рода Святой Грааль упомянутого мною тайного общества «Кодекса Алеппо».

Уильям Гросс, коллекционер, проживающий в Тель-Авиве, преподал мне краткий курс для «чайников» в области редких древнееврейских книг. Сам он, человек открытый, видит себя не столько коллекционером, сколько хранителем подобных материалов. Родился Гросс в Миннеаполисе. Стены его гостиной украшены древними артефактами: семисвечниками, шкатулками для пряностей, украшениями в форме гранатов для свитков Торы – все они некогда принадлежали еврейским общинам в Европе или в исламском мире, последних, впрочем, за малым исключением уже и не существует. «Я прекрасно знаю, что стоит за моими коллекциями, – сказал мне Гросс. – Холокост, бегство евреев с Востока. Эти вещи окутаны великой печалью». У него множество различных предметов старины, но главное, по его словам, – это священные книги: «когда человек создает такой манускрипт, он вкладывает в него часть своей души».

Еврейские манускрипты присутствуют на книжном рынке, переходят от продавца к покупателю, от дельца к дельцу, появляются на аукционах, ими торгуют тайно и открыто. В течение ряда лет некоторые самые редкие и дорогие еврейские манускрипты вдруг бесследно исчезали, пока Рене Брагинский, малоизвестный коллекционер из Цюриха, не сообщил о своей коллекции, одной из самых примечательных в мире. Как правило, наиболее старинные книги дороже всего и стоят, а книги возраста «Короны» крайне редко выставляются на продажу. Какое-то время назад, еще до нашей встречи, Гросс посетил некий аукцион, на котором была выставлена пара впечатляющих вещей: проданный за 600 000 долларов свиток Книги Эсфири шестнадцатого века, написанный писцом-женщиной, и свиток Торы, созданный до 1492 года, то есть до изгнания евреев из Испании, – его продали за 350 000 долларов. Какая-либо часть «Короны» на черном рынке была бы много дороже, даже с учетом ее незаконного приобретения и невозможности открыто демонстрировать и перепродавать (что, разумеется, снижало цену). По словам Гросса, один библейский кодекс, гораздо менее значимый, чем «Корона», был продан в 1990 году за три миллиона долларов.

Если порой неясно, куда подобные артефакты уходят, то зачастую невозможно и уловить, откуда они пришли. Священные еврейские манускрипты неизменно принадлежали еврейским общинам – они хранились в домах, иешивах и синагогах и перемещались вместе со своими обладателями. Поэтому почти нет достоверных сведений об источниках их происхождения. Такова одна из особенностей еврейской истории: у постоянно переселяющегося народа нет принадлежащей монарху библиотеки или богатых монастырей. Существенную часть продающихся еврейских манускриптов составляют книги, которые были украдены, проскочили через барьер, отделяющий честный мир синагог и библиотек от черного рынка. Кражи из синагог, иешив и общинных библиотек бытует и сегодня. Многие случаи воровства остаются незамеченными, потому что в синагогах, как правило, нет учета хранящегося там имущества. Причастным к краже может оказаться и смотритель синагоги. Для тех, кто связан с библиотеками, это не новость: возьмем недавний печально известный случай. В 2004 году сотрудник, ответственный за еврейские книги в Национальной библиотеке Франции, был арестован и обвинен в краже и перепродаже драгоценного манускрипта Библии из охраняемой им же коллекции. «Обычно коллекционеры не зарятся на заведомо украденный экземпляр, – сказал мне Гросс, – но исключения бывают».

По словам Гросса, рынок определяет небольшое число богатых коллекционеров, примерно пятьдесят. Внутри этой группы имеется элита, десяток людей, достаточно состоятельных, чтобы купить любую приглянувшуюся им книгу, цена значения не имеет. Один из них – Шломо Муссаев.

Муссаев родился в бедном иерусалимском квартале, заселенном выходцами из Бухары. Крайне религиозный отец выгнал непокорного подростка из дома. В начале Второй мировой войны Шломо вступил в британскую армию, воевал с Роммелем в Северной Африке, в 1942 году, когда англичане потерпели поражение под Тобруком, успел спастись верхом на верблюде и в конце концов вернулся в Палестину, где во время Войны за независимость участвовал в неудачной попытке евреев изгнать Арабский легион из Старого города Иерусалима. Затем он год провел в иорданском лагере для пленных. Отец Муссаева любил коллекционировать старые книги, и сын перенял у него эту традицию и, разбогатев на ювелирном бизнесе, стал собирать манускрипты и антиквариат. В шестидесятые годы, превратившись из состоятельного человека в баснословного богача, он уехал из Израиля в Лондон.

Предположение о том, что Муссаев каким-то образом связан с историей «Короны», возникло в ходе той же телевизионной передачи, которая создавалась при участии Рафи Саттона. Другой член съемочной группы, бывший полицейский детектив, действуя по наводке одного мелкого антиквара, проинтервьюировал Муссаева в его лондонской квартире.

Несколько лет назад во время Иерусалимской книжной ярмарки, рассказал коллекционер, к нему подошли два ультраортодоксальных еврея и сказали, что хотели бы показать ему кое-что из принесенного ими с собой в чемодане. Ничего необычного в этом не было: на каждом аукционе и ярмарке, пока на нижнем этаже идут официальные переговоры, наверху, за закрытой дверью с вывеской «ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬ» заключают тайные сделки. И эти сделки зачастую более прибыльны и неожиданны, что неудивительно.

В чемодане, сказал детективу Муссаев, лежала стопка пергаментных листов, на каждом листе – три колонки древнееврейского текста. Строчки не прерывались в точности перед полем, а заканчивались с последним словом. Именно такой была манера письма Бен-Буяа, и все описание наталкивало на мысль о «Короне Алеппо». Более существенных деталей Муссаев не привел. В заключение детектив сказал перед камерой, что коллекционер его заверил, будто он эти листы не купил, хотя самого Муссаева на экране не было. Этим информация исчерпывалась. В прошлом ходили непроверенные слухи по поводу частей «Короны», которые Муссаев то ли приобрел, то ли нет.

Я слышал, что Муссаев болен, но пребывает в здравом уме и делит свой досуг между лондонской квартирой и пятизвездочным отелем в Герцлии, городе к северу от Тель-Авива. Один знакомый, не так давно побывавший в его номере, рассказал мне, что видел, как Муссаев взглянул на предлагаемый ему бриллиант, быстро его оценил и по телефону дал распоряжение банку перевести миллион долларов. Коллекционер, как известно, был хитер и умен, но я надеялся, что к старости он стал откровенней.

Я нашел номер его телефона, позвонил в надежде поговорить с его секретарем или помощником и был поражен, когда услышал в трубке его собственный голос. Я объяснил причину своего звонка.

К этому времени я уже привык к людям, не желающим вступать в разговоры, и ждал, что он тотчас положит трубку. Наступило молчание.

– Приходите в пять вечера, – сказал он и отключился.

Пять вечера значило через три часа.

Когда я позвонил в его номер и увидел старого коллекционера в окружении его сокровищ, он был не один, там же находились женщина в черном и грузный мужчина с хвостиком на голове, которые встретили меня недружелюбными взглядами. Чем-то я им помешал. Коллекционер был погружен в какие-то дела, в номере царила мрачная атмосфера. Я напомнил, что приехал поговорить о «Короне Алеппо». Он посмотрел на меня подозрительно.

– Вы из Алеппо? – спросил он.

– Нет, – ответил я, – я ашкеназ, европейский еврей.

Он промолчал, и я почувствовал, что он ждет, когда я уйду. Я так и сделал и вернулся на следующий день без предварительной договоренности, проделав двухчасовой путь из Иерусалима. Когда я позвонил в дверь, тот же гнусавый голос, что и вчера, спросил через динамик:

– Кто?

Я снова представился.

– Это по поводу «Короны Алеппо», – сказал я.

– Я плохо себя чувствую, – сказал он после паузы и отключился.

Через несколько дней я все же предпринял третью попытку, снова прошел через вращающуюся дверь в вестибюль отеля, поднялся на лифте на четырнадцатый этаж, позвонил в дверь и уставился на динамик в ожидании, что меня пошлют вон. Но дверь зажужжала, как пойманная оса, и я оказался внутри.

6. Волхвы

Атмосфера пещеры Али-Бабы исчезла. Струящийся из окон дневной свет заливал голубой бархатный футляр со свитком Торы, лампы Аладдина и другие осколки старины, которыми была набита просторная гостиная. Два маленьких бронзовых льва свирепо таращили глаза из слоновой кости на мои колени. Муссаев сидел в паре шагов от двери за тем же столом, где я его оставил несколько дней назад, и не сводил с меня водянистых глаз.

На сей раз он держался любезно. За столом сидели молодой парень в джинсах и майке, красивая женщина в кожаном пиджаке, пожилой человек с вазой в руке, говорящий с французским акцентом, и еще один мужчина с пейсами в традиционном одеянии йеменского еврея – халате и тюрбане. Молодой человек в джинсах взял инициативу в свои руки.

– Кто вы? – осведомился он.

Я снова объяснил, что приехал по поводу «Короны Алеппо».

– Он хочет мне что-то продать? – спросил Муссаев, повернувшись к парню в джинсах.

– Нет, – ответил тот, – это журналист. – Слово прозвучало как нечто обычное, но отвратительное, вроде сифилиса. – Он пишет про какую-то Корону Алеппо.

– И пришел почему-то ко мне? – спросил Муссаев, разыгрывая удивление, и в этот момент я понял, что и ему хочется поговорить.

– Прошу прощения, – сказал по-английски француз с вазой, – а что это такое – корона Алеппо?

Пока Муссаев ему объяснял, женщина объяснила мне, кто эти люди за столом. Она и француз – коллекционеры, йеменец в халате, говоривший на иврите с выговором уроженцев Израиля, каковым и являлся, – ученый, специалист по рукописям, а молодой человек в джинсах – помощник Муссаева.

– Алеппские евреи вырезали листы рукописи и вкладывали их в молитвенники, на счастье, – говорил Муссаев достаточно громко, так что его слышал и я, и компактный диктофон, который лежал у меня в нагрудном кармане. Дальнейшее изложение беседы и большинства моих более поздних разговоров с Муссаевым представляет собой расшифровку записей на этот диктофон.

Француз считал, что ваза в его руках интереснее. Он поинтересовался ее возрастом.

– Омейяды[35]. Тысяча лет, – сказал старый коллекционер.

Женщина заговорила о рубинах, которые, судя по всему, пыталась Муссаеву продать.

– Нет, не интересуют, – ответил он, – потому что для усиления цвета они подверглись термической обработке. – Он таких не держит.

Она клюнула Муссаева в щеку, и они с французом удалились.

– Ой! – воскликнул коллекционер, хватаясь за сердце. – Теперь у меня будет ребенок!

Его помощник взглянул на меня, показывая, что мое время истекло.

– Оставьте мне свою визитку и номер мобильника, – распорядился он.

– Разумеется, – сказал я, соображая, как бы еще потянуть время.

Муссаев завтра уезжает в Лондон, сообщил мне помощник; может, мне удастся поймать его через месяц, когда он вернется. А может, и нет, добавил он.

– А если поговорить сегодня, попозже? Не хочется, конечно, быть назойливым… – назойливо предложил я.

– Сегодня никак. У вас, – он повернулся к боссу, – визит врача и множество других дел. Нет, сегодня не получится.

– Хотя бы десять минут? – умоляюще попросил я. И тут же обратился прямо к Муссаеву. Двадцать лет назад он рассказал по телевизору потрясающую историю, напомнил я ему, торопясь, чтобы помощник не прервал, историю про двух ультраортодоксов, которые к нему подошли в отеле «Кинг Дэвид», в Иерусалиме…

– Не в «Кинг Дэвиде», – возразил Муссаев, – а в «Хилтоне»!

Помощник – о чудо! – промолчал.

Те люди подошли к нему во время книжной ярмарки в отеле, продолжал Муссаев. Это было в середине восьмидесятых. И показали ему чемодан.

– Я увидел в нем девяносто листов и понял, что это «Корона Алеппо», – сказал он. Они попросили миллион долларов. А он предложил им триста тысяч.

– Они сказали: «Хорошо, мы еще вернемся», – продолжил он и вдруг, без паузы: – Хотите взглянуть? У меня есть тут один фрагмент…

Мне показалось, что из номера вдруг выкачали воздух. Помощник срочно вмешался. Я решил, что ослышался.

– Минутку, Шломо, давайте сделаем так. Сегодня у вас нет времени и ни у кого нет времени. Сегодняшний день занят. Я взял номер телефона, – он повернулся ко мне, – через три недели вы приедете, и мы поговорим.

Я попытался выиграть время, объяснил, что статья об этом манискрипте, которую я написал для «Ассошиэйтед пресс», появилась в сотнях газет. Я решил, что это может его впечатлить.

– Пришлите мне статью и вашу контактную информацию, и по возвращении в Израиль мы вас пригласим, если я найду, что статья того стоит. Пришлите статью. И спасибо, – сказал помощник.

– Да и есть ли тут о чем еще писать, – сказал Муссаев.

Видимо, он имел в виду, что писать как раз есть о чем.

– Конечно же есть, – сказал я, уверенный, что именно это он и хотел мне сказать.

– Ну так что, хотите посмотреть на этот фрагмент? – снова спросил он.

– Да, если ваш помощник… мне бы хотелось… – запинаясь, пробормотал я, делая вид, что не так уж это важно.

Помощник снова вмешался:

– Шломо, давайте отложим… он пришлет нам свою статью…

– Покажи ему этот фрагмент, – твердо сказал коллекционер отнюдь не старческим голосом. – Пусть порадуется. А то получится, что зря приходил.

Помощник встал и с недовольным видом подошел к шкафу в углу комнаты.

– Хочет командовать, – доверительно сказал мне коллекционер.

– Шломо! – запротестовал помощник. Коллекционер рассмеялся.

– Подойдите, увидите кое-что интересное, – сказал он, когда помощник вернулся к столу, осторожно держа за уголки кусочек пергамента, с обеих сторон обкромсанный. Размером он был с небольшую брошюру: как сказал Муссаев чуть раньше, «алеппские евреи вырезали листы рукописи и вкладывали их в молитвенники, на счастье». На пергаменте я увидел две колонки текста и начало третьей. Это был верхний правый угол листа с пометками на полях, сделанными крошечными буквами. На гладкой, внутренней стороне почти все буквы отслоились, остались лишь отдельные знаки для обозначения гласных. А на более жесткой стороне, где когда-то росла шерсть, текст был в превосходном состоянии. Прежде чем помощник успел унести и спрятать пергамент, я умудрился прочесть и запомнить следующее предложение:

Старались также волхвы чарами своими произвести мошек…[36]

Когда весь Египет наполнился мошками (третья казнь), волхвы фараона попытались, применив свои чары, тоже произвести мошек, но не смогли: это был отрывок из Исхода. Этот плод многовековых научных изысканий и тысячелетного хранения был изрезан на кусочки и превращен в безделку для богача, в забаву для гостей.

Я теперь мог причислить себя к горстке живущих на земле людей, которым довелось увидеть один из пропавших кусочков «Короны».

После этого Муссаев, похоже, потерял ко мне интерес, и я ушел с тяжестью в душе, но и с некоторым чувством облегчения оттого, что покинул эти апартаменты.

В течение всей недели после этой встречи я мысленно прокручивал детали разговора с коллекционером. Хотя я узнал больше того, на что надеялся, мне необходимо было выяснить, где Муссаев приобрел этот фрагмент. Я хотел узнать все о попытке продажи «Короны» в «Хилтоне» и, главное, кто были те два продавца, чтобы я мог их разыскать и проследить, откуда взялись эти листы. Следовало также выяснить, почему Муссаев не купил эти листы – а впрочем, может, и купил. Тем временем Муссаев, которому было восемьдесят семь лет, вернулся в Лондон. Много информации о «Короне» уже было потеряно навсегда, и мысль о том, что вот-вот еще что-то будет навеки утрачено, казалась невыносимой. Может быть, перемена декораций поможет мне извлечь из него побольше сведений? Я заказал билет до Лондона.

7. Сделка в «Хилтоне»

Светящийся циферблат на гостиничных часах уверял, что сейчас семь утра, хотя солнца из окна видно не было. Моросил мелкий дождь, в сумеречном свете люди под зонтами брели к метро «Белсайз-парк».

К тому времени, как я добрался до Гросвенор-сквера, небо очистилось и просветлело. Напротив американского посольства стоял на своем пьедестале Дуайт Эйзенхауэр, устремив бронзовый взгляд на зеленый прямоугольник, окруженный изысканнейшими и дорогущими образцами недвижимости. Иной лифт, иная дверь и за ней иная гостиная с картиной в золоченой раме – вид Иерусалима XIX века, – но глаза все те же, голубые и водянистые. Муссаев сидел в белом купальном халате. Он окинул меня взглядом, потом вышел и вернулся в брюках и рубашке с розовыми подтяжками. Он уселся в кресло, и в каждое его ухо был вставлен слуховой аппарат. Я устроился напротив, на диване.

После краткой пустой беседы я напомнил ему про фрагмент из «Короны», который он мне показал в Иерусалиме, и спросил, есть ли у него еще что-то подобное. Нет, только этот. Он купил его из третьих рук в Штатах, сказал он, дав понять, что это была рядовая сделка. Когда я спросил о цене, он пожал плечами:

– Таких и сегодня полно в Америке, можете там купить.

– Но ведь это, наверно, стоит многие тысячи долларов! – воскликнул я. Он снова пожал плечами.

– А уж это как получится.

Зазвонил телефон, и он поговорил по-арабски, сказал на прощанье «Да пребудет с тобой Аллах», а потом пожаловался, что друзья из стран Персидского залива становятся все более религиозными. Ему даже пришлось приобрести молитвенный коврик для своего выставочного ювелирного зала в Лондоне. Сегодня все совсем не так, как было в вольные семидесятые, заметил он, зато у большинства его богатых клиентов по нескольку жен. Для ювелирного бизнеса это большая удача.

– «Корона», – напомнил я.

– Как вы не понимаете, – сказал он, – не обо всем можно говорить.

Увидев, что у него нет желания продолжать, я сказал, что пишу книгу, в которой надеюсь рассказать об истории «Короны».

– История «Короны» не закончилась, это только начало, – заметил он и посмотрел на меня с подозрением. – Откуда вам так много о ней известно?

– Я посвятил этому много месяцев, – ответил я.

Он хмыкнул.

– А нужны годы.

И он заговорил.

Муссаев стоял в вестибюле «Хилтона» в Иерусалиме, куда он прилетел из Лондона со своей дочерью Тамми, ей тогда было около двадцати, и она закончила лондонскую частную школу. Было это в середине восьмидесятых, возможно, летом 1985 года[37]. К ним подошли два ультраортодоксальных еврея в традиционных черных кафтанах. Одного из них, толстяка с длинной бородой и пейсами, коллекционер и его дочь хорошо знали: это был Хаим Шнеебальг, известный торговец редкими еврейскими манускриптами.

Коллекционеры еврейских книг пользуются услугами нескольких десятков торговцев, как правило ультраортодоксальных евреев, которые накапливали знания, годами изучая древние тексты. Эти люди путешествуют по миру со своим бесценным товаром – трудом по мистицизму, старинной Библией или молитвенником, изданным в Венеции в XVI веке, – и все это не в специальном, пуленепробиваемом чемоданчике, прикрепленном цепочкой к запястью, а в потертой хозяйственной сумке, куда впору положить сверток с завтраком. Это делается, чтобы не вызывать ненужного любопытства. Шнеебальг, считавшийся одним из самых знающих торговцев такими раритетами, был известен тем, что маленькие по размеру книжки засовывал в свои белые гольфы.

В юности Шнеебальг был последователем хасидского ребе из Вижниц и изучил немало трудов из его библиотеки. Впоследствии он покинул это движение как чересчур умеренное и присоединился к сатмарскому хасидизму, общине, которая осела в основном в Вильямсбурге, в Бруклине. Шнеебальг, как о нем писали, был человеком «добросердечным, отзывчивым и милосердным, который накормит голодного и поможет невесте с женихом свадьбу сыграть. Говорил он всегда громко и отличался неуемной энергией». Коллекционер Уильям Гросс вспоминает, что этот торговец всегда появлялся в его квартире между двенадцатью и часом ночи. На тот период Шнеебальг сотрудничал с одним израильтянином, жившим в Вене, который одновременно промышлял бизнесом публичных домов и игорных автоматов. Что касается книжной торговли, то этот израильтянин вкладывал деньги, а Шнеебальг – знания. Выручку они делили пополам.

Про Шнеебальга говорили, что у него фотографическая память, которая позволяет ему, взглянув на манускрипт, тут же сказать, кто был писцом. В мире торговли редкими книгами, где за товар расплачиваются наличными, подальше от любопытных глаз и налоговых инспекторов, решающим фактором является доверие. Этому хасиду доверяли. Торговал он действительно книгами редкими и ценными, а также, по словам двух известных коллекционеров, с которыми я разговаривал, книгами неясного происхождения. Когда у него появлялось нечто стоящее, он обходил коллекционеров, вынимал книгу из своей хозяйственной сумки и, если сделка удавалась, оставлял ее, а если нет, возвращал в сумку и исчезал в ночи.

Когда в иерусалимском «Хилтоне» они подошли к Муссаеву и его дочери, у Шнеебальга и его партнера была сумка, как будто бы плетенная из соломы, – так сказала мне Тамми, когда я беседовал с ней в Израиле, в гостиничных апартаментах ее отца.

– Шломо, идите сюда, у нас для вас кое-что есть, – сказал партнер Шнеебальга, как вспоминал старый Муссаев.

– И что же у вас есть? – спросил Муссаев.

– Не говорите громко, – сказал хасид. – Мы знаем, что молчать вы умеете.

Они вчетвером поднялись в номер, где торговец открыл сумку. Внутри была стопка пергментных листов. Тамми, стоявшая в сторонке, услышала, как Шнеебальг произнес: «Корона Алеппо». Ей помнится, что на отца это произвело впечатление.

Муссаев прикинул, сколько там листов, зажав стопку между большим и указательным пальцами. Примерно девяносто. Сверху он увидел книгу Бытие и понял, перед ним самая ценная часть книги: пропавшая Тора.

– Сколько? – спросил Муссаев.

– Миллион, – ответил хасид.

Коллекционеру показалось, что это чересчур. Все происходило до того, как благодаря опубликованной Институтом Бен-Цви книге о «Короне» и упомянутой выше телевизионной передаче «Корона» получила в Израиле широкую известность. Муссаев предложил им триста тысяч. Торговец отказался. Тогда коллекционер сказал, что готов взять лишь часть манускрипта, но услышал в ответ: «Всё или ничего». Муссаев ушел – по крайней мере, таковы были его слова.

Когда я позже беседовал с Тамми, она сказала: «Мне кажется, отцу следовало согласиться».

В начале девяностых муссаевская история впервые появилась в сокращенном виде на экранах телевизора, но исследователи «Короны» не приняли ее во внимание. Возможно, они не верили, что Муссаев, не имеющий никакой научной подготовки, мог опознать «Корону». А может быть, причина в том, что если листы и правда ходили на рынке, значит, кто-то их продавал. Удобнее было продолжать верить, что они просто испарились.

В то же время муссаевскую версию подтвердила и снабдила подробностями его дочь. Кроме того, с ней согласен Амнон Шамош, писатель, который под эгидой Института Бен-Цви написал книгу о «Короне».

В 1987 году, вскоре после выхода в свет этой книги, Шамошу позвонил один видный член ультраортодоксальной общины Иерусалима и сказал, что у него сидят два торговца, предлагающие листы из «Короны Алеппо». Звонивший знал, что Шамош написал о «Короне» книгу, и просил его помощи в определении оригинальности этих листов. Из описаний собеседника Шамош сделал вывод, что предлагаемая рукопись не имеет отношения к «Короне». Однако в беседе со мной он признался, что не является экспертом и не помнит, почему он принял такое решение и каким образом смог по телефону произвести подобную оценку. Одним из этих торговцев был Хаим Шнеебальг.

На основании трех этих свидетельств можно с определенной уверенностью сказать, что в середине восьмидесятых годов Хаим Шнеебальг пытался продать манускрипт, бывший, по его словам, частью «Короны Алеппо». Так ли это на самом деле, разумеется, узнать нельзя, хотя два момента придают его заявлению известную долю достоверности: во-первых, это репутация Шнеебальга как антиквара, которая оказалась бы подмоченной, если бы кто-то обнаружил, что он всучил покупателю менее ценный манускрипт или подделку; во-вторых, начиная с 1976 года существует факсимиле уцелевших частей «Короны», так что, прежде чем отвалить продавцу такой куш, потенциальный покупатель мог проверить оригинальность предложенных ему листов.

Сидя в лондонской квартире Муссаева, я спросил его, сколько могла бы стоить сегодня та часть манускрипта, которая была ему предложена.

– Она бесценна, – ответил он.

Мы поговорили еще немного, потом он задумчиво на меня взглянул.

– Подобные истории вредят здоровью.

– Что же случилось с теми листами после того, как Шнеебальг их вам предложил? – спросил я.

Муссаев ответил, что не знает – больше он о них не слышал. По крайней мере, так он мне сказал. После этого будет еще одна встреча с ним, и появится новая версия этой истории.

– Меня толкало чистое любопытство, – сказал мне коллекционер. – А ради любопытства не стоило так уж глубоко влезать в это дело. Вы меня поняли?

Я кивнул.

Выйдя снова на Гросвенор-сквер, я присел в парке на деревянную скамейку. Небо снова заволокло тучами. Я получил то, за чем пришел, – подробное описание попытки продажи манускрипта в «Хилтоне», в том числе и имя торговца. Теперь, как мне казалось, оставалось только его выследить.

8. Номер 915

Через четыре года после эпизода в «Хилтоне», 16 августа 1989 года, в скромной квартире Хаима Шнеебальга в иерусалимском квартале Меа-Шеарим зазвонил телефон. Была среда. За две недели до этого торговец вернулся с женой из Бруклина. Часть времени он потратил там на встречи со знатоками старинных манускриптов, в том числе с Меиром Бенайау, всемирно известным коллекционером и бывшим директором Института Бен-Цви, а в оставшееся время общался с друзьями и родственниками.

Звонок был от некоего Дана Коэна, который предложил ему встретиться в центре города в гостинице «Плаза». Коэн въехал в эту гостиницу несколькими часами раньше, с ним была какая-то женщина, и он сообщил администратору номер своей идентификационной карты и адрес в Герцлии: улица Хавацелет, 2. Хотя дело, заведенное Иерусалимским управлением полиции, до сих пор закрыто, нескольким израильским журналистам удалось раздобыть кое-какую информацию и разыскать друзей и знакомых всех главных героев, благодаря чему мы и узнали детали этой истории.

Коэн пожелал встретиться с торговцем немедленно. Стоявшая в кухне жена Шнеебальга предостерегла его, что ходить не нужно, хотя о причине своих подозрений потом сообщить не пожелала. Некоторые из близких к Шнеебальгу людей рассказали репортерам, что в течение нескольких дней, предшествовавших звонку, он казался необычайно встревоженным, но они считали, что это связано с долгами, в том числе и долгами ростовщикам. Один из его знакомых вспомнил, что Шнеебальг, говоря о своих долгах, сказал ему на идише: «Их мах ин майне хойзен», что значит: «Я намочил в штаны». На тот период оборот их книжного бизнеса с венским компаньоном составлял миллионы долларов. В своей общине Шнеебальг был известен тем, что разгуливал с карманами, набитыми деньгами, но жил скромно и жертвовал огромные суммы на благотворительность.

В тот вечер Шнеебальг поехал в «Плазу» на такси – такая поездка занимает десять минут. Жене он сказал, что вернется в половине десятого. Он прошел по вестибюлю к лифтам, поднялся на девятый этаж, повернул налево по коридору и снова налево – в номер 915.

На следующее утро горничная, пришедшая убирать номер после предполагаемого отъезда Дана Коэна, обнаружила свисавшую с ручки двери табличку «ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬ». Дверь она все же открыла. Окно выходило на парк и низкие строения иерусалимского центра. Возле окна стоял стул, на нем – черная шляпа. А на полу лежало тело толстого бородатого человека с пейсами, из его носа вытекла и загустела кровь.

Иерусалимская полиция примчалась быстро, привезя с собой и патологоанатома, но с не меньшей скоростью весть о происшедшем разлетелась по ультраортодоксальному району, и через короткое время десятки мужчин толпились в гостинице, мешая следствию. Евреи из ультраортодоксальных общин в большинстве случаев противятся вскрытию – отчасти из-за убежденности, что ущерб, причиненный телу, уменьшает шансы покойного на воскрешение после конца света, а отчасти потому, что в таких закрытых обществах полагают, будто правда о причине безвременной смерти доступна только Богу. Когда полиция заявила, что дело подлежит расследованию, в Иерусалиме поднялись волнения. Патологоанатомы произвели лишь наружный осмотр тела Шнеебальга, и на следующий день он был похоронен на старом кладбище на Масличной горе. «Мир ультраортодоксов и мир антикваров, связанных с иудаикой, полон всевозможных предположений, – писал один из репортеров спустя две недели. – Убийство – одна из версий. Естественная смерть – другая. Различные сценарии рождают страхи. Рынок иудаики, насколько нам известно, еще не знал убийств».

Следователи, проверив регистрацию в гостинице, обнаружили – и это не вызвало удивления, – что никакого Дана Коэна нет в природе. Не существует и улицы, на которой он якобы проживает, и идентификационная карта указывала на некоего Шохата, жившего в одном из южных предместий Тель-Авива. Патологоанатом не обнаружил на теле торговца никаких явных следов насилия, но в своем отчете отметил: «Без вскрытия установить причину смерти невозможно». Один из знакомых торговца рассказал, что накануне тот жаловался на боли в груди. Ссылаясь на это показание и на отсутствие следов насилия, а также не желая раздражать тысячи ультраортодоксальных евреев, полиция заключила, что смерть наступила от сердечного приступа, и дело закрыла.

Осложнения, возникшие позже, были связаны с несколькими решительно настроенными израильскими журналистами, в основном с Бен Каспитом из «Маарива» и Амосом Нево из «Едиот ахронот». Как выяснили эти журналисты, венский компаньон покойного хасида застраховал жизнь Шнеебальга на шесть миллионов долларов и немедленно после его смерти попытался присвоить себе страховую премию. Немецкое страховое агентство «Готар Финанцхолдинг» усмотрело в деле мошенничество и платить отказалось, а вместо этого послало своих специалистов продолжить расследование.

Израильский представитель этого агентства настаивал на возобновлении следствия и эксгумации тела. Тем временем европейские следователи компании получили информацию о двух последних медицинских проверках, которые торговец прошел для оформления страхового полиса, – одной в Вене, второй в Иерусалиме. В медицинском заключении, составленном в Вене, было указано, что рост пациента равен 174 см, а вес – 95 кг. В иерусалимском заключении указан рост 170 см и вес 90 кг. На самом же деле, по сведениям страховой компании, покойный имел рост 180 см и весил 125 кг. Судя по всему, он ни разу не проходил медицинских осмотров и, возможно, заявила компания, понятия не имел, что застрахован. Следователи пришли к выводу, что полис был получен жульническим путем, и предположили, что смерть хасида произошла в результате впрыскивания яда, а патологоанатом мог в спешке проглядеть след от укола. Возможно, считали они, в преступлении был замешан партнер из Вены.

Тот оспорил это обвинение, подав в суд прошение о вскрытии тела для подтверждения его невиновности. Это дело долгие годы находилось в судах Израиля и Германии, но тело не было эксгумировано и премии так и не выплатили[38]. «Любой триллер бледнеет в сравнении с подобной историей», – заявил в суде Михаэль Паппе, адвокат страховой компании. Один из репортеров сказал, что такой рассказ удостоился бы пера Агаты Кристи, если бы Агата Кристи была ультраортодоксальной еврейкой. Это дело так и осталось нераскрытым. По официальной версии, никакого дела и вовсе не было, поскольку хасид умер от сердечного приступа в номере гостиницы, который был снят неким лицом, использовавшим вымышленную фамилию и затем бесследно испарившимся. С тех пор минуло более двух десятилетий, но смерть торговца в гостинице «Плаза» остается ярким свидетельством взаимосвязи между деньгами и священными книгами.

9. Деньги

Многие недели я хранил в тайне, что видел один из пропавших фрагментов «Короны». Но волновался я зря – на самом деле я ничего подобного не видел.

Вернувшись в Израиль, я встретился с Рафаэлем Зером, седобородым ученым в вязаной ермолке. Зер, работающий над Библейским проектом Еврейского университета, для издания самой совершенной научной Библии использует «Корону» и поэтому знает этот кодекс лучше, чем кто бы то ни был. К тому же Зер некогда провел собственное независимое расследование обстоятельств исчезновения листов «Короны» и показал мне составленную им схему с именами, датами и деталями. В 2006 году он даже организовал встречу ученых с президентом Израиля в попытке привлечь его к расследованию, но ничего из этого не вышло. Еще раньше, в 1997 году, он обратился к частным детективам с просьбой взяться за это дело, и те согласились: за 50 000 долларов они гарантировали обнаружение, по крайней мере, одного листа. Используя свои связи в Министерстве культуры и просвещения, Зер встретился с самим министром, религиозным политиком Звулуном Хаммером, которого эта история заинтересовала, и он был готов выделить средства из бюджета своего ведомства, но при условии, что Институт Бен-Цви также подпишется под этим соглашением. Однако когда Зер позвонил в дирекцию института, там никакого интереса не проявили. Зер счел это возмутительным.

Мой разговор с Зером напоминал привычный стиль бесед с людьми из тайного общества «Кодекса Алеппо»: они делились не вполне ясными отрывочными сведениями, желая проверить, знаю ли я больше того, что знают они; то же делал и я. Зер бросил вскользь, что знаком с человеком, у которого, как он считает, имеются фрагменты манускрипта, но о ком идет речь, он не скажет. Когда я проявил настойчивость, он намекнул, что этот человек живет то в Израиле, то за границей.

– Шломо Муссаев, – сказал я, уже привыкший к подобным фокусам, и Зер усмехнулся. Я признался, что посетил этого коллекционера и видел один из исчезнувших фрагментов. Зер явно был впечатлен, как я того и ждал. Когда я ушел, Зер, проявив прямо-таки журналистскую напористость и редкую для ученого расторопность, сам позвонил коллекционеру, выяснил, что тот уже вернулся в Израиль, и попросил о встрече. Он приехал в гостиницу и поговорил с Муссаевым. Зер не был уверен, понял ли Муссаев, что он ученый. Коллекционер – так рассказывает Зер, – видимо, решил, что он просто раввин. Когда Зер попросил показать ему тот самый фрагмент, коллекционер выполнил его просьбу. И ученый тут же понял, что этот фрагмент не из «Короны».

– Пергамент и почерк указывают на его принадлежность к ценной средневековой рукописи, – сказал Зер, – но примечания Масоры – те, что написаны в «Короне» Бен-Ашером, – иные. Да и пергамент другой, и почерк не Бен-Буяа, более небрежный и буквы разнятся по величине. Письмо Бен-Буяа было удивительно четким – словно выполненным лазерным принтером.

– Вы уверены, что это не «Корона»? – спросил я.

– Абсолютно, – ответил он.

Первой моей реакцией была мысль, что Муссаев и сам не знает, что у него есть, и, видимо, вообще не такой знаток, каким себя мнит. Но когда я высказал это Эзре Кассину, детективу-любителю, которому я доверял и в более запутанных делах, он надо мной посмеялся. «Простофиля вряд ли сколотил бы себе такое состояние, – сказал он. – Муссаев точно знает, чем владеет. Он не стал бы хранить бесценный фрагмент “Короны” в своем номере. Просто хотел произвести впечатление на людей, которые недостаточно хорошо в этом разбираются». Я ловил «Корону», а Муссаев поймал меня. Он понимал, чего я хочу и что знаю, и подсунул мне то, что я по невежеству принял за желаемое. Я клюнул на эту наживку.

Я позвонил в израильскую гостиницу, где обычно останавливался Муссаев, удостоверился, что он в городе, и снова туда покатил. Он сидел в чересчур больших очках от «Гуччи» и с розовым перстнем на пальце, окруженный своими лампами, кувшинами и бронзовыми львами. Помощник был на месте, но мной уже не интересовался. Дочь коллекционера Дорит, та, что замужем за президентом Исландии, то входила в комнату, то выходила, ловко лавируя в нагромождении бесценных артефактов. На какую-то долю секунды мне показалось, что коллекционер рад меня видеть.

Мы долго с ним разговаривали. Он показал мне кое-что из своих коллекций, в том числе древнюю плиту из библейской Сабы[39]. Президент Йемена, его личный друг, помог ему это достать, сказал он и пояснил, что его приобретения связаны с желанием доказать историческую достоверность Библии.

Я попросил снова показать мне тот самый фрагмент и, когда он его принес, спросил, почему он так отличается от всей остальной «Короны». Он и глазом не моргнул.

– «Корона» написана несколькими писцами, – объяснил он и сразу переменил тему.

Не было смысла ходить кругами; я устал от Муссаева с его историями. Я подумал, что он уже достаточно ко мне привык, чтобы стать пооткровенней. Пусть я и поверил, что ему предложили листы из «Короны», но поверить в то, что он это предложение отклонил, я не мог. Миллион долларов – цена не столь уж высокая; для Муссаева миллион долларов – пустяк. Эта часть истории доверия не внушала.

– Где, – спросил я, – находятся недостающие части «Короны»?

И тут его помощник обратил на меня внимание.

– Знаете, он пишет об этом книгу, – предупредил он коллекционера.

– Ну и что? – сказал Муссаев. – Мне восемьдесят семь лет, мне все равно. Что они со мной сделают, кинут в тюрьму?

Помощник удалился.

– Сегодня есть только малая часть Второзакония, – осторожно сказал мне коллекционер. И добавил: – Но я знаю, где остальное. – Он сказал это так, будто речь идет о чем-то заурядном, будто не он уверял меня в Лондоне, что понятия не имеет, где могут находиться остальные листы. – И готов рассказать вам все, но при одном условии. Выньте миллион долларов и покажите его мне. А без этого не отнимайте у меня время. Вы собрались написать книгу. Будете ли вы ее писать или нет, мне безразлично. У вас есть миллион долларов?

Я признался, что у меня его нет.

– Я должен увидеть его собственными глазами, – сказал он. – И я вам это покажу, я вас представлю – сделаю все, что нужно. Все они грабители. – Я не знал точно, кого он имеет в виду, но согласился, что, наверно, он прав.

– Сегодня только один я знаю, где это находится.

– Сколько листов можно купить за миллион? – спросил я.

– Примерно шестьдесят или семьдесят, – сказал он. – Я должен дать им миллион долларов, и тогда они мне это отдадут. – Он не сказал, кто эти «они», и мне самому оставалось догадаться, что «они» – люди, приближенные к Муссаеву, если не сам Муссаев, как бы демонстрирующий собственную непричастность из-за незнания обстоятельств дела. Деньги, сказал он, не для него, он в них не нуждается, а «для них», загадочных хранителей большой части «Кодекса Алеппо», у которых он с легкостью может все достать при условии, что я принесу ту сумму, которой, как он знает, у меня нет.

– Если я правильно понимаю, – сказал я, – на рынке циркулируют и отдельные листы, и большие фрагменты манускрипта. Часть, которую вам предложили в восьмидесятые годы, была Торой.

– Верно, – сказал он. – Приходите с миллионом долларов. Здесь благотворительностью не занимаются.

– Это я уже понял, – сказал я.

– Тогда я открою для вас все двери. В противном случае ничего сделать нельзя. Если у вас не будет миллиона долларов, они даже не станут с вами разговаривать. Я не имею в виду, что вам придется их заплатить. Просто иметь.

Через некоторое время он снова вернулся к той же теме, на случай если я не понял, во что превратилась «Корона Алеппо».

– В деньги, – прорычал он, забарабанив пальцами по столу. И больше на эту тему не говорил.

Без миллиона долларов, судебного решения или ясного понимания, блеснул ли лучик, осветивший великую загадку, или же меня, как дурака, водят за нос, в дальнейшем преследовании коллекционера смысла не было.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

1. Недостающие части

Когда я начинал службу в пехоте и нам приходилось ночью ориентироваться в пустыне, нас учили: не находишь Полярную звезду, ищи группу ярких звезд, Пояс Ориона и Меч Ориона в созведии Орион, образующих стрелу, которая указывает на север.

Столкнувшись с вопросами, поставленными передо мной этим расследованием – что же случилось с «Кодексом Алеппо» и если имела место кража, то кто вор и в какой момент эта кража произошла? – я наконец понял, что главные герои этой истории умерли, а когда были живы, держали язык за зубами, и шансы узнать правду, время от времени возникавшие, утрачены теми, кто предпочел заменить истину полуправдой и расплывчатыми фразами. Никакого уголовного расследования для выяснения судьбы «Короны» проведено не было. Потому и официальные ответы, возникавшие в связи с этой историей, оставались уклончивыми. Но теперь я наконец располагаю с трудом добытыми крупицам информации, что подобно звездам, запомнившимся мне с той поры, когда я в ночной тьме ходил по пустыне, сами ответами не были, но указывали путь к ответу или к нескольким возможным ответам. Как выяснилось, они сильно отличались от ожидаемых.

Перемотаем пленку этой истории назад, от коллекционера восьмидесяти семи лет и мертвого антиквара, через реставрационную лабораторию музея, беженцев на Оушен-Паркуэй, судебный процесс в Иерусалиме, гибель одного из самых почитаемых центров иудаизма в Сирии, бегство сирийских евреев через Ливан в Израиль, создание еврейского государства – к самому началу этой истории, к ноябрю 1947 года и главной синагоге в сердце старого Алеппо. Все прежние попытки решить проблему недостающих листов опирались на рассказ, который оказался ложью. Теперь, соскоблив с истории о «Короне» слои лжи и лакировки, мы получили следующую картину того, что случилось на самом деле.

В тот день, когда в Алеппо разразился погром, толпы арабов разграбили синагогу, взломали железный сундук, где хранился «Кодекс», и выбросили его содержимое во двор. Листы манускрипта рассыпались по земле. Сами погромщики никакой ценности в них не видели и, когда подожгли синагогу, видимо, не обратили на них внимания. В отличие от того, что долгие годы считалось неоспоримым фактом, на самом деле ничто не доказывает, что какая-либо существенная часть «Короны» пропала в огне.

На следующее утро смотритель синагоги Ашер Багдади пришел туда с сыном. Они подобрали валявшиеся листы и вынесли их из синагоги. Но они нашли не всё. Небольшая часть, возможно десяток листов из пятисот, либо уже исчезла, либо они их просто не доискались. Некоторые листы были подобраны позже, в тот же день или в последующие дни, пришедшими в синагогу евреями – такими, как Самуэль Саббаг, что носил в своем бумажнике фрагмент из Исхода, или Леон Тавил, увезший в Бруклин лист из Паралипоменона. Долгое время считалось, что эти два фрагмента указывают на местонахождение остальных пропавших листов, но теперь можно с уверенностью сказать, что это не так. Бруклинские фрагменты являются исключением.

Смотритель вернул почти нетронутый «Кодекс» старейшинам общины, а те, отдав его на хранение торговцу-христианину, распустили слух, что он пропал. Несколько месяцев «Кодекс» хранился у этого торговца, после чего был передан торговцу тканями Ибрагиму Эффенди Коэну. Раввин из Буэнос-Айреса видел эту книгу целой за исключением малого количества листов, видел ее в кладовой Коэна в 1952 году, через пять лет после погрома. Еще пять лет спустя, осенью 1957 года, «Корону» отправили с курьером Фахамом из Сирии в Турцию, и там она оставалась примерно три месяца перед тем, как прибыть в Хайфу, что произошло 16 декабря того же года. Шестого января 1958 года ее освободили из таможни и послали Шломо-Залману Шрагаю, главе Отдела Алии, а 24 января она попала к президенту Израиля Бен-Цви и в его институт. Никто из тех, кто прикасался к «Кодексу» в период между погромом 1947 года и мартом 1958 года, не сообщал, что большая часть книги пропала. Никто, включая ученых из Института Бен-Цви, не высказал какого-то замечания по поводу состояния книги в момент ее получения или передачи другому лицу. Лишь через три месяца после прибытия «Кодекса» в Израиль мы находим информацию, где сказано, что значительные части книги исчезли, включая и Пятикнижие.

Что бы ни случилось с «Короной», произошло это в промежутке между 1952 годом, когда раввин увидел ее почти полной, и мартом 1958 года. И любой из тех, кто прикасался к ней за эти шесть лет, попадает под подозрение. А так как отсутствующие части включают большой кусок начала, большой кусок конца и отдельные фрагменты из середины, можно допустить, что воров было несколько. В указанный период времени книгу прятали в Алеппо, потом ее перевезли в Турцию, доставили в Израиль и хранили в Институте Бен-Цви.

Первая станция – Алеппо.

«Лау кан эль-калам мин фида, ас-скоот мин дахаб» – гласит старая поговорка, которую любили повторять алеппские евреи. «Если слова – серебро, то молчание – золото».

Иерусалимский букинист, уроженец Алеппо, говорил о «заговоре молчания» алеппской общины по поводу «Короны». Молчание началось с погрома и длилось до поздних пятидесятых и иерусалимского суда, в протоколах которого нет упоминания о каком-либо представителе алеппской общины или о ком-то другом, кто бы сказал, что около 40 % листов «Короны», в том числе наиболее важных, больше не существует. Молчание алеппских раввинов, участвовавших в сохранении книги и тайном ее вывозе из Сирии, было нарушено лишь однажды, когда раввин из Буэнос-Айреса через сорок лет после погрома и незадолго до собственной смерти заговорил перед камерой Рафи Саттона.

По рассказам о «Короне», относящимся к периоду, когда она после погрома еще находилась в Алеппо, видно, что ее состояние описывается весьма противоречиво. Раввин из Буэнос-Айреса, наиболее авторитетный религиозный деятель из алеппской общины, в интервью 1989 года сказал, что в 1952 году, когда он увидел хранившуюся у семейства Коэнов «Корону», почти все ее листы были на месте. Однако Эдмонд Коэн говорил другое. Коэн, похоже, был человеком, который нес главную ответственность за «Корону», когда она находилась под присмотром его семьи. Его дядя Ибрагим Эффенди Коэн, официальный ее хранитель, был уже стариком, и именно Эдмонд вынул «Корону» из тайника и передал покидавшему Сирию Фахаму. Когда в 1989 году Рафи Саттон взял у него интервью и записал на камеру, Коэн сказал, что не помнит, чего не хватало, что только часть Торы отсутствовала. Фраза «не помню», как заметил Саттон, повторилась в коротком интервью не меньше восьми раз.

В кратком биогафическом очерке о Коэне, появившемся в 1994 году в одной из ультраортодоксальных израильских газет, я нашел другую информацию. Согласно этому очерку, написанному по следам беседы с Коэном, в манускрипте после погрома не хватало листов с начала и до фразы «Когда будешь делать исчисление…» в книге Исход[40]. Это резко расходится со всеми другими свидетельствами, ибо означает, что в начале манускрипта не хватало полутора книг Пятикнижия, возможно нескольких десятков листов, куда больше, чем упоминали другие свидетели, однако гораздо меньше двухсот листов, которых не досчитались в 1958 году. Еще одно свидетельство поступило от Моше Коэна, сына Эдмонда Коэна, сказавшего мне, что, как он понял из слов отца, все листы, которых не хватает сегодня, отсутствовали с самого начала – с погрома. Иными словами, хотя раввин из Буэнос-Айреса ясно сказал, что видел у Коэнов почти целую «Корону», Эдмонд Коэн заявлял, что это не так.

В своем отчете начала 90-х, подытоживающем расследования о «Короне», Рафи Саттон перечислил жителей Алеппо, имевших в те годы доступ к манускрипту: Ибрагим Эффенди Коэн, раввины Тавил и Заафрани, торговец-христианин, который хранил ее сразу после погрома, и сам Эдмонд Коэн. «Вопрос в том, – писал Саттон, – можно ли указать на одного из них как на человека, который присвоил себе или помог кому-то присвоить части “Короны”? Ответ: категорически нет. Мы не можем подозревать кого-то из них, потому что перед смертью они в этом не признались. Однако, – продолжает он, и тут видно, как работает голова детектива, – мы обязаны помнить, что из пяти упомянутых нами людей, только Эдмонд Коэн еще жив (да продлит Господь его годы!), и, просматривая интервью с ним, мы видим, что, рассказывая про “Корону”, он не до конца открыт и откровенен».

Сотрудник Моссада высказывался с осторожностью, но мысль его понятна. Эдмонд Коэн наверняка знал, был ли манускрипт полным, когда он его хранил, или в нем уже не хватало больших кусков. То есть он знал, исчезли ли листы перед тем, как он получил манускрипт, или после того, как он передал его торговцу сырами, а может быть и в то время, когда он сам его хранил. В любом случае он наверняка знал больше, чем сообщил во время интервью. Позже в своем отчете Саттон снова вернулся к Коэну.

Учитывая сделанные выводы, следует склонить Эдмонда Коэна к еще одной беседе, попытаться прояснить эти вопросы. Если он не согласится говорить перед камерой, мы должны записать беседу на диктофон. Ибо господин Коэн становится ключевой фигурой всей этой истории.

Однако Саттону не удалось вторично проинтервьюировать Коэна, пока тот был жив.

Любой, кто изучал разношерстные свидетельства о периоде после погрома, когда «Корона» находилась еще в Алеппо, но уже не в синагоге, не может не заметить различий в описаниях книги, полученных от одних прятавших ее людей, и нежелания говорить о ней со стороны других. Если алеппские евреи действительно пребывали в уверенности, что отослали в Израиль почти полный манускрипт, то естественно было предположить, что они заявят об этом публично. Но они этого не сделали, и их молчание объяснялось предположением, что в воровстве замешан кто-то из своих. Если это так, то вымышленный рассказ про судьбу «Короны» в романе Амнона Шамоша «Мишель Эзра Сафра и сыновья» – саге об алеппской семье – может быть не так уж далек от истины. В книге умирающий патриарх выдуманного алеппского клана оставляет своему первенцу таинственный сейф, который тот имеет право открыть только через три года, а пока сын знает лишь то, что в сейфе хранится некое сокровище, связанное с «ужасной тайной».

В машине во время долгого пути домой Рамо закрыл глаза, откинулся на сиденье и думал о завещанной отцом ужасной тайне. Знай он, что в сейфе его подстерегает грозное чудовище, он и то не испытывал бы такого страха. А ведь этот груз страшной тайны ему предстоит тащить на себе еще целых три года… Теперь ему было ясно, что именно ощущение греха мучило Мишеля с того самого дня, как он, прихватив эту святыню, покинул город. Что это за предмет, Мишель открыть не захотел. Сказал только, что он священен и обладает огромной ценностью – за него можно выручить миллионы. Но продавать его нельзя, разве что в безвыходном положении. Он его не украл, сказал Мишель, он его спас. Но все эти годы его мучает совесть, из-за этого сокровища померк для него свет жизни.

Когда я его расспрашивал, Шамош высказал уверенность, что именно алеппские евреи присвоили большинство пропавших листов: «Манускрипт переходил от одного торговца к другому, а какой торговец, получив в руки такое сокровище, не отщипнет себе хоть кусочек?»

Осенью 1957 года, после десятилетнего пребывания в тайнике, «Корона» по приказу главных раввинов была передана Мураду Фахаму, собиравшемуся покинуть Сирию. Фахам упаковал ее вместе с собственными пожитками и провез через турецкую границу.

2. Сило

Фахам приехал в пограничный город Александретту примерно в сентябре 1957 года. Израильские агенты, переправлявшие иммигрантов через Турцию, знали, кто такой Фахам и что он везет. Фахам оставался в Турции до середины декабря, после чего отплыл в Израиль.

Когда Фахам прибыл в Александретту, он связался с местным лавочником и резником, который занимался организацией отправки в Израиль сирийских евреев. Я уже называл здесь его вымышленное имя – Исаак Сило. Сило, как указано в архивных материалах Еврейского агентства, был ключевой фигурой, контролирующей важный маршрут; ему были доверены секретные сведения, касающиеся личности тайных перевозчиков, и большие суммы денег, часть которых шла на подкуп пограничников и таможенников. В то время это был человек средних лет, умер Сило в семидесятые годы.

В ходе своих поисков я научился примечать не только то, что сказано главными персонажами этой истории, но и то, что ими не сказано; иногда второе оказывалось важнее. Странное молчание по поводу пропавших частей «Короны», которое, как я заметил, характерно для писем и протоколов того времени, вроде бы соблюдалось не только выходцами из Алеппо, но и израильтянами. Это молчание началось с момента прибытия Фахама в Израиль, когда он дважды отчитывался перед президентом Бен-Цви, а также написал о манускрипте письмо главе Отдела Алии Шрагаю. Нигде не было ни единого упоминания о том, что израильтяне задавали вопросы по поводу недостающих листов или сам Фахам вызвался что-то об этом сказать. Во время суда в Иерусалиме свидетели повторяли историю про то, как «Корона» попала к Фахаму и как была перевезена в Израиль. Но ни Фахам, ни кто-либо другой из участников процесса словом не обмолвились о том, что самая знаменитая еврейская Библия почему-то оказалась в Израиле без самой существенной своей части. Можно допустить, что молчание в архивах пятидесятилетней давности не отражает молчания тех лет – наверняка об этом говорили, но письменных свидетельств не осталось, а если записи и существовали, их впоследствии уничтожили или спрятали.

Наряду с тем, что не было сказано или зафиксировано, наблюдатель заметит и то, чего не было сделано. Человека, знавшего о том, что «Корона» была благополучно вынесена из синагоги целиком, то есть, в сущности, от погрома не постарадала, а именно синагогального смотрителя Ашера Багдади, не допросили ни разу, даже много лет спустя, когда президент Израиля с энтузиазмом искал пропавшие листы. А ведь Багдади жил рядом, в Тель-Авиве.

Это молчание в первые месяцы пребывания «Короны» в Израиле не может не удивлять. Вторая странность – необычное поведение Шломо-Залмана Шрагая, главы Отдела Алии. По официальной версии, Шрагай получил «Корону» 23 января 1958 года и на следующий же день отнес ее президенту. Позже оба они единодушно сошлись на этой исправленной дате, и она зафиксирована в книге, выпущенной Институтом Бен-Цви. Однако если тот факт, что «Кодекс» был передан президенту Бен-Цви 24 января, можно считать достоверным, то к Шрагаю он попал не за день до этого, а 6 января, на семнадцать дней раньше, что согласуется с его собственным свидетельством в суде.

Бен-Цви годами пытался вызволить «Корону» из Сирии, а Шрагай заявил, что он две неделю продержал ее у себя, даже не сообщив президенту о ее получении. Как мы видим, эта история вскоре была подчищена, и в конечном счете Шрагай вообще ушел в тень; в книге, опубликованной Институтом Бен-Цви, его имя упоминается лишь вскользь, и о его роли в той истории не говорится вообще. «Изъятие» Шрагая все упростило до предела: алеппские евреи переправили книгу в Израиль и отдали ее президенту. Такова официальная версия, позволившая обойти неудобный эпизод с «религиозным человеком» и судебным разбирательством. Это стерло и семнадцатидневный промежуток времени, в течение которого глава Отдела Алии утаивал «Корону» от президента страны.

Возникает ощущение, что Шрагай вместе с другими влиятельными официальными лицами что-то знал и скрывал. «С “Короной” есть определенные сложности, – написал Шрагай в 1964 году в письме к президенту Еврейского университета, копия этого письма была направлена президенту Израиля[41]. – Человек, который привез книгу в Израиль, сейчас проживает в Соединенных Штатах, он уже не в силах с собой совладать, несмотря на все мои успокаивающие письма и наши с ним беседы. – Человеком, проживающим в Соединенных Штатах, был Фахам, и он угрожал обнародовать нечто, что было ему известно. – Очень боюсь, – пишет далее Шрагай, – как бы это дело не открылось и не обернулось громким мировым скандалом». И добавляет, что его письмо продиктовано отчаянием.

Деталей в письме нет, нет и объяснений, о чем речь. Шрагай был слишком осмотрителен, а получатели его послания явно не нуждались в объяснениях. Шрагай, который десятки лет был погружен в израильскую политику и помог организовать иммиграцию сотен и тысяч людей, не был новичком, и его не легко было вывести из себя; слова «громкий мировой скандал» и «отчаяние» не были для него типичными. Что-то случилось с «Короной», пока манускрипт был у Фахама – нечто серьезное, что могло привлечь внимание самой значительной фигуры в израильском научном мире – президента Еврейского университета, а также президента страны. Это было что-то не подлежащее разглашению, и люди самого высокого ранга хотели сохранить тайну. Им это удалось, и мы можем лишь догадываться, о чем шла речь.

Возможно, секретом Фахама было то, что нам уже известно: его помощь правительству в захвате книги. Трудно, однако, предположить, что торговец решил бы усложнить себе жизнь, привлекая внимание к своим действиям; к тому же, хотя эта история успешно скрывалась в последующие десятилетия, в свое время она не представляла собой тайны, и уж точно не для алеппской общины. Мне кажется, что Шрагай имеет в виду то, что произошло с книгой, пока она была на хранении у Фахама – за три месяца, прошедшие между днем, когда ему передали «Корону» в Алеппо, и до момента, когда он отдал ее израильтянам в хайфском порту. Мы можем также предположить, что случившееся как-то связано со Шрагаем: иначе зачем бы главе Отдела Алии пытаться успокоить Фахама и писать это письмо? Ответственность за «Кодекс», как мы теперь знаем, легла на Шрагая вскоре после того, как этот манускрипт пересек турецкую границу.

Роясь в Государственном архиве в Иерусалиме, я нашел три написанных от руки листка. Документ этот не подписан, но его содержание указывает на то, что это первое сообщение Фахама президенту Бен-Цви после прибытия в Израиль. Никогда раньше я не видел ссылок на этот документ. Прежде чем коснуться чего-то, связанного с «Кодексом», или с Алеппо, или с его опасным (как он его назвал) путешествием, Фахам захотел рассказать президенту нечто другое. Там, в частности, написано: «Вот что известно про Эль-Камышлы [имеется в виду один из городов на сирийско-турецкой границе] и про ограбление иммигрантов евреем по имени Сило и работниками Еврейского агентства. Сило взял 11 000 турецких лир у Фахама вдобавок к тому, что забрал у других».

Человек, перевозивший в Израиль «Корону», утверждает, что по дороге был ограблен израильским агентом. Именно это Фахам захотел сообщить президенту в первую очередь. Тот, кто писал протокол, подчеркнул в тексте эти короткие фразы; и далее свидетельство Фахама продолжается на двух с половиной страницах, на которых этот инцидент больше не упоминается. Никаких ссылок на хищение какой-либо части «Кодекса». И нет никакого другого документа, где Фахам коснулся бы этого вопроса.

Я стал наводить справки по поводу Сило. Ицхак Заафрани, сын одного из алеппских раввинов, которые отправили «Корону» в Израиль, сообщил, что это был резник, торговец кошерным мясом, который, пройдя обучение в Алеппо, был послан заниматься ритуальным убоем скота в Александретте. Были сомнения, строго ли он соблюдает все правила, сказал Заафрани, и достаточно ли остры его ножи – важнейшее требование к резнику, который должен забивать скот безболезненно; были люди, не соглашавшиеся есть мясо животных, которых он забил. Одна старая женщина из Алеппо, которая сбежала из Сирии в 1956 году и сейчас живет в Тель-Авиве, выразилась в том же духе. Сило помог сбежать многим алеппским евреям, и тем не менее община вроде бы не вспоминала о нем с той признательностью, какую можно было ожидать. Мне показалось, что, когда речь заходила о его религиозности, люди, соблюдавшие традиции, говорили о нем как о человеке с плохой репутацией.

Как-то вечером я шел по улице Тель-Авива с Эзрой Кассином, детективом-любителем, расследующим историю «Короны». У нас с ним вошло в привычку часами строить версии пропажи частей манускрипта и потом искать в них дыры. В этот раз мы заговорили про Александретту. Мимо нас шли прохожие, обычная тель-авивская смесь из парней с козлиными бородками во вьетнамках и девушек в майках. Нам повстречался низенький пожилой человек в старом синем костюме и маленькой черной шляпе, который выглядел гостем из другого мира. Леон Нафтали, так его звали, был родом из Алеппо, Эзра знал его по синагоге. Ему было семьдесят четыре года.

– Напомни мне, как ты выехал из Алеппо, – сказал ему Эзра, когда тот остановился поболтать.

– Через Александретту, – ответил Леон, – в сорок девятом году.

– А ты встречался с человеком по имени Сило? – спросил Эзра.

– Еще бы!

Нафтали с матерью были довольно состоятельными людьми, и они устроили себе паспорта, позволявшие им легально покинуть Сирию, рассказал он мне, когда я позже взял у него интервью в его доме. Его братья уже сбежали, а отец умер. В декабре 1949 года они с матерью доехали на автобусе до сирийско-турецкой границы и затем до Александретты и там спросили, где находится лавка Сило. Им еще раньше сказали, что представитель Израиля пристроит их на несколько дней и организует проезд до Хайфы. У матери Нафтали была с собой сумка с дорогими украшениями и несколькими серебряными бокалами для кидуша, из которых семья из поколения в поколение пила вино, благословляя субботу. Сило сказал им, что держать при себе такие ценные вещи рискованно – турецкие чиновники могут все это отобрать, и предложил оставить сумку у него, пообещав принести ее им на корабль перед самым отплытием в Хайфу. Они согласились и, когда корабль готовился к отплытию, все ждали и ждали Сило. Но он так и не появился. Нафтали и мать этого так и не забыли.

– Не было еврея, проехавшего через Александретту, который бы на него не пожаловался, – сказал Нафтали. По прибытии в Израиль они с матерью никакого официального заявления не подали, решив, что это бесполезно.

Подобные жалобы, видимо, поступали и в дальнейшем, уже после истории с Фахамом. Одна из них, попавшая в Еврейское агентство в 1962 году, датирована 29 ноября и упоминается в письме израильского агента в Турции: один из иммигрантов, проезжавших через Александретту, пожаловался на пропажу двух единиц багажа и в открытую обвинил в этом Сило. Агент написал своему начальству, защищая Сило, он уверял, что у Сило нет доступа к багажу проезжающих и потому он не может считаться ответственным за его сохранность.

Подобные истории, если они правдивы, не вызывают удивления. Ведь беженцы, переходящие со всем своим добром через границу, – легкая добыча, а среди агентов, организующих нелегальное перемещение людей, нередко попадаются люди без чести и совести.

Сило еще много лет работал агентом в Александретте и переправил в Израиль несколько тысяч евреев – так рассказал мне его близкий родственник, у которого я взял интервью в Соединенных Штатах. Он безусловно был опытным агентом, и это могло возобладать над всеми прочими соображениями и заставить власти закрыть глаза на его причастность к исчезновению фрагментов древнего манускрипта, который прошел через его руки и который он, сам алеппский еврей, мог опознать как артефакт огромной ценности.

В архивах нет указаний на то, что Бен-Цви как-то отреагировал на информацию, полученную от Фахама, но, возможно, он расспрашивал других. Летом 1960 года в одной из своих записных книжек, находящихся сегодня в Государственном архиве, Бен-Цви набросал следующее предложение: «От Давида Сассона: у Сило есть несколько листов пергамента из “Короны Алеппо”». Имя «Сило» написано без всяких объяснений, то есть Бен-Цви знал, о ком речь. Личность Давида Сассона нам неизвестна; имя распространенное. Эта фраза – единственное сохранившееся указание на то, что некто, через руки которого прошла «Корона», считался человеком, присвоившим какой-то ее пропавший фрагмент.

Родственник Сило отрицает, что тот брал у беженцев деньги или вещи, и, по его утверждению, он понятия не имеет, о ком идет речь во фразе про Давида Сассона. Жалоба Фахама на Сило вызвана, по его словам, деловыми конфликтами, существовавшими между двумя этими людьми, занимавшимися торговлей; сын Фахама, у которого я взял интервью в Израиле, помнил, что конфликт действительно был. Оба они отрицали возможность того, что Сило забрал у Фахама часть «Кодекса».

«Теория Сило» – это одно из объяснений, почему израильтяне так стремились напустить туману на вопрос, где и когда пропали эти листы. Огласка этой истории могла бросить тень на Еврейское агентство, она могла обернуться «громким мировым скандалом» и подставить под удар одну из важнейших его функций, скомпрометировать агента, бывшего гражданином другой страны и владеющего ценной информацией. Эта теория объяснила бы роль Шрагая, главы Отдела Алии, который напрямую отвечал за Сило и сирийско-турецкий коридор. Неясную ситуацию с семнадцатью днями тоже можно вписать в этот сценарий: глава Отдела Алии получил от Фахама манускрипт вместе с отчетом о том, что случилось, и, возможно, ему потребовалось время, чтобы расследовать и принять какое-то решение, прежде чем нести этот манускрипт президенту Бен-Цви. Записи Шрагая могли бы прояснить эти сомнения, но, судя по всему, таковых он не оставил. Архив Еврейского агентства в Иерусалиме хранит бумаги из его офиса в Отделе Алии, но материалов того периода времени, в который «Корона» прибыла в Израиль, там нет.

Когда в середине восьмидесятых Амнон Шамош писал официальную историю «Короны», его научным ассистентом был Йосеф Офер, молодой студент университета, который позже стал профессором, библеистом и одним из величайших знатоков «Короны». Офер многие месяцы рылся в архивах, это он нашел записку Бен-Цви по поводу Сило и листов из «Короны» и другие сведения об агенте из Александретты. Все это он передал Шамошу, но тот про них в книге не упомянул. Сило в ней не фигурирует вообще.

Когда я спросил престарелого Шамоша, чем это объяснить, тот ответил, что никаких материалов, относящихся к Сило, не помнит. Но кто такой Сило, он прекрасно знал. Агент из Александретты был его двоюродным братом.

До сих пор мои расследования поднимали лишь вопросы, связанные с периодом пребывания «Кодекса» в Алеппо, и некоторым образом указывали на то, что хишение могло произойти и в Турции, хотя, судя по записке Бен-Цви, даже его информатор считал, что у Сило имеется всего лишь «несколько листов» из «Короны», а не все пропавшие ее части.

Из Александретты манускрипт проследовал к конечному пункту своего назначения, в Иерусалим.

3. Институт

Все, кого волнует необычайная история «Короны Алеппо», сходятся на том, что, лишь попав в Израиль, в руки исследователей, книга оказалась в безопасности, и что тот, кто стремится разгадать тайну пропавших листов, должен искать разгадку в другом месте. Я не увидел никаких оснований считать, что это утверждение верно, и нашел одну существенную причину предположить, почему это не так. И тут, возможно, мы добрались до корня самой великой тайны «Короны» и до причины тех недомолвок и туманностей, на которые я натыкался.

В одно прекрасное утро в синагоге на Манхэттене, что в нескольких шагах от Центрального парка, я совершенно случайно наткнулся на ключ, который открыл мне эту часть истории.

В Институте Бен-Цви всегда утверждали, что листы «Короны» были утрачены в 1947 году, во время погрома в Алеппо или сразу после него. Это не подтверждено никакими доказательствами; совсем напротив, доказательства это опровергают. Когда я беседовал с Амноном Шамошем, который после публикации книги о «Кодексе» отправился в спонсированное институтом и широко освещаемое в печати турне, чтобы посетить членов алеппской общины и разыскать пропавшие листы, я спросил его, почему он считает, что эти листы пропали до того, как «Корона» попала в Израиль. Он на минуту задумался. «Из вежливости, – сказал он, – и из осторожности». И признался, что доказательств для такого утверждения у него нет. Я не нашел никаких подтверждений, будто части «Короны» пропали до марта 1958 года, когда «Корона» уже три месяца находилась в Израиле и большую часть этого времени – в Институте Бен-Цви.

Когда «Корона» прибыла в Израиль, управлением института занимался не президент, погруженный в дела государственные, а его секретарь и директор института Меир Бенайау. Именно Бенайау, а не президент распоряжался и «Короной». Бенайау, которого я уже упоминал, происходил из известной семьи со связями, он был сыном главного раввина и братом будущего члена правительства. Выдающийся по всеобщему признанию ученый, он умер в 2009 году, оставив за плечами долгую и успешную научную карьеру. Параллельно с научными занятиями Бенайау приобретал, продавал и коллекционировал редкие книги. Он оставил после себя солидную частную коллекцию, насчитывающую около тысячи еврейских рукописей, ныне хранящихся в его семье в Иерусалиме.

Как-то в мае 2010 года я пришел на утреннюю молитву в синагогу алеппской общины неподалеку от Пятой авеню в Нью-Йорке. В этой синагоге потрясающий молитвенный зал, отделанный деревом и камнем (для праздников и суббот), и более простое нижнее помещение для обычной службы. Там я застал пару десятков мужчин, которые молились в традициях старого Алеппо и лакомились крепким кофе из маленьких фарфоровых чашечек, чтобы вкусить толику Сирии перед тем, как вновь погрузиться в Америку. Среди них был Морис Сильвера, выходец из известной алеппской семьи, семидесятилетний бизнесмен, проживший двадцать лет в Японии, где алеппские евреи организовали свою маленькую общину. Он был наслышан о том, что я изучаю историю «Короны», и решил воспользоваться моей помощью.

В 1961 году, сказал он мне, его отец, банкир и биржевой брокер Давид Сильвера, привез из Алеппо в Израиль ценную рукописную Библию и вручил ее Институту Бен-Цви. Судя по всему, продолжал он, этот кодекс, известный также как «корона», написан в XV веке, то есть примерно через пятьсот лет после «Короны Алеппо». Семья не уверена, где книга находится в данный момент, хотя он считает, что ее предоставили во временное пользование Национальному музею. Он спросил, могу ли я выяснить, где точно она сейчас находится. Когда мы в тот же день встретились в кафе в нескольких кварталах от синагоги, он показал мне фотокопии двух расписок в получении книги, которые семья хранила пятьдесят лет. На первой из них, датированной 15 мая 1961 года, стоит подпись самого президента Бен-Цви.

Очень был рад увидеть и принять Вас сегодня в моем офисе. Вы принесли старинную «корону Торы», написанную на пергаменте, судя по всему, в Корфу, рабби Ицхаком Цахалоном, да благословит Господь его память, и включающую пять книг Торы и первую книгу Пророков.

Я чрезвычайно Вам благодарен за то, что Вы передали мне столь важную рукопись и отныне ее можно будет хранить в условиях полной надежности вместе с другими архивными рукописями, находящимися в Институте Бен-Цви, мною основанном и расширенном.

Старинная и столь значимая община Алеппо исчезает. В течение многих поколений отпрыски семейства Сильвера славились в этой общине своими деяниями. Вы, потомок столь славного рода, совершили великое дело, передав эту прекрасную и ценную рукопись из семейной библиотеки в научное учреждение Иерусалима, святого города. Мы будем бережно ее хранить и предоставим возможность мудрецам и ученым ее читать, знакомиться с материалами Торы и изучать традиции создания таких рукописей.

На второй расписке, столь же высокопарной по стилю и датированной тем же днем, стоят подписи Давида Сильверы и Меира Бенайау.

Я взял обе эти расписки в Иерусалим и позвонил опытному эксперту по рукописям, уже несколько десятилетий работающему над грандиозным проектом создания фонда микрофильмов для Национальной библиотеки, который должен охватить все существующие на земле еврейские манускрипты. Участники этого проекта пересняли на микрофильмы все материалы, поступавшие в Институт Бен-Цви с конца 1970-х, и это был самый быстрый путь найти материалы Сильверы. Но когда этот эксперт, Беньямин Райхлер, провел поиск по базе данных, там не нашлось ничего. Он писал имя писца Ицхака Цахалона и так и эдак, но с нулевым результатом. Тогда я поехал через весь город в Институт Бен-Цви, где к этому времени стал привычным посетителем, и показал эти расписки одному из ответственных лиц. Он подтвердил то, что я и подозревал: рукопись, которую Бен-Цви пообещал «бережно хранить», исчезла бесследно.

Пропажа рукописи Сильверы из Института Бен-Цви произошла вроде бы не вчера; если бы она стала частью коллекции в конце 70-х, сотрудники Национальной библиотеки пересняли бы ее на микрофильм. Значит, она пропала раньше. В то же время я нашел в архиве института документ, из которого косвенно следует, что в октябре 1970 года Бенайау перестал там работать. Вещь неожиданная, так как ученых его уровня редко снимали с должности, тем более крайне необычно для института увольнять директора, возглавлявшего его с самого основания.

Беседуя с Давидом Бартовом, прежним начальником канцелярии Бен-Цви, я спросил его, почему Бенайау ушел из института.

Он помолчал.

– Может, поставим на этом точку? – сказал он.

Присутствующий на этой встрече детектив-любитель Эзра Кассин возразил:

– А может, не стоит ставить точку? Мы хотим узнать правду.

– Пусть он покоится с миром, – ответил Бартов. – А мы скажем аминь.

После этого я договорился о встрече с профессором Йом-Тов Ассисом, главой Института Бен-Цви.

Профессор заколебался, когда я спросил его о причинах увольнения Бенайау. У института собралось «толстое досье» по этому поводу, признался он и добавил, что сам никогда в него не заглядывал. Пообещав туда заглянуть, Йом-Тов Ассис прекратил всякое со мной общение. Я не получил от него ни письма, ни звонка, хотя в течение нескольких месяцев просил о встрече.

Тем временем, пересматривая сотни материалов, собранных Эзрой Кассином, я обнаружил еще одну пропавшую рукопись. Записка из Института Бен-Цви, без подписи, но, судя по всему, написанная собственноручно самим Бен-Цви, подтверждала получение попорченного экземпляра Книги Эсфири, спасенного от пожара в алеппской синагоге семьей Лернер, члены которой принесли ее президенту 15 февраля 1955 года. Я стал искать ее в электронной базе данных Национальной библиотеки, искал и в каталоге Института Бен-Цви. Но безрезультатно. Я послал по электронной почте запрос профессору Ассису, но ответа не последовало.

Наконец я подал официальный запрос с требованием уведомить меня о причинах увольнения Бенайау; я сослался на израильский закон о свободе информации, который касался и Института Бен-Цви, так как этот исследовательский институт создан на средства налогоплательщиков. К этому времени с момента моей встречи с профессором прошли три месяца, и вот институт послал мне короткое уведомление, судя по всему, составленное адвокатом. Ученые института отклоняют мое требование, говорилось в этом уведомлении, поскольку подобная информация нарушает неприкосновенность частной жизни Меира Бенайау и его семьи. Маленькая лазейка в законе позволила им эти данные скрыть.

Но к этому времени я нужную мне информацию получил из другого источника.

Вооружившись полученными у Сильверы расписками, я отправился в Министерство просвещения к Цви Цамерету, который в течение двадцати шести лет, до 2009 года, занимал пост административного директора Института Бен-Цви.

– Где эта книга? – спросил я.

Цамерет прочел расписки, и лицо его помрачнело. Потом он сказал:

– Можно я объясню вам кое-что самым доступным образом?

– Пожалуйста, – ответил я, и в жестких выражениях он сообщил мне, что Бенайау оказался ответственным за исчезновение десятков рукописей из Института Бен-Цви.

Директора института, сказал мне Цамерет, уличили в том, что он переправляет манускрипты из институтской коллекции в свою собственную. Когда это неприятное грязное дело раскрылось, Залман Шазар, бывший в то время президентом страны, не позволил ему дойти до судебного разбирательства. Отец Бенайау был в то время одним из главных раввинов страны, и суд мог обернуться большим скандалом в масштабе государства. О пропаже книг стало известно из-за борьбы между учеными за влияние в Институте Бен-Цви; в результате Бенайау уволился. Книги возвращены не были, и их пропажа огласки не получила.

Несколькими годами позже на должность заместителя директора института, который все еще пребывал в состоянии брожения, был приглашен молодой ученый по имени Йосеф Хэкер. Хэкеру, сегодня почетному профессору еврейской истории в Еврейском университете, было поручено восстановить в институте порядок, и он получил доступ ко всей документации. Когда я с ним связался, Хэкер согласился встретиться и разрешил записать нашу беседу на диктофон. Он согласился с выводами Цамерета. По его словам, он видел и по сей день помнит список редких книг, взятых прежним директором; знает, что были и другие. «Я об этом доложил кому следует, – сказал он, – но ничего не было сделано. Такое впечатление, что все стороны хотели с этим покончить и всё замести под ковер».

Когда я показал расписки Сильверы одному старому чиновнику, все еще работающему в Институте Бен-Цви, он сказал то же самое. Не могу утверждать, что я досконально расследовал произошедшее в Институте Бен-Цви, но, выслушав все эти заявления, невозможно не прийти к выводу, что в то время люди, хорошо знакомые с внутренними порядками института, весьма опасались за сохранность его книг.

Бенайау продолжил свою карьеру в другом научном учреждении, а именно в Тель-Авивском университете. В 2004 году он был удостоин одной из самых престижных академических премий страны, и, когда спустя пять лет умер, некролог в газете «Хаарец» сообщил, что он сочетал в себе традиционную еврейскую ученость с эрудицией современного исследователя.

Бенайау был человеком, ответственным за сохранность «Короны Алеппо» с момента ее поступления в институт в 1958 году и до своего ухода через двадцать лет.

Нетрудно понять, почему Институт Бен-Цви отчаянно старался не поднимать шума и почему он делает это и сегодня. Это могло бы навлечь на него бурю, ибо подняло бы вопрос о таинственном исчезновении значительной части его коллекции. Институтский архив, как мы видели, не содержит сведений о том, сколько листов было в «Короне», когда она поступила.

Когда я послал список своих вопросов Моше Ниссиму, брату Бенайау, бывшему члену правительства и известному тель-авивскому адвокату, я ожидал, что получу грозную юридически грамотную отповедь, а то и вовсе ничего. Однако я получил гневное письмо на пяти страницах в защиту Бенайау. Все обвинения в адрес его брата были «низким поклепом» и «подлым наветом», как писал Ниссим. «Мне трудно понять, как вы сами не сознаете этого и как можете меня об этом спрашивать», – возмущался Моше.

Бенайау не мог взять себе листы из «Короны», потому что ни один из них не пропал после того, как манускрипт прибыл в Израиль, писал Ниссим. Он, видимо, провел расследование перед тем, как мне написать, потому что в качестве доказательства отослал меня к статье Бен-Цви 1958 года и к определенным страницам из книги Шамоша, которая, как он мне сообщал, «содержит важную информацию, подкрепленную вескими доказательствами».

Мои вопросы, считал он, «дурно пахнут», но тем не менее он решил мне ответить в надежде, что мною руководило искреннее заблуждение, а не «низменные помыслы», а также «для защиты чести покойного брата, который не может сам дать отпор участникам гнусной интриги, сговорившимся воспользоваться его отсутствием». Он приложил к письму документы, доказывающие, что конфликт в институте закончился добровольным уходом его брата с занимаемого поста, назвал тех, кто бросает в его адрес обвинения, «людьми вероломными» и выдвинул предположение, что обвинители Бенайау пытаются прикрыть других, действительно причастных к краже манускрипта, а то и сами связаны с кражей книг. «Почему они за сорок лет не обратились в юридические инстанции и не подали жалобу?» – задавал он справедливый вопрос.

Сотрудники института, как правило, отрицают возможность какой-либо связи между пропавшими книгами и пропавшими листами «Кодекса». Во время нашей беседы Цамерет настаивал на том, что листы «Короны» пропали до того, как манускрипт попал в институт, иными словами, никто в институте не несет ответственности за их исчезновение. Мое расследование не нашло никаких доказательств справедливости подобного утверждения, и, значит, мы остаемся со следующими фактами: в конце января 1958 года, перед тем как было зафиксировано отсутствие какой-либо существенной части манускрипта, «Корона Алеппо» попала в библиотеку, где книги хранились без должной степени строгости. В марте стало известно, что пропало двести листов.

В течение десятилетий исследователи Института Бен-Цви говорили о том, что они всюду разыскивают пропавшие листы. Они искали в старом Алеппо и в Бруклине, в Сан-Паулу и в Рио-де-Жанейро. Они просили швейцарского экстрасенса поработать с картами Южного Ливана. Они глядели всюду, только в зеркало взглянуть позабыли.

4. Бахийе

– Я родилась в 1936 году в Алеппо, – сказала мне дочь смотрителя синагоги. – Вы не против, если я закурю? – Она сделала затяжку. – Там в синагоге – две двери, – она говорила о своем детстве, и глаза ее были устремлены в какую-то точку. – Одна дверь огромная, засов вот такой, – она раздвинула руки на метр, – а ключ такой, – она показала на руку от локтя до кончиков пальцев. – Но мы входили через маленькую дверь.

Я даже не могу описать вам эту атмосферу. Что-то навевало на тебя чувство покоя, небесной красоты, которую невозможно… – голос ее сорвался. Забытая сигарета тлела на краю пепельницы. – Невозможно описать, как это было прекрасно. Вышитые золотом благословения, хрустальные и серебряные подсвечники… – Она закрыла глаза. – Поднимаешься на три ступеньки, потом спускаешся на две и попадаешь в темноту, и вот вы в пещере, где хранится сейф.

Мы сидели в ее квартирке, в видавшем виды доме к югу от Тель-Авива. Дочери синагогального смотрителя было семьдесят четыре года. Больше шестидесяти лет она не видела места, где родилась, но говорила о нем так, будто все это еще существует. Они с сестрами и братьями жили дома. Отец обслуживал синагогу. Великая книга была там, внутри, в том самом месте, где в целости и сохранности находилась шесть столетий.

Дочь смотрителя была первым человеком, у которого я взял интервью при подготовке этой книги. Меня захватили ее воспоминания о главной синагоге и хранившемся там сокровище. Я собирался написать оптимистическую историю про спасение «Короны», а вместо этого испытал чувство человека, который нечаянно открыл шкаф, и на него вдруг рухнула груда забытых вещей.

По ходу своих изысканий я все читал и перечитывал произведение, представляющее собой классический пример страстей, которые может пробудить в человеке книга, – роман итальянского писателя-медиевиста Умберто Эко «Имя розы». В этом романе странные и жестокие события, происходящие в монастыре, связаны с некой имеющейся в библиотеке запретной книгой. Там хранится единственный экземпляр труда Аристотеля о комедии, который спрятан, потому что истина, заключенная в этом труде, представляется церкви слишком опасной для их вероучения. Эта книга становится источником страстей и вожделения для монахов, часть которых знает, что в ней написано, а другая не имеет об этом понятия. Роман заканчивается на том, что страсти людские, выпущенные на волю содержанием этой книги, уничтожают ее самое и сжигают монастырь.

«Корона» была привезена в Алеппо в четырнадцатом веке. Ее держали в закрытом помещении главной синагоги, и, пока она там находилась, ничто ей не угрожало. За годы пребывания под бдительным оком хранителей она из источника знания, направленного на усовершенствование человека – к чему и стремились ее создатели, – превратилась в очень ценную священную реликвию, подобную осколку кости или волоску в христианском храме. После погрома, который последовал за голосованием в ООН 29 ноября 1947 года, толпа вытащила «Кодекс» из потайного убежища, а синагогу спалила. Главная часть книги была утрачена, а старинная община, ее хранившая, вскоре рассеялась по белу свету.

Если бы толпа уничтожила «Кодекс Алеппо», мой рассказ оказался бы проще. Возможно, он закончился бы аналогией с нападением крестоносцев на Иерусалим в конце одиннадцатого века, когда они похитили «Корону», отняв ее у владельцев: в Иерусалиме мародерами были христиане, стремившиеся очистить святой город от иноверцев, а в Алеппо это были мусульмане, вымещающие гнев из-за собственного бессилия на беззащитной местной общине, гораздо более древней, чем они сами. Однако если анализ, изложенный на этих страницах, окажется верным, ущерб этой великой книге был причинен не внешними врагами.

Страсть к обладанию старинными и прекрасными вещами – дело не новое. Картины и другие предметы искусства повсеместно крадут и сбывают за огромные деньги. Но здесь украденная вещь была не образцом красоты, а книгой, осуждающей кражу. Страница, где сказано «Не кради», была украдена. Исчезли и заповеди: «Не произноси ложного свидетельства», «Не желай ‹…› всего, что есть у ближнего твоего», «Не убивай»[42].

Еврейская Библия, совершеннейшим экземпляром которой стал этот «Кодекс», использованный самим Маймонидом, была создана для того, чтобы служить нравственным компасом для человечества. Его история – это трагическое отражение человеческой слабости. «Корона» стала плодом трудов многих поколений ученых, живших в Тверии, попыткой совершенного изложения Божественного слова. Она была уникальным в своем роде творением и свидетельством веры ее создателей. И она подверглась поруганию. Нет сомнения, что Маймонид воспринял бы эту историю с чувством великой горечи, но и с грустной улыбкой узнавания: что поделаешь, таков он, человек. История этой книги, сказал бы он, не вызовет удивления у тех, кто ее прочел. «Нет ничего нового под солнцем, – читаем мы у Екклесиаста. – Бывает нечто, о чем говорят: “смотри, вот это новое”; но это было уже в веках, бывших прежде нас»[43]. Кстати, и эти изречения оказались в числе пропавших фрагментов.

Те, кто поняли назначение этой книги, и те, кто его не поняли; те, кому важно было ее сберечь и кто решил ее уничтожить; те, кто искал ее с праведной целью, и те, чьи помыслы были низменны и корыстны, – всех этих людей с их разнородными побуждениями вобрала в себя эта книга еще до того, как пала их жертвой. Мы можем поместить ее в один ряд с легендой об Авеле и Каине и сказанием о золотом тельце – притчах о путях наших поражений: манускрипт, переживший тысячу бурных лет истории, в нашу эпоху был предан людьми, которым доверили его охранять. Он пал жертвой инстинктов, которые призван был сдерживать, и истреблен созданиями, о спасении которых должен был печься.

Благодарности

Работая над этой книгой, я обращался за помощью ко многим людям – к тем, кто упоминается на этих страницах, и к другим, сыгравшим важную роль, оставаясь за кадром.

Очень многим я обязан Рафи Саттону, согласившемуся поделиться со мной собранными им материалами, мыслями, рассказами и подозрениями и указавшим мне верное направление, в котором следует идти. Я также великий должник Эзры Кассина, который провел меня по самым сложным отрезкам пути, оставаясь и другом, и советчиком, и учил меня – как выяснилось, не зря – не быть столь уж наивным. Я благодарю всех, кто согласился поделиться со мной воспоминаниями.

Я признателен исследователям, поделившимся со мною своими знаниями, в том числе Йонатану Рубину из Еврейского университета – за материалы о крестоносцах; Рафаэлю Зеру из Библейского проекта – за передачу знаний о Масоре и о создании еврейской Библии; Йосефу Оферу из университета Бар-Илан – за сведения о Масоре и о перемещениях «Кодекса»; Гишу Амиту из Универститета Бен-Гуриона – за рассказ о том, как привозили старинные рукописи в молодое Государство Израиль; Беньямину Райхлеру из Национальной библиотеки Иерусалима и Анжело Пиателли, потрясающему книжному экперту и букинисту – за информацию о мире редких еврейских книг. Я многое узнал о Маймониде благодаря труду Джоэля Крамера из Чикагского университета. Разумеется, за все допущенные в моей книге ошибки ответственность несу только я.

Эта книга никогда не была бы написана без усилий моего агента Деборы Харрис, чья поддержка и знания подтолкнули меня предпринять то, что оказалось гораздо более интересным и сложным, чем кто-либо из нас предполагал. Моя благодарность также Джуди Хайблум из нью-йоркского агентства «Стерлинг лорд литеристик» за ее работу над этим проектом и пристрастное прочтение текста. Я особенно признателен Эми Гэш, моему редактору в издательстве «Элгонкин букс», чья опытная рука придала форму этой книге и сопровождала ее до выхода в свет. Я благодарен всем остальным работникам издательства за их веру в меня и готовность сделать ставку на начинающего автора в период неопределенности на книжном рынке, будь то несравненная Рейчел Каро, занимающаяся подготовкой рукописи к изданию, или Келли Боуэн с ее вдохновляющей энергией – трудно найти людей более профессиональных, талантливых и доброжелательных.

Я весьма обязан тем, кто согласился прочесть рукопись и сделал свои замечания: Джорджу Эльтману, моим журналистским наставникам Дэвиду Горовицу и Гершому Горенбергу, рабби Шимону Феликсу, Митчеллу Гинзбургу, Тали Гинзбург, Ализе Раз-Мельцер, Брайану Мерфи, моей сестре Саре Сорек и Джонатану Фоэру. Благодарю моих бывших коллег из иерусалимского бюро «Ассошиэйтед пресс» за поддержку и проявленную снисходительность, когда они соглашались выделить мне время для написания книги, а также главу бюро Стива Паткина, редактора новостей Джо Федермана и Дана Перри, которые также сделали полезные замечания.

Благодарю Герба и Кэрол Гинсбург, великодушно предоставивших мне свою легендарную иерусалимскую «Пепельницу», где я мог в течение нескольких месяцев писать книгу, Пола Брикчинского за то, что разыскал в Университете Торонто карты Алеппо, а также Амира Зохара в Израиле и Эллиса Левина в Нью-Йорке за консультации по юридическим вопросам.

Спасибо сотрудникам Центрального сионистского архива, Государственного архива Израиля и архива Еврейского университета; Михаэлю Глатцеру из Института Бен-Цви, всегда готовому оказать помощь; Джеймсу Снайдеру, Адольфо Ройтману, Галит Беннет и Дене Шер из Национального музея Израиля, в котором началась эта история.

Я очень многим обязан своим родителям Имоджин и Рафаэлю-Зееву Фридманам, в том числе за привитый мне интерес к истории. Без них эта книга не была бы написана. Спасибо моим детям Авиве, Михаэлю и Тамар, которые провели большую часть жизни с «Кодексом Алеппо» и которые каждое утро напоминают мне, что на самом деле важно в этой жизни. И наконец – спасибо моей жене Нааме, без чьей поддержки, советов и терпения ничто из этого не могло бы состояться.

Примечания

1

Перевод Е. Костюкович. (Здесь и далее, если не оговорено иное, примеч. переводчика.)

2

Маймонид. «Путеводитель растерянных». Перевод М. Шнейдера.

3

Поздравляю! (иврит).

4

Скаут всегда готов! (фр.)

5

Всемирный еврейский союз, основанный в Париже в 1860 году с целью защиты интересов еврейства.

6

В русской традиции – Четвертая книга Царств.

7

В 1958 году Фахам заявил, что осенью 1957 года, через десять лет после погрома, он еще не знал, что «Корона» уцелела, тем самым противореча собственному, сделанному им много позже утверждению, будто именно он спас книгу. (Примеч. автора.)

8

Отец (ивр.).

9

В русской традиции Хроники соответствуют Третьей и Четвертой книгам Царств.

10

Gesta Francorum («Деяния франков», лат.) – латинская хроника, написанная участником Первого крестового похода около 1100 года.

11

Жилон Парижский, французский монах, написавший поэтический рассказ о сопротивлении евреев крестоносцам, не был свидетелем тех событий, но другие летописцы, участники похода, дали схожие описания. Одним из них был Альберт Аахенский, рассказавший в своей «Иерусалимской истории» об «очень упорной защите» порта Хайфа «жителями из иудеев». (Примеч. автора.)

12

Книга пророка Даниила, 7, 13.

13

Книга пророка Михея, 4, 13.

14

Царь Саул пощадил Агага, царя амалекитян (Первая книга Царств, 15, 9).

15

Имеется в виду не столица Ливии, а город на севере Ливана.

16

Альмохады – династия и государство в Северной Африке и мусульманской Испании (1121–1269).

17

Реконкиста – длительный процесс отвоевания пиренейскими христианами (испанцами и португальцами) земель, занятых мавританскими эмиратами. Завершилась Реконкиста в 1492 году.

18

Гениза – место хранения пришедших в негодность свитков, книг, их фрагментов, содержащих имена или эпитеты Бога, а также предметов ритуала, уничтожение которых запрещено еврейскими религиозными нормами.

19

В этом протоколе есть две особенности. Во-первых, суд рассматривал одновременно вопросы правообладания менее важной рукописью, привезенной Фахамом, а именно так называемой «Малой Короной», поэтому участники процесса иногда говорили о «коронах». Тем не менее вторая книга представляла гораздо меньший интерес и, хотя упоминалось слово «короны», в большинстве случаев подразумевалась «Корона Алеппо». Во-вторых, в протоколе зачастую отсутствуют вопросы адвокатов и приводятся лишь ответы свидетелей. Однако в большинстве случаев контекст позволяет нам догадаться, каков был вопрос и когда это было возможно, я эти вопросы воспроизвел. (Примеч. автора.)

20

Текст этого письма приводится в главе 9 части 2. (Примеч. автора.)

21

Второзаконие, 28, 4–7.

22

Второзаконие, 28, 16–17.

23

Второзаконие, 28, 18–20.

24

Название операции заимствовано из библейского стиха «Я носил вас как бы на орлиных крыльях» (Исход, 19, 4).

25

Зилоты – общее название радикальных течений в освободительном движении последнего столетия эпохи Второго Храма, вылившемся в восстание 66–73 годов. Главным центром движения зилотов была Галилея, а затем и Иерусалим.

26

Известная обувная фирма, названная по имени своего создателя Томаша Бати.

27

Аспергилл (Aspergillus) – род плесневых грибов, которые могут вызывать заболевания человека и животных.

28

Паралипоменон, 35, 25–27.

29

Паралипоменон, 36, 19.

30

Отцом Стива Шалома был Исаак Шалом, с которым начиная с 1950-х годов поддерживал связь президент Бен-Цви. (Примеч. автора.)

31

Исход, 8, 13–14.

32

Исход, 8, 21.

33

Элул – двенадцатый месяц еврейского года, соответствует обычно августу – сентябрю; шват – пятый месяц еврейского года, соответствует обычно январю – февралю.

34

Американская телевизионная новостная передача, созданная в 1968 году и построенная на репортаже-расследовании одного журналиста.

35

Омейяды – династия халифов, основанная в середине VII века и правившая различными халифатами до середины XI века.

36

Исход, 8, 18.

37

Ни Муссаев, ни его дочь Тамми, у которой я позже взял интервью, не вспомнили, в каком точно году произошла эта встреча в «Хилтоне». Таких книжных ярмарок в восьмидесятых годах было три: в 1985, 1987 и 1988 годах. Тамми сказала, что, скорее всего, это было в 1985 году; ей вспомнилось, что она видела выставленные «йеменские артефакты», а судя по каталогам, экспонаты из Йемена там были только в 1985 году. Это совпало и со словами Муссаева в телевизионном интервью в 1989 году: он сказал тогда, что попытка продажи была предпринята «четыре или пять лет назад». (Примеч. автора.)

38

Михаэль Паппе, израильский адвокат страховой компании, отказался от интервью, но сказал мне, что оба журналиста изложили все детали с точностью. Представительница страхового агентства «Готар Финанцхолдинг» в Кельне подтвердила лишь то, что в связи с «нарушенииями» в полисе германский суд, состоявшийся в 1997 году, вынес постановление в пользу страховой компании. И шесть миллионов долларов истцу выплачены не были. (Примеч. автора.)

39

Саба, или Сава, – древнее государство, существовавшее с конца II тыс. до н. э. по конец III в. н. э. в южной части Аравийского полуострова.

40

Исход, 30, 12.

41

Президентом был в то время Залман Шазар, сменивший Бен-Цви, скончавшегося за год до этого.

42

Второзаконие, 5, 17–21.

43

Екклесиаст, 1, 9–10.

Content

Матти Фридман
Кодекс Алеппо
Подлинная история о полной одержимости и веры погоне за древней рукописью

Действующие лица

Введение

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. Флашинг-Медоуз

2. Алеппо

3. Пожар

4. Скорописец из Тверии

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1. Сокровище синагоги

2. Иерусалимский круг

3. Разоренный Иерусалим

4. Прыжок

5. Президент

6. Миссия торговца сырами

7. Маймонид

8. Александретта

9. Коричневый чемодан

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1. Суд

2. Религиозный человек

3. До последней капли крови

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1. Книга

2. Хранители «Короны»

3. Офицер разведки и свиток

4. Исход

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

1. Аспергилл

2. Бруклин

3. Туман сгущается

4. Расследование агента

5. Коллекционер

6. Волхвы

7. Сделка в «Хилтоне»

8. Номер 915

9. Деньги

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

1. Недостающие части

2. Сило

3. Институт

4. Бахийе

Благодарности

Примечания