Р. Аллан Богл

НАЦИЯ ВЕГАНОВ

Эта книга посвящается r95100 и миллионам других животных, ежегодно убиваемых в биомедицинских лабораториях.

ЧАСТЬ I

1.

Роб проснулся в 6:30 без будильника, плюс-минус десять минут, как делал это каждое утро на протяжении последних четырнадцати лет. Большая, серо-пегая полосатая кошка сидела у него на груди, мурлыча. Ее нос находился в паре сантиметров от его носа. Роб чувствовал ее теплое, приятное утреннее дыхание.

— Доброе утро, Смитти, я тебя люблю, — пробормотал он и погладил ее от ушей до кончика хвоста. Роб выкатился из кровати. Кошка спрыгнула на пол и побежала, выводя трели в предвкушении завтрака.

На кухне Роб открыл банку кошачьих консервов и налил себе чашку кофе. Он подозревал, что Смитти просыпается почти каждое утро из-за щелчков кофе-машины, но она бодрствовала еще до того, как начинал готовиться кофе, садилась рядом с Робом и таращилась на его лицо, пока он спал.

Роб взял кофе и забрался обратно в постель с файлом, который вручил ему накануне капитан О’Молли. Роб только-только вернулся из короткого отпуска в Мексике и заехал в офис по пути из аэропорта. О’Молли велел не распаковывать вещи, потому что на имя Роба был забронирован билет в Сан-Франциско на 14:00 на следующий день. Дела, дела и ничего, кроме дел. Капитан, дал ему папку и сказал, что всю информацию Роб найдет внутри; агентом в области залива Сан-Франциско был Томас Браун. «С возвращением и звони мне, если захочешь узнать еще что-то».

Робу была ненавистна сама мысль нового и столь скорого отъезда. Смитти становилась замкнутой на полдня или даже на день, когда его не было дольше, чем сутки. Уехать снова означало опять заставить ее надолго насупиться. Однако куда важнее было справиться не со Смитти, а с Линди. Она не могла поверить, что он улетел в отпуск в Мексику без нее — на побережье, тогда, когда она не могла вырваться из-за работы. Роб перекатился на другую половину кровати после того, как потянул чуть-чуть горячего кофе и нажал на телефоне кнопку «2» быстрого набора номера.

— Так, значит, ты дома, — услышал он почти прохладный тон. Ему удалось уловить попытку звучать оскорбленной. Это было как тонкая маска, за которой скрывалось почти очевидное удовольствие.

— Я знала, что это ты. Я поставила определитель номера, пока тебя не было, так что теперь мне не придется с тобой разговаривать, если я не захочу.

— Ну, что ж. Я рад, что ты ответила на сей раз. Я скучал по тебе.

— Вон оно что. Это же ты сбежал без меня.

— Я знаю; и ты знаешь, что мне просто нужна была передышка, пусть даже короткая. А еще мне придется улететь на ночь-другую. Извини, но это по работе.

Молчание. А потом:

— О Смитти не беспокойся.

Как будто он переживал. Сестра Смитти, Джиггерз, жила с Линди столько же, сколько Смитти жила с Робом. Отношения поддерживались, по сути, между четырьмя существами.

— Я тебя люблю. Поговорим, когда ты вернешься. Позвони, если будешь задерживаться дольше, чем на день-два. И, Роб?

— Да?

— Пожалуйста, будь осторожен.

Она знала, что он будет. Он всегда был осторожен.

2.

Роб открыл папку сантиметровой толщины и поставил свои инициалы на файле. Это было дело о предположительно серийных убийствах. О трех уже было известно. Их объединяли кое-какие элементы, как, например, гвозди для водостока, всаженные во лбы жертв. В каждом случае на гвозде крепилась бумага с одним-единственным словом. Это выглядело, как записка на доске объявлений. Надпись на клочке бумаги гласила: «Вивер!». Кто-то из коллег Роба поставил карандашом вопросительный знак рядом с этим словом. Фотографии в файле были суровые.

Смитти сидела рядом с Робом на кровати, умываясь после завтрака. Она выглядела так, словно на ней был серый пегий шлем, продетый через уши. Дополняла впечатление «защитная планка» на носу. Остальная часть ее морды и груди была белоснежно белой. Роб всегда удивлялся тому, что животное, которое никогда не мыли, может так восхитительно пахнуть. Он вдыхал ее аромат, в какой бы участок ее шерсти он ни зарылся носом.

Роб взял с прикроватного столика словарь. Слова «вивер» в нем не оказалось.

Все три убийства были совершены за последний месяц. Согласно отчету, первая жертва жила неподалеку от Бостона. Тело 47-летнего белого мужчины, доктора Уильяма Уайта, обнаружили после анонимного звонка в полицию. Убитого нашли в заброшенном сарае. Он лежал на спине, привязанный колючей проволокой к четырем стальным кольям, вбитым в землю. Тело было обнаженным. Судмедэксперт сделал вскрытие и установил причину смерти: «травма мозга, приведшая к обширному кровоизлиянию». В отчет входило упоминание размеров гвоздя. На запястьях и лодыжках доктора Уайта имелись порезы от колючей проволоки. Судмедэксперт объяснял это сопротивлением жертвы. Кляп в рот ему не вставляли.

В отчете местного детектива доктор Уайт работал в больнице общего профиля в Саутсайде. Уайт был онкологом и, согласно отчету, специализировался на видах рака, связанных со СПИДом. У него остались жена и дети. Уайт представлялся сильным звеном в обществе, допросы коллег и семьи не выявили никаких возможных мотивов или зацепок, которые могли бы объяснить, почему кто-то пожелал его убрать. Отчет детектива включал комментарий относительно возможности случайного акта насилия.

Следом шел Денвер. Во вторник утром после трех выходных маленький трейлер был обнаружен на парковке начальной школы Ист-Хайленда. Директор ждал до полудня, прежде чем позвонить в полицию; сотрудники думали, что трейлер принадлежал кому-то из учителей. До самого обеда никто не спрашивал, кому это взбрело в голову податься к цыганам. Тогда-то и выяснилось, что этот трейлер не принадлежит не имеет отношения к школе.

Номерные знаки отсутствовали, поэтому полицейские решили взломать замок. Внутри машины они обнаружили жертву, 57-летнюю белую женщину Марту Дженкс, привязанную к койке изолентой. Койка была прикручена к полу. Мисс Дженкс тоже была обнажена. Убийца вырезал ей один глаз и грубо зашил веко. Недостающий глаз нашелся на кухне в раковине.

Местный судмедэксперт утверждал, что травма глаза не убила жертву. В отчете отмечалось, что пустую глазницу заполнили марлей, прежде чем пришить верхнее веко к нижнему, и что так образовался сгусток крови. Специалист называл причиной смерти «обширную травму головы и мозга, приведшую к внезапному кровоизлиянию». Отчет включал описания гвоздя и записки, приколоченной к черепу. Дженкс была бездетной вдовой. Соседи характеризовали ее как тихую и замкнутую. Она трудилась ассистенткой ветеринара в Университете Колорадо.

Третье убийство, в Хьюстоне, было аналогичным, за тем лишь исключением, что жертвой стал 24-летний белый мужчина, тело которого обнаружили в его собственной квартире — обнаружили тоже не без помощи неизвестного звонившего. Жертву привязали к кухонному столу бельевой веревкой. Судмедэксперт отметил, что ему насильно скормили по меньшей мере дюжину яблок, возможно, столько же бананов и полкило изюма, влив в него при этом несколько литров воды. Убитого звали Джон Гэллахер; он был аспирантом отделения психологии в Университете Хьюстона. Судмедэксперт указывал на то, что непомерное количество пищи представляло опасность для здоровья, но причина смерти была той же, что и в предыдущих случаях. Прилагались скрупулезные описания гвоздя и записки. Не менее тщательно специалист описывал раны рта и зубов Гэллахера, которые точно совпадали формой и размерами с характеристиками короткого гвоздодера, обнаруженного рядом с телом.

Четвертое тело только что обнаружили в Сан-Франциско.

3.

Робу нравился Сан-Франциско. Здесь можно было великолепно поесть, а сам город обладал какой-то экзотической, старой и дерзкой атмосферой, которая делала его непохожим на другие города. Люди постоянно говорят о других местах, что они похожи на Сан-Франциско. Про сам Сан-Франциско ничего подобного не услышишь никогда.

Bay Side Hotel располагался почти на воде, но, несмотря на вводящее в заблуждение название, он был демократичен и комфортен для каждого, а его цены укладывались в бюджет, выделяемый Федеральным бюро на командировки сотрудникам. Роб позвонил агенту Томасу Брауну, как только заселился в номер. Браун сказал, что в воскресенье они ничего сделать не смогу и предложил подождать до утра. Место преступления находилось под охраной и в этом смысле в ближайшие несколько дней изменений не ожидалось, поскольку криминалистам требовалось проделать свою работу. Браун сказал, что им предстояло проанализировать каждый волосок. На сей раз убитым был знаменитый человек — глава университета, лауреат Нобелевской премии.

Роб сел на автобус до Чайнатауна и вышел непосредственного у лучшего ресторана в мире, по его мнению завзятого путешественника — Wu’s Mandarin Kitchen and Laundry. Свинина под медом с ростками фасоли была, вне всяких сомнений, настолько близка к кулинарному совершенству, насколько возможно, потому что готовил ее сам мистер Ву. Если бы готовил не он, блюдо оказалась бы всего-навсего великолепным.

4.

Утром в понедельник Роб остановился у книжного магазина Borders Books, направляясь на встречу с агентом Брауном. Он пошел в отдел справочников и обнаружил в нем огромный полный словарь.

«Вивер». По-прежнему ничего. В словаре говорилось, что французское «vive» означало приветствие, как в случае с «Vive la France!». Но самым близким к «виверу» словом в английском языке, похоже, было «виверровый», представитель семейства животных, в которое входят мангусты и циветты. Нашлось также слово «вивисекция», которое означало рассечение живого тела. Это подходило под удаление глаза, но не слишком соотносилось с другими убийствами.

«Вивер». Убийца был по меньшей мере последователен, отправляя свое необычное послание раз за разом. Роб начал думать, что понимание этого послания станет важнейшим моментом в раскрытии дела и прекращении убийств.

5.

Томас Браун был коричневым. Он носил коричневый костюм, который каким-то образом не давал ему смешаться с толпой. Его глаза, кожа и туфли имели один и тот же коричневый цвет. Похоже, он получал удовольствие, представляясь Брауном. Они с Робом с легкостью обменялись любезностями, присущими выездным агентам со стажем.

— Что мы имеем? — начал Роб.

— Ну, что ж, это тот же самый почерк, не сомневаюсь ни на секунду.

— Подражатель?

— История не просочилась в прессу, поэтому вероятность существования подражателя невелика. У нас есть видео.

— Что?

— Еще один гвоздь.

— Ага.

— Давай, посмотри сам.

Они вдвоем зашли внутрь. Офицеры знали Брауна. Он быстро представил Роба и поставил их в известность о том, что Роб теперь главный следователь дела.

— Сюда, — сказал Браун, когда они вскарабкались по вычурной лестнице. — Судя по всему, нападавший или нападавшие проникли внутрь ориентировочно в пятницу вечером. Доктор Марш пришел домой с какого-то приема, где собирались все университетские большие шишки. Очевидно, мокрушник или мокрушники прятались и схватили его, когда он вошел. Здесь стоит сложная сигнализация, которая запрашивает отпечатки пальцев. Ее отключили изнутри. Тут пятна крови и следы. Мы только что получили результаты из лаборатории, это кровь жертвы. Криминалисты говорят, она из его пальца. Знаешь, даже я могу быть таким криминалистом.

— Его жена скончалась, а дети переехали, — продолжал Браун. — Мужик жил один. Выходит, деньги и статус — это далеко не все.

— Точно, — ответил Роб и в его голове быстро промелькнула мысль о Смитти, сидящей у него на груди, а еще о Линде и Джиггерс.

— Сюда, — сказал Браун и пошел по коридору в большую аляповатую спальню. В ней стояли два ярких, обшитых красным сатином дивана друг напротив друга. Между ними располагался низкий резной деревянный стол. На столе лежал набор изысканных стеклянных шахмат, явно изготовленных больше для декорирования, чем для игры. Интерьер дополняли три массивных кожаных кресла и несколько столов, бюро, а также китайские шкатулки, в которых покоились антикварные хирургические инструменты. Помимо антиквариата и восхитительных восточных ковров комната располагала большими полотнами, на которых матадоры размахивали плащами перед быками, утыканными бандерильями. В потолок были вмонтированы обрамленные золотом зеркала.

Постель представляла собой кровать на четырех столбиках под балдахином. Расположение тела жертвы было обведено контурами на красном сатине. Руки и ноги, судя по контурам, были привязаны к столбикам кровати. Рядом с одним из столбиков имелся кровавый след от крови, натекшей из обрубка пальца правой руки. Куда большее пятно испражнений и мочи виднелось в центре постели. В ногах у кровати стояла тренога с видеокамерой. За ней располагался высокий книжный шкаф. Вываленные из него книги грудой лежали у стены. Единственным, что не покинуло полки шкафа, были электронные часы.

К камере был протянут шнур с удлинителем. Другой шнур насыщал электричеством яркую красную пластиковую коробку. Из коробки шли два медных провода, присоединенных к токоотводам. К одному из проводов винтом для листового металла крепилась медная труба длиной около пятнадцати сантиметров. Другой провод ни к чему не вел, но пластмассовая изоляция с него была сорвана. Оба провода тянулись к кровати.

Роб прочитал надпись на коробке. «Генератор тока высокого напряжения X-37 для оград американских ферм».

— Какого черта?

— И на это взгляни, — Браун указал на нечто, воткнутое в стену. — Это таймер. Он настроен так, чтобы замыкать цепь на пять минут каждую четверть часа.

Таймер был подключен к электрогенератору.

— Как думаешь, где можно раздобыть такую штуку? — спросил Роб.

— В любом сельском магазине. А таймер продается повсеместно. Его покупают люди, которые хотят, чтобы пока они будут разъезжать по отпускам, в их доме периодически включался свет или вообще горел всю ночь. Это отпугивает домушников.

— И что, вся эта система работает?

— Должна.

— Давай посмотрим видео.

Браун проследовал в соседнюю комнату. После сумбурного декора спальни она выглядела вполне нормальной. Роб счел ее комнатой для гостей.

— Эта пленка — копия. Оригинал в лаборатории.

Браун нажал на кнопку «воспроизвести».

На экране появился обнаженный мужчина. Без сомнения это был президент университета Уоллес Марш, доктор наук, нобелевский лауреат в области психологии и скверный дизайнер интерьеров. Он морской звездой распластался на кровати. Ноги и руки были привязаны к столбикам. Его правую кисть покрывал бандаж, он был красного цвета. Ужас на лице Марша читался с легкостью.

— Пожалуйста! Я отдам вам все, что вы захотите, — умолял он.

Внезапно на экране появилась темная фигура. Она походила на мужскую, но никто не решился бы сказать наверняка. Человек был одет в свободную, темную одежду — черные футболка и тренировочные штаны, черный капюшон и латексные перчатки.

— Ты сказал, у нас есть волокна?

— Совсем немного.

Человек в черном повернулся к камере и показал проволоку и трубу. Он соединил их, выдавил что-то из тюбика на трубу, а потом протолкнул ее в анус Марша.

— Мы нашли тюбик. В нем проводящее электричество желе, — сказал Браун.

Вокруг бедра доктора Марша была намотана изолента. Марш скулил и умолял, чтобы мучитель остановился и забрал все его деньги. Нападавший наклонился и поднял арматурную проволоку, выдавил желе на ее оголенный конец. Этот конец человек в черном вставил в пенис Марша, а затем медленно продемонстрировал, как подсоединяет провода к генератору. Он даже поднес генератор к объективу. Роб и Браун наблюдали, как преступник подключил генератор к таймеру, который также был поднесен к камере. Какое-то время человек что-то делал с таймером, а потом отступил, открывая камере обзор. Поначалу ничего не происходило. Потом Марш пронзительно завопил и принялся ритмично биться в судорогах. Через некоторое время он остановился. Марш испражнялся и мочился на кровать, обильно потел. Потом на экране снова ничего не происходило. Марш продолжил умолять своего палача и спрашивать его, зачем он все это делает. Судя по всему, Марш был убежден, что преступник был мужчиной. Этого для Роба было достаточно. С этого момента он присвоил убийце мужской пол.

Воспроизведение записи продолжалось. Роб и Браун стали свидетелями еще двух конвульсивных приступов Марша. Ток периодически шел по проводам, и Марша колотило, как эпилептика. Прямо перед третьим разрядом Марш посмотрел почти точно в объектив. Создавалось впечатление, что он медленно начинал понимать, что происходит, и закричал еще до того, как его ударило током.

— Господи! — сказал Роб. — Сколько в общей сложности длится запись?

— Восемь часов. А в лаборатории говорят, что удары продолжались по меньшей мере тридцать шесть. Ближе к концу пленки есть пауза. Сейчас, я перемотаю на это место.

По экрану пронеслась сверхскоростная хроника конвульсий Марша. Когда Браун замедлил воспроизведение, мужчина в черном вновь появился на экране, держа молоток с гвоздодером и гвоздь для водостоков. Мужчина обошел кровать и вскарабкался на Марша. По-видимому, он зажал голову жертвы между коленями — его спина загораживала обзор, поэтому сказать точно было нельзя. Роб мог видеть лишь, как человек делал движения рукой с молотком в предполагаемой области головы Марша, и слышать, как тот тихо кричит. Затем убийца слез с жертвы и отошел от кровати. Теперь Роб видел гвоздь, торчащий во лбу Марша, и записку, надежно прикрепленную этим гвоздем к голове убитого. Марш, похоже, умер. Мужчина забил гвоздь до упора.

— Парень явно знает, как пользоваться молотком, — сказал Браун. — Медик говорит, Марш умер от того, что гвоздь проник в его мозг. Что, черт подери, может означать этот «вивер»?

— Я не знаю. Так электронные часы стояли на книжной полке для Марша?

— Да, мы так полагаем. Таймер был установлен на определенные промежутки времени, и Марш наверняка довольно быстро это сообразил. С того момента все, что он делал, это таращился на часы, истекал потом и кричал. Бедолага. Такое мог проделать только очень больной говнюк.

— Почему ток не убил его?

— Все дело в генераторе. Фермеры ведь используют такие штуки для оград при содержании скота. Электричество пульсирует по цепи, а не идет непрерывно. Поэтому если ты случайно возьмешься за такую проволоку, ты сможешь ее отпустить. А вот если схватишь обычный оголенный провод у себя дома, расстаться с ним, как правило, уже не сможешь.

— Верно. Электричество стискивает все твои мышцы. Значит, этот генератор не в состоянии повлечь смерть.

— Нет, пока у тебя не сядет сердце. У доктора Марша оно явно было очень сильным.

Лаборатория ничем не смогла им помочь. Собранные волокна представляли собой полиэстер, из которого была изготовлена дешевая тренировочная одежда из гипермаркета. На месте преступления не удалось найти ни единого волоска, которые бы не совпадали с волосами самого Марша и его частых посетителей. Доктор Марш вел настолько замкнутую жизнь за пределами мира его должностных обязанностей, что скорбеть по нему пришли очень немногие. Расследование заходило в тупик, в каком бы направлении оно ни велось. Роб решил посетить лабораторию Марша и побеседовать с его ассистентами.

Оказалось, что сделать это было не так просто. На всех дверях лаборатории стояли электронные замки, открыть которые могли только сотрудники специальными картами. Агент нажал звонок домофона и вскоре ему ответили. Роб и Браун представились, объяснили, что расследуют смерть доктора Марша и добавили, что желали бы увидеть лабораторию. Человек на другом конце попросил их подождать.

Несколько минут спустя дверь открыла молодая женщина. Она вышла к агентам в холл.

— Здравствуйте. Я — доктор Синдер. Как я могу помочь вам, офицеры?

— Мы бы хотели взглянуть на лабораторию доктора Марша. Мы сомневаемся, что это нас к чему-то приведет, но мы стараемся вести расследование настолько тщательно, насколько возможно. Мы уверены, что вы это понимаете, и захотите сотрудничать, — сказал Браун.

— Разумеется, мы хотим сотрудничать. Сотрудники получили инструкции помочь вам во всех отношениях. Мы слышали, что его замучили до смерти. Это правда?

Подробности уже просачивались. Скрывать их долго было бы проблематично, и оба агента знали это.

— Да, доктор, боюсь, что так, но мы не имеем полномочий обсуждать детали с вами. Теперь, насчет лаборатории.

— Боюсь, вы не можете войти прямо сейчас. Если вы обратитесь в амбулаторию университетской больницы, там вам смогут сделать все необходимые прививки. Вы сможете вернуться через день-другой, если анализы покажут, что вы не заразны.

— Лаборатория занимается исследованиями инфекционных заболеваний? — спросил Роб.

— О, нет. Вовсе нет. Но мы содержим определенное количество животных, которые могут заразиться от вас, а они слишком ценны для нас, чтобы мы могли рисковать. Уверена, вы понимаете. Многие из них используются в важных исследованиях, которые можно разрушить за один день, впустив в лабораторию кого-то, кто не получил соответствующих вакцин и не прошел медицинское обследование.

Ни Роб, ни Браун не были готовы поставить на карту эксперименты, замахивающиеся на Нобелевскую премию, поэтому согласились с дамой и пошли в амбулаторию делать прививки.

7.

В местном офисе ФБР Роб и агент Браун продолжали искать одинаковые элементы во всех четырех убийствах. Им составлял компанию психолог доктор Кершоу и эксперт-криминалист Стив Литтл, прикрепленный к этому делу. Литтл рассказывал, что удалось раздобыть на тот момент.

— Нам не слишком повезло. Перчатки на видео служат объяснением, почему мы не смогли получить отпечатки пальцев, так же, как это не удалось расследователям других убийств из этой серии. Волокна, которые у нас есть, выглядят как волокна с новой одежды. Мы полагаем, что она была совсем новой; возможно, ее выкинули сразу после преступления. Убийца не оставил после себя ничего, кроме видеокамеры, пленки, таймера, проводов, проволоки, генератора и тюбика с желе.

— И гвоздя с запиской, — поправил Браун.

— Да, точно.

— А вы что можете сказать нам, док? — спросил Роб.

— Ну, например, я считаю, что убийца действует в одиночку.

— Что заставляет вас так думать?

— Уверяю вас, никакой психологии. Просмотрев пленку несколько раз, я обратил внимание на то, что человеку в черном никто ничего не подает. Все перемещения камеры происходили, когда он исчезал с экрана. Я думаю, если бы там был еще кто-то, мы бы об этом знали.

— Хорошо. Звучит убедительно, — Роб и сам придерживался такого мнения.

— Думаю, все мы согласимся, что это преступление не было случайным. Четкая схема действий, осведомленность о том, что доктор Марш жил один, транспортировка оборудования в квартиру — все это было хорошо спланировано. Наш подозреваемый провел какое-то время, следя за жертвой. Я просмотрел файлы и могу сделать вывод, что мы имеем дело с определенным шаблоном.

— Человек, который делает это, хочет, чтобы его поймали, — продолжал доктор. — Подозреваю, что анонимные сообщения о трупах поступают именно от него. Я говорю «от него», потому что записи телефонных разговоров выдавали мужчину. Итак, я полагаю, что мы имеем дело с действующим в одиночку мужчиной, проводящим немало времени за планированием преступлений. Вероятно, он более или менее состоятелен финансово, учитывая, что атаки совершались в разных штатах. У него есть возможность путешествовать, не будучи привязанным к работе в конкретном месте. Не исключено, что он перемещается именно из-за специфики работы.

— Что вы можете сказать о его мотивации, док? — спросил Браун.

— Он целеустремленный, по моему мнению. Я не знаю, что им движет, но когда вы найдете связь между убийствами, я полагаю, вы узнаете его мотивацию. Одно, я считаю, ясно: он хочет умереть за то, во что верит. Он идет на огромный риск, поджидая жертв в их домах.

— Может, он об этом не думает, — предположил Литтл.

— Нет. Этот парень, мягко говоря, умен. Он знает, что делает. Я полагаю, он будет объяснять нам смысл своих действий по мере совершения новых убийств.

— Так вы считаете, он не остановится? — встревожился Роб.

— Я в этом уверен.

Роб поблагодарил всех за помощь. Уже уходя, Литтл встал, как вкопанный.

— Черт побери! Я чуть не забыл сказать кое-что. Та пленка, которую мы взяли из камеры, была копией.

— Что? — переспросили Браун и Роб в унисон.

— Именно так. Из-за разговоров про то, кто такой этот парень, я чуть не забыл упомянуть этом. Оригинала записи нет. И никогда у нас не было.

— Что вы думаете об этом, док? — спросил Роб.

— Хм. Либо он оставил себе сувенир, либо у него есть планы на оригинал. Я ставлю на второе. Знаете, мне кажется, мы узнаем отгадку раньше, чем думаем.

— Здесь больше ничего нет для нас. Я иду домой, — сказал Роб.

Он ужасно скучал по Смитти.

ЧАСТЬ II

Птицы, певшие за окном, сообщили Мэтту о том, что солнце встает. Вероятнее всего, было около восьми утра. Солнце поздно поднималось над домом Мэтта — горный хребет к югу создавал внушительную тень. Мэтт спустился вниз, положил в печь бумаги и дров и зажег их. Здесь, высоко в горах утро всегда выдавалось морозное, и рано разведенный огонь в печи кухни приятно согревал дом. Мэтт поставил воду кипятиться, чтобы сделать кофе.

Он включил радио и поймал утренние новости. Два комментатора вовсю вежливо спорили о том, стоит ли пустить поставщиков фастфуда в школьные столовые. Мэтт поставил кастрюлю с водой разогреваться и размешал в ней чашку крупы желтозерной кукурузы и большую щепотку соли.

Один из комментаторов перешел к следующей теме обсуждения.

— Самая популярная новость. Власти выступили с заявлением относительно видео, поступившего вчера на ряд почтовых адресов. Многие телеканалы — как местные, так и национальные — получили копию этой записи. Речь идет о пленке, на которой запечатлено последнее из нескольких нераскрытых серийных убийств. По словам властей, все жертвы были убиты одинаково. Многочисленные детали не разглашаются.

Далее ведущий сообщил о личностях некоторых жертв и дал короткий комментарий.

— Мы будем общаться с членами семей убитых в конце этого часа. Не переключайтесь.

Мэтт засунул в печь пару крупных кусков дерева. Радиостанция дала рекламу проходившей в графстве ярмарки. Лидеры молодежных организаций поблагодарили членов общины за их поддержку детей, которые выращивали свиней и овец весь год. Они призывали людей прийти и предложить хорошую цену за питомцев, вскормленных школьниками.

Разумеется, они этого открыто не говорили, но Мэтт воспринял пропаганду именно так. Он положил два ломтика хлеба на сковородку, нагревавшуюся на печи. Сходил к холодильнику за растительным маргарином.

Шоу возобновилось, и репортер доложил, что атаки и убийства имели место в различных штатах, но выглядели как работа действовавшего в одиночку злоумышленника. ФБР выпустило пресс-релиз, в котором говорилось, что СМИ, становясь обладателями подобной информации, должны реагировать сдержанно. По словам журналиста, большинство телеканалов, получивших пленку, сообщили о посылке властям.

Несмотря на то, что подробности оставались неизвестны, три небольшие независимые телекомпании показали запись частично. Местные филиалы телесетей заволновались, что их обойдут конкуренты, поэтому пара крупных каналов прогнала короткие отрывки пленки, а потом уже Fox News начала транслировать более полную версию.

Теперь уже во всех главных телепередачах обсуждалась этика прессы в контексте обнародования фактов и материалов. Мэтт в последний раз перемешал кашу и налил кипятка на кофе в фильтре чашки.

Один из комментаторов спросил:

— Так что, по-вашему, означает послание убийцы? Что такое «вивер»?

— Никто не знает, — отвечал ему собеседник. — Но я рад, что работаю на радио, и нам не придется показывать это видео. У вас была возможность с ним ознакомиться?

— Да, я смотрел отрывок по телевизору. То, что они показали, было довольно ужасно.

Мэтт включил компьютер. Пока тот загружался, он вернулся к печи, снял кашу и выложил примерно половину в большую миску. Он отрезал ломоть маргарина и положил его на дымящуюся кукурузную массу. Маргарин начал медленно таять. Мэтт снял со сковороды идеально поджаренные с одной стороны ломтики хлеба и тоже пристроил их на кашу. Поставил сковороду охлаждаться в раковину. Взял кофе и сел за компьютер. Дважды кликнул на значок браузера. Двадцать секунд спустя он листал новостную ленту и искал сообщения о деталях громкого дела. Его внимание привлекло слово «вивер»; он хотел побольше узнать о жертвах.

Двух убитых докторов медицинских наук найти было несложно. Доктор Уильям Уайт из бостонской больницы общего профиля в Саутсайде был из этой пары менее известным, но легко объяснялось: не всякий человек получает Нобелевскую премию. Доктор Уайт упоминался на интернет-странице своего работодателя. В краткой биографии говорилось, что он закончил Медицинскую школу в Гарварде и был директором онкологического отделения больницы, профессор иммунологических исследований и сопредседатель больничного Комитета по животным ресурсам.

Недостаток информации заставил Мэтта обратиться к федеральной исследовательской базе данных. Он вбил «Уайт У.» и получил семь совпадений. Четыре из них вели на Уильяма Р. Уайта из больницы общего профиля в Саутсайде. Все четыре исследования имели в названиях слова «ВИЧ» и «СПИД». Одно — «Разработка моделей для экспериментального СПИДа» — привлекло внимание Мэтта. Он открыл аннотацию и узнал, чем занимался Уайт.

«Синдром приобретенного иммунодефицита (СПИД), который вызывается вирусом иммунодефицита человека (ВИЧ) — важная медицинская проблема для всего мира. Прогресс в создании успешной вакцины против заболевания замедлялся нехваткой животных моделей, способных заболевать этим суровым заболеванием после заражения ВИЧ. Исследователь предлагает разрабатывать версию ВИЧ для животных, чтобы вызывать быструю и надежную заболеваемость СПИДом. Лучшие кандидаты на роль таких моделей — обезьяны. Они подвержены собственной версии ВИЧ — вирусу иммунодефицита обезьян (ВИО) — и генная инженерия позаботится о том, чтобы они стали уязвимы для ВИЧ».

Мэтт и прежде знакомился со множеством подобных аннотаций. Эта была совершенно обычной. Он на мгновение перестал читать, чтобы представить себе, в каких условиях, должно быть, жили обезьяны Уайта. Нержавеющие стальные клетки, ежедневные инъекции и болезнь. Мэтт знал, что многие обезьяны в таких условиях в конечном счете начинают жевать самих себя, пытаясь подавить тоску, скуку или тревогу. Нередко нанесение увечий себе прогрессирует до такой степени, что требует вмешательства ветеринара.

Исследователи утверждали, что ищут панацею. Мэтт подумал, что панацеей было предотвращение передачи вируса; для этого достаточно держать животных под замком.

Мэтту было известно о сотнях других, куда более чудовищных ситуациях в подобных лабораториях по всей стране. В них содержались тысячи животных от мышей до шимпанзе. Любой биологический вид, какой только можно себе представить, подлежал экспериментам, в которых животных подвергали приводящим к стрессам, зачастую болезненным и, как правило, в итоге смертельным исследованиям день ото дня. Мэтт работал на организацию, боровшуюся за права животных.

Публикация фактов о жизни животных в лабораториях стала его насущной потребностью. Трудность заключалась в том, чтобы как-то справляться со взглядами, которые бросали люди, когда он начинал говорить им о страданиях или вызывающей сомнения науке, когда темой разговора были животные. Мэтт думал, что это как-то связано с тем, что на собеседниках при этом обычно были надеты кожаные туфли, и они планировал съесть после работы по бургеру дома. Как правило, им с трудом удавалось понять, почему другим не наплевать на страдания животных. Само собой, в большинстве своем они утверждали, что их это тоже волнует, но их поступки и предпочтения выдавали горькую правду.

Мэтту не составило труда раздобыть досье на Уоллеса Марша, доктора наук и лауреата Нобелевской премии в области психологии. Марш получил награду за работу по нейрофизиологии в сфере восприятия боля и открытие нового нерва, который анатомы ранее не замечали. Марш изобретательно разрабатывал эксперименты на крысах, включавшие пробуждение, как правило, физически воздействуя на животных. Выступая с речью на вручении премии в Стокгольме, Марш сказал: «Я не добился результата, пока не выполнил девяносто третью серию экспериментов. Только тогда я обнаружил нерв и начал изучать, где он начинается и где заканчивается. Симптомы, которые мы наблюдали у крыс, свидетельствовали о том, что этот нерв нес в себе куда больше информации, чем обычный нерв. Обычный укол булавкой мог вызвать чуть ли не эпилептический припадок. Крысы начали жаться в углы клеток, когда бы я ни приближался к ним. Это привело меня к пониманию того, что у крыс существует память о боли».

«Нерв Марша» стал хорошо известной книгой среди учебников по физиологии крыс. Анатомы впустую искали аналогичный нерв у человека; очевидно, у людей он отсутствовал. Его удалось обнаружить лишь у одного вида — слепой кротовидной крсы, — проживавшей в центральной Африке. Но это уже не имело значения, потому что Марш к тому моменту давно был обладателем престижной награды, а все университеты мечтали заполучить лауреата. И, конечно же, среди широкой общественности детали работы Марша были совершенно не известны.

Третья жертва, Марта Хоффман, работала ветеринарной сестрой в Университете Колорадо. Мэтт знал, что так принято аккуратно называть людей, которые помогают ученым экспериментировать на животных. Хоффман пыталась поддерживать в подопытных зверях жизнь между процедурами.

Джона Гэллахера, аспиранта отделения психологии в Университете Хьюстона, разыскать в интернете было сложнее, но Мэтт все равно нашел упоминание о нем на странице исследователя, которому Гэллахер ассистировал. Ученый проводил исследования мозга, спонсируемые Национальным институтом психиатрии. На странице приводился список недавно опубликованных отчетов об экспериментах. Названия убедили Мэтта в том, что связующим звеном между всеми четырьмя убийствами были именно опыты на животных. «Новая экспериментальная модель приобретенной беспомощности», «Параллели в поведении при увеличенной дозе кортизола у хронически изолированных крыс и нигерийских детей-сирот». Библиография состояла из девяти исследований.

Мэтт открыл почту и увидел в папке «Входящие» 128 новых писем. Он пробежал взглядом по темам и открыл только те, что казались ему интересными или личными. Большинство представляли собой почтовые рассылки. Мэтт не сомневался в том, что следователи либо не заметили очевидную связь между четырьмя убийствами, либо сознательно ее проигнорировали. Он рассматривал оба варианта.

ЧАСТЬ III

Примерно за три года до первого убийства Стив припарковался возле своего районного минимаркета. Там он купил упаковку пива из шести банок, два пакета жареного арахиса и пять лотерейных билетов. Два дня спустя он выиграл $36 миллионов.

Он веселился почти три месяца, дважды обогнув земной шар в процессе. При этом он точно знал, на что потратит большую часть денег, еще в тот день, когда получил их. Половину средств он разделил между двумя приютами для животных и небольшой радикальной зоозащитной организацией. Оставшуюся половину он складировал по всей стране про запас.

Стив начал в Бостоне. Он арендовал склад и заплатил за три года вперед. Он объяснил менеджеру, что его не будет в стране и что он оставит ключ кузену, который, возможно, будет пользоваться складом время от времени. Все шло по плану.

Стив купил тяжелый стальной сейф и закрепил его на бетонном полу склада. Он положил в сейф $10.000, купюрами по 20 долларов. Часть склада он заполнил мебелью, купленной у Армии спасения. Он завесил гардероб одеждой, которую купил тогда же. Он приобрел полный набор инструментов, один из этих вертящихся монстров, и тоже разместил его на складе. После поездки Стива в строительный магазин склад стал выглядеть как скобяная лавка. На дверь он повесил большой амбарный замок.

Стив повторил эти процедуры в тридцати других точках по всей стране. Это заняло у него почти год. Потом он вернулся домой. Он купил большой дом на побережье Орегона, выходивший окнами на скалы базальтовой породы, деловито омываемые волнами. На верхушках скал отдыхали, жили и вили гнезда тысячи морских птиц. Стив обожал смотреть на животных, которым не угрожали люди.

Он оплачивал услуги фирмы, которая содержала его газоны и насаждения в порядке. Он так часто уезжал, что никто не интересовался, чем он занимается. Друзья, которые знали его еще до того, как он стал миллионером, рано или поздно поняли, что теперь у него появились новые друзья по всему миру и что ему очень нравится путешествовать. Через несколько месяцев связь со многими из них утратилась; Стив слишком часто использовал «других друзей» как оправдание, чтобы кто-то мог помнить о нем долго. Он появлялся и исчезал, когда хотел; никто этого не замечал. Он был одинок.

ЧАСТЬ IV

Ким Такайуми выросла в зажиточном пригороде Сиэттла. Всю свою жизнь она интересовалась биологией. Когда она была маленькой, она часто ловила насекомых и держала их в банках, чтобы наблюдать за ними. В школе она хорошо успевала по научным дисциплинам и математике. Она даже ходила на факультатив по биологии. Ее любимым предметом была сравнительная анатомия. На таких уроках дети препарировали раков, лягушек, крыс и эмбрион свиньи. Поначалу Ким ощущала тошноту и выражала свою обеспокоенность судьбой животных. Ее учитель терпеливо объяснил ей, что наука принимает жертву животных и только те, кто достаточно силен, чтобы смириться с этим фактом, могут надеяться на свое развитие или превосходство в исследованиях. День-другой ей говорили, до чего же она умна и как печально, но необходимо приносить животных в жертву науке, и Ким с легкостью оставила в прошлом рвотные спазмы, что позволило ей узнать очень много нового об анатомии раков, лягушек, крыс и эмбрионов свиней.

В колледже, после первого же семестра Ким решила учиться на биолога и продолжила резать самых разных животных. Ее последний год обучения был посвящен хирургии мозга живых крыс. Интригу задачам добавляло то, что при этом она могла проводить собственные исследования.

Она закончила медицинскую школу, участвуя в программе сравнительной неврологии и была принята ассистентом в престижную лабораторию, изучавшую зрительную зону головного мозга у обезьян. Работа Ким заключалась в том, чтобы тренировать обезьян и следить за определенными геометрическими объектами, которые появлялись и двигались по экрану компьютера в различных направлениях.

После того, как обезьяны проходили этот курс, Ким позволяли ассистировать в операциях по удалению тех или иных частей мозга животных. Когда обезьяны приходили в себя после хирургических вмешательств, их проверяли на способность так же хорошо следить за движущимися объектами на экране, до операций, и фиксировали ошибки, если они их совершали. Через месяц обезьянам подключали к мозгам множество электродов (Ким позволяли ассистировать и при этих процедурах тоже) и снова подвергали тестам. Спустя еще один месяц обезьян убивали, а их мозги разрезали. Года в лаборатории хватило Ким, чтобы поучаствовать во множестве самых разных опытов. Она надеялась, что ее имя будет упомянуто на титульных страницах лабораторных бумаг. Но однажды она получила по почте видео. В поле «адресат» значилось: «Ким Такайуми, виверу».

ЧАСТЬ V

1.

Роб медленно выкарабкивался из сна. Он лежал неподвижно с закрытыми глазами. Дыхание кошки было теплым и частым. Он чувствовал исходившее от нее тепло верхней губой и носом. Роб приоткрыл глаз и сказал:

— Доброе утро, Смитти.

Кошка замурлыкала.

В тот самый момент, когда Роб выбрался из постели и последовал за кошкой на кухню, зазвонил телефон. Это был капитан О’Молли.

— Роб, мы получили семнадцать звонков за последний час. Люди сообщили о том, что им по почте пришла пленка.

— Семнадцать! Боже. Все звонили из одного и того же района?

— Все с восточного побережья.

— Я скоро буду.

Роб быстро покормил Смитти, сунул в тостер две вафли и торопливо оделся. Он взялся за вафли, сев с карандашом и блокнотом перед автоответчиком, чтобы проверить сообщения.

Три звонка. Один — от Брауна из Сан-Франциско. Он сообщал, что с тех пор, как Роб улетел, ничего нового не произошло. Второе сообщение оказалось пустым, а вот третье заставило Роба бешено строчить.

Щелк.

— Здравствуйте… хм, вы меня не знаете, но, э-э, я нашел ваше имя и номер в справочнике, э-э, я думаю, я могу располагать кое-какой информацией относительно этих убийств… Меня зовут Мэтт Дженкинс… Я следователь из «Спасите наших животных».

Роб тут же перезвонил.

— Алло.

— Здравствуйте. Вы оставили сообщение у меня на автоответчике, сказав, что можете что-то знать об убийствах. Откуда вам известно, что я их расследую?

— Я прочитал статью на одном сайте. Вы сказали там: «Без комментариев». Вот я и подумал, что вы непосредственно вовлечены. Я нашел ваш номер в интернет-справочнике.

— Понятно. Что вы хотите мне сказать по поводу этого дела?

— Ну, я не знаю, кто убивает людей, но я знаю, почему.

— Хорошо. И почему же?

— «Вивер» означает «вивисектор». Вы знаете, что это такое?

— Э-э, — Роб вернулся мыслями к своим поискам по словарям. — Думаю, да. Это слово означает человека, который режет живых животных ради экспериментов.

— Что-то вроде того. Сегодня это слово относится к любому, кто экспериментирует на животных. «Вивер» — это слово «вивисектор» на сленге. Все убитые были вивисекторами.

— Мне кажется, это не лишено смысла. Но с чего вдруг ему убивать людей?

— От отчаяния.

2.

В офисе Роб прослушал записи телефонных сообщений. Почти все звонки поступили от представителей университетов или сотрудников биомедицинских учреждений. Пара звонивших были лаборантами, они оказались наиболее крикливыми. Все они твердили одно и то же: «Помогите! Кто-то заявил, что собирается убить меня».

Три звонка поступили с расстояния в радиусе полутора сотен километров от офиса. Поскольку люди по всей стране получили угрозы жизни, расследование переключилось на объезд этих близко живущих людей. Агенты допрашивали получателей записи и скрупулезно оценивали меры безопасности, принятые в их местах жительства. Звонки продолжали поступать на протяжении всего дня. К его концу насчитывалось около 200 пострадавших от рассылки предполагаемого убийцы. Психологи агентства предположили, что некоторые люди слишком испугались, чтобы связаться с властями.

Роб разговаривал с Мэттом несколько раз за день. Тот рассказал ему, что угрозы и убийства заполонили электронную почту активистов за права животных и зоозащитных организаций, равно как и почту вивисекторов. По предложению Мэтта Роб подписался на несколько рассылок.

В зоозащитных кругах обсуждалось, не были ли серийные убийства и угрозы непродуктивными и губительными и не отвращали ли они широкие массы от идеи освобождения животных.

Вивисекторы рассматривали меры безопасности, принятые уважаемыми учреждениями. Роб удивился тому, насколько обширные сведения он может почерпнуть, всего-навсего читая письма по подписке.

Организации, поддерживавшие опыты на животных, такие, как Американцы за медицинский прогресс, неистово убеждали сообщество исследователей в том, что все зоозащитное движение — это убийцы и психи.

ЧАСТЬ VI

Стив вышел из автобуса в центре Милуоки. Он сел на местный автобус на краю города и заселился в отель между штатами. Расплатился наличными. Вызвал из своего номера такси и доехал до магазина скидок, где купил два набора одежды. Переоделся в кабинке общественного туалета на бензоколонке через дорогу и положил одежду, в которой был до этого, в мусорный бак. Он сел на автобус и поехал обратно в отель, где заглянул в местную газету и позвонил по объявлению о продаже шести подержанных машин, прежде чем нашел ту, что была ему нужна.

Такси высадило Стива возле дома в ветхом и уже начавшем портиться пригороде. Он отсчитал купюры, после чего сел за руль машины новой модели, все еще зарегистрированной на старого владельца и имевшей местный номер. Продавец так и не спросил Стивена, почему тот был в латексных перчатках. Стив остановился у круглосуточного магазина по дороге назад в отель и купил в нем одноразовую бритву и шампунь. Он посмотрел фильм и легко впал в глубокий сон.

Проснувшись утром, он пошел в душ и сбрил волосы со всего тела и головы; он побрил даже внешние стороны пальцев ног и рук. Он надел новую одежду, а всю остальную оставил в благотворительном магазине имени Святого Венсана де Поля по пути из города. Девяносто минут спустя Стив подъехал к складу в пригороде Мэдисона, штат Висконсин. Он быстро зашел внутрь и вернулся с сумкой в руке. Запер дверь и поехал в близлежащий отель.

Стив извлек из сумки поношенную одежду и театральный набор для нанесения грима. Через 30 минут у него уже были рыжие брови и россыпи веснушек по всему лицу. Дополнял образ рыжий парик. Он надел новые перчатки, а старые положил в сумку. Они закончили свою жизнь в очередном мусорном баке.

Стив пошел в ближайшее интернет-кафе. Очень скоро он уже знал о трех грядущих событиях в Университете Висконсина, которые должны были пройти на кампусе и могли привлечь доктора Кэрол Лисбергер, директора Центра педиатрии и детского здоровья. Кроме того, он выяснил ее домашний адрес и телефон. Далее он изучал путь от своего отела до дома доктора, а от ее дома — до автобусной станции.

Он поехал к дому Лисбергер и припарковался внизу по улице. Он видел ее фотографию в альбоме факультета на университетской интернет-странице, поэтому без труда узнал ее, когда она подъехала, вышла из машины и вошла в дом.

Дом представлял собой большое, двухэтажное здание с великолепно выстриженным газоном. Очень скоро мужчина (мистер Лисбергер?) и две девочки-подростка (дочь и ее подруга?) подъехали и вошли в дом. Стив записал время обоих появлений.

Он переезжал из отеля в отель три раза в неделю, всякий раз обходя комнату перед отъездом в поисках чего угодно, что могло бы сообщить о его пребывании здесь. Когда план был готов, Стив снял люкс в одном из отелей для бизнесменов, живших в них по паре недель. Он почти сразу приступил к перепланировке помещения.

Залогом любой удачной перепланировки номера отеля, заключил Стив, было прежде всего удостовериться в том, чтобы никто не приходил с уборкой. Стив пришел к выводу, что идея давать щедрые чаевые горничным, прося их не входить в его номер, выигрывала у мысли высказывать администрации свои подозрения относительно порядочности персонала. Второй важной задачей стало ограничить эффект от звука дрели и других шумных инструментов. В этом плане по утрам очень помогали путешествующие бизнесмены, которые принимали душ и брились, а потом уходили по своим делам. По вечерам же работа должна была стихнуть, потому что эти люди тихонько отдыхали. Поздняя ночь оказалась лучшим временем для транспортировки в номер больших, неудобных объектов.

В течение нескольких дней номер отеля уже выглядел как лаборатория. Посреди комнаты стояла клетка. Кровати лежали ребром, облокотившись на стены. На окнах висели дополнительные занавески. В шкафу стояла тележка с хирургическими инструментами. Рядом с иглой для подкожных инъекций и шприцем лежали две ампулы. Встроенная тумбочка, на которой стоял телевизор, была переоборудована под стол с четырьмя затворами, прикрученными к покрытию из огнеупорной пластмассы. К другой стороне двери клетки была прикреплена копия последней научной публикации Лисбергер. На тумбочке рядом с хирургической тележкой лежал текст по анатомии под названием «Хирургия гортани», открытый на странице с хроматической таблицей. На соседней странице виднелись слова: «Рана разгибающей или отводящей мышц может привести к безвозвратной потере голоса и глубокой немоте. При работе с тканями вблизи этих соединений необходимо проявлять особую осторожность».

ЧАСТЬ VII

Утренняя встреча официально началась в десять утра, но еще к девяти стол для совещаний был замусорен стаканами с недопитой водой и чашками из-под кофе. На стульях за местами у стола сидели помощники заседателей, которые получали и передавали записки. Непосредственно за столом сидели представители наиболее престижных исследовательских учреждений в стране — приехали люди из Университета Джона Хопкинса и из Гарварда, конечно же, были ректоры из трех Университетов Калифорнии. Присутствовали ученые из Висконсина, Вашингтона и, разумеется, Уэйк-Фореста. В общем и целом здесь собралась делегация от семнадцати исследовательских университетов.

Директор Национального института здравоохранения прибыл наряду с директорами каждого из восьми Национальных центров исследований приматов при Минздраве. Двое старших ученых из Национального центра токсикологических исследований Управления по контролю качества продуктов и лекарств, сидели рядом, перешептываясь.

Не обошлось и без двух генерал-лейтенантов Армии США и вице-адмирала ВВС. Троица восседала по левую руку от министра юстиции. Справа сидел Роб и еще два агента, одним из которых был Браун.

Роб давно работал в Бюро; за свой век он успел изучить и допросить людей всех вообразимых категорий и классов. Но этот круг избранных выглядел поистине устрашающе. Роб не сомневался, что его диплом магистра криминологии делал его наименее образованным человеком в помещении, по крайней мере, в том, что касалось науки или медицины. Эти люди либо представляли ведущих биомедицинских исследователей страны, либо сами были ими.

Человек из Университета Эмори громко говорил:

— Черт возьми, моих людей безостановочно изводят уже около десятка лет. Мы говорили вам об этом, господа. Нет, не говорили и, ей-богу, даже не просили! Мы умоляли о помощи. Все вы знаете, что это правда. И что было сделано?

Центр изучения приматов в Висконсине высказался в поддержку коллег:

— Перед входом в мой дом активисты скандировали свои лозунги. Мне приходилось проскальзывать восвояси вместе с семьей. Нам пришлось переехать, потому что я боялся, что эти люди совершат что-нибудь безумное. Они все ненормальные!

Гарвард не мог промолчать:

— Послушайте, что с нами случилось! Эти люди стояли перед домом одного из моих людей, крича, что они преподадут ему урок. Если бы полиция не прибыла так быстро, я даже не знаю, что бы произошло.

Роб сидел и слушал. Позерство и бахвальство этих людей ясно давали понять, что они перепуганы до смерти. И кого им было винить? Их коллеги получили сотни копий записи. Получателями стали представители самых разных профессий — от чистильщиков клеток до нобелевских лауреатов. Похоже, для отправителя это не имело значения; участники индустрии на всех уровнях получали запись, адресованную лично им, о чем можно было судить по надписи: «Виверу». СМИ ели их живьем.

Представитель Государственного университета Огайо выразили обеспокоенность уходом за животными в своем учреждении. Он объяснил, что чистить клетки приходилось старшему персоналу, потому что слишком многие рядовые сотрудники уволились. Он сказал, что слышал, что по меньшей мере несколько человек уехали из города, взяв длительные отпуска за свой счет и не сообщив, где их искать. Он не знал, каковы были их намерения, и считал вариант поиска сотрудников на замену неприемлемым.

Человек из Национального института здравоохранения прочистил горло и выпил глоток кофе. Никто не перебивал его.

— Всем нам известно о том, какой атаке мы подверглись. Я призываю всех оставаться твердыми и спокойными. Наша борьба с болезнями жизненно важна и мы не должны позволить ей приостановиться из-за одного юродивого. Госсекретарь проинформировал меня о том, что их команда хватается за каждую зацепку, и добавил, что чувствует, что скоро злоумышленник, или злоумышленники, окажется за решеткой.

Комната наполнилась шепотом и волнением. Заговорил госсекретарь:

— Ваше терпение нужнее нам сейчас больше, чем когда-либо, дамы и господа. Над этим делом работают наши лучшие люди, — сказал он, кивая на Роба, Брауна и третьего агента.

— Пока мы здесь беседуем, — продолжал госсекретарь, — более четырехсот агентов и оперативников допрашивают всех известных знакомых каждой из жертв. Все улики, собранные нами, от найденной латексной перчатки до малейшей ворсинки, подвергается всем возможным анализам. Позвольте заверить вас в том, что это лишь вопрос времени, когда мы поймаем преступника.

— А теперь, — продолжил он, — позвольте мне дать слово нашему главному инспектору. Он ответит на все ваши вопросы, поведает о том, что нам известно, и расскажет, чем вы сможете помочь нам в работе над этим делом. Роб?

Роб огляделся и увидел вокруг себя злые, испуганные лица. Он знал, что они жаждали гарантий, которых он не мог им дать. Он опустил взгляд на свои записи и начал подробный доклад о том, что было обнаружено и о том, что было сделано. Он заверил присутствующих в том, что правительство США готово защитить их учреждения в случае необходимости, а также в том, что президент лично обещал, что национальные биомедицинские исследовательские программы будут продолжены. Роб добавил, что на этой стадии борьбы все они должны быть предельно бдительны. Он передал слово Брауну, которому предстояло внести предложения, разработанные агентством для обеспечения дополнительных мер безопасности сотрудников лабораторий и их семей. Люди за столом вяло спорили, но при этом четко понимали, что выбора у них, в общем-то, нет.

ЧАСТЬ VIII

1.

Аромат, сравнимый с колебаниями шелка на легком ветерке, витал в воздухе, проникая в сознание Стива. Наг чампа[1], подумал он.

Стив сидел на подушке почти два часа. Его привели в маленькую, грубоватую, пустую хижину и велели ждать. Он ждал, стараясь ничем больше не заниматься. Но мысли, воспоминания, имена, названия чувств и ощущений постоянно появлялись, совсем как аромат, который улавливало его обоняние.

Внезапно в дверном проеме показался лысый мужчина, завернутый в оранжевое одеяние. Он ждал, пока Стив на него не посмотрит.

— Идем со мной, — сказал он и ушел, ни разу не оглянувшись, чтобы посмотреть, следует ли Стив за ним. Стив двигался так быстро, как только позволяли его ноги, немного болевшие после неподвижного и столь продолжительного сидения. Его вели в более крупное и современное, пусть и бедно декорированное здание. Провожатый указал на единственный в помещении стул рядом с простецкой дверью и сказал ему подождать еще. Стив сел, пытаясь подавить в себе любое чувство подавленности или нетерпения. Почти сразу явился другой мужчина, одетый, как и предыдущий, и жестом велел идти за ним в комнату.

Комната почти пустовала. Деревянный Будда сидел на низком столике у стены; пожилая женщина, такая же лысая, как и все, кого Стив здесь видел, села на подушку в центре комнаты. Стива подвели к подушке, лежавшей перед ней. Мужчина сел на подушку рядом за спиной женщины. Стив опустился, зеркально отражая своей позой позу женщины, сидевшей, скрестив ноги и положив руки на колени. Он ждал, не понимая, что конкретно чувствует при этом.

Наконец, женщина немного подняла одну руку, и мужчина приблизил свое ухо к ее рту. Затем он поднялся, быстро поклонился деревянному Будде и покинул комнату.

— Давать аудиенцию посторонним не в моих правилах, — сказала женщина.

Стив не был уверен, видел ли он, как шевелятся ее губы, когда она произносила эти слова.

— Я очень благодарен вам за то, что вы сделали для меня исключение, — сказал он и слегка кивнул.

— В письме вы задавали вопрос. Мой ответ на все вопросы моих учеников до этого момента был советом сидеть в тишине, медитировать, чувствовать каждое мгновение. Вам известны ваши чувства и мысли в данный момент? — нетерпеливо спросила женщина.

— Я, э-э…

— Не спешите создать шум. Будьте уверены в ваших мыслях и чувствах. Просто называйте их. Чувствуйте ваше дыхание.

— Я нервничаю. Я волновался, что вы можете подумать. Я не знаю, как много могу вам сказать.

— Хорошо. Давайте пройдемся.

С этими словами женщина встала, взяла Стива за руку и повела его по тропе, уходившей в чащу.

Десять-пятнадцать минут они шли в молчании. Сосны и ели озонировали воздух ароматом гор и лесов. Стива изумлял темп, который поддерживала женщина. Он заметил, что она шла босиком. Она вела его по сужающейся тропинке, которая в конце концов вышла к утесу, возвышавшемуся над бьющимися волнами и морскими птицами, кричащими и самозабвенно описывающими круги в бойком ветре открытого моря. Стив почувствовал себя как дома.

— Здесь мы можем разговаривать, не рискуя быть случайно подслушанными, что часто бывает в монастыре, — сказала женщина, легко и с улыбкой. — Давайте обсудим злополучный вопрос, который вы задали мне в письме.

Вдруг женщина перестала быть легендарным учителем или автором стольких книг на полках в доме Стивена. Она превратилась в обычную женщину средних лет, попросившую его сесть на камень и поболтать. Она полностью его умиротворила.

— Причинить вред живому существу равнозначно тому, чтобы позволить кому-то еще сделать это? — спросил Стивен.

— А теперь расскажи мне то, что ты чувствовал, но что не мог написать в письме.

И Стив начал говорить о том, что знал об обращении с животными в лабораториях. Он говорил несколько часов, солнце садилось, а он все говорил. Он в тончайших и мучительных подробностях описывал способы, которыми миллионы животных пытали до смерти.

Временами эмоции настолько захлестывали его, что ему приходилось останавливаться и ждать, когда вернется самообладание. Он приводил оправдания, которыми использовали лаборатории, университеты и Национальный институт здравоохранения. Он озвучивал научные аргументы как за вивисекцию, так и против. Он рассказывал об использовании животных в лабораториях на протяжении всей истории, о медицинских достижениях чемпионов этой практики и о доводах противников. Он говорил о разуме и эмоциях, о боли, страхе и страданиях животных.

Когда солнце появилось вновь, и звезды начали исчезать, знаменуя начало нового дня, женщина сказала:

— А почему вы думаете, что можете что-то сделать с этими безмерными страданиями?

И Стив поведал о деньгах, которые выиграл в лотерею, о своем плане, о том, что он уже сделал для подготовки почвы для будущих свершений, но остановился, едва не сказав о видео, которое снял.

Стив посмотрел на океан и заметил вдалеке рыбацкую лодку.

— Я устал, — сказал он.

Женщина встала с места, на котором так долго просидела, слушая в молчании и без движения, и сказала:

— Давайте вернемся в монастырь, чтобы вы могли отдохнуть. Я подумаю над вашим вопросом.

2.

Стив постепенно начал различать медленные удары, монотонные и плотные, частота которых постепенно усиливалась. Они побудили его выпасть из глубокого сна. Когда он, наконец, открыл один глаз, он понял, что на улице все еще темно; часы сообщили ему, что было 4:30. Звон колокола усиливался, и Стив понял, что это сбор на утреннюю медитацию.

Войдя в холодный зал для медитаций, Стив был препровожден к группе из двадцати или около того людей и сел на подушку. В зале стоял сильный аромат. На этот раз Стив не смог разгадать, что это было.

Женщина, с которой Стив так долго беседовал накануне, тоже сидела на подушке; спутник вновь находился слева чуть за ней. В молитвенный дом вошли еще несколько человек. Они нашли подушки и сели в той же позе с перекрещенными ногами, что и все остальные в зале.

На протяжении двадцати-тридцати минут никто не произнес ни единого слова. В зале стояла полнейшая тишина, изредка нарушаемая чьим-то вздохом и двумя птицами, которые общались друг с другом снаружи. Стив заметил, что может видеть собственное дыхание всякий раз, как выдыхал. Его разум успокоился, когда он вошел в состояние сознания, которое парадоксальным образом позволяло ему быть более осведомленным относительно всего, что происходило вокруг него, и при этом блуждать по закоулкам его собственного вибрирующего внутреннего мира.

— У меня для вас вопрос, — послышался голос женщины, обращавшейся к Стиву и, как ему показалось, людям, которые сидели поблизости и бросали короткие взгляды в стороны на своих соседей.

— Вы видите ребенка, который избивает собаку, привязанную поводком к стене. Какое ваше действие будет правильным? Избранная?

Женщина, сидевшая рядом со Стивом, которую, как он понял, называли Избранной, ответила:

— Жизнь — это страдание, Учитель. Мы видим страдания каждый день. Правильным действием в данном случае будет оставаться непричастным и следить за своим дыханием.

— Дайдо?

Мужчина ответил:

— Майя[2] рождается. Распри вечны. Избранная ответила верно.

— Кэбот?

— Истинно так, Учитель. Разум и тело едины. Путь вымощен из множества страданий.

— Стивен?

Позы присутствующих в зале изменились. Все повернулись, чтобы посмотреть, кто такой Стивен.

— Думаю, я бы попросил ребенка перестать избивать собаку. И отвязал бы ее.

Когда люди обернулись, чтобы посмотреть на незнакомца, который дает такие наивные ответы, между ними начались оживленные разговоры. Стив бросался в глаза и выглядел аутсайдером.

— Но зачем такое усилие? Разве ты не понимаешь, что оно создаст препятствие на пути к просветлению? — слова женщины были как стрелы, пущенные в мишени, только что нарисованные ее учениками. — Что если ребенок не перестанет избивать собаку?

Стив на секунду задумался, его мозг признавал мудрость слов женщины. Но его сердце, полное сострадания, воспринимало голос разума лишь как шум.

— Нет, — ответил он. — Настоящее препятствие — это сосредоточенность на себе, разум, который требует, чтобы я хранил хладнокровие, держался пути непричастности. Но это неправильное действие. Силой помешав ребенку избивать собаку, я беру кармический долг, которые заплачу позже, но жизнь — это страдание, и сколько бы я ни жил, я буду страдать. Я выбрал, я дал обет помогать всем созданиям, облегчать страдания живых существ. Игнорировать страдания собаки, игнорировать тот вред, что ребенок причиняет себе, избивая эту собаку, значит действовать глупо, ставя собственное просветление выше страданий окружающих.

Зал погрузился в гробовую тишину. Аутсайдер бросил вызов заключениям самых выдающихся учеников, учеников с глубочайшими знаниями и самым большим опытом.

Женщина встала и подошла к месту, где сидел Стив. Она наклонилась и взяла его руку. Посмотрев ему в глаза, она сказала:

— Этот монах ответил верно. Этот монах поступил правильно. Его понимание истинно.

А потом добавила только для него одного:

— Пойдем со мной.

Они вышли из здания, держась за руки.

Женщина отпустила его руку и сказала:

— Теперь ты должен идти, пока не сбился с пути. А я должна скорее вернуться — мне кажется, назревает революция.

Она слегка рассмеялась.

— Я обязан вас поблагодарить, — начал Стив, но она быстро его прервала.

— Нет! Твое сердце и храбрость достаточно надежны, чтобы не нуждаться в дополнительной опоре. А теперь иди, Учитель!

Она повернулась и исчезла в темном дверном проеме, за которым начинался ее мир учеников, коанов[3] и благовоний.

ЧАСТЬ IX

1.

Вернувшись из Вашингтона, Роб позвонил Мэтту.

— Алло.

— Здравствуйте. Агентство хотело бы нанять вас в качестве консультанта. Работать непосредственно со мной.

— Я не знаю, чем мог бы помочь.

— Вы знаете об антививисекционном сообществе изнутри. Вы имеете представление о том, как эти люди мыслят. Вы оказали бы стране огромную услугу.

Молчание.

— Алло. Вы еще здесь? — спросил Роб.

— Да. Я просто думал о ваших последних словах, но, да, хорошо, я, полагаю, я соглашусь.

На следующий день Роб ждал Мэтта в аэропорту. Вместо того чтобы идти по длинному коридору с другими прибывшими пассажирами, Мэтт прошел в дверь, которую ему открыл Роб. Они спустились по металлическим ступенькам к стоянке, где их ждала темная машина.

— Мне нужно забрать мои сумки, — начал протестовать Мэтт.

— Они уже в машине.

Мэтт начал понимать, что он шагнул в мир, о котором знал лишь понаслышке.

Они оба сели на заднее сиденье.

Мэтт взглянул на агента и подумал, что морщинки в уголках его глаз могли быть следствием как частого смеха, так и постоянных тревог. Его темные волосы были коротко подстрижены, но не машинкой. На нем были брюки цвета хаки и голубая рубашка с длинным рукавом без галстука. Его рыжеватая куртка спортивного покроя задралась, когда он садился рядом с Мэттом, выставив на обозрение пистолет в кобуре.

Роб просмотрел разведывательные и газетные репортажи, которые делал Мэтт. Он был известным активистом и неоднократно попадал в объектив фотоаппаратов полиции на демонстрациях по всей стране. Роб не сомневался, что знал о Мэтте даже больше, чем хотел. Расследование показало, что в целом Мэтт был законопослушным гражданином, а все случаи его арестов объяснялись неадекватной реакцией местной полиции на протестные мероприятия. Робу требовался именно такой человек.

Темная машина выехала с территории аэропорта на шоссе; вскоре Мэтт почувствовал, что они покидают город.

— Куда мы едем?

— Совершено еще одно убийство. Мы прибудем на место через несколько часов.

Роб откинулся и, похоже, довольно быстро уснул.

Мэтта шокировало расслабленное состояние человека, сообщившего такую новость. Он повернулся к окну и посмотрел на коров в загонах для скота, мимо которых они проезжали.

2.

Машина заехала на грубо вымощенную деревенскую дорогу, и Роб проснулся. Он выглядел так, словно и не спал.

— Почти приехали. Вы когда-нибудь видели мертвое тело или были свидетелем несчастного случая со смертельным исходом?

— Нет.

— Хорошо. Если вам будет нездоровиться, не старайтесь выглядеть храбрым. Уходите подальше от трупа, пока вас не вырвало. В противном случае вы можете уничтожить улики. Ясно?

— Э, ладно. Но не думаю, что меня стошнит.

— Хорошо. И что бы вы ни делали, ничего не трогайте. Ничего.

— Понял.

Они съехали с асфальта и тащились по грязной дороге к явно заброшенной ферме с разваливающимися зданиями, понатыканными тут и там. Судя по всему, к делу привлекли армию. Машину остановили лишь единожды, после чего везде пропускали. Когда они добрались до места, Мэтту быстро представили Брауна.

— Она внизу, — сказал он и повел их по лестнице в подземное убежище от торнадо. Мэтт чувствовал себя участником эпопеи с Волшебником страны чудес. Подвал был на удивление хорошо освещен. В углу тихо урчал генератор. Выхлопные газы выводились на улицу.

— Это его штука? — спросил Роб.

— Ага, — ответил Браун. — Ребята из лаборатории сказали, что мы можем попользоваться. Конечно, первым делом они проверили генератор на наличие улик, но, разумеется, ничего не нашли.

Подвал был большим, его пол — грязным. Заплесневелая сырость смешивалась с другими запахами. В центре помещения стояло хитроумное приспособление. Оно представляло собой плексигласовую коробку размерами с крупный стенной шкаф. У него было два отделения с отверстием между ними. Полом каждого отделения была стальная плита. От коробки с двумя выключателями к полу шел тяжелый изолированный кабель. Коробка соединялась с генератором длинным проводом.

Очень молодая обнаженная женщина лежала в одной из секций коробки. Она явно была мертва. В ее глазах роились мухи. Они почти скрывали ее голову, из которой торчал гвоздь для водостока. Бумажка, через которую был продет гвоздь, едва виднелась. Личинки пожирали высохшие испражнения на полу обеих секций.

Мэтт почти спустился по лестнице, когда его начало рвать. Он сумел выбраться наружу и убежал прочь от дома, прежде чем опорожнил желудок. Когда к нему подошел Роб, он сидел на коленях, трясясь и задыхаясь.

— Привет! Ты держался молодцом. Большинство людей не смогли бы вскарабкаться по ступеням и так удалиться от дома. Ты крут. И тебе придется таким оставаться. Когда почувствуешь себя лучше, я бы хотел, чтобы ты спустился к нам и помог определить, что же он все-таки проделал с девчонкой. Мы уже головы сломали.

— Усвоенная беспомощность, — прошептал Мэтт.

— Что? Что ты сказал?

Мэтт встал и повернулся к Робу.

— В целом я знаю, что он с ней делал. Это обычный психологический эксперимент. Его проводили на собаках, крысах и шимпанзе. Животное помещают в блок с заслонками, как тот, что стоит в подвале. Я никогда не видел его живьем. Только фотографии в каталогах.

— Подожди секунду. Такую штуковину можно купить?

— Ну, та, что в подвале, выглядит скорее как самодельная. Каталожные рассчитаны на размеры крысы.

— Хорошо. Расскажи про эксперимент.

— Животное помещают в одно отделение блока с заслонками и проводят через пол ток. Животное, например, собака прыгает через отверстие в другую часть коробки, чтобы спастись от разряда. Тогда ток в той части, откуда она прыгнула, отключается, и включается там, где находится собака. Экспериментатор повторяет эти действия раз за разом, пока собака не выучит, что для спасения от тока она может выпрыгнуть через отверстие в другую секцию.

— Но зачем это делать? — спросил Роб.

— Давайте поговорим об этом позже. Это комплексный вопрос, на который не существует нормального ответа. Как бы то ни было, когда собака, или, как в нашем случае девушка, запоминает, что нужно прыгать на другую сторону, вивисектор электризует пол в обеих секциях. В литературе по этой теме говорится, что собаки начинают кричать еще в прыжке, потому что знают, что когда они приземлятся, их ударит током. И пока заслонка между секциями открыта, собака продолжает прыгать туда и обратно.

— Господи!

— Но потом экспериментатор закрывает заслонку между секциями, и деваться собаке некуда. Поначалу животное, или, возможно, эта девушка, пытается прыгать через заслонку, чтобы спастись от разрядов. Но, в конце концов, полностью сдается и просто лежит на полу, терпя удары током. На этом этапе можно смело увеличить напряжение до небывалой высоты, а животное будет лежать и биться в конвульсиях. Психическое состояние, в котором животное находится в этот момент, называется усвоенной беспомощностью.

— У нее ожоги от электричества по всему телу. Кому в голову придет творить подобное?

— Это стандартный эксперимент для студентов на факультетах психологии. Чаще всего проводится на крысах. Многие подобные опыты оплачиваются Национальным институтом здравоохранения.

3.

Девушку звали Хелен Биггс. Она оказалась аспиранткой психологического факультета небольшого колледжа неподалеку. Мэтт, Роб и Браун сидели в офисе декана, объясняя, что им нужно обыскать лабораторию и офис мисс Биггс. Декан сделал звонок, чтобы открыть им доступ в лабораторию доктора Милликана.

— Да, да, входите, джентльмены. Это ужасный шок для всех нас. Хелен была одаренной студенткой. Мы возлагали на нее большие надежды. Это чудовищно.

Доктор Милликан был низкорослым и сутулым. При ходьбе он шаркал. Он говорил вежливо и провел их в лабораторию.

— Вот где работала Хелен.

Вдоль одной стены стояли двадцать клеток с крысами внутри. Пять клеток были длинными, четыре — высокими.

— Хелен по-настоящему любила свою работу, — прокомментировал Милликан.

На скамейке стояла маленькая версия того блока с заслонками, в котором обнаружили ее тело. Рядом лежала записная книжка. Роб открыл ее и прочитал несколько аккуратно сделанных записей.

ЧАСТЬ X

Первое, что почувствовала Лисбергер, придя в сознание, была сухость в глотке; она попыталась сглотнуть. Жгучая боль, которую вызвала эта попытка, вывела ее из наркотического оцепенения. Она лежала в клетке посреди какой-то странно декорированной лаборатории. На мгновение она вновь впала в забвение, пока к ней не вернулось воспоминание о том, что с ней случилось. Она вспомнила, как подъехала к дому и увидела перед ним припаркованный фургон Объединенной службы доставки посылок. Курьер стоял у двери. Она припарковалась и подошла к двери со словами «Здравствуйте, спасибо, это, наверное, мне». Она расписалась за небольшую посылку и повернулась, чтобы поставить машину в гараж. В этот момент ее схватили сзади и поднесли к ее лицу тряпку. Она узнала запах эфира. Прежде чем ее ноги обмякли, она успела осознать, кто именно ее похищает.

Доктор Лисбергер снова открыла глаза и оценила свое положение. Она действительно находилась в клетке. Клетка была сделана из стальных петель в железных рамах, прикрученных друг к другу в углах клетки. Лисбергер была обнажена. Ее глотка ужасно болела. Она подумала, что ей сделали какую-то хирургическую операцию. Комната походила на номер в отеле. Лисбергер решила, что так оно и есть. Это давало ей надежду на то, что на помощь можно позвать соседей или горничных. На встроенной тумбочке у стены лежали хирургические инструменты. Она была здесь одна. Возможно, ее похититель не ожидал, что она придет в сознание так скоро.

Лисбергер села и попыталась позвать на помощь. Ее шокировали одновременно сила боли, которая пронзила ее горло, и кошмарный и при этом очень тихий скрежет, который она издала. Вместо того чтобы начать бояться боли, которая была неминуема, Лисбергер собрала всю свою храбрость и закричала что есть мочи:

— Помогите!

Но звук ненамного превосходил по громкости шепот, а боль вызывала красную пелену перед глазами и окутывала каждый нейрон, каждое нервное окончание ее тела. Она упала, мокрая от пота, едва не потеряв сознание. Она лежала и часто дышала, в ушах отдавалось громкое биение сердца. Лисбергер скрутилась, как эмбрион, на полу клетки.

Через несколько часов она услышала звуки у двери. Дверь быстро открылась и закрылась. Вошедший мужчина был одет в темную толстовку с капюшоном и джинсы. Капюшон был накинут. Кроме того, на человеке были солнцезащитные очки. Немногие детали его внешности можно было различить. Человек, похоже, бросил на Лисбергер беглый взгляд и пошел в направлении того, что Лисбергер сочла ванной. Она услышала звук смываемой в унитазе воды. Потом человек вернулся в комнату и подошел к столу с инструментами.

Он взял шприц для подкожных инъекций и пузырек с чем-то. Лисбергер заметила, что еще один пузырек стоял рядом с тем, который взял мужчина и из которого он сейчас наполнял шприц. Несмотря на то, что она не могла разглядеть название с такого расстояния, она узнала логотип и быстро поняла, что это было: полный адьювант Фрейнда.

Лисбергер участвовала в спорах с университетским комитетом относительно продолжения опытов на животных животных последние шесть месяцев. Ее призывали отказаться от экспериментов с полным адъювантом Фрейнда. Комитет утверждал, что антитела, которые она пыталась создать у мышей, можно было производить без опытов на животных. Лисбергер пыталась убедить комитет в том, что ее методы были надежными и проверенными. Комитет возражал, что европейские исследователи перестали использовать мышей для выработки этих антител, и не был готов поддерживать подобные практики, известные причинением страшных страданий лабораторным животным.

Лисбергер изучала редкий тип рака мозга. Ее протокол позволял делать инъекции раковых клеток в брюшную полость мышей наряду с инъекциями полного адъюванта Фрейнда. Этот препарат, применение которого было общепринято, причинял мышам ужасную боль и образовывал крупные язвы. Беспокоиться об этом надлежало комитету. Адъювант был необходим для того, чтобы иммунная система мышей производила антитела против раковых клеток. Комитет просил Лисбергер применять более современные методы, используя для экспериментов мешочки сыворотки вместо мышей. Лисбергер же воспринимала тот факт, что процедура с использованием живых животных была под запретом в Европе, скорее как наглядный пример прогиба исследователей под нажимом зоозащитников-революционеров, нежели как признак просветления или облагороженный научный метод. Лисбергер стояла на своем, а комитет не пожелал сделать ничего, кроме как ограничиться рекомендацией рассмотреть альтернативы.

Человек в черной толстовке положил наполненный шприц на стол и подошел к Лисбергер. Он произвел какие-то манипуляции у края клетки, и одна из стен начала придвигать женщину к другой стене. Она уперлась спиной в одну стену и ногами в другую, но не пересилила движение механизма и в конечном счете оказалась зажата между стенами.

Человек подошел к ней, держа шприц. Как только он сделал Лисбергер укол, она ощутила действие кетамина, широко применяемого в лабораториях по всему миру парализующего препарата. Однажды, лишь однажды, она и еще два аспиранта вкололи себе кетамин, «Супер К». В тот день она возненавидела паралич, из-за которого стала такой беззащитной, при этом находясь в полном сознании.

Как только тело Лисбергер расслабилось, человек вернул движущуюся стену в исходное положение. Он открыл дверь клетки и перевернул Лисбергер на спину. Она переживала из-за своей наготы и беспомощности, но человек, похоже, не обращал на этот аспект особого внимания. Он подошел к столу, выбрал шприц с длинной иглой, набрал что-то из одного пузырька, после чего добавил адъюванта Фрейнда и энергично встряхнул шприц. Он подошел и сделал укол в брюшную полость Лисбергер. Она сочла это возбуждающей дозой. Сильное жжение в желудке началось почти мгновенно. Человек закрыл дверь клетки, положил инструменты на стол и вышел из номера.

Желудок Лисбергер пылал. Когда кетамин начал заканчивать свое действие, она принялась корчиться и извиваться, пытаясь избавиться от боли. Агонию удваивало обильное потоотделение. Со временем у нее появились силы сделать небольшой глоток воды из бутылки, прикрепленный к стене клетки. В конце концов она погрузилась в судорожный сон. Когда она проснулась, она почувствовала, что ее желудок раздуло. Она поняла, что ее иммунная система производила сыворотку в ответ на адъювант Фрейнда и то, что ей вкололи вместе с ним. Боль не уходила, а на месте укола образовался отвратительный, ярко-красный клочок ткани, дотрагиваться до которого было запредельно больно.

Когда Лисбергер очнулась в следующий раз, она увидела человека сидящим в кресле и наблюдающим за ней. Ее желудок раздулся еще больше, кишечник нестерпимо болел. Когда человек увидел, что она очнулась, он пошел к столу и снова наполнил шприц кетамином. Лисбергер начала стонать своим тихим, хриплым, болезненным голосом.

Одна стена вновь прижала ее к другой. Ее опять обездвижили химическим путем. На сей раз человек ввел ей в желудок большую иглу и наполнил шприц жидкостью, которой полнилась ее брюшная полость. Жидкость была прозрачной, розоватой, с желтыми и красными сгустками. Человек дважды наполнял шприц таким образом, оба раза опорожняя его в какую-то емкость. Как только он закончил, он набрал в шприц неизвестное вещество и адъювант Фрейнда, встряхнул и вколол в желудок Лисбергер. Потом он запер дверь клетки и вышел из номера.

ЧАСТЬ XI

1.

Хуанита Гонзалес занималась уборкой номеров Capital Court Motor Inn уже девять лет. Она гордилась безукоризненным состоянием, в котором она всегда оставляла комнаты. Хуанита знала, что некоторые девушки срезают углы, спеша разделаться с мытьем полов, споласкивали санузлы вместо того, чтобы скрести их, иногда даже заправляют постель, не меняя белье. Хуанита никогда так не поступала. Она считала, что даже несмотря на низкие цены мотеля, постояльцы имеют право жить в чистых номерах.

Мужчина, живший в номере 289, дал ей $50 чаевых неделю назад и попросил не убирать его комнату. Он сказал, что не любит, когда посторонние заходят туда, где он живет. Каждое утро, убирая другие номера, проходя мимо 289-го, она подносила ухо к двери. Иногда она слышала тихие шорохи, а однажды ей даже показалось, что она различила приглушенный стон, но Хуанита считала себя профессионалом и табличка «НЕ БЕСПОКОИТЬ» (не говоря уже о подаренных $50) была для нее достаточным основанием, чтобы невозмутимо двигаться к следующему номеру.

Но этим утром табличка пропала. Мистер Я-не-люблю-посторонних, очевидно, выписался. Хуанита беспокоилась, что после недели без уборки у нее существенно прибавится работы, если мужчина окажется таким же, как большинство тех, за кем она обычно убирала.

Хуанита вошла в номер. Внутри было очень темно и, судя по запаху, ей предстояло хорошенько потрудиться. Хуанита включила свет. Прежде чем она смогла в полной мере осознать то, что предстало ее взору, прошли долгие несколько секунд. Крестясь и приговаривая что-то про Деву Марию, Хуанита попятилась к двери, захлопнула ее за собой с другой стороны и поспешила разыскать заместителя управляющего.

2.

Три часа спустя прибыли Роб, Мэтт и Браун. Парковка была оцеплена, все другие номера в мотеле освобождены. Местное отделение Бюро держало ситуацию под контролем.

Мэтт показал свой бейдж и удостоверение личности ответственному агенту и вошел в номер. Температура внутри была, как в холодильнике. Кондиционер все еще работал на полную мощность. Двое людей, мужчина и женщина, фотографировали различные предметы и помещали их в пластиковые пакеты с этикетками, записывали что-то в блокнот и клали в белые картонные коробки.

Труп обнаженной женщины в клетке невероятно раздуло. На ее теле виднелось множество язв, из которых все еще сочилось нечто похожее на гной. Во лбу женщины торчал гвоздь.

— Что думаете об этом? — спросил Браун Мэтта и Роба.

— Похоже, она мертва уже какое-то время, учитывая, как ее раздуло, — сказал Роб. — По крайней мере, она еще не начала слишком сильно вонять.

И, действительно, в комнате стоял лишь запах испражнений и мочи. Это не вызывало удивления, учитывая, что пол клетки был покрыт их плотным слоем.

— Не думаю, что она давно мертва, — сказал Мэтт.

— Слушайте, — ответил Браун. — Тело не начнет раздувать до такой степени, пока в нем не образуются газы, а на это уходит несколько дней. В этой комнате, со шпарящим кондиционером, возможно, трупу потребовалось чуть больше, чтобы так распухнуть.

Мэтт подошел к тумбочке, возле которой два криминалиста по-прежнему каталогизировали каждую найденную мелочь. Мэтт взглянул на коробку и вынул из нее пластиковый пакет. Один из криминалистов посмотрел на Роба, и тот ответил легким кивком.

Мэтт поднес пакет к Робу и Брауну.

— Взгляните на это.

— Это что за чертовщина? — спросил Браун.

— Ну, я никогда не видел такие пузырьки в жизни, но слышал про них. Я не врач, но кое-что читал. Это называется адъювант. Считается, что полный адъювант Фрейнда — самый мощный из них.

— Зачем нужен этот а… ад… как ты его называешь? — спросил Браун.

— Адъювант, — ответил Мэтт. — Его колют в брюшную полость животных вместе с другими материалами, как, например, определенные клетки или белок. Иммунная система животного реагирует и производит белые кровяные клетки и сыворотку, чтобы нейтрализовать действие. Животное заражают инфекцией, против которой его тело будет вырабатывать антитела, и смешивают эту инфекцию с адъювантом Фрейнда. Жидкость, которую при этом вырабатывает животное, выкачивают с помощью иглы. Делать это приходится регулярно, потому что тело производит слишком много гноя и сыворотки и раздувается до таких размеров, что животное может умереть довольно быстро.

Роб и Браун вытаращились на раздувшийся труп, начиная понимать, что произошло.

— Это называется производством антител in vivo, то есть, в живом теле, — объяснил Мэтт. — Оно запрещено в большинстве европейских стран, потому что это очень болезненно для лабораторных животных, а антитела можно получать и без них. В нашей стране эта практика все еще законна.

— Из-за чего образовались все эти язвы?

— Адъювант Фрейнда всегда вызывает абсцессы в местах уколов. — Мэтт вернулся к коробке, положил пакет обратно и достал другой.

— Видите эти пузырьки? Готов поспорить, в них сыворотка, выкачанная из женщины. Я думаю, он позволил ей приблизиться к смерти, не забирая из нее сыворотку, которую производило ее тело.

Роб и Браун взглянули на пузырьки в пакете, который им вручил Мэтт. Жидкость напоминала кровь, испещренную чем-то желтым.

Роб посмотрел на труп. Бумажка с выкриком «Вивер!» была тут как тут.

ЧАСТЬ XII

Фрэнсис Октоубер экспериментировал на шимпанзе. Он делал им уколы ВИЧ и изучал причины, по которым они не заболевали. Одна из обезьян в ходе исследований заболела и умерла. Это обстоятельство на какое-то время сделало Октоубера знаменитостью. Тот короткий момент славы стал для него своего рода героином. С тех пор он трудился в поте лица, пытаясь заразить еще хотя бы одну шимпанзе. Он колол им каждую разновидность ВИЧ, какую только мог раздобыть. Он составлял для них дозы, способные инфицировать всю Атланту. Он смешивал ВИЧ с его обезьяньей версией — ВИО — и даже с ВИК, вирусом иммунодефицита кошек. Национальный институт здравоохранения с готовностью давал ему миллионы долларов в год, чтобы следить, не появится ли нечто, способное вызвать СПИД у шимпанзе или по крайней мере нечто, что можно было бы сравнить со СПИДом, дабы придать происходящему вид финансирования важных исследований. Все дело было в деньгах. Деньгах для Минздрава от Конгресса, деньгах Минздрава для университетов, для исследователей. Нужно было расплачиваться за дома и яхты, в конце концов.

Октоубер взял кровь у той единственной умершей от вируса обезьяны, Джерри, и вколол эту кровь пяти другим шимпанзе. Ничего страшного с ними не произошло, но Октоубер был настроен оптимистично.

Одна из его шимпанзе, пожилая самка Бекки, была обучена американскому языку жестов для глухих еще в юности в другой лаборатории. Брат Октоубера был глухим; вся его семья хорошо знала язык глухонемых. Октоубер радовался, что никто, кроме него в лаборатории, не понимал Бекки, когда она показывала «ключ», «сбежать» и «больно» всякий раз, как кто-то подходил к ее клетке.

Октоубер жил в большом доме с аккуратно подстриженным газоном вокруг. Его дочь и сын учились в частной школе; его жена была частой посетительницей снежных курортов вроде Вейла в Колорадо. В этот конкретный вечер вся семья находилась в отеле на другом конце города. Офицеры полиции охраняли их номер, замерев в суровых позах.

Обстановка вокруг дома Октоуберов была обманчиво тихой и спокойной. Два дома на этой улице были заняты спецслужбами с инфракрасными видеосистемами. Приборы для наблюдения за точечными целями были наведены на каждую дверь и окно жилища Октоубера. Дома по бокам от дома Октоубера полнились новыми, пусть и временными, до зубов вооруженными жителями. За домом, вниз по аллее стоял припаркованный и, на первый взгляд, пустой фургон.

ФБР получила информацию от неизвестного человека по телефону. Очевидно, кого-то глубоко затронула мысль о готовящейся резне и разрекламированных пытках и казнях. Звонивший показался человеком, хорошо знавшим, чем занимался Октоубер. Он утверждал, что похищение запланировано на эту ночь.

Браун и Роб находились в одном из домов вниз по улице. На каждом из них крепился портативный наушник и маленький микрофон, прикрепленный к шее. Роб размышлял о двух минувших годах. Пятьдесят три человека были убиты кошмарными способами. Ни одной зацепки. Агенты не сомневались, что знали обо всех убийствах, потому что кто-то — вероятно, это был убийца — осведомлял их о каждом новом преступлении. Все ученое сообщество застыло в ужасе. Роб слышал, что большинство исследований, в которых использовались животные, были сорваны — главным образом потому, что немногие студенты или чистильщики клеток желали стать очередными жертвами. Немногие хотели закончить свои дни с гвоздем во лбу. Никто никого не винил в малодушии.

При этом странным казался тот факт, что число студентов, шедших в медицину, увеличилось. Похоже, некоторые люди, которые могли заинтересоваться опытами на животных, вместо этого решили стать врачами. Роб втайне был доволен этими переменами. За время расследования он столько всего узнал о всевозможных мучениях, которым животных подвергали в лабораториях, что ему было непросто найти оправдание практике вивисекции. Роб допрашивал многих докторов и ученых, которые говорили ему, не для протокола, что эксперименты с участием животных представляли собой не что иное, как средневековый вздор. Когда Роб спрашивал этих людей, почему они открыто не высказываются против вивисекции, ему отвечали, что Национальный институт здравоохранения неблагосклонен к авторам подобной критики. У всех этих собеседников Роба были истории про коллег, которые совершали ошибки, пытаясь остановить какие-то особенно болезненные или казавшиеся им непомерно жестокими проекты. Тех, кто упорствовал, предавали остракизму. Им не давали гранты, что зачастую приводило к краху их карьер. Так остальные учились держать рты на замке.

Роб недоумевал, размышляя над тем, каким человеком нужно быть, чтобы выбрать работу, в ходе которой ты день за днем делаешь животному больно. Каждый раз, когда его посещала эта мысль, он представлял себе Смитти жертвой вивера.

Вивер. Это слово незаметно просочилось в его интеллектуальный багаж. И теперь всякий раз, встречая ученых вроде Октоубера, Роб сам для себя вешал на них ярлык «Вивер!». Он сожалел о том, что узнал о значении этого слова.

— У нас тут движение! — раздался голос в наушнике, вырвав Роба из размышлений.

Он немедленно вновь стал профессионалом:

— Всем подразделениям. Оставаться на своих позициях.

Все уже приготовились броситься в бой, но Роб по опыту знал, что чрезмерное рвение, недостаток опыта у молодых агентов и офицеров и часы, проведенные в попытках поддерживать боевую готовность, могут привести к катастрофе при первых же признаках появления подозреваемых. Роб хотел, чтобы все прошло гладко.

Старенькая Toyota медленно проехала по улице и припарковалась прямо перед домом Октоубера.

Передняя пассажирская дверь открылась, и из машины вышел одетый в темное человек. Водитель остался ждать в машине. Двигатель он не заглушил.

— Человек подходит к дому спереди. Другой человек остается в машине, — прозвучал голос в наушнике.

— Человек у двери. Похоже, встает на колени.

Угол зрения прибор ночного видения позволял Робу видеть, как человек у двери достает что-то из сумки, пытаясь взломать замок. Дверной засов специально оставили открытым. Агенты пытались сделать проникновение максимально простым.

— Оставаться на своих позициях, — Роб пытался умерить пыл агентов.

— Он вошел, — волнение голоса в наушнике было едва уловимым. Роба это впечатлило.

— Всем подразделениям. Начинаем. Выдвигаться, — сказал Роб спокойно в микрофон.

Улица преобразилась. Внезапно, словно из ниоткуда, появились люди, окружившие машину. Водителя уложили лицом вниз и поставили колено ему на спину. На его руках защелкнулись наручники.

В доме хлынувшие из засады офицеры схватили взломщика в тот самый момент, когда другие агенты ворвались через дверь. Он оказался на полу и в наручниках еще до того, как понял, что угодил в западню. У него не было даже доли секунды на то, чтобы решить сопротивляться.

ЧАСТЬ XIII

Будильник выдал мягкий сигнал, и Стив глубоко выдохнул. Ароматы моря, звуки волн, разбивающихся о камни, боль в его левом колене; эти вещи стали более явными, когда он вышел из глубокой медитации. Стив облизал губы и ощутил соленый вкус во рту. Он аккуратно встал, вернулся в дом, сделал чашку чая и включил телевизор, чтобы посмотреть вечерние новости, исключительно ради которых он и купил телевизор.

— Сегодняшняя главная новость: власти заявляют об аресте самого известного серийного убийцы столетия. Мы покажем вам запись, сделанную ранее на пресс-конференции.

На экране возник холеный афроамериканец, одетый в изящный коричневый костюм:

— В 2.56 двое подозреваемых были задержаны, когда один из них проник в дом ученого из Атланты. Арест прошел гладко и без эксцессов. Полицейский департамент Атланты, Федеральное бюро расследований и другие ведомства сотрудничали в рамках этой хорошо организованной и профессионально проведенной операции. Мы обнародуем более подробную информацию, как только это будет возможно.

— Офицер Браун! Офицер Браун! — понесся шквал голосов. — Эти люди ответственны за все убийства? Это те фанатики за права животных, что убили всех тех ученых? Они признались? Вовлечен ли еще кто-то в подобную деятельность? Каковы их имена? Кого они пытались убить на этот раз?

Браун держался спокойно.

— Имена подозреваемых мы сообщим в ближайшее время. Пока мы с вами беседуем, их допрашивают. Имя ученого, на которого они совершили нападение, держится в тайне, чтобы защитить его семью. Мы считаем, что в данном конкретном преступлении участвовали только эти двое подозреваемых. Спасибо. Это все.

И Браун покинул сцену, преследуемый какофонией новых вопросов.

Пошла реклама нижнего белья, затем — пива, потом — нового телесериала.

— Мы обращаемся к экспертам, чтобы обсудить это экстренное сообщение, — продолжила говорящая голова. — У нас в студии научный корреспондент Тадеус Дин и колумнист-криминалист Мелинда Ньюсом. К нам присоединился президент Американцев за права животных доктор Бетти Бёрд в студии нашего бостонского партнера WRRX. А в студии KNUZ, нашего партнера в Лас-Вегасе, с нами побеседует Клара Сплинер, президент Ассоциации умирающих из-за опытов на животных американцев. Всем добрый вечер.

Какое-то время Стив смотрел. Было ясно, что власти заявят о поимке людей, ответственных за убийства, которые он совершил. Также не вызывал удивления тот факт, что ведущие зоозащитные организации примутся утверждать, что любой, кто способен на подобные поступки, выжил из ума, и хорошо, что преступников поймали. Силы, выступавшие за опыты на животных, кричали, что этот арест празднует каждый, кого беспокоит судьба больных детей.

Стив проверил другие каналы. Заданный шаблон работал повсеместно. Стива удивляло только то, что на появление подражателей потребовалось два года. Он полагал, что их будет больше и что они начнут появляться раньше.

ЧАСТЬ XIV

Роб сидел в пострадавшем от непогоды старом деревянном кресле-лежаке, посеребренном и дрожащем после многих лет солнцепека и штормов. Напротив Роба в таком же кресле, потягивая чай со льдом из запотевшего стакана, сидела женщина его мечты, та самая, с кем он мог по желанию делить одну постель, крышу над головой и целую жизнь. Роб изумлялся самому себе, до чего ему повезло, что она чувствовала то же самое, и что у них получалось поддерживать столь длительные отношения, неуязвимые для выискивания недостатков друг в друге, которое навсегда разбивало другие пары. В их отношениях гармонировали близость и независимость, которые проистекали из многих лет любви и раздельной жизни.

Рядом, как всегда, сидели Смитти и ее сестра Джиггерс, гигантская пестрая кошка. Обе принимали солнечные ванны. Эта четверка являла собой семью, которую немногие посторонние могли понять.

Волосы Линди были сцеплены в свободный хвост сзади. Выцветшие пряди нежно играли с веснушками на ее шее.

— Хочешь поговорить об этом?

За долгие годы она научилась не пытаться слишком много спрашивать Роба о работе. На сей раз, однако, она чувствовала, что дело оказывает на него куда более сильный эффект, чем во многих предыдущих случаях. Накануне они спали вместе. Обычно это было лакомством для них и развлечением для их кошек, но вчера Роб не мог угомониться всю ночь и никак не впадал в свойственный ему глубокий, как у мертвеца сон, которому Линди всегда так завидовала.

— Не знаю. Большая часть всего этого просто ужасна. То, что ты видела по телевизору, тщательно отредактировано и отретушировано.

Линди думала, что видеосюжеты, которые она с таким трудом заставляла себя смотреть только потому, что Роб вел это дело, были и без того достаточно чудовищны. Она могла только догадываться, что же он пережил, как человек, побывавший на местах таких зверских убийств.

— Я не думаю, что мы близки к тому, чтобы поймать этого парня и меня беспокоит то, что все это еще будет продолжаться какое-то время.

Смитти запрыгнула на колени к Робу и устроилась на них, тихо мурлыча. Он начал рассеянно почесывать ее морду.

— Последний найденный нами ученый провисел под потолком неделю с вырезанным позвоночником, прежде чем был убит.

Роб посмотрел на горизонт. Он не был уверен, что сможет продолжать открыто говорить об без эмоций.

— Если ты не хочешь говорить об этом, все в порядке, — предложила Линди.

— Нет, я думаю, я должен.

Смитти немного подвинулась к его груди, ее лапы почти упирались ему в шею. Она месила ими пространство, не выпуская когтей. Мурлыкание немного усилилось.

— Я так понял, он был кем-то вроде невролога. Пытался найти способ лечить позвоночник.

Джиггерс встала и вытянулась. Она посмотрела на свою сестру, мурчащую на руках у Роба и запрыгнула на колени к Линди, слегка мурлыча.

— Господи, какая ты тяжелая, — сказала Линди, явно довольная обществом большой кошки.

— Это важная работа, — сказала она Робу. — Я знала ребенка, который был парализован после того, как ударился спиной о трамплин. За секунду до этого он был звездой и атлетом и вдруг превратился в инвалида. Это было по-настоящему жутко.

— Так что делал ученый? — вкрадчиво спросила Линди, зная, что именно это служило мотивацией для серийного убийцы и серьезной проблемой для Роба.

— Я ознакомился с некоторыми его бумагами. Я не понял пассажи о нейрохимикатах и нервных клетках, графиков и таблиц.

— Ага, — ждала Линди.

— Он использовал кошек, — прошептал Роб. — Я не хочу говорить тебе, что он с ними делал.

Смитти отреагировала на эмоции, исходившие от ее друга. Она двинулась вверх по груди Роба и подставила лоб к его рту. Острые, как иглы, ее когти впивались в чувствительную кожу его шеи. Громкое мурлыкание эхом копировала ее сестра. На макушку Смитти упала слеза. Линди тихонько плакала из-за Роба и всех тех безымянных кошек, она зарылась лицом в шерсть Джиггерс.

Роб и Линди посмотрели друг на друга покрасневшими, мокрыми глазами.

— Что же мы теперь будем делать? — спросила Линди.

ЧАСТЬ XV

Всю ночь очень сильно шел снег. В результате к полутораметровым сугробам прибавились еще полметра. Ветер не был сильным, поэтому серьезных наносов не наблюдалось. Солнце светило ярко. Роб натянул ботинки из полиэстра, закутался в голубое, изорванное одеяло и храбро проделал путь в уборную на улице. По дороге обратно, пытаясь ступать в глубокие отпечатки, которые он оставил по пути туда, он остановился и сшиб снег с шести солнечных панелей, которые заряжали батареи, кормившие энергией его офис на дому.

Ступив в дом, он был встречен запахом варящегося кофе, дуновениями дыма от поленьев и безошибочно угадываемым ароматом картошки по-домашнему с луком и чесноком, жарящейся на печи.

Его печь была кадиллаком среди печей. У нее имелся глубокий отсек для поленьев, благодаря которому угли тлели всю ночь. Она располагала кожухом водяного охлаждения, кондиционировавшим дом, и снабжала жилище большим запасом почти кипящей воды, необходимой для мытья. Это была эмалированная, никелированная красотка из чугуна, настоящий домашний очаг.

Кухонный стол стоял достаточно близко, чтобы лучистое тепло от печки ощущалось с легкостью. Несмотря на то, что дом был уютным и уединенно расположенным, при учете трехметровых сугробов на улице, полностью заблокировавших на весь сезон дорогу, и отсутствие визитеров, вероятно, до весны, наличие печи очень грело Робу душу.

Роб съел свой завтрак и помыл посуду. Он вышел наружу и принес в дом охапку дров. Заполнил топку, прикрыл увлажнитель, налил себе последнюю чашку кофе, сел на диван и стал смотреть в окно на горы, вздымавшиеся у его дома. И хотя вокруг царило спокойствие, ветер кружил в верхушках гор, хлеща склоны. Кристаллы снега сверкали в солнечном счете, как мириады бриллиантов, летя то в одном направлении, то в другом. Только после второго глотка кофе Роб позволил себе вновь начать думать об убийствах виверов, о полиции, о реакции зоозащитного сообщества и о своих собственных мнениях и мыслях.

ЧАСТЬ XVI

1.

Современное движение за права животных началось с публикации книги «Освобождение животных» австралийского философа Питера Сингера в 1975 году. Старания ради животных с тех пор сдерживались строгим кодексом ненасилия. Освобождения животных с пушных хозяйств, сельскохозяйственных ферм и даже из лабораторий обозначали вехи в развитии движения. Периодически как инструмент применялось уничтожение собственности. Горстка скотобоен и лабораторий были сожжены до основания. Два года серийных убийств с пытками вивисекторов стали аномалией для строго ненасильственного движения. Но эти акты экстремального насилия оказали эффект, добиться которого десятками лет не могли ни сидячие забастовки, ни марши, ни голодовки, ни кампании по написанию писем. Последний отчет Министерства сельского хозяйства США о числе животных, используемых в лабораториях страны, дал понять, что их общее количество сократилось примерно на 50 %, а численность собак, кошек и приматов снизилась еще более внушительно. Утверждалось, что причины происходившего были сугубо финансовыми.

2.

Короткие колючие волосы Сары были того же ярко-зеленого цвета, что сигнал светофора на оживленном перекрестке прямо рядом с дверью ее дома. Ее серьги в языке и ушах и кольцо в губе считались пределом конформизма в кругу ее друзей с бижутерией по всему лицу. С ними она сейчас и разговаривала.

— Я целиком за, чувак! — сказала она парню по прозвищу Визг.

Визг был почти знаменитостью. Однажды его довольно серьезно избила полиция, когда он заблокировал вход в универмаг в ходе антимеховой акции протеста. Этот факт придал ему определенного статуса среди друзей-активистов. Визг одевался во все черное. Несмотря на 45-градусную температуру в квартире на нем были черные джинсы, черная футболка и черная виниловая куртка. Образ завершала веганская версия тугих, высоких ботинок Dr. Martens и различные пуговицы и серебряные клепки, покрывавшие его куртку. Он брился наголо. На макушке у него была вытатуирована большая буква «V».

— А как насчет тебя? — спросил он у другой девушки.

— Говно вопрос, — ответила она. — Меня тошнит от всех этих стояний с транспарантами и попыток не огрести от полиции. На животных все хуй клали. Давайте сделаем это!

Визг был прагматиком в группе и заключил, что прежде чем разобраться с одним-двумя вивисекторами, нужно все хорошо спланировать.

— Слушайте. Единственная причина, по которой чуваку с гвоздями все сходит с рук, несмотря на столько проделок, это долгосрочное планирование. И нам нужно так же.

— Точняк!

И троица начала обсуждать, как убить вивисектора и не попасться.

3.

Основным предметом Тарин в Колледже Рида в Портленде, штат Орегон, был английский язык. Она редко разговаривала с сокурсниками, и только ее профессоры имели представление о том, насколько она глубокомысленный человек — по сочинениям, которые она писала. У Тарин были длинные, прямые волосы. Ее переносицу и скулы покрывали светлые веснушки. Сокурсников мужского пола пленили ее величавые манеры, идеальные зубы и тихое поведение. Она совершенно ничего не знала о своей природной красоте.

Теленовости, затрагивавшие тему длинной и бесконечной череды зверских серийных убийств ученых оказали на нее существенный эффект. Она перестала есть мясо, потом все молочные продукты, а совсем недавно и мед. По мере того, как она узнавала, что делалось с животными в лабораториях страны, она начинала задавать себе вопрос о ее собственной бездумной поддержке всех тех индустрий, чьи прибыли напрямую зависели от эксплуатации животных.

Ей было приятно узнать, что в ее колледже почти не проводились опыты на животных. При этом ее беспокоила практика рассечений на занятиях по биологии. Чего Тарин никак не могла выкинуть из головы, так это ситуации с ее профессором, доктором Муриентом. Он был женат на вивисекторе, которая работала в лаборатории неподалеку от Портленда.

Жена Муриента, доктор Джейн Муриент, экспериментировала на детенышах обезьян. Тарин знала немного, но кое-что знала. Детеныши пребывали в ужасном стрессе и подвергались разнообразным мерзким операциям на мозге. Их забирали у матерей и держали в изоляции. Они проживали короткие, полные боли жизни — запуганные, страдающие, лишенные надежды на спасение.

Еще год назад Тарин не задумалась бы об этих детенышах. Но теперь, узнав столько подробностей из теленовостей о том, что пресса окрестила Атаками на лаборантов, она начала верить, что судьбы животных — это по меньшей мере отчасти ее ответственность. Она решила убить и Муриента, и его жену; любой, кто мог жениться на человеке, делающим то, что делала эта женщина, был немногим лучше ее. Тарин поняла, что их убийство по меньшей мере положит конец конкретно экспериментам миссис Муриент.

Тарин начала скрупулезно планировать преступление, караемое смертной казнью.

4.

— Блядь!

С костяшек руки Джона съехала кожа, и, прежде чем потекла кровь, побелевшая дерма сыграла на контрасте с черной смазкой, которой была покрыта неповрежденная кожа.

Джон перехватил гаечный ключ и докрутил последний болт на стартерном двигателе старенького Chevrolet. Только после этого он вытолкнул себя из-под грузовика. Он пошел в подвальный, чумазый, обитый плиткой туалет и полил холодную воду на поврежденную руку.

— Ебаная дрянь! — сказал он громко, пока вода смывала отжившие свое ткани с костяшек.

Он взял почти пустой тюбик со ржавой полки над раковиной, наложил остатки мази на пальцы и сделал повязку на каждую из ран.

Джон взглянул на часы: пятнадцать минут седьмого. Он решил, что рабочий день закончился, закрыл мастерскую и прошел два здания до бара. Когда он толкнул дверь, восемь или девять пар глаз устремились на него. Бармен сразу начал наливать ему холодное пиво. Двое мужчин у бильярдного стола с вопросом, застывшим на лицах, в унисон сказали «Джон!», стоило ему сесть на стул напротив пенящегося пива.

Джон проглотил половину кружки в один глоток.

— Чемпион! — сказал один из игроков в бильярд.

— Не сегодня ребята, спасибо. Нужно поразмышлять кое о каком дерьме.

Люди у бильярда переглянулись, но оставили догадки при себе.

Джон сидел и смотрел на медленно исчезающую пену в пиве. Почти тридцать лет он жил, как жили его соседи: охотился на оленей в лесу, ходил на барбекю каждый год все лето, отпускал глупости про «этих чертовых зеленых» и в целом считал себя одним из старых добрых парней. Но в последние несколько месяцев его начали здорово тревожить новости, которые он смотрел по ТВ.

Он бы никогда не подумал, что причинение боли животному — это хорошо. Когда он стрелял в оленя, он был уверен, что попадет точно в цель. Когда он покупал говядину, он знал, что она поступила с местного ранчо; он бы никогда не взял мясо из гадюшника под названием скотобойня, какие он наблюдал за окном машины, едучи по шоссе в Де-Мойн. Стейк попросту не стоил таких страданий.

И чем больше он думал об обезьянах, пристегнутых к стульям, тем большее беспокойство испытывал. Он не мог представить себе, насколько бездушным человеком нужно быть, чтобы экспериментировать на животном, смотрящем тебе в глаза. Его волновал тот факт, что чертово правительство платило за это богом проклятое дерьмо. И чем больше он тревожился, тем больше злился.

— Я безумно зол, — медленно проговорил он.

— Что стряслось, Джон? — спросил бармен.

— Все эти сраные Атаки на лаборантов.

— Они должны поймать этих ублюдков и перестрелять их в прямом эфире, а? — выразил мысль очень толстый человек, сидевший в трех стульях от Джона.

— Вся эта история просто пиздец, — отреагировал бармен.

— Я считаю, они должны прекратить эти треклятые эксперименты, — пророкотал Джон.

Комната погрузилась в гробовую тишину. Тощий коротышка в камуфляжной кепке, сидевший достаточно далеко, чтобы сейчас усомниться в надлежащей работе органов слуха, спросил:

— Что? Ты стал зеленым, Джон?

— Это сводит меня с ума, — сказал Джон и начал думать о том, как поставить оптический прицел на свое ружье.

ЧАСТЬ XVII

1.

Роб и Линди угнездились на ее темно-зеленом вельветовом диване с кошками, свернувшимися клубком на их коленях. Начались вечерние новости.

Музыкальное вступление. Говорящая голова 1:

— Сегодня мы отправляемся на Ближний Восток и изучаем разрастающийся конфликт вокруг Голанских высот.

Говорящая голова 2:

— Затем мы обратим внимание на ключевых участников в предвыборной борьбе за места в Конгрессе. Но сначала сегодняшние новости.

Камера сменяется, и Говорящая голова смотрит с экрана в упор:

— Этой ночью имела место очередная Атака на лаборантов, на этот раз в Бостоне. Дом доктора Джо Пайка, исследователя рака в Гарварде, забросали зажигательными бомбами. В момент нападения вся семья была дома. Пламя поглотило доктора Джозефа Пайка, его жену Матильду Хантингдон Пайк и их девятнадцатилетнюю дочь Саманту Пайк. Власти заявляют, что убийцы швыряли коктейли Молотова в переднее окно дома, в результате чего дом был быстро охвачен огнем. Мы передаем слово нашему корреспонденту нашего партнерского телеканала в Бостоне, WBTP.

На экране возник репортер. Одну руку он держал у уха, в другой был микрофон. Он стоял на фоне дымящихся руин. За его спиной было можно различить снующих пожарных.

Голос:

— Тед Оукли, вы меня слышите?

— Да, да, слышу, — и репортер посмотрел в камеру. — Как вы можете видеть, дом был полностью уничтожен. Соседи говорят, их разбудило то, что они описывают, как большой свист.

Говорящая голова 1:

— Извините, Тед, вы сказали «свист»?

— Да. Начальник пожарной команды сказал, что звук от воспламеняющегося бензина может быть довольно громким. Власти полагают, что в дом одновременно были брошены по меньшей мере четыре или, возможно, шесть винных бутылок с бензином. Власти не уточняют, сколько человек при этом участвовало в преступлении. Гейб?

Говорящая голова 1:

— Младшую дочь Пайка, четырнадцатилетнюю Бетани выписали из больницы. Ее забрали родственники. Власти говорят, она отделалась легкими ожогами.

Говорящая голова 2:

— Атаки на лаборантов разгораются. Заместитель директора Федерального бюро расследований и директор оперативной группы по защите ученых Томас Фейн с нами в студии, чтобы рассказать о том, что делают власти для стабилизации положения. Спасибо, что пришли, мистер Фейн. Расскажите, пожалуйста, чем занимается оперативная группа, чтобы остановить террористов.

Мистер Фейн:

— Всегда приятно оказаться здесь, Гейб. Позвольте начать с заверения в том, что мы работаем круглосуточно и хватаемся за любую зацепку. У нас большой штат, и все сотрудники анализируют каждую поступающую улику.

Голова 2:

— Сколько человек у вас работает над этим?

— Ну, это засекреченная информация, но хочу заверить вас в том, что ФБР выделило все необходимые ресурсы, и они обширны.

Голова 1:

— У вас есть какие-то зацепки по последней атаке?

— Есть, Кайл. И мы убеждены, что сможем задержать людей, ответственных за этот террористический акт.

— Вы можете объяснить, почему атаки продолжаются и учащаются, даже притом, что были проведены аресты, а правительство США делает все, чтобы защитить ученых и их лаборатории?

— Не секрет, Кайл, что когда атаки начались, их проводил один-единственный террорист. Как вы знаете, сейчас число нападений увеличивается за счет других убийц.

— Мистер Фейн, будет ли справедливо охарактеризовать атаки, как революцию?

— Ну, это довольно громкие слова, и я бы не хотел слишком тревожить ваших зрителей, Кайл. Наша оперативная группа располагает всеми необходимыми ресурсами, и мы уверены, что возьмем ситуацию под контроль в ближайшем будущем.

— Спасибо, мистер Фейн.

— Всегда к вашим услугам, Кайл.

Голова:

— Мы вернемся через 30 секунд.

Роб выключил телевизор. Они с Линди слушали мягкое мурлыкание Джиггерс, не говоря ни слова. Наконец, Линди сказала:

— Я считаю, это слишком опасно для тебя.

— Я занимаюсь опасными делами уже много лет, как ты знаешь.

— Да, занимаешься. Но риск впервые исходит от твоей собственной организации.

— Я тебе разве не показывал, как меня прошила пуля одного нашего новичка? Смотри, там до сих пор есть шрам, — сказал Роб, закатывая левый рукав.

— Миллион раз. И нет там никакого шрама. Будь серьезен. Ты знаешь, о чем я.

Роб слегка улыбнулся.

— Ты права насчет опасности, но неправа, считая, что это слишком рискованно. Меня не поймают; нас не поймают. Разве мы хотим неприятней?

2.

Роб подъехал на своем невзрачном голубом «форде» к посту службы безопасности и показал охраннику удостоверение, как делал это тысячу раз до этого.

— Доброе утро, агент, — последовало стандартное приветствие охранника.

— Доброе. Изумительный день, а?

— Не то слово.

И ворота медленно открылись, впуская Роба в самое охраняемое учреждение США.

Роб припарковался на закрепленном за ним месте и прошел к лифту с портфелем в руке. Он активировал лифт своей карточкой и бесшумно поднялся на 12-й этаж. Он прошел по ничем не примечательному серому холлу, кивая и желая доброго утра встреченным сотрудникам, пока не дошел до маленького, уединенного офиса. Его должность открывала ему доступ к файлам в базе данных по всем делам об Атаках на лаборантов.

Несколько лет назад агентство очень много инвестировало в компьютерные технологии и теперь, за исключением особенно сложных улик, каждый лоскуток, каждая бумажка, каждая расшифровка допроса, видео- и аудиозаписи допросов и работы на месте преступлений, каждый отпечаток пальцев, каждый клочок бумаги, какой только можно отсканировать, попадал в систему. Твердые доказательства фотографировались с различных ракурсов, сканы снимков попадали сюда же.

Теперь каждый, у кого был доступ, мог ознакомиться с данными любого расследования с любого компьютера. Информацией можно было делиться, отправляя от агента агенту. Используемая шифросистема, по словам криптологов, была непробиваема для посторонних.

Роб вошел в базу.

Система действительно была неприступной. Но никакие меры безопасности не могли обеспечить защиту от тех, кому предоставлялся доступ к файлам.

3.

Мэтт проверил почту. 732 новых сообщения.

«Что за чертовщина?» — подумал он. Каждый день он получал множество писем, потому что был подписан на множество рассылок, но накануне он проверил ящик, прежде чем идти спать. Он никак не должен был получить больше тридцати-сорока сообщений наутро.

И это было далеко не все. Он не мог сказать, сколько понадобилось бы времени, чтобы скачать файлы. Некоторые из которых были очень большими. Судя по размерам, возможно, в них содержалась графика. В именах файлов не угадывался особый смысл. Они походили на даты с какими-то дополнительными кодировками. Первым желанием Мэтта было остановить закачку, но что-то заставило его посмотреть, с чем же он все-таки столкнулся. Он сидел и потягивал утренний кофе, подумывая над тем, не завалили его спамом на каком-то циклопическом уровне. Но все равно продолжал скачивать письмо за письмом.

Он открыл файл из первого письма:

«Дело 02-02-04 А5 27

Конфиденциальный ограниченный допуск к информации

Жертва: Уоллес Марш

Раса: белая

Пол: мужской

Возраст: 64

Причина смерти: травма мозга

Жертва подверглась повторяющимся пыткам электрошоком. Найдена с проводами, введенными в анус и пенис (см. фото 02-02-04 стр. 7-16)

Убийца: неизвестен»

Мэтт открыл другое письмо. Здесь его ждала фотография женщины, запертой в блоке с заслонками на ферме год назад.

В следующим файле были фотографии отпечатков пальцев, связанные с другим убийством. Мэтт открыл еще несколько писем и понял, что ему достались все документы ФБР, относящиеся к Атакам на лаборантов.

За пару лет до этого Мэтт завел несколько адресов электронной почты и сейчас переслал часть огромного количества писем на эти ящики. Мэтт закрыл вентиль и увлажнитель печи, вышел на улицу, сел в свой пикап и поехал в город.

4.

«Новости в девять» начались с закадрового голоса, сопровождавшего движение камеры в направлении идеально симметричного лица телеведущего. Проседь на висках придавала его образу должной мудрости и честности. Он поднял взгляд с (чистых) листов на столе и, смотря в камеру, начал читать с автосуфлера:

— На Ближнем Востоке разгорелся новый конфликт. Израильтяне объявили о новом захвате Западного берега реки Иордан. А на национальной арене крупный скандал. Сотни секретных документов ФБР, касающихся Атак на лаборантов, проникли в общий доступ. Подробности истории — у нашего корреспондента в Вашингтоне Синтии Вонг.

На экране показалась привлекательная азиатка, стоящая на ступенях здания ФБР:

— Сегодня десятки тысяч человек получили сотни документов, касающихся серийных убийств американских ученых-исследователей. Бюро официально называет утечку информации наиболее серьезным нарушением профессиональной тайны в истории агентства. Заместитель директора Джеймс Хант провел брифинг с представителями СМИ.

Картинка сменилась типичной пресс-конференцией в Вашингтоне.

— Сегодняшняя утечка информации — это серьезная пробоина в нашей системе безопасности. Мы инициировали расследование и скоро сообщим вам подробности, как только они появятся.

Множество рук потянулись вверх, репортеры закричали: «Мистер Хант! Мистер Хант!».

— Обнародование этой информации помешает продолжению расследования убийств?

— Разумеется, нет. Наше расследование продолжится, и те, кто совершил эти ужасные преступления, будут пойманы.

— Мистер Хант! Вы можете объяснить, почему эти убийства продолжаются? Правда ли, что агентство не в состоянии защитить ученых?

— Без комментариев.

— Мистер Хант! Не позволит ли эта утечка информации убийцам избежать наказания, оповестив их о том, что известно ФБР? Как вы считаете, секретность еще можно восстановить?

— Я бы не стал комментировать секретную информацию.

— Мистер Хант! Осталось ли хоть что-то в расследовании, что не было разослано по интернету? Хоть какую-то часть секретных данных по этому делу еще можно считать конфиденциальной?

— Без комментариев.

На экране вновь появилась Синтия Вонг.

— Источник в ФБР сообщает, что теперь у агентства почти не осталось ни малейшей надежды поймать людей, ответственных за эти убийства. Агенты, которые так долго и упорно работали над этим делом, впали в депрессию и ярость.

— Синтия, мы слышали, что многочисленные документы составляли высказывания ученых, которых допрашивали в ходе расследований. Нам сообщили, что некоторые из допрошенных, вернее, очень многие, заявляли, что жертвы получили то, чего заслуживали. Насколько это близко к правде?

— Да. Но мы не можем найти подтверждения подобных сведений. Никто из допрошенных ученых не пожелал прокомментировать эту информацию. Очевидно, они думали, что делают заявления не для протокола или что протокол останется конфиденциальным. В любом случае, они ошибались.

— Похоже на то. Потрясающе. Мы вернемся после короткой рекламы.

ЧАСТЬ XVIII

1.

Нежелательные последствия обнародования документов дали знать о себе почти сразу. Несколько подозреваемых, упомянутых в отчетах, быстро и бесследно исчезли. СМИ обратили внимание, главным образом, на конфиденциальные допросы с учеными, которые работали в лабораториях так же, как жертвы убийств. В первые дни после утечки информации почти никто из них не хотел говорить с репортерами, но когда они начали узнавать, что их коллеги обрушиваются на вивисекцию с критикой, их языки развязывались.

Ученые принялись высказываться о тщетности опытов на животных и страданиях, которые они причиняли, а также об упущенных возможностях финансирования продуктивных клинических исследований. Шум, к которому это привело, был настолько громким, что несколько членов Конгресса начали публично обсуждать необходимость проведения слушаний по поводу уместности вивисекции.

2.

Одинокая чайка кружила вокруг высокой отвесной скалы. Казалось, ее совершенно не волнует вой ветра, возвещающий о надвигающемся шторме, который заставил всех остальных птиц улететь в какую-то тихую гавань. Стив отложил газету и задумался о переменах, произошедших за последние пару лет.

Самый свежий отчет Министерства сельского хозяйства, касавшийся использования животных в лабораториях США, сообщал о том, что вивисекторы использовали немногим более миллиона зверей. Этот факт свидетельствовал о неправдоподобном снижении количества особей, исчислявшегося тридцатью миллионами всего пару лет назад. Ученые попросту начали бояться экспериментировать над животными. Те отчаянные, кто продолжал это делать, испытывали трудности с поиском людей, готовых их охранять.

Новости о зверском убийстве кого-то, связанного с опытами на животных, — будь то разводчик, водитель транспортной компании, ученый или секретарь в исследовательском центре, — стали почти рутиной. Стив был поражен тем, сколькие люди были вовлечены в эти процессы. Он никого не казнил уже больше года. Он подозревал, что в стране орудуют сразу несколько человек, вколачивающих гвозди с ярлыком «Вивер!» в лобные доли вивисекторов.

Доктора и ученые начали получать возросшие суммы на эксперименты без участия животных и во всеуслышание просили все больше грантов на подобные исследования.

Члены Конгрессы высказывались в поддержку крупномасштабных инвестиций в план Национального института здравоохранения построить сеть эпидемиологических исследовательских центров по всей стране. План был призван обеспечить работой сотрудников множества кампусов в ныне закрытых гигантских лабораториях по изучению приматов.

Планировались слушания по расследованию утечки информации из ФБР.

Другие слушания были назначены, чтобы расследовать тот факт, что Минсельхоз не ставил Конгресс в известность о безжалостных и мучительных экспериментах, которые проходили в лабораториях по всей стране. Это было наиболее комичным моментом для Стива.

Убийства сорвали завесу тайны с практики вивисекции, донеся до обывателя правду о творящемся кошмаре. Люди, не желавшие терять работу, заваливали Конгресс жалобами и требованиями. Те, кто всего несколько лет назад предлагал лечить рак у людей, принося в жертву мышей, теперь распинались о бессмысленности использования животных в принципе.

Нескольких ученых бросили в тюрьму за нарушения государственных законов, направленных против жестокости.

А недавно в пустыне были найдены двое фермеров, выращивавших рогатый скот. Их кастрировали и заклеймили каленым железом до смерти. Прошел слух, что по скотоводческому сообществу циркулирует видеозапись этих убийств.

Стив подумал о том, что нужно съездить на Бора-Бора и подольше полежать на пляже.

4.

Роб и Линди закончили возню под одеялом, и две крупные кошки составили им компанию в постели. Похоже, они считали, что зрелище зря было скрыто от их глаз.

Джиггерс села, вылизываясь, на груди Линди, а Смитти сидела на Робе.

— Значит, все хорошо? — спросила Линди.

— Ну, дело об утечке информации никогда не закроют. Тем временем кое-кто в верхушке Минздрава все еще требует, чтобы правительство отстояло несколько оставшихся лабораторий, но воля Конгресса, судя по всему, тает на глазах. Мне кажется, все уже видят зловещие предзнаменования. Вчера я слышал, что Управление по контролю качества продуктов и лекарств приняло решение проводить тесты на токсичность без использования животных.

— Это очень здорово.

— Ага. Я думаю мы застанем сход настоящей лавины. Мне тут сказали, что сети быстрого питания, торгующие бургерами, отказываются от стеклянных витрин из-за масштабов вандализма, которые им приходится переживать. Похоже, что под ударом оказались все, кто хоть как-то вовлечен в любой бизнес, относящийся к эксплуатации животных.

— Напоминает революцию.

— Это больше, чем пресса в состоянии сообщить. Следующие несколько лет будут потрясающими, я считаю.

Линди пододвинулась, не сбрасывая кошку с груди, и нежно поцеловала Роба в губы.

— Ты сделал хорошее дело. Я тобой горжусь.

5.

Мэтт сел за компьютер и нажал на кнопку «Входящие» в своей почте. Ему пришло 12 новых писем.

Одно было личным; остальные — почтовыми рассылками. Письмо было от анонима: «Спасибо. Я так и знал, что ты придумаешь, как распорядиться информацией. Похоже, тебе придется найти новую работу. Судя по всему, мы становимся нацией веганов».

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Когда я написал первый отрывок «Нации веганов» в 2002 году, я боялся давать его читать кому-либо за пределами узкого круга проверенных друзей. Книга ставит перед нами сложный вопрос, и я подозревал, что большинство читателей решат, что она написана для того, чтобы подстрекать людей к убийству. Но это не так.

«Нация веганов» — это версия событий, которые могут развернуться, если индустрии эксплуатации животных продолжат препятствовать независимому публичному обсуждению проблемы. Аболиционистское насилие, предшествовавшее Гражданской войне в США, должно заставить нас призадуматься. Террориста Джона Брауна называют «человеком, который убил рабство, высек искру Гражданской войны и посеял семена прав человека».

Американское и другие правительства — это бизнес-партнеры и активные участники индустрий эксплуатации животных. Правительство США спонсирует или нанимает тысячи ученых и их помощников для экспериментов на животных год за годом. Индустрия велика и имеет множество обеспеченных сторонников, таких как производители клеток, оборудования, кормов и инструментов, разводчики, редакторы журналов, в которых публикуются статьи вивисекторов. Маловероятно, чтобы кто-либо из этих бизнес-партнеров был заинтересован в нарушении статус-кво. На кону слишком большие деньги.

Это означает, что возможность рассудительных, широкомасштабных и продолжительных публичных дебатов крайне маловероятна. Нам никто бы не дал дискутировать с англичанами об их правлении или с работорговцами о правах человека. В обоих случаях потребовалось насилие.

Считается, что движение против вивисекции, предвестник современного движения за права животных, началось с 1863 года, когда Фрэнсис Пауэр Кобб узнала об экспериментах, проводимых на собаках Клодом Бернаром, и начала кампанию, призванную положить конец использованию животных в физиологических и медицинских исследованиях. Полтора столетия разговоров и увещеваний оказали такой же эффект на индустрию опытов на животных, как века разговоров и увещеваний, предшествовавшие кампании Джона Брауна.

Уже сейчас мы наблюдаем уничтожение собственности и посягательства на здоровье эксплуататоров животных; активисты забрасывают автомобили зажигательными бомбами. Рано или поздно кто-то решит, что отсутствие прогресса и растущее число животных, которым причиняют вред, оправдывают убийство. Не может ли кто-то при этом решить, что ради спасения жизней животных и людей имеет смысл превратить каждое убийство в некое кошмарное зрелище, чтобы эта акция стала максимально эффективной и вывела освободителей на кратчайший путь к цели?

Насилия, описанного в «Нации веганов», можно избежать, но результаты моих переговоров с представителями университетов по всей стране не слишком обнадеживают. Я обнаружил, что они в массе своей нечестны, корыстны и не желают нарушать статус-кво. Законодатели обязаны своим положением фармацевтам-промышленникам и оказывают безоговорочную поддержку Национальному институту здравоохранения, мотивируя это заботой о здоровье граждан. Так, сенатор от Висконсина заявил, что ограничение числа экспериментов стало бы нарушением академической свободы.

Я не вижу, чтобы кто-то внутри индустрии или в правительстве пытался выстроить диалог. Все, что я вижу, это усилия, направленные на то, чтобы задушить дебаты и воспрепятствовать публичным обсуждениям, а также неутолимую жажда большего количества подопытных животных и денег. Эта стратегия усиливает вероятность развития событий по сценарию, обрисованному в «Нации веганов».

Несмотря на то, что ученые, упомянутые в этой книге — это в большей или меньшей степени вымышленные персонажи, эксперименты, о которых я упоминаю, представляют собой приблизительные описания экспериментов, которые проводятся в эти минуты. Сайты вроде Национальной библиотеки медицины Pub Med позволяют относительно легко узнавать подробности завершившихся, проводимых сейчас и запланированных на будущее исследований с использованием животных.

Мэдисон, 2009

Примечания

1

Наг чампа — сладковатый, ненавязчивый индийский аромат.

2

Майя — индуистская и буддистская философская категория, согласно которой материальный мир — это всего лишь иллюзия, созданная Творцом череда перемен и цепь страданий.

3

Коан — краткая история, вопрос, диалог, как правило, лишенный логики и содержащий парадоксы, доступные только интуиции. Задача коана — создать в сознании непросвещенного психологический импульс, способствующий достижению просветления или пониманию сути учения.

Content

Р. Аллан Богл
НАЦИЯ ВЕГАНОВ

ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ II

ЧАСТЬ III

ЧАСТЬ IV

ЧАСТЬ V

ЧАСТЬ VI

ЧАСТЬ VII

ЧАСТЬ VIII

ЧАСТЬ IX

ЧАСТЬ X

ЧАСТЬ XI

ЧАСТЬ XII

ЧАСТЬ XIII

ЧАСТЬ XIV

ЧАСТЬ XV

ЧАСТЬ XVI

ЧАСТЬ XVII

ЧАСТЬ XVIII

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания