Валин Юрий Павлович

Вата войны

Annotation

Не боевой рассказ о боевых делах 1941-45 годов.

Валин Юрий Павлович

Валин Юрий Павлович

Вата войны

margin="10pt"; margin-bottom="15pt"; align="center";>Вата войны

...Работают обе руки, быстро и ловко. Когда тебе двенадцать лет, над кустами почти не нужно сгибаться, и пальцы словно сами собой находят раскрывшиеся коробочки, набитые хлопком-сырцом: белым, пышным, похожим на брызги крошечных облачков, уставших висеть на небе и щедро осыпавших поле. На самом деле, белые хлопья не такие уж пушистые - семена и сухие края коробочек колют даже привычные пальцы. И вообще никаких облаков тут нет - сияет чистое и бесконечное небо Средней Азии, парит над долиной октябрьский полдень, режет глаза блеск узкого арыка у дороги. Утром и вечером заявляется в долину ощутимый холодок, но днем еще жарко и очень хочется пить.

Девочка несет набитый мешок к арбе, скоро ишачок поднатужится, поволочет наполненную ватой скрипучую повозку. Конечно, там, за дощатыми бортами, высится вовсе и не вата. Хлопку-сырцу еще только предстоит стать ватой, тканью и еще тысячью таинственных, но очень нужных стране вещей. Страна воюет. Асмира знает про одежду и порох - конечно, она видела халаты и зеленые военные ватники, а про порох для фронта рассказывал учитель. И еще про разную сложную химию, но с ней не совсем понятно. Асмира твердо знает, что доучит химию и будет учиться дальше. Может, даже поступит в главный Ташкентский институт. Потом. Сейчас идет война и стране нужен хлопок. Фашист напал, три с лишним года с ним бьется Красная Армия. Фашиста много - бегает за фронтом целыми стаями. Асмира в киноленте видела.

Девочка пьет из помятого бидона и торопливо идет назад между бесконечными кустами хлопчатника. Нужно работать и нагонять маму. Новая коробочка отдает свои пять грамм пуха, и Асмира, раздумывая, отчего у фашиста в кино непременно такой глупый вид, делает шаг к новому кусту. Коробочек много-много, словно фашиста у той переправы в кинофильме. Но хлопок добрый, а фашист-немец, он подлее шакала.

...Движется редкая цепь цветастых платков - поле огромно, далеко впереди мерцают снежные вершины гор. Кажется, что до того горного хребта - как до победы. Но совхоз справится - по полю пройдут еще дважды и соберут все, даже курак - нераскрывшиеся коробочки хлопка. Стране нужно и такое сырье.

***

-... за тридцать первое октября наши войска подбили и уничтожили 104 немецких танка. В воздушных боях и огнём зенитной артиллерии сбито 50 самолётов противника, - значительно сообщает репродуктор со столба.

Петр Аркадьевич раздраженно топорщит седые усы. И это, по их мнению, боевая сводка?! Вранье это, милостивые государи, вранье-с! Вот "наступательные бои между реками Тисса и Дунай" - совершенно иное дело. Вот то показательно.

Опираясь на узловатую трость, старик смотрит на белые горы на подотчетной территории. Скрежет транспортера утих, хлопкоочистительный завод взял короткую паузу до утра. Ввиду "наступления темноты", черт бы ее побрал. Нужно выключить репродуктор, запереть контору и идти пить чай. Талхак уже мнется у двери.

Директор завода молод, Петр Аркадьевич дряхл. Но строгая наука бухгалтерия держится на опыте и знаниях, полученных в гимназии и московском университете, а отнюдь не на комсомольском билете и криках "надо!" - тут уж поверьте старому образованному человеку.

Петр Аркадьевич весьма прохладно относится к Советской Власти и не считает нужным это скрывать. Советская Власть, естественно, имеет определенные встречные претензии к гражданину Ставровскому, за что и определила оного на постоянное местожительство в дивный азиатский район, куда подальше от беспокойной Белокаменной. Имелись расхождения, имелись. Но до войны! Пруссаков Петр Аркадьевич не выносит куда яростнее, чем рабоче-крестьянскую власть. Оба сына остались там, на Юго-Западном фронте. Буковина, год одна тысяча девятьсот шестнадцатый от рождества Христова. Судьба, однако. Злой месяц июнь. Буковина уже наша. Идут "бои в восточной Пруссии", это, черт возьми, внушает определенный оптимизм, да-с!

- Керим, так что же вы ждете? Запираем, да идемте на квартиру. Завтра с рассвета начнется. Идемте, идемте! А весовщикам вы совершенно напрасно потакаете...

Хлопок, огромные горы; тонны, десятки тонн, ждет утра. Завтра его станет больше - ручейки и речушки белого золота вновь потекут с полей района. Сырье будет сортироваться, чиститься, складироваться. Чтобы в нужный час двинуться дальше. Заводы и фабрики ждут...

***

Город пахнет ночью и креозотом. Тусклый свет немногочисленных окон, дымок остывающих тандыров - зима в Ташкенте южная, но все равно зима.

Краснеет во тьме огонек папиросы - крепкий человек в накинутой на плечи черной железнодорожной шинели курит, опершись о невысокую калитку. Задний двор частного дома, в котором теснятся давно сжившиеся хозяева и эвакуированные, выходит прямиком к насыпи железной дороги. Накатывает из тьмы привычный стук и лязг - эшелоны идут часто, днем и ночью.

...Пролетает слепящий мощной фарой паровоз, гремят буферами вагоны. Идет товарняк: вагоны, платформы с тюками, вновь вагоны. Вот промелькнул часовой, нахохлившийся на хвостовой крытой площадке...

Пошел на запад хлопок нового урожая. Человек у калитки неспешно докуривает. Скоро и ему на запад. Собрать небогатое барахло, дочек, жену с тещей. Отсиделись, пора. Институт возвращается в освобожденный Харьков. Да, пустеет Ташкентский фронт...

Человеку в форменной шинели стыдно. Отсиделся. "Бронь" так и не сняли. Кому-то нужно готовить студентов, инженеры стальных магистралей нужны стране не меньше, чем танкисты. И он готовил. Писал заявления на снятие "брони" и готовил, готовил... Вырывался из города на стуки, метался по корейским совхозам, менял одежду и посуду, возвращался и вновь мучил худых студентов. Ташкент - безопасный тыл, город хлебный. Дифтерит у дочерей, карточки, дежурства в институте...

Брат заезжал после госпиталя. Рассказывал о войне: ускоренный выпуск училища, Сталинград, три дня боев и разбитая "тридцатьчетверка". Полгода госпиталей, заросла обожженная морда, перебитую руку разработал. Ехал получать новую машину...

Нет уже на свете Борьки... Где-то в Крыму сгорел лейтенант-танкист.

Стыдно. Отсиделся преподаватель с административными "ключами" на форменных пуговицах. Но стране жизненно нужны инженеры-железнодорожники. Мальчишки первого ташкентского выпуска давно там - у фронта, под бомбами, восстанавливают разбитое и взорванное, строят новое... А кто из довоенных еще жив?

Окурок улетел под забор. Завтра рано вставать. Институт возвращается в оживающий Харьков: сборы, упаковка инвентаря и наглядных пособий, формирование очередности эшелонов. Двинутся студенты и преподаватели следом за хлопком, мешками с урюком и прочим первоочередным военным добром, что дает советская Средняя Азия...

***

Плановое производство шуток не любит. А ткацкое производство, покраска, крой, пошив - тут все строго. Для фронта, без простоев, отходов и брака.

- Вот курица ты, Марья, и мозги у тебя чисто курячьи! - орет парень, наблюдая за жалобными дерганьями ног в подшитых, но все равно протертых валенках и клокастых теплых шароварах. - Изловчись, говорю! Это ж как два пальца: наживляешь и затягиваешь!

Из-под широкой станины станка доносятся невнятные оправдания - "наживить" пока не получается. Марья "в теле", ей несподручно ловчиться в тесноте холодного промасленного металла.

- Пальцы сначала согрей, да не пихай как попало! - командует Гришка, приседая на корточки и пытаясь рассмотреть подробности битвы с упрямым крепежом. - Поддон-то придержи, он же болты взад отжимает. Ту, да не сиськами держи, молоток же подставь. Во-во! А шайбу кто ставить будет, эх, деревня ты, деревня.

Гришка, ядовитый и злой, как все коренные-замоскворецкие, наступает сапогом на край замасленного бруса, ловко используя его в качестве дополнительного рычага - заклятый поддон, наконец, становиться на место. Затурканная Марья, ерзая спиной по листу фанеры, выбирается на божий свет. Утирая испачканную физиономию и шепотом матюгаясь, обегает широкий станок. Через минуту раздается вой электродвигателя - хитроумный механизм приходит в движение, ткань бодро ползет по направляющим барабанам.

Ремонтники с глубоким удовлетворением смотрят на станок.

- Во, а ты "не управлюсь, не управлюсь". Тут Москва, тут таких слов и знать не знают, - говорит щеголеватый, в пусть и крепко вылинявшей, но чистенькой телогрейке, бригадир.

Подчиненная шмыгает носом, обтирает ветошью лоб и гаечные ключи, потом заботливо запахивает на начальнике ворот ватника.

- Распарился, кричалкин. Протянет вмиг...

- Ну а как еще с тобой, не надрываясь-то? - ворчит парень, косясь на окно - разгулявшийся по набережной Водоотводного канала февральский ветер рвется в цех, норовит растрепать края сложенных на бесконечном стеллаже рулонов готовой продукции. Стекла в высоких окнах сплошь в трещинах - то еще с бомбежек 41-го. Эх, забить бы их толком, фанеры нарезать, штапиком надежно прихватить.

Рукав Гришкиной телогрейки аккуратно заправлен под ремень. Отстала правая рука слесаря-бронебойщика от хозяина, осталась под деревней Малояйкино, что в Белгородской области. Эх, был бы еще какой достойный населенный пункт, а то, тьфу, "Малояйкино", понимаешь. Ну да ладно, перерывчик с сырьем будет, тогда и с окнами управимся. Пора Марье ножовку осваивать - в жизни всяко пригодится.

- Чего стоим? Давай третий поток проверять, - суровый Гришка подхватывает ящик с инструментом...

Шумят цеха "Красных текстильщиков", вредительские сквозняки и утечки масла нужного дела не остановят. Здесь "Красные текстильщики", напротив, за каналом вовсю трудится краснознаменный "Красный Октябрь" - сполна дает фронту спецшоколад и концентраты каш, дальше по набережной пыхтит трубами трамвайная МОГЭС-2. Работает Москва, здесь слово "не сможем" и вправду позабыто...

***

Отгрузили со склада рулоны продукции, от разворошенной ткани пахнуло резко и празднично свежей тканью, пронеслись разболтанные полуторки по ночным улицам Москвы. На утренней Сортировочной еще царила стылая и сырая весна, тускло блестели лужи, грузились вагоны, деловито перекликались грузчики, бегали озабоченные люди при погонах.

Тронулся эшелон, не особо спешно, вдумчиво отстаиваясь и переформировываясь на многочисленных подмосковных запасных путях. Бродили вдоль вагонов часовые, смотрела из окошка крохотного служебного буфета печальная раздатчица, вспоминала сына, сгинувшего "без вести" где-то у Ладоги еще первой военной зимой. Ждали своего часа в темноте опломбированных вагонов рулоны ткани, ящики и мешки, связки малость припозднившихся к весне, но все равно очень нужных ватных шаровар и прочего имущества той неисчислимой номенклатуры, что так необходима далекому фронту.

Потом враз прицепился паровоз, сипло свистнул, потянул, и понеслись разогнавшиеся вагоны почти без задержек...

Скоротечно промелькнуло уже воспрянувшее от давешней лютой зимы Подмосковье, катил-спешил эшелон дальше.

Прыгала тень вагонов по изрытой старыми воронками полосе отчуждения, мелькали иссеченные осколками деревья и пни, проносились мимо шумные станций со своими комендатурами, кранами кипятка и башнями рябых, крепко исклеванных войной, водокачек. Промелькнули спаленные деревни меж едва начавшими зеленеть рощами, бессчетные и безымянные холмики могил... Несся эшелон под лихой посвист паровоза, проскакивал через восстановленные мосты, пересчитывал будки обходчиков со свежими дощатыми заплатами...

Стучали, стучали колеса, блестели под весенним солнцем рельсы. "...В числе пленных 1.819 офицеров и 4 генерала - комендант Кёнигсбергского укреплённого района генерал от инфантерии ЛЯШ..." на полустанке довел до сведения окружающих и проезжающих гордый репродуктор. Эшелон несся между лесов и разлившихся болот, всё ярче зеленела радостная трава на пожарищах. Вот промелькнул очередной переезд: угли спаленных изб, оплывшие траншеи, что-то до неузнаваемости исковерканное, рыже-ржавое на обочине. Стояла подвода, груженная дровами. Смотрели на череду спешащих вагонов трое: седобородый дед, подслеповатая кобыла и не по возрасту сумрачный мальчишка, по-наполеоновски засунувший озябшую руку за борт видавшего виды пиджака. И снова тянулся вырубленный вдоль насыпи лес, обрывки немецкой колючки на кольях, проплешины гарей и разодранные взрывами цистерны в низинах...

Промелькнули партизанские края, стоял-ждал эшелон у пограничной станции. Придирчиво проверил пломбу на вагоне худой и бледный таможенник. Лязгнули заждавшиеся вагоны, двинулись в заграницу. Глянул вслед печальный таможенник - вагоны-то дойдут, а ты тут торчи и торчи...

Он воевал неделю. Почти здесь же - Госграница, лишь две с лишним сотни километров к югу. Тогда еще в зеленой фуражке воевал. Сутки держались в развалинах заставы, потом еще неделя войны... Отходил, раненый и обожженный, прибился к с остаткам армейцев. Отступали через взбесившийся, стреляющий в спину Львов, катились дальше, дальше... Стыдно сказать, приходилось просить товарищей оказывать регулярную помощь: галифе по нужде расстегивать - у самого кисти рук в почерневших бинтах спеклись до чисто головешечного состояния. Чудом вырвались, остатками полка вышли к Коростыню. А толку? Комиссовали пограничника вчистую. Только через год в строй вернулся. Хоть такая, но граница. Бумажный фронт, чтоб ему... Но кому-то нужно, тоже дело.

А эшелон шел к иному фронту. Тянулась сырая чуждая земля, маячили вокруг островерхие костелы и кирхи, черепичные крыши и аккуратные кладбища. Или уже и не такая чужая земля? Нынче здесь все по-русски говорят и по-русски понимают.

Орал и ругался на станциях языкастый народ, белели и чернели на стенах вокзалов, заборов и пакгаузов внятные, набитые поверх поверженной готики, служебные надписи и трафареты. Да и у кладбищ хватало своих могил, под пирамидками и звездами...

Громыхнули буфера, встал эшелон - имелись дальше пока не решаемые проблемы с путями. И потянуло сквозь паровозный дым иной вонью да близким гулом - дышала, хрипела рядом война, не желала издыхать...

- Живее, товарищи! Как воздух нужно. Грузим! Гиоргадзе, ты мне смотри!

Интендант - носатый красавец-капитан с орденом Красной Звезды под распахнутой кожаной курткой с долей сдержанного превосходства глянул на суетливое начальство.

- Э, когда я не смотрел, а, товарищ полковник?

- Вано, я не в том смысле, а исключительно в целях подчеркивания важности момента, - немедля сбавил обороты разгоряченный полковник. - Я сразу за вами еду. Исторический ведь момент, а мы здесь крутимся! Все соседи уже в готовности, я вчера с "богами войны" говорил. А у нас как назло...

Красавец белозубо усмехнулся и вскочил на подножку "студебеккера":

- Это верно, товарищ полковник. Ничего, не опоздаем!

Взревела мощным двигателем американская, порядком помятая техника. Капитан словно кинжалом рубил воздух ладонью, указывая шоферу направление. Разбрасывая брызги крошеного кирпича, пронеслись мимо наскоро сбитой из шпал, измолотой гусеницами рампы. Где-то сзади скакал по танковым колеям "виллис" замполита...

...Тянулся пригород, огромный, с этой стороны почти не затронутый арт-огнём и бомбами. Дальше... дальше хуже: высокие дома чередуются с развалинами, местами еще дымящимися, зияют выковырянные в мостовой траншеи, щерятся амбразуры в цоколях домов и мощных баррикадах, темнеет сгоревшая наша самоходка, дальше разбитая зенитка фрицев... Свисают с балконов, колышутся белые простыни. Но впереди еще гремит - город огромен, столица Рейха, здесь сбледнувшие квартал-фюреры трясутся в каждом подвале, а ошалевшие мальчишки и матерые "эсэсы" бьются до конца.

Когда-то Вано мечтал отыскать и ухватить того главного бесноватого за тощую шею, сжать так, чтобы... Горяч был джигит. От Ростова работал на снабжении, трижды ранен. Э, не дело для джигита снабжать да подвозить?! А ты, дорогой, сам попробуй! Чтобы в срок, да всё что затребовано дивизией, да чтобы как часы было на месте. Спорил, ругался, рапорты писал, воспитывали, звание снимали - всё было. Понимать стал - нужно. А раз нужно, да умеешь лучше других, только очень глупый человек над тобой усмехаться станет.

- Объезжай!

- Да куда ж тут?!

Затор у перекрестка, идет колонна танков - свежие, небось, в самое сердце логова нацелились. Остальным ждать - регулировщица не флажками, грудью проезд преградила. Ай, какого удивительного телосложения девушка!

Рычат, грохочут танки, дым и пыль разбитый фронтон серого дома до небес и выше застилает. Кричит, стоя в своем "виллисе" полковник, машет руками. Ай, нагнал ты нас, дорогой, так теперь ждать придется. Лязгают траки - танков несметно, не иначе полноценную бригаду развернули. Замполит не выдерживая, подбегает к регулировщице. Неслышно кричит, сияют и тут же покрываются пылью ордена на выгнутой полковничьей груди. Девушка наливается румянцем, поправляет каску. Не, не дрогнет.

...- Генерал... лично... срочно... - прорывается между грохотом дизелей рык полковника.

... - Так и що? Та мне... його генерала. Богато... вас... в дупу... - бестрепетно ответствует младший сержант, сжимая насквозь пыльные флажки.

Ай, что за дивчина! Отыскать бы такую бесстрашную да гордую после войны...

Полковник, в сердцах сплевывает, отпрыгивает от клубов пыли. Регулировщица встречается взглядом с выглядывающим из кабины грузовика черноусым красавцем и становится еще румянее милым лицом.

Капитан восхищенно крутит головой и кричит начальству:

- Назад сдавай, объедем!

...Объезжать приходится за квартал, улица преграждена стеной обрушившегося дома, далее густые спирали проволоки, за ними чернеет скелет сгоревшего трамвая. "Студебеккер", накренившись, протискивается кромкой, по тротуару, сворачивает на пустырь. Теперь наискось, да желательно без наезда на мину... Шофер в последний момент объезжает скорчившееся тело - фольксштурм дохлый, что б его... Через бывший сквер, скребут по кузову ветви расщепленной снарядом старинной липы. Что-то еще резко стучит по кабине...

- Пригнись! Снайпер!

...Зацепив мешки с песком пустого пулеметного гнезда, грузовик вылетает на мостовую. Сзади истинным горным козлом скачет "виллис", начальник политотдела и ординарец строчат из автоматов куда-то вверх, по окнам...

...Машины выскакивают на площадь - здесь полно своих: идет артиллерия и бронетранспортеры, навстречу грузовики санбата. Впереди горячо...

...К Флот-Велль-штрассе выбираются уже в сумерках. Отсветы пламени и взрывов безнадежно пытаются прорвать густую пелену над кварталами. Сверкают из-за силуэтов домов росчерки "эрэсов". Батальоны вышли к каналу...

- Соломоныч! Где Соломоныч?! - волнуется полковник, бегая вокруг машины. - Да разгружайте же. Опаздываем!

За день штаб дивизии перебрался в подвалы другого дома и всё слегка перепуталось. Но Соломоныч уже освоился, ему потянули персональную лампу от движка...

Стучит генератор, а вокруг вздыхает и ревет в предсмертных конвульсиях Берлин. В туннелях метро и горящих коридорах министерств, в парках и на набережной Шпрее, издыхает и не желает умирать фашизм. А в подвале, на колченогом, но широком столе бывалый Соломоныч разворачивает новенькую "штуку" ткани. При свете тусклой подмигивающей лампочки хлопчатобумажная ткань кажется темнее, но она ярко-красная. Иногда знатоки ее именуют "пунцовой", но чаще называют устаревшим, но красивым именем - "кумач".

- Итак, что мы тут имеем, если наскрести? - говорит немолодой ефрейтор, щелкая большими ножницами. В довоенной Кинешме не имелось портного известнее Якова Соломоныча. Штучный пиджак, китель или бриджи? Та что за вопрос! Флаг - дело не сложное, хотя и чрезвычайно ответственное. Но опыт есть, о, какой тут опыт!

- Однако, едва набрал, - сообщает старшина, затаскивая в выбитую дверь охапку палок-древков: здесь и новенькие занозистые черенки для лопат, и рукояти бюргерских швабр, и даже витая бронзовая трубка от гардины, оснащенная дивным готическим набалдашником.

Специалист по флаговому пошиву с недоверием смотрит на замысловатый предмет чуждого интерьера:

- Кладите, товарищ Табибулин. Приступаю, а то не дай Бог опоздаем...

...Много флагов готовилось в ту ночь. Шились из красных скатертей и штор, из неприличных буржуйских простыней и случайных шелковых отрезов. Готовились маленькие и большие флаги, со старательно нашитыми серпами и молотами, с надписями набитыми белой краской или выведенным заслюнявленным химическим карандашом. Но большинство стягов были из той простой и истинно красной хлопчатобумажной ткани, что служила символом революции, а теперь стала символом Победы.

Дымный рассвет пришел в громе артподготовки и бомбовых ударов. К изуродованному скверу приползли танки поддержки.

...- А нам флаг?! - напирал невысокий крепкий танкист.

- Свой иметь нужно, - защищал еще не розданные подразделениям стяги старшина Табибулин. - Да и куда вам? Своей броней наверх въедете или как?

- Я - въеду! - заверил танкист, норовя урвать флаг размером побольше.

- Что за безобразие?! - накинулся на чумазого наглеца выскочивший из штабного подвала начальник политотдела. - Вовсе страх потеряли, а, товарищ боец?!

Танкист отпустил облюбованный флаг, повел крепкими плечами, раскрывая ворот комбинезона - сверкнули немалые награды.

- Вы командир тяжелых? - быстро соображающий полит-полковник указал на замершие среди хаоса сквера огромные ИСы.

- Так точно. Гвардии майор Любимов, - танкист кинул ладонь к танкошлему.

- Так что за спор мелкособственнический? - полковник пожал закопченную руку труженику брони и соляры. - Не чужие люди, поделимся. Но в порядке взаимовыручки, но не сугубо чуждого лицу советского командира самоуправства!

- Виноват, слышу плохо, глушануло вчера, - танкист стянул шлем - из его ушей торчала вата - из правого уха бурый клок, из левого трогательный беленький-чистенький.

- Вполне понятный случай, самого вчера так тряхнуло, аж зуб сломал, - подтвердил полковник. - Но ты ж, майор, подходи логически и бери флаг маневреннее. А то с этаким знаменем и в люк не втиснешься.

К обоснованными логикой и партийной дисциплиной доводами майор был готов прислушаться. Аккуратно смотал свежий флажок и поспешил к машине - выдвигались тяжелые танки на поддержку прямой наводкой атакующей пехоты.

А большой флаг вручили автоматчикам: группе основных знаменосцев велено было вперед штурмовых групп не лезть, но дойти непременно. Ибо "дивизия в истории останется!".

Они все остались в истории. И те, кто пробился до того знаменитого здания с пробитым куполом и облупленными нордическими фигурами - пусть и не первыми пробился, но вторыми, третьими или четвертыми. И тот, кто не добежал, угодив под осколки или пулю. Те дни истории вместительные: в них и те остались, кто флаг на крышу министерского "дома Гиммлера" поднял, и те, кто на Бранденбургские ворота взобрался. И тех история не забыла, кто башню ПВО в Зоологическом саду упорно штурмовал, и лишь после капитуляции и прекращения огня на нее смог поднялся - кто ж виноват, что тот бетон даже прямая наводка 152-миллиметровых не брала?

История вообще странная штука: пусть она не все калибры, фамилии и звания помнит, но уж имен и лиц не никогда забывает. Всё в истории осталось, только вспомнить нужно: и прищуренный глаз того снайпера, что в июне 41-го с пшеничного поля немцев как в тире клал, и спекшиеся губы раненого в штольне Инкермана, и матерный крик командира "Прощай-Родины", что на поле у Шахово тщетно в борт "пантеры" лупил и лупил... И еще миллионы лиц тех, кто плакал, своих мужиков не дождавшись, кто ковал, точил, грузил, ткал и сеял нужное для Победы, кто вез на фронт и с фронта, учил малых, лечил хворых, и делал еще уйму дел, без которой победить невозможно.

История помнит все лица Победы. У людей, конечно, память чуть пожиже. Маршалы, конструкторы, кавалеры всех орденов - истинно великие люди. Памятные, достойные и знаменитые. Но и о незнаменитых лицах иной раз не грех вспомнить. О тех людях, кто изо дня в день винты и гайки закручивал, шпалы клал, хлопок собирал и очищал. Ну и, конечно, вату делал и ватники шил. Ведь стратегическая и очень нужная продукция. Какая же без ваты и ватников победа?

Content

Валин Юрий Павлович Вата войны