Александр Рудазов

Былины сего времени

«Я смертельна для тех, кто нежен и юн.

Я птица печали, я – Гамаюн.

Но тебя, сероглазый, не трону, иди.

Глаза я закрою, я крылья сложу на груди,

Чтоб, меня не заметив,

ты верной дорогой пошёл.

Я замру, я умру, чтобы ты своё счастье нашёл…»

Так пел Гамаюн среди чёрных осенних ветвей,

Но путник свернул с осиянной дороги своей.

Анна Ахматова

Глава 1

Огромный дивий шагал с лязгом, грохотал по древнему камню. При виде него из-за решеток высовывались руки – узники стенали, молили о чем-то. Но безмолвный страж оставался глух к их крикам, а по рукам бил железным кулаком.

В другой ладони была крепко зажата нога. Странная то была нога – не человечья, не птичья, а что-то посредине. Могучий дивий волок бездыханного фалколака – сокола-оборотня.

Финист Ясный Сокол – на Руси имечко известное. Да и в других краях тоже. Немало сердечек сладко замирало, когда в ночи раздавался тихий стук в окошко. Одинокие девицы, молодые вдовицы, даже и гулящие женки – многие приголубливали Финиста.

Младший сын Волха залетал в окно птицей, оборачивался несказанной красоты молодцем. Умел, негодяй, оморочить свою любушку, усладить ее речью соловьиной, затомить в горячих объятиях, да растопить на меду уста алые. Повсюду его привечали, повсюду ждали с нетерпением.

Слишком удачлив был Финист, слишком уж улыбалась ему Доля, слишком ласковы были Суденицы. Вот и стал он неосторожен, стал бесстрашен не в меру – и в итоге попался Кащею в лапы.

Вроде и снова удача, выпустила его из золотой клетки Василиса Премудрая – да опять не слава богу. В последний момент явился Кащей со своими чудищами, обратил Василису в лягушку, а Финиста снова заточил – и на сей раз не в клетку, а в темницу, в мешок каменный.

Хорошо хоть, в живых оставил.

Железный истукан швырнул узника в тесную – едва в рост вытянуться – камору, захлопнул тяжеленную дверь и повернул ключ. Финист оказался в кромешной тьме – внутри не было ни окна, ни самой малой щелочки. Избитый до полусмерти, он с трудом проволок себя к стене и обмяк на куче гнилой соломы. Кости со скрипом меняли форму, крылья обращались руками, стальные перья – пальцами.

Надо потерпеть. Немного подождать, затянуть раны. Оборотень – создание живучее, сил в него боги вложили немерено. Поспать… отдохнуть… а там уж и думать, что дальше делать, как из беды спасаться.

На этой мысли Финист и уснул. И спал он почти двое суток, не ведая, что творится снаружи, день там хотя бы или ночь.

А снаружи творились большие дела. Заканчивался грудень, близилась зима. На Руси уже выпал первый снег, в Кащеевом Царстве тоже холодало. Злой дух Карачун подвывал за окнами, припорашивал деревья белой пудрой, оставлял на стеклах хитрые узоры.

Холодно было и внутри. Леденящая, пробирающая до костей стужа царила в Костяном Дворце. На железном троне восседал костлявый старик с мертвыми глазами – чело его украшала железная же корона, а длани покоились на крестовине волнистого меча. Высохшая кожа туго обтягивала череп, казалась пергаментной маской.

Доспехов Кащей Бессмертный сегодня не надел. Был облачен в черную шелковую мантию с пелериной из китового уса. В ней он выглядел хилым, слабым – дунь, рассыплется.

Именно эту ошибку совершил стоявший перед троном витязь. Рослый крепкий парень с тяжелым длинным мечом смерил бессмертного царя презрительным взглядом и фыркнул:

– Что же, ты и есть знаменитый Кащей?.. Тот самый, коего так боятся русины?.. Да ты же просто трухлявый старикашка!

– Никогда не недооценивай трухлявых старикашек, – равнодушно ответил Кащей. – Кто ты и зачем пришел? Что тебе нужно в моем царстве?

– Я Ингвар Брюнбьёрнссон, – гордо ответил витязь. – Со мной мой друг и сподвижник Бьярни. Мы из йомсвикингов.

– Йомсвикингов? – переспросил Кащей. – Вы разве еще остались?

– Конунг Магнус уничтожил Йомсборг, но Йомсборг – это только крепость, – задрал подбородок Ингвар. – Йомсвикинги – это люди, а не камни. Мы остались. Нас немного, но мы остались.

– Рад за вас. Ну а в моем царстве вы двое что забыли?

– Мой друг и сподвижник Бьярни ищет здесь знаний, – снисходительно ответил Ингвар. – Он книжник и скальд. Я же… я пришел бросить тебе вызов!

– Очень оригинально, – безразлично прокомментировал Кащей.

Ингвар Брюнбьёрнссон взирал на него без малейшего страха. Явно хоробр не из последних. А вот Бьярни… этот чуть заметно дергал нижней губой. Видно, не по себе было книжнику.

С Кащеем эти двое говорили на северной речи. Том языке, что в ходу у данов, шведов, норвегов и некоторых новгородцев. Русским Ингвар тоже владел, но так плохо, что сразу перешел на родной, едва лишь убедился, что царь Кащей его понимает.

Бьярни же в основном помалкивал. Кажется, жалел, что увязался в этот поход за соратником.

– Значит, ты бросаешь мне вызов, дан, – произнес Кащей. – Хочешь меня убить. Хек. Хек. Хек.

– Я норвежец, – недовольно поправил Ингвар. – Не называй меня даном, старикашка, не то…

– Не то что? Убьешь меня дважды?

– И одного раза достанет! – приосанился Ингвар. – Хотя ты и здесь ошибся – мне вовсе нет нужды тебя убивать. Не за тем я сюда пришел.

– Разве ты не сказал, что пришел бросить мне вызов?

– Вызов! Поединок! Благородный хольмганг! Я желаю испытать твою силу, Кащей, а вместе с ней и свою! У себя дома я равных в битве не знаю! Немало искал противников – не нашел достойных! Для того приплыл в Гардарику – здесь попробовать таких найти! И прослышал в вашем Новом Городе, что сильнейший здесь ты! Прослышал, что десятки рыцарей ездили в твое королевство, но назад ни один не вернулся!

– Говоря другими словами – ты хочешь меня убить, – подытожил Кащей.

– Необязательно, – пожал плечами Ингвар. – Теперь же я вижу… каков ты. Я ожидал встретить воина. Непобедимого воина – может, старого, но великого. А ты… может, твои славные дни просто позади?.. Очень-очень далеко позади?..

В глазах Кащея ничего не отразилось. Он все так же безучастно взирал на Ингвара, и лишь меч в его руке чуть заметно изогнулся, точно живой.

Кащей приподнял его, взвесил на руке и положил на трон. Вновь переведя взгляд на Ингвара, бессмертный царь произнес:

– Ты бесконечно глуп, но и бесконечно храбр, норвег. Как и большинство богатырей, что являются по мою голову. Но из уважения к дальнему пути, что ты проделал, я дам тебе послабление. Часы.

Слуга-татаровьин с поклоном поднес Кащею песочные часы. Ингвар и Бьярни недоуменно на это таращились. Кащеевы же придворные глумливо скалились, перешептывались, а какой-то огромный людоящер гулко рокотал.

– Песку в этих часах – на три минуты, – сказал Кащей, ставя их на подлокотник. – Ровно три минуты я не буду защищаться. Если за это время сумеешь меня сразить – твое счастье. Уйдешь живым и даже с наградой. Не сумеешь – пеняй на себя.

На лице Ингвара отразилось сомнение. В своих силах он был уверен, но король Кащей тоже что-то уж слишком уверенно говорит. Молодой йомсвикинг не отличался хитростью, но глупцом его все же не называли.

А те, кто называл – недолго потом радовались.

Ингвар покосился влево. Покосился вправо. Там и там хладными статуями высились дивии – эти ужасные Кащеевы гридни. Ингвар не надеялся одолеть сразу двоих. Видал он их в бою. В королевство Кащея йомсвикинг явился не только сам-друг с Бьярни – с ними было еще четверо кнехтов. Но они столкнулись с дивиями – и те порубили храбрых мужей, как колбасу.

– Дай слово, что соблюдешь условия поединка, Кащей! – потребовал Ингвар.

– Соблюду, не сомневайся, – ледяным голосом подтвердил тот, переворачивая часы. – Твое время пошло, норвег.

С яростью, с диким криком берсерка взмахнул Ингвар мечом. Он чувствовал силу своего вут, чувствовал, что сам Тор направляет его клинок. Йомсвикинг уже знал, видел, как булатная сталь распахивает трухлявого старикашку надвое!..

…И едва не рухнул, встретив на пути пустоту. Король Кащей с небывалой быстротой ушел из-под удара, отклонился всего на шаг – в самое последнее мгновение.

Еще удар!.. Еще взмах!.. Ингвар махал мечом неистово, как безумный, но каждый раз король Кащей успевал отойти, убрать голову.

– Ты же обещал не защищаться! – возмутился тяжело дышащий Ингвар.

– А я и не защищаюсь, – бесстрастно ответил Кащей. – Я увертываюсь. У тебя осталась минута, норвег.

Ингвар заработал мечом еще чаще, еще истовей. Да что толку? Тщедушный старец уклонялся от ударов с такой легкостью, словно его сдувало ветром. Ни разу еще Ингвар не встречал столь проворного противника.

– Время истекло, – произнес Кащей, едва на дно часов упала последняя песчинка. – Ты проиграл, норвег.

Голой рукой он выбил у Ингвара меч, резко подался вперед и впечатал витязю в лицо костлявую десницу. Тот замычал, задергался, но тощий старик оказался чудовищно силен. Едва коснулся висков подушечками пальцев – а сдавило словно кузнечными клещами!

Ингвар схватился за тонкое предплечье, потянул… но тут его руки обвисли. От ладони Кащея заструился черный дым, глаза Ингвара закатились, кожа пошла пузырями… и через несколько секунд он опал гнилым трупом. Во все стороны хлынул ужасающий смрад, и даже иные Кащеевы придворные брезгливо сморщились.

– Хек. Хек. Хек, – прозвучало под каменным сводом.

Книжник Бьярни стоял ни жив ни мертв. Ингвар Брюнбьёрнссон, его лучший друг, лучший воин среди всех, кого он знал… и вот так быстро погиб. Погиб от рук черного колдуна. Выходит, не врали слухи, не врали легенды… хотя это стало ясно, едва Бьярни увидел эти боевые автоматоны – дивиев.

– А ты зачем здесь, грамотей? – обратил к нему бесстрастный лик Кащей. – На богатыря не тянешь, оружия не имеешь. Зачем пожаловал?

– Я ученый, ваше величество! – собрал всю храбрость в кулак Бьярни. – Искатель знаний! Я составил компанию моему бесстрашному товарищу, поскольку многие годы уже собираю сведения о тебе и о твоем королевстве! В основном то пустые слухи, побасёнки, саги русов и хулительные ниды… но из них складывается довольно четкий образ… и вот я решил увидать тебя воочию и задать тебе несколько вопросов. Если позволишь, конечно, – поспешил добавить он.

– Хулительные ниды? – переспросил Кащей. – Забавно. Хек. Хек. Хек. Ты весьма необычный гость для этих стен, грамотей. А я, что бы ни говорили обо мне злопыхатели, не убиваю своих гостей без причины. Только тех из них, что пытаются меня ограбить или убить. Эти сами напрашиваются на гибель, тебе не кажется? Но ты – дело иное. Я позволю тебе расспросить меня.

– Благодарю вас, ваше величество!.. – обрадованно воскликнул Бьярни… но Кащей поднял костлявую ладонь. Он еще не закончил.

– Однако ничто не дается просто так, – продолжил он. – Знания – это тоже ценность. Причем немалая. Если ты хочешь получить их от меня, ты должен быть готов дать что-то взамен. Что ты можешь мне предложить, грамотей?

Бьярни замешкался. Предложить ему было нечего. В кошеле найдется горсть монет, но вряд ли Кащей примет такую плату. Пожалуй, еще и рассмеется в лицо.

– Что я могу предложить тому, кто богаче всех на земле? – развел руками он. – Разве что свою голову – да только к чему она тебе?

– Голову, говоришь? – равнодушно глянул Кащей. – Ты прав, голова твоя мне ни к чему. Но я не откажусь побиться об заклад. Я позволю тебе задать три вопроса. Любых. Но только три, не более. Если хоть на один из них я ответа не сыщу – уйдешь отсюда подобру-поздорову. Если же отвечу на все три – расплатишься собственной головой.

– Договорились! – быстро ответил Бьярни. – Я отдам тебе голову. Но только голову, и ничего кроме нее.

– Срядились, – кивнул Кащей. – Задавай свои вопросы.

– Хорошо, – довольно потер руки книжник. – Вот первый. Я многое слышал о тебе, очень многое. Говорят, что ты живешь на свете уже тысячи лет, что ты бессмертен. Говорят, что ты черный колдун, что твой отец – йотун, слуга Хель.

– Многое говорят, – согласился Кащей. – Но я пока не слышу вопроса.

– А когда мы с Ингваром путешествовали по Гардарике, то слышали, что ты затеял войну с русинами. Затеял вторгнуться в их герцогства с огнем и мечом. Правда ли это?

– Чистая правда, – подтвердил Кащей. – Твой первый вопрос был очень легким. Каким будет второй?

– Второй вопрос тоже не будет труден. Я хочу знать – когда? Когда ты планируешь напасть на Гардарику?

– Этой весной, – ответил Кащей. – Едва спадет снег, мои орды двинутся на Русь и уничтожат ее. А затем мы двинемся и дальше – на земли урман, немцев и фрягов. Дойдем до самой Атлантики. Достаточно ли я ответил на твой второй вопрос?

– Вполне достаточно. Теперь выслушай третий. Зачем? Для чего тебе это?

– Чтобы уничтожить всех людей, – ответил Кащей и начал приподниматься с трона.

– Нет, погоди! – поспешил Бьярни. – Я спрашивал не о том и такой ответ не принимаю! Я хочу знать, для чего тебе уничтожать всех людей! Чего ради, для какой выгоды?

– Не для выгоды. Для безопасности.

– Для безопасности?.. – нахмурился Бьярни. – Но… что такого опасного в людях? Чем они хуже псоглавцев, людоящеров и других твоих подданных? Разве мы так уж злее их? Да и среди твоих же придворных тоже есть люди – хоть татаровья…

– Люди ничем не хуже любых других народов, – равнодушно ответил Кащей. – Не злее, не опаснее, не коварнее. Просто так вышло, что люди оказались многочисленнее их. Люди сжили со свету большую часть нелюдей, а немногих уцелевших – вытеснили в самые глухие углы. Мое царство – единственный уголок, где их все еще хватает.

– Ну так и что же? – пожал плечами Бьярни. – Пусть здесь и живут, здесь их никто не тронет. Разве тебе самому люди чем-нибудь угрожают?

– Сейчас – ничем, – согласился Кащей. – Сейчас люди еще очень слабы. Их жалкие потуги посягнуть на мою власть и богатство даже вносят некоторое разнообразие в обычную серость бытия. Но так будет не всегда. С каждым веком люди становятся все сильнее, забирают все больше земель. А я бессмертен. Я буду жить вечно. И если оставить все как есть, рано или поздно люди лишат меня всего, чем я владею. Нельзя позволять ядовитому змею вырасти и стать опасным – нужно раздавить его в зародыше, пока он только-только начал поднимать голову.

– Я понял твою точку зрения, – кисло произнес Бьярни. – Что ж… ты ответил на мои три вопроса…

– И в самом деле, – кивнул Кащей. – Должен сказать, если бы я был способен испытывать чувства, я бы испытал удивление. Мне думалось, что твои вопросы или хотя бы последний из них окажутся небывало сложными. Возможно, вовсе не имеющими ответа. Но ты просто спросил о моих планах на будущее. Не жалко ли отдавать за это голову?

– Жалко, – пожал плечами Бьярни. – Но я дал слово – я его сдержу. Забирай мою голову, Кащей…

Кащей взялся за рукоять Аспид-Змея. Но в глазах Бьярни сверкнул лукавый огонек, и он торопливо добавил:

– Но только голову! Голову свою я проспорил, но шею – нет! Поэтому не смей даже прикасаться к моей шее, иначе нарушишь слово!

На пару секунд Кащей замер, внимательно рассматривая хитрого книжника, пожал плечами и произнес:

– Что ж, твоя взяла. Я не в силах забрать у тебя голову, не тронув шеи. Так что я возьму только половину головы.

– Что?..

Мигом спустя свистнул страшный меч Кащея. Аспид-Змей ударил несчастного книжника в висок, отсек полчерепа точно бритвой. Послышалось жуткое хлюпанье – черный клинок жадно пил кровь.

– А другую половину можешь оставить себе, – закончил Кащей, обращаясь уже к трупу. – И шею тоже.

Разобравшись с незваными гостями, Кащей еще некоторое время занимался государственными делами. Кащеево Царство велико и обильно, забот у его царя хватает. То повесить кого-нибудь, то голову отрубить, то запытать мучительно… а когда-никогда и на все четыре стороны отпустить. Редко, но тоже случается.

Явился Сам-с-Ноготь, старшина горных карлов, доложил про окончание работ над «Огненными щитами». Хорошие махины, многосильные. Кабы еще железа поболе – а то запасы уж дно показывают. Карлы Каменного Пояса металл шлют плохо, жмутся. Не иначе Озем с Малахитницей их подговорили или запугали.

Кащей выслушал это равнодушно, повелел пока работать с тем, что осталось. Боевых махин Сам-с-Ноготь и без того наделал уж больше нужного. Пройдется Кащей по русским княжествам – снова будет с железом.

А Каменный Пояс… пусть пока стоит за спиной. Не годится еще и с Горным Хозяином сейчас ссориться. Тот и без того Кащеем озадачен – гадает, поди, для чего тот ключ-камень не забрал, ему оставил.

– Хек. Хек. Хек, – издал сухие звуки Кащей, вспомнив, что открылось ему в тот день.

Коснулось небозёма солнце. Где-то там, за дремучими лесами, люди стали укладываться спать. Но в Кащеевом Царстве стало как бы даже не веселее. Очень уж многие Кащеевы подданные спят как раз днем, а живут ночью. Повылазили из могил упыри, выбрались откуда-то шуликуны, закопошились во мраке навьи.

Сам же владыка сих мест отправился в казну, на еженощное бдение. Заперся средь звонкого злата и принялся перебирать монеты, пересчитывать их с жадным блеском в очах. Сундук за сундуком, ларец за ларцом, скрыня за скрыней. Бесценные сокровища струились меж костлявых пальцев, падали обратно с тусклым звоном.

Здесь и сейчас Кащей ощущал себя почти живым. Только над своим златом он все еще испытывал какие-то человеческие чувства. Каждую ночь наведывался в эту святая святых – раз за разом, снова и снова. Никто не тревожил его во время этого корпения – разве что мизгирь-казначей шуршал где-то поодаль.

Однако сегодня что-то шло не так. Кащей ощущал какую-то… нехватку. Чего-то недоставало в обычном ритуале. Что-то было неправильно. Что-то совсем незначительное… мелкое…

А потом Кащей понял. Скрыня, в которой хранились номисмы царя Константина, весила меньше должного. Совсем чуть-чуть, на один-единственный золотник – но меньше.

Кащей скрупулезно пересчитал монеты. Быстро-быстро перебирая их меж пальцев, он приготовился уже произнести «тысяча четыреста семьдесят шесть», как произносил всегда, но…

– Тысяча четыреста семьдесят пять, – каменным голосом сказал он. – Тысяча четыреста семьдесят пять.

Он счел еще раз. И еще. Но и на второй, и на третий раз номисм оставалось только тысяча четыреста семьдесят пять. А это означало, что случилось страшное. Означало, что скоро прольется чья-то кровь.

– Кто-то украл мою монету, – скрючил пальцы Кащей. – Переверну леса и долы, но татя покараю.

Быстрым шагом Кащей покинул казну, пересек позлащенную галерею и вошел в свой заветный садик. Дивное место, малый кусочек острова Буяна. Здесь бессмертный царь хранил самые чудесные свои драгоценности – не злато, не самоцветы, но разные волшебные вещицы.

Здесь на цепи сидела амфисбена – ужасная змеюка о двух головах. Нет более надежного стража – пока одна глава амфисбены дремлет, другая бдит, стережет Кащеево добро.

А в злаченой клетке спрятала голову под крыло удивительная птица – с перьями ярче солнца. Ее Кащей изловил совсем недавно – и даже не сам Кащей, а соратники верные. Соловей Рахманович с коршунами на охоту ездил, свистом звериным сбил с небес диво в перьях, да и преподнес царю-батюшке.

Но ни до амфисбены, ни до Жар-Птицы Кащею сейчас дела не было. Он прошествовал к беседке с хрустальным столиком и положил сухие длани на огромное блюдо.

– Помоги, блюдце чудесное, покажи всех врагов моих, – произнес Кащей. – Покажи, кто злобу черную на меня затаил. Покажи, кто козни против меня строит.

Блюдце замерцало, засветилось. Сначала в нем побежали облака, отразилось закатное небо. Верно, Русь – в Кащеевом Царстве уже совсем стемнело, а в землях немцев еще только ужинать садятся.

Потом появились фигурки. Два… три… пять оборванцев с дрекольем, сидящие в кустах у дороги. Не иначе разбойники, путников подстерегают. На вид меряне.

Кащей впервые видел их рожи.

– Это отребье? – вопросил он блюдце. – Чем же они мне грозят?

Но тут на волшебной картине появился кто-то еще. По дороге пронесся будто серый вихрь – да так быстро, что разбойники не успели даже вскочить. Только глаза повыпучивали.

И вот этот вихрь Кащей стал рассматривать очень внимательно. Теперь блюдце показывало уже только его. Рослого румяного парня о золотых кудрях и васильковых глазах, сидящего на огромном волке. Кащей сразу узнал обоих.

– Так вот кого ты мне показываешь, – произнес он вслух. – Середульний Волхович, кто бы мог подумать. Опять он. И меньшой Берендеич.

Конечно, Кащей ни на миг не заподозрил, что это княжич Иван с Серым Волком похитили его монету. Да и не до монеты ему уже было. Вдали от несметной казны Кащея оставила та болезненная алчность, что затмевала разум и лишала здравости мысли. Теперь уж он не придавал значения пропаже – подумаешь, одна номисма. Видно, выпала случайно, закатилась куда-нибудь.

А вот княжич верхом на оборотне точно заслуживают интереса. Вестимо, не просто так чудесное блюдце ему их показывает. Значит, нехорошее что-то эти двое против него замышляют.

– Куда же это вы так спешите? – сказал Кащей, пристально изучая картинку в блюдце. – На закат? А что там, на закате? Не в Новгород ли едете? А зачем вам в Новгород?

– Пошто сам с собой балакаешь, Кащеюшка? – прошамкали сзади. – Умом наконец-то рехнулся?

– Просто рассуждаю вслух, – безразлично бросил Кащей.

– Ну так я ж и говорю – умом рехнулся! Давно тебе пора было – вон ты какой старый да вонючий! Когда последний раз в байне был? Мож, истопить тебе байну-то? А то я мигом!

Одетая в лохмотья старуха вошла в беседку и тоже сунула крючковатый нос в блюдце. При виде Ивана и Яромира рожа бабы-яги перекосилась, пошла злобными морщинами.

– Фу, фу, фу!.. – прошипела она. – Ванька-дурак, да Волхово отродье!.. Век бы их видом не видывать, слыхом не слыхивать!.. Нашли-ка на них, Кащеюшка, пакость лютую, смерть им устрой неминучую!

– Придется, – равнодушно подтвердил Кащей. – Не прислушались сыновья Волха к предупреждению Жердяя. Продолжают воду мутить. Что ж, братья-оборотни, не хотелось мне вас убирать, да видно придется. Ясного Сокола я уже в темницу бросил, теперь Серого Волка черед.

– А что насчет Гнедого Тура, батюшка? – искательно заглянула Кащею в лицо Яга Ягишна.

– О нем тоже позаботимся, – пообещал Кащей. – Но вначале – Серый Волк.

– Пошли за ним чудище какое-нибудь! – жадно оскалилась баба-яга. – Только не кого попало – этот песий сын не лыком шит, да и Ванька-дурак мастак мечом размахивать! Дурное-то дело нехитрое, ему как раз впору! Так что ты пострашнее кого пошли, поужаснее!.. Горыныча пошли!

– Нет, – отказался Кащей. – Горыныч слишком велик и громок, незаметно ему на Русь не слетать. Он и так воду взбаламутил, когда кота Баюна вызволял. Да и разыскивать их Горыныч долго будет. Другого пошлю, потише, да пошустрее.

– Это кого ж?

– Очокочи. Когда нужно кого изловить, он себе равных не знает.

Сопровождаемый кутающейся в собачью ягу старухой, Кащей спустился во двор. Там, как обычно, творилась кутерьма. Кто-то что-то волок, кто-то что-то грыз, кто-то с кем-то сворился. Двое псоглавцев что-то не поделили с крупным людоящером и заливисто на него тявкали. Несколько горных карл понуро выслушивали отчитывающего их Сам-с-Ногтя. Из дальнего конца слышался оглушительный звон – то Горыня отвешивал Дубине щелчки. Братья-велеты играли в кости.

При появлении Кащея все сразу замирало, стихало. Нелюди, нежить, нечисть и прочие страхолюды испарялись с пути своего царя, страшась помешать ему единым звуком. Только дивии оставались недвижимы, лишь чуть повертывая железные головы.

Дворов при Костяном Дворце несметное множество. Словно не дворец вовсе это, а малый городок. Изрядная толика Кащеевого войска разбила здесь стоянку. Хлевы повсюду, конюшни, псарни. Есть «псарне-конюшни» – там псоглавцы своих коней с собачьими мордами держат. Один двор, особо просторный, весь в распоряжении Змея Горыныча.

А Кащей прошел к замызганному, в кровавых потеках сараю. Оттуда доносились два голоса.

– М-ма!.. Мэ-мэ!.. Мммооо!.. – то ли рычал, то ли блеял один.

– Кабы не было зимы в городах и селах, никогда б не мерзли мы… сука, да что ж так холодно-то?! – то ли напевал, то ли бранился другой. – На улице погода в любое время года паршивая такая, что просто подыхаю…

– Здравствуй, здравствуй, котище Баюнище!.. – сунула нос в сарай Яга Ягишна. – Как живешь-можешь, все ли поздорову?

– Изыди, бабка! – фыркнул огромный зверь, утирая окровавленную морду. – Не видишь, кот Баюн трапезничать изволит?!

Он и в самом деле жадно чавкал, уминая целую коровью тушу. Точнее, полтуши – вторую половину терзал жуткий страхолюд. Козлоногий, козлорогий, с торчащим из груди лезвием-полумесяцем. Это и был Очокочи – старый рикирал дак, топорогрудый сатир. Возможно, самый последний сатир на свете.

– Очокочи, – подозвал Кащей.

– Мэ-э-э-э-э-э?.. – поднял морду рикирал дак.

– Отправишься на закат, в Новгородскую землю. Там разыщешь волка-оборотня и при нем человека. Убьешь обоих.

– Мэ-э-э-э!..

Рикирал дак жадно принюхался к воздуху. Прирожденный охотник, он мог найти кого угодно и где угодно. Мог идти по следу лучше любой собаки, преследовать добычу днями и седмицами.

Но… даже Очокочи нужно с чего-то начать. Новгородская земля очень большая.

Это он и сказал Кащею, издав долгую череду мемеканий.

– Сейчас они едут по землям мерян, – ответил Кащей. – На закате от Шексны, на полудне от Белоозера. Движутся на закат – видимо, в Новгород. Там ищи их.

– М-мэ-э-мэ-э!.. Ме-мее!.. Ммо!..

– Лешие все уже спать легли. Если даже кто и припозднился – им сейчас не до тебя.

– Ммууу-ммэ?..

– Да. Вышлю тебе их в помощь. Они уж точно выследят.

– Ме, – коротко кивнул Очокочи, крюча когтистые пальцы.

– При человеке будет меч-кладенец. Доставишь его мне.

Кот Баюн прислушивался к этому разговору с небывалым интересом. Уразумев, что Кащей посылает козлочеловека не за кем иным, а за Ванькой с Яромиркой – чтоб им пусто было! – он торопливо сглотнул особо лакомый кус и вкрадчиво мяукнул:

– Дозволь, батюшка, и мне на охоту пойти! Уж пособлю дружку Очокочи, помогу людишек выслеживать! Заманю, заплету, замучаю!

– Мести жаждешь? – пристально глянул на него Кащей.

– Я кот, батюшка. Немыслимо для кота обиду позабыть. Я и на смертном одре всех перечислю, кто мне когда на лапку наступил. Кошачья память на такие вещи крепка.

Кащей на секунду задумался, а потом кивнул. И то, пусть Баюн тоже прогуляется, разомнет лапы. Не стоит недооценивать Серого Волка – вдруг да выйдет так, что одного Очокочи не хватит? Жердяя с его лембоями княжич Иван да сын Волха одолели, истребили… и даже с Врыколаком каким-то образом совладали. А уж это чудовище было куда посильнее Очокочи…

Конечно, Кащей пошлет с Очокочи кметов, да не простых… но с верным товарищем всяко будет надежнее.

– Ступайте вдвоем, – произнес Кащей. – Да смотрите осторожней там.

Баюн издал довольное мурчанье, пониже опуская голову. Не хотел взглянуть Кащею в глаза.

Он ведь так и не сказал ему, что открыл проклятому оборотню, где спрятано каменное яйцо. Неизвестно, что с ним батюшка Кащей за такую измену сделает. Надо избавиться от этих двоих, прежде чем Кащей узнает, что направляются они вовсе не в Новгород, а к самому острову Буяну…

Глава 2

В ушах Ивана свистел ветер. Прикрытые лисьей шапкой кудри обдувало морозцем. Грудень на исходе, скоро и студень явится. Первый снег уж выпал, землю белым припорошил.

Эх, а красота-то вокруг какая! Красотища! То лес, то поле, то речки берег! Просторы несказанные!

Зело велика ты, Русь, зело привольна! А княжеств на твоем лике – без счету, и все под Рюриковичами! Черниговское, Смоленское, Полоцкое, Переяславское, Турово-Пинское – везде Рюриковичи сидят, везде мудро правят, по-отечески.

Под Рюриковичами и Тиборское княжество. Далекое, глухое, на самом рубеже Кащеева Царства, но славное, богатое и несказанно прекрасное.

Хотя до Берендея Вячеславича славным и богатым оно почитай что и не было – сплошь леса, топи, да где-то посреди затерявшийся городок Тиборск. Оно и самостоятельным княжеством-то многими не считалось – иные числили его куском Владимирского.

Но вот же вам шиш! Не был Тиборск под Владимиром, да и не будет! Ужо князь Берендей о том позаботился!

Славный был князь, великий. Четверть мог в одиночку выкушать. И сыновья у него славные. Умный Глеб, храбрый Игорь, да он, Иван… тоже славный княжич.

Пока только княжич, к сожалению. Хотя по лествичному праву Ивану уж давно положено не княжичем быть, а князем. А то Глеб по батюшкиной-то кончине, понятно, Тиборск занял, Игорю Ратич выделили – тоже добрый город. А ему-то, а Ивану?! Раньше, понятно, молодешенек был, но теперь-то уж повзрослел, взматерел! Отчего б не получить ему в удельное княжение тот же Кладень или Ярый? Чем он им не князь?

Иван у Глеба уж спрашивал о том, да тот отнекивался. Ни да, ни нет. А теперь уж, верно, и вовсе с меньшим брательником говорить не восхочет – после такой-то обиды…

Вспомнив о том своем глупом поступке, Иван аж вздрогнул. Эх, вечно у него все так, вечно не слава богу…

Яромир тем временем сбавлял ход. С самого утра борзолапый оборотень тащил Ивана на спине, притомился. Почитай, двести верст за день отмахал.

– Все, слезай, – наконец прохрипел он, поводя плечами.

Иван скатился с мохнатой спины сам и сбросил котому. Вторые сутки миновали, как они выехали из Тиборска. Вторые сутки Яромир землю ногами меряет.

– Ух, холодрыга смертная! – подул на ладони Иван, пока громадный волк кувыркался через голову.

– Хворосту набери, – велел Яромир, поднимаясь уже человеком. – Костер будем ставить. Поспим, животы набьем, а завтра до рассвету опять в дорогу.

– Куда спешить-то так? – поежился Иван, застегивая мятель. – Чать, не уйдет Буян на дно, пока добираемся… Да и Кащей до лета не стронется…

– Зато холодает с каждым днем все больше, – ответил Яромир. – Морозы с полуночи идут – лютые, страшные. Поспешать надо, не то нагонят. А нам еще в Новгород завернуть…

Пока разводили костер, совсем стемнело. Холодало действительно не на шутку. Яромир подвинулся ближе к огню, протянул руки. Оставшись без шерсти, он сразу стал мерзнуть. Из одежи на нем по-прежнему были все те же рубаха, гача и ноговицы – шапки нет, обувки нет. Иван сердобольно глянул на товарища и достал из котомы теплое корзно.

– Лет десять назад зима такая же холодная была, – вспомнил он. – Ох и померзли мы!.. В кремле-то еще ладно, у печи, а вот Разбой, пес дворовый, чуть не околел с холоду. Без меня б точно околел.

– Без тебя?.. – приподнял бровь Яромир.

– Ну мне его жалко стало, я ему дров принес.

– Дров?.. И много?

– Полную будку напихал! – гордо заявил Иван. – Он потом даже влезть в нее не мог!

– Ишь, какой ты добрый, – усмехнулся Яромир, подкидывая в костер еще ветку.

Достали харчи, поснедали. Ужина княжичу с оборотнем выпала незатейливая – аржаной каравай, пара луковок и кусок колбасы из свиного хребта. Каравай еще мягкий, духмяный – только днесь купили в придорожной корчме.

Иван взялся резать его прямо мечом-кладенцом, но Яромир укоризненно на него глянул и достал нож. Пластуя хлеб ломтями, он задумчиво говорил:

– Завтра, чаю, уже по Новгородской земле побежим. А послезавтра, даст Род, в Новгороде будем. Край – послепослезавтра.

– Лучше послезавтра, – грустно сказал Иван. – Неохота опять в чистом поле ночевать. Вчерась, вон, хоть на мельнице спали… Все лучше, чем так.

– Здесь мельниц нет, – развел руками Яромир. – Тут места дикие еще, народу почти не сыскать. Вот разве чуток на полудень скит монашеский…

– Что за скит?

– Троицкий монастырь. Шестьдесят годов назад явился из Киева монах Герасим, устроил на Кайсаровом ручье обитель…

– Может, дойдем, ночевать попросимся? – оживился Иван.

– Мне в монастырь чего-то неохота – чернецы оборотней не любят…

– И чего это они вдруг? – хмыкнул Иван.

– Да поди разбери.

Иван вздохнул, делая ботербород из хлеба, лука и колбасы. Не очень ему нравилось такое кушанье.

– Ты не подумай, я ничего, я не капризный, – заверил он, поймав насмешливый взгляд Яромира. – Просто я все ж таки княжич, мне вот так вот ночевать-то невместно. Княжич должен почивать в теплой постеле, у теплой печи, с теплой девкой под боком. А тут жестко, холодно, сыро, волки воют… кстати, чего это они так развылись?..

Вой и впрямь доносился громкий. Настырный такой, злющий. Иван невольно положил длань на рукоять Самосека.

– Это они меня чуют, – угрюмо ответил Яромир. – Недовольны, что на их угодья забрел. Ругаются. Прочь гонят. Угрожают.

– Тебе?! – поразился Иван. – Ты ж сам волчара!

– Волки тоже оборотней не любят… – вздохнул Яромир. – Тяжко быть между – для людей я волк, для волков человек… Ни в городе Богдан, ни на селе Селифан. Нигде мне не рады, везде чужак…

Иван поежился, боязливо поглядывая на чернеющую стену леса. Они с Яромиром остановились на опушке, прикрывшись деревьями от холодного ветра. К восходу поблескивала водная гладь – один из малых притоков Шексны.

– А к нам они не сунутся? – спросил княжич.

– Не сунутся. Волки оборотней не токмо не любят, но и остерегаются. Знают, что ко мне лучше не лезть.

Яромир осклабился, и в его небритой ехидной роже проступило что-то волчье. Ивана снова передернуло – он уж давно попривык к такому товарищу, не страшился его ничуть, но порой все же екало внутри.

– А что холодно и грязно – это уж извини, мамки с няньками дома остались, – ухмыльнулся Яромир. – Да и путь впереди еще неблизкий.

– Да я что, я ничего, – сердито ответил Иван. – Я, чать, и до тебя, бывало, по лесам да полям странствовал, да без мамок с няньками. Помнишь, как я тебя из капкана-то освободил?

– Мудрено забыть, – склонил голову Яромир. – Спасибо тебе на том.

– Вот! Я ж тогда из Тиборска в Ратич ехал – да один, без сопровождения! Просто вот взял, оседлал Сивку, да и поехал! Сам по себе!

– Молодец какой, – похвалил Яромир.

– Еще б не молодец! – подбоченился Иван. – Я, да будет тебе ведомо, не токмо ликом красен, да телом статен – мне похвалиться много чем есть!

– Ишь как. И давно ли?

– С самого рождения. Родился я всем хорош, всем пригож! По локти в серебре, по колено в золоте! Все отрочество как сыр в масле катался! Скажу, бывало, батюшке аль матушке – хочу того-то!.. так сей же час все и получаю!

Глаза Ивана затянуло мечтательной поволокой – вспомнилось счастливое беззаботное детство. Яромир хмыкнул – насмешливо, но и с легкой завистью. Его батюшка, Волх Всеславич, оставил подлунный мир, когда Яромиру было неполных пять лет, и он его почти не помнил. Так, смутные образы – раскатистый смех, поднимающие к небу огромные руки, колючая щетина, трущаяся о гладкую детскую щечку…

Вот братка Бречислав помнит поболе – он старше на три года. Зато Финист вообще ничего – тризну отца он встретил двухлетним несмышленышем. Ну а сестренка… здесь на лицо Яромира набежала тень.

Совсем уже стемнело, небо звездами усыпало. Только малый костерок и сверкал на заснеженном поле искоркой. Яромир лежал на земле, завернувшись в корзно, Иван все еще что-то лениво жевал.

Ясно сегодня, ни облачка. Только на восходе легкая дымка. Вот черноту прочертило лучистой полоской, исчезло у самого небозема…

– Ангел за душой усопшего полетел… – протянул Иван, глядя на падающую звезду.

– Или Змей Горыныч на лету облегчился, – добавил Яромир.

– Что-то у тебя версия гадкая какая-то. Моя лучше.

– Знамо лучше, – согласился Яромир. – Эх, а вызвездило-то как… Ночью мороз будет.

– Правда? – огорчился Иван. – Откуда знаешь? Ты ж не провидец!

– Не провидец. Но и не слепой. Вон как Конь на Приколе мерцает – верная примета, к заморозкам.

Иван попытался найти указанное созвездие. Не нашел. Про Коня на Приколе он слышал, но как тот выглядит – не помнил.

Зато Иван нашел Стожар-звезду – она в форме ковшика. А вон там Утиное Гнездо. А те три звездочки – братья Кигачи, что ездят по небу на колесницах.

Больше Иван звезд не знал. У матушки его, премудрой княгини Анастасии, книжки были важные, Шестоднев и Звездочтец – вот в них все было подробно обсказано. Когда Иван еще малой был совсем, матушка порой брала его на коленки, да читала из тех книжек – где какая звездочка посажена, да что она пророчит.

Только Иван почти все с тех пор позабыл – матушки-то уж двунадесятый год на свете нет. Всего-то девять годочков было Ванюше, когда преставилась. Батюшка тогда горевал сильно, тосковал. Повторно так и не женился, до смерти вдовел.

– …Грамоте меня научили, то слава богу, – рассказывал княжич Яромиру. – Глагольной. Счету еще… до двух дюжин. На пальцах и костьми. А прочих ученостей всяких я не постигал – неумок потому. Меня учить – что рыбу в бочке топить: проку нема, одна маета.

– Так ли уж и нема? – усомнился Яромир.

– Да вот сам посуди. У Берендея Вячеславича, батюшки нашего, три сына было. Из тех, что до усов достигли, конечно. Глеб, Игорь, да я сам-третей. Глеб всегда из нас наиперший был. Такой умник-разумник, что иногда аж врезать ему тянуло. Батюшка с матушкой на него не нарадовались. Игорь тоже их радовал, но поменее. Так и сяк он был – вроде и ничего себе, а… и ничего особенного. Просто человек как человек – боярин хороший мог бы быть, а в князья не годился. Урожденный князь у нас Глеб. Ну а я-то… я что, я ничего. Мне даже матушка завсегда говорила – ты, Ванюша, у меня от природы глупенек, так и не учись всяким премудростям, а то совсем от них одуреешь. Я и не учился. По своей воле. Ан по чужой иногдажды и приходилось, потому батюшка у нас суров был, всех троих сынов хотел в люди вывести.

– И чему ж тебя обучили? – заинтересовался Яромир. – Только грамоте и счету?

– Еще воинским умениям. Княжескому сыну без этого никуда. Помню, подходит ко мне, малому еще, воевода Самсон и молвит человеческим голосом – буду тебя, Ванька, на мечах биться учить. А я ему в ответ – лениво мне, дядька, не хочу.

– А он что?

– А он промеж ушей меня стукнул. Воевода Самсон нам, отрокам, заместо тятьки родного был – чуть что не так, сразу подзатыльниками угощает. По-доброму, по-отечески.

– Так тумаками и выучил? – одобрительно спросил Яромир.

– Ну а куда ж без этого… Зато уж ладно выучил, в богатыри вывел. Вон я теперь какой, крепкий да могутный…

Широко зевнув, Иван потер глаз кулаком и промямлил:

– Потом меня еще поэзии учили… Гехзаметру…

– Иди ты, – не поверил Яромир. – Так таки и поэзии? И многому выучили?

– Да уж немалому. Талан во мне еще в детстве прорезался. Помню, подходит ко мне, малому, матушка, да и говорит – а придумай-ко, Ванюшка, рифму к слову «пирожок». А я ей, прямо даже не задумываясь, сходу: пирожок – язык обжег! Тогда-то и поняли родичи, что поэт в семье растет…

Иван зевнул еще шире. Яромир вдруг заметил, что он до сих пор странным образом возится с остатками колбасы. И зачем-то достал из котомы пузырек, подаренный волхвом Всегневом. Оборотень прищурился, принюхался и подозрительно спросил:

– А ты что там делаешь?

– Да вот, хочу еще одно молодильное яблоко соорудить, – охотно поделился Иван. – Только яблока у меня нет, так я молодильную колбасу сделаю.

– Чего-чего ты сделаешь?! – вскочил Яромир. – Ты… это же живая вода! Ты на кой ее туда вылил?! Ну ты… ты… как есть дурак!

– А что?! Яблоко молодильное – вещь полезная!

– Так оно же не так создается! Его еще семечком поливать нужно! А ты просто внутрь напхал… да еще и в колбасу!

– А вдруг и так получится!

– А вдруг нет?!

– А вдруг да?!

– Ну и что тогда?! Кому ты эту колбасу ладишь – себе или мне?!

Иван озадаченно почесал в затылке. И то сказать, молодильная колбаса ему еще долго не понадобится. Он обиженно осмотрел результат своих трудов, завернул в тряпицу и спрятал в котому.

– Бес попутал… – пробубнил он, виновато глядя на Яромира.

– Бес… Зря только живую воду извел… – проворчал тот, выхватывая почти опустевший пузырек.

– Да ничего, там еще осталось немножко…

– Немножко. На один разок. Одну рану заживить. А было б на три, на четыре. Дурак как есть, разбазариваешь ценный припас…

Костер уже почти потух. Раздосадованный, что сызнова сотворил глупость, Иван завернулся в теплый мятель, подложил под голову кулак и закрыл глаза. Сон, правда, все равно не шел. Голову распирало от думок. О родном княжестве, о древних временах, о их с Яромиром пути на остров Буян…

И о Кащее Бессмертном. О нем Иван размышлял особенно упорно. Вспоминал сказ деда Бояна, ломал голову над каждой строкой. Крепкой памятью младой княжич похвастаться не мог, но вот именно эта песня почему-то в нее врезалась.

– Слушай, а я вот тут подумал… – произнес он. – Кащей – он бессмертный, верно?

– Вроде так, – ответил Яромир.

– А если ему руку отрубить, что будет?

– Новая вырастет.

– А если ногу?

– То же самое.

– А голову?

– Голова новая вырастет.

– Ага… – задумался Иван. – А вот если исхитриться и разрубить Кащея точно пополам? Вдоль. Чтоб были две одинакие половинки. Тогда как?

– У-у-у… а вот это трудный вопрос…

– Может, он тогда все-таки помрет?

– Может, и помрет. А может, наоборот, из каждой половинки другая вырастет. И будет у нас два Кащея.

– Так это ж тоже хорошо! – оживился Иван. – Они ведь тогда наверняка передерутся!

– А ну как не передерутся? Ну как подружатся, да вместе на нас и накинутся?

Иван что-то невнятно пробурчал, прижимая к себе покрепче Самосек. Задумка ему все одно понравилась. Если с иглой в яйце не получится – надо будет проверить, что из нее выйдет.

Только вот как бы этак исхитриться, чтобы разрубить точно пополам?

Через несколько минут он наконец задрых. Над полем поплыл раскатистый храп здоровенного молодца.

Яромир же, будучи оборотнем, спать не хотел вовсе. Человечья-то личина вдосталь отдохнула, пока волчья княжьего сына на хребтине везла. Так что он уселся спиной к еще тлеющим угольям, закутался в теплое корзно и уставился желтыми глазами во мрак.

В лесу по-прежнему выли волки.

Глава 3

Тоскливо было Акъялу. Славный батыр, победитель многих, уже два месяца он томился в зиндане Кащей-бабая. С болью в сердце вспоминал свой срам, свое быстрое поражение. Вспоминал, как разлетелся вдребезги булатный меч, как голыми руками скрутил его черный колдун.

Эх, были бы здесь Урман и Тау… Не так они хороши в битве, как старший их побратим, дважды Акъял выручал их из беды, а вот наоборот не случалось… но все же батыры они добрые. Уж верно втроем они бы что-ничто, а придумали.

Снаружи хлестал ливень, было холодно и мокро. Первые дни Акъял старался выломать решетку на окне, да понял со временем, что не удастся. Очень уж прочные прутья.

А даже если выломает – дальше куда? Стена гладкая, отвесная, внизу камень. Зацепиться не за что, падать высоко. Была бы веревка хоть – так ведь нет веревки.

В дверь стукнули, раздалось рявканье. Акъял быстро уселся на лежанку – запомнил уже, как себя вести.

Его камеру стерегут псоглавцы. Целыми днями расхаживают по коридорам – нюхают, рычат, как собаки.

Злые они. Акъял поначалу не знал, насколько, думал вырваться – одолели, избили, да еще и покусали. Ноги изгрызли, руки изгрызли… Долго болело потом, глубокие рубцы остались.

В саму камеру псоглавцы не зашли. Никогда не заходят. Как обычно – приоткрыли дверь, швырнули на пол сухую лепешку, кусок вонючей казы, плеснули воды в кувшин, прорычали что-то на своем песьем и вышли.

Акъял расплел ноги, понюхал казы, поморщился. Сильно старый мерин был.

От стены раздался шорох. Опять крысы. В Костяном Дворце их полным-полно. Да здоровые, кусачие!.

Акъял вырвал клок пакли из лежанки, взял черепок от прежнего кувшина, разбившегося, и уселся у стены. Крысу надо убить, нору законопатить. Иначе придет, когда Акъял будет спать, из него самого клок вырвет.

Так ждал он не одну минуту. Шорохи становились все громче, все ближе. Вот совсем громко… и в стене появилась дырка!

Акъял приготовился, замахнулся черепком… но в последний миг замер, ахнул изумленно. Из дырки высунулась не крысиная морда, а человечья рука. Грязная ужасно, с обломанными ногтями, но точно человечья.

– Ау, кто там?.. – негромко позвал Акъял.

В ответ донеслось только шебуршение. На глазах узника дырка еще расширилась, сыпля во все стороны каменной крошкой. Вот уже достаточно, чтобы человеку пролезть…

В зиндан протиснулась чья-то голова. Волосы как солома, усишки тоненькие, нос крючком. Акъял смерил гостя подозрительным взглядом, но подал руку, помогая пролезть. Кем бы он ни был – все человек, не нежить Кащеева.

– Это восьмая камера? – сипло спросил пришелец.

– Нет, пятнадцатая, – ответил Акъял.

– Бесово семя, опять промазал… – сдавленно ругнулся гость.

– А зачем тебе восьмая?

– Если я все правильно рассчитал, восьмая угловая должна быть.

– И чего?

– У внешней стены.

– И чего?

– Оттуда наружу прокопаться можно.

– А-а-а… А можно с тобой?

– Можно. Только передохну сначала, – влез в камеру целиком пришелец.

Был он худ, изможден. Похоже, кормили его даже хуже, чем Акъяла. Тяжело дыша, он жадно таращился на лепешку и казы.

Акъял, тоже голодный, молча протянул пришельцу свой обед. Тот в один глоток сожрал сразу половину и виновато пробурчал:

– Три дни уж во рту ни крошки…

– Вот бедолага, – посочувствовал Акъял. – Видать, осерчал на тебя Кащей-бабай.

– Да и не говори. Повезло, что я жив все еще. Ты, друже, кто сам будешь-то?

– Акъял-батыр зовусь, – гордо представился егет. – Слышал, может?

– Как не слышать, слышал. Это же ты птице Самруг-кош помог, птенцов ее спас?

– Я он самый и есть, – невольно подбоченился Акъял. – Только ты откуда о том прознал? Там никого не было, никто не знает.

– Птица знает. Она мне и сказала. Меня Финистом звать, – назвался чужак. – Финист Ясный Сокол. Слышал, может?

– Слышал, как не слышать! – покивал Акъял. – Тоже много немалого ты сделал. Побратаемся, Финист-батыр?

– А чего ж не побрататься-то с хорошим человеком? – ухмыльнулся Финист.

– Славно, – кивнул Акъял. – Давай кровь смешивать. Есть что острое? Чем нору копал?

– Перьями, – непонятно ответил Финист.

– Какими еще перьями?

– Собственными перьями.

Русский показал Акъялу несколько странных лезвий на тонких палочках… и вправду словно перья. Но при этом острые и прочные, будто из стали.

– Где взял такие ножи? – подивился Акъял.

– Говорю же – перья то мои, – поморщился Финист. – Из крыльев повыдергивал. Стачиваются только быстро очень, а новые в один присест не вырастишь… Кабы хоть кормили, а то ведь и того нет…

– Ва! Это что ж, правду говорят, что ты человек-птица, Финист-батыр?! – поразился Акъял. – Я-то думал, вру… преувеличивают легонечко. Ну про всех же батыров чуть-чуть преувеличивают…

– И про тебя тоже?

– Не, про меня нет. Про меня только чистую правду говорят. Палец дам на отсечение.

– Ну и про меня – правду. Почти всегда.

Дожевав казы, Финист принялся мерить стены пядями, бормоча что-то вполголоса. Акъял внимательно смотрел на него, сложив руки на коленях. Его очень обрадовало новое знакомство, а в груди впервые за два месяца поселилась надежда.

– Ты у двери постой, ладно? – попросил Финист. – Нехорошо будет, коли стража меня тут найдет…

– Спокоен будь, Финист-батыр, – заверил Акъял. – Делай, что нужно, я постерегу.

Измерив всю камеру, Финист присмотрелся к окну. В его камере окон не было совсем, а вот у Акъяла одно имелось – хоть и совсем крохотное, забранное толстыми решетками. Руку не просунуть – палец разве.

Но Финист пока хотел не выбраться, а только осмотреться. Понять, что там снаружи, каким путем лучше бежать. Так что он грянулся телом об пол и вспорхнул уже соколом в золотистом оперении. Зревший это башкир восхищенно присвистнул.

В птичьем облике фалколак тоже не мог протиснуться. Он поточил клюв об один из прутьев, убедился, что тот изрядно прочен, и принялся разглядывать большой двор внизу.

Зорче сокола птиц немного – видел он каждую букашку так ясно, словно рядом с ней стоял. Слышал вот похуже, но Финист был ловок и по губам читать.

Особенно когда губы такие огромные. Сугубое внимание Финиста привлекли три громадные фигуры. В каждой – по две сажени, да еще шеломы высокие, луковками. Один с топором, другой с мечом, третий с дубиною. Стоят у коновязи, лясы точат. Лошадь, что рядом привязана, косится со страхом – для этаких дылд она и за пони не сойдет.

Горыня, Дубиня и Усыня. Возможно, последние на свете живые велеты.

Когда-то на Руси жили не только велеты, но и асилки – тоже великанский народ. Первые были помельче, да зато поумнее. Вторые поздоровее, да зато глупы, как полено. Асилков до наших дней не дожило совсем, а вот велетов чуть-чуть осталось. Одна-единственная веточка, три брата-великана.

А баб велетских не осталось вовсе, так что новых уж не появится. Разве что полукровки, вроде Соловья Рахмановича.

Ходят слухи, что эта последняя веточка – не совсем и велетская. Вроде как согрешила не то бабка, не то даже и матка Горыни, Дубини да Усыни с последним асилком – оттого и глупы так эти трое.

По Руси они побродили немало, немало натворили всякого. В основном дурного, но были и добрые дела – хотя тоже все как-то невпопад, через пень-колоду. И в конце концов осели у царя Кащея под рукой.

Близ двухсаженных велетов суетились фигурки помельче – татаровья, людоящеры. Великий набег готовит Кащей, исключительный. За всю историю его царства не бывало еще таких. Финисту кровь из носу нужно было бежать из узилища, вернуться к Бречиславу, рассказать о увиденном и услышанном.

О самом-то набеге, конечно, на Руси уже знают. Кащей сам позаботился, чтоб все о нем знали. Чтоб со страху портки обмочили. Он вообще рассчитывал, что взбешенный князь Глеб соберет дружину, бросится мстить за убиенного брата и разрушенный Ратич. Ну а Кащей его здесь легко разобьет и пойдет на уже беззащитный Тиборск.

Но здесь по его не вышло. Спасибо братцу Бречиславу – разгадал Кащеевы козни, отговорил князя от неумной атаки, присоветовал дома сидеть, оборону усиливать.

Теперь Кащей выступит чуть позже, чем собирался. И воевать ему будет чуть труднее.

К сожалению, именно что чуть…

А вот открываются ворота. Огромные, дубовые, на чугунных петлях. И во двор выходит… здесь Финист прильнул к прутьям особенно жадно. Сам царь Кащей ведь во двор выходит, не кто-нибудь!

Видать, гости непростые пожаловали…

Обок него не то шествовали, не то струились две девки… бабы… старухи… непонятно кто, но женского роду. Финист при виде них поежился, перья встали торчком. С этой нечистью он бы не пожелал встретиться и врагу.

Справа – Моровая Дева. Старшая из сестер Лихорадок. Сейчас она пребывала в облике юной красавицы и выглядела совсем человеком. Только несказанно бледная кожа и бездонные черные глаза говорили – не человек то, но тварь нечистая, Навью рожденная.

Но она хоть выглядела пристойно. У той, что слева, и того не было. Коровья Смерть, безобразная клыкастая старуха с непомерно длинными руками-граблями. Моровой Деве она стрыечка, тем же делом занимается, на той же ниве трудится. Только морит не людей, а скотину.

Кащею обе страхолюдки угодливо кивали, выслушивали наставления. Опять, видно, пошлет их куда-нибудь…

Но тут уже ворота открылись совсем, и во двор принялись въезжать… или входить?.. Очередные чудища, что явились в Костяной Дворец, были четвероноги, но с руками, словно вещий Китоврас. Кожа чернущая, глаза огнем горят, в руках пики острые.

Было их всего две дюжины, но сразу видно – вои добрые, таких много и не нужно. На подпругах… или на поясах, как уж это у них называется, у каждого висели отрубленные головы. Впереди всех ехал вожак – всадник в белом плаще на хромом коне. Тоже с пикой и отрубленными головами, но человек, не бес-китоврас.

– Ты все-таки откликнулся на мой призыв, – сухо произнес Кащей. – Хотя я уже не рассчитывал – думал, ты уже покинул этот мир.

– Собирался, – гулко ответил всадник. – Великому Тодору больше нечего здесь делать. Но я и моя дружина решили в последний раз тряхнуть стариной. Мы потешимся, убивая смертных, а потом уйдем окончательно.

– Хорошо, – кивнул Кащей. – Жаль, что ты не привел все войско, но мне хватит и твоих отборных гридней.

– Мое войско уже там, – неопределенно махнул рукой Великий Тодор. – В мире бескрайней степи и колышущихся трав. И должен сказать, я не понимаю, отчего ты сам не поступишь так же. Этот мир потерян для инаких, это уже очевидно. Почему просто не уйти, Кащей? Миров много. Народы фейри давным-давно ушли в свой Тир-Нан-Ог по Прямому Пути. Каджи уходят в Каджети. Они и тэнгу – в Хорадзиму. Тролли и турсы – в Похъёлу. И мой народ тоже ушел. Пошли с нами, Кащей.

– Нет, так не будет, – покачал головой бессмертный колдун. – Я не уйду.

– Но почему?

– Если мир чем-то плох, слабый идет искать для себя другой, а сильный исправляет тот, что есть. Я исправлю этот мир, Великий Тодор.

– Ну попытайся, попытайся… – с сомнением в очах произнес тот.

Финист почувствовал, как под перьями холодеет. Великий Тодор! Неужто и он тоже встал под руку Кащея?

Сам Финист этого демона раньше не встречал. Не встречали его и братья, Бречислав с Яромиром. Давно уж очень не показывался Великий Тодор на Руси – как бы не сотню лет.

Зато вот батюшка их, Волх Всеславич, его встречал. Даже, было, сражался. Ни тот, ни другой верх не взял – а это уже о многом говорит. Немного на свете тех, кто мог биться на равных с самим Волхом.

Хорошо хоть, при Великом Тодоре только малая дружина…

Финист охотно бы смотрел и дальше, да Акъял подал знак. За дверью слышалось приглушенное рычание – псоглавцы учуяли что-то не то.

Сокол-оборотень спрыгнул с окна и юркнул в дыру. Акъял за его спиной тут же напихал туда пакли.

– Завтра снова загляну, дожидай, – прошептал Финист товарищу.

В замке уже скрежетал ключ.

Глава 4

Идя по Новгороду, Иван только и успевал вертеть головой. Ох и город же, ох и громадина!.. Даже больше Тиборска! Тьмы четыре народу, никак не менее! Кругом палаты каменные, улицы мощеные, люд богатый!

В Великом Новгороде Ивану раньше бывать не доводилось. Он вовсе из княжества выезжал пока только един раз – этой же осенью, во Владимир, со свадебным поездом. А Новгород – из всех русских городов самый особливый. На закате стоит, к нурманам лицом повернут, испокон веку с ними дело ведет. Немало в Новгороде такого, чего в остальной Руси и не сыщешь.

Один только торг новгородский чего стоит. Вон как выряжены все богато, да пышно. Словно холопей в здешних концах вовсе нет – одни князья да бояре. Куда ни поглянь – важный дядька ступает, охабнем мостовую метет, аль боярышня молодая черевиками постукивает, глазками постреливает.

Яромир шагал молча, чуть насмешливо поглядывая на разинувшего рот княжича. Сам он в Новгороде бывал уже многажды, со многими был знаком. Сейчас вот пройти Плотницкий конец, перейти по мосту – и будет большое торжище. Там Яромир собирался кое-чего прикупить, да кое с кем побалакать.

Ивана он старался из виду не выпускать. Ему только дай потачку – живо дурь выкинет. Все деньги спустит на дребедень, девицу невинную попортит или просто нажрется до зеленых риз. Яромир иногда удивлялся, как Иван дожил до зрелых лет, с такой-то пустой головой.

Вот, прямо сейчас поотстал малость, к церквушке какой-то пристроился. Яромир заподозрил скверное, хотел уж было одернуть, да заметил, что Иван, высунув язык, мерекает на беленой стене писульку. Яромир бесшумно зашел ему за спину, прочел: «Спаси господи», и неопределенно хмыкнул. Ладно уж, пускай – всяких каракуль тут и без Ивана не счесть. Люд в Новгороде поголовно грамотный, а вот воспитания иным не хватает.

И сброда всякого вдосталь. У дверей церквушки подвывала нищенка-оборванка, суетился юродивый мальчишечка, бренчал на гуслях слепой старичок. Сердобольный Иван выудил три медных веверицы, роздал убогим, приговаривая:

– На те, небоже, что нам не гоже…

На торжище Яромир внимание удвоил. Новгородский торг вдвое сильнее тиборского – тут и бывалому волколаку ухо востро держать, не то что княжичу стоеросовому. Повсюду шум, гам, каждый так и норовит объегорить, а то просто кошель срезать. Руку протяни – в беду упрешься.

А Иван ни о чем таком не думал. Он просто глазел. Гомон вокруг стоял – и-и!.. Все что-то покупали, продавали, торговались или просто кричали.

Говор у новгородцев непривычный, чудной. Вроде и по-русски говорят, как все, а вроде и как-то не так. Цокают, «г» странно произносят…

Глаза от изобилия разбегались. Каких только диковин нет на новгородском торжище. Вот, например, берестяной прилавок – туеса, тарели, кружки, сундучки. Искусно расписаны, раскрашены – и ни капли клея. Руки у Ивана так и потянулись, так и примерились.

А вот бусы стеклянные, на поташе сваренные. Хороши, красивы! Всех цветов, всех оттенков! Тут тебе желтые и зеленые, красные и синие, оливковые и фиолетовые, бирюзовые и коричневые! Такие бусы какой красавице на шею повесить – враз еще краше станет!

А рядом – смотри-ка! – колокольчики! Мал-мала меньше! Совсем как настоящие, что на звонницах висят, только крохотные, пальцами взять можно! Самые большие годятся коню в сбрую повесить – с перезвоном чтоб ездить, с переливами хрустальными!.. Ну а самые малые – это только детям играться… хотя тоже дело.

А вот мед! Хорош новгородский мед, вкусен, сладок! С ягодами есть, с орешками! Разложен по тем же берестяным туесам – в них он особенно духовит. А если взять еще и пряник, да в мед обмакнуть… у Ивана аж слюни потекли.

Благо следующей на глаза попалась малая корчмарица. В Новгороде такие на каждом перекрестке. Иван нашарил сребреник и торопливо попросил:

– Мне большой квас, шкварки, двойной драник со сметаной и леденец-петушок!

– Здесь снедать будешь, молодец? – осведомилась корчемная прислужница.

– Нет, с собой.

– Два больших кваса, – поправил Яромир, вынырнувший будто из ниоткуда. – И плюшку со шкварками.

Иван покосился на оборотня с легким испугом. Тот всегда так внезапно возникал… и так же внезапно исчезал. Словно шапку-невидимку за пазухой прячет.

Набив брюхо, Иван только разохотился к покупкам. Заполучить хотелось решительно все!.. И вот этот колокольчик!.. и печатный пряник!.. и глиняну свистульку!.. и бусы желтые, из честна камня илектрона!.. и крест нательный, серебряный!..

Разгоряченный Иван замер перед лотком с иконами. Ох, красота!.. Лики расписанные, будто живые, сейчас заговорят!..

– Вот эта почем? – ткнул княжич в маленькую иконку Иоанна Воина, своего крестильного святого. – Покупаю!

– Покупать-то ты, может, и покупаешь, да я не продаю, – строго ответила старуха-лоточница.

– А… а почему?! – разинул рот Иван. – Чего ж ты стоишь тут тогда, коли не продаешь?!

– Продавать не продаю, а вот обменять могу, – сказала лоточница.

– Обменять?.. а… а на что?..

– А на деньги. Я тебе икону, а ты мне три марки кун.

Иван озадаченно захлопал глазами. Старуха поджала губы, покачала головой и наставительно произнесла:

– Нельзя иконы покупать, молодец. Оскорбительно сие для святого образа. Только подарить можно или поменять на цто-нибудь.

– Ага, ясно, – кивнул Иван, делая вид, что все понял.

Взгляд у него при этом был глупый-преглупый.

Яромир тоже негромко торговался. Несколько сребреников переменили хозяина, а оборотень сунул за пазуху расшитый золотом узорчатый платок. Заметивший это Иван наморщил лоб – кому это Яромир такое берет? Не себе, это точно.

Попутно волколак о чем-то или о ком-то расспрашивал. До Ивана доносились отдельные звуки – вроде чье-то имя. Отвечали Яромиру не то чтобы неохотно, но как-то испуганно, словно расспрашивал он о том, о чем в приличном обществе не говорят. Пару раз торговые гости даже сплевывали на землю – да с таким отвращением, злобой!..

Время перевалило за полдник, самый пик торжища остался позади. Кое-кто уж потихоньку сворачивался, перекладывал товары в носильный короб или возок. Народ разбредался по домам.

– Эй, эй, а ну, не стой на дороге-то! – донесся чей-то недовольный голос. – Отойди, борода, не видишь – сам я иду!

Иван обернулся и завидел здоровенного детину, шагающего так, словно сему торгу он нераздельный хозяин. Широкоплечий, щекастый, кудрявый, а уж рожа до того наглая, да сытая!.. Не иначе, боярин какой… хотя скорее боярский сын – для боярина слишком уж безбород. Так, щетина длинная.

Или, может, тоже княжич?

Хотя одет не по-княжески. Да и легко слишком, не по погоде. Только сапожки расписные, да белая рубаха с петухами. А на поясе – увесистый кистенек.

Шел детина во всю ширь улицы, только и ища, кого бы толкнуть плечом. Народ с его пути спешно расступался, в глаза старались не глядеть. Красные девки на глазах становились еще краснее и отворачивались, прикрывая руками филейные места.

На Ивана детина даже не глянул. А вот возле Яромира приостановился, гэкнул и дурашливо поклонился:

– Гой еси тебе, добрый молодец! Как звать-велицать?

– Здрав будь, боярин. Яромиром прозываюсь, – спокойно ответил оборотень.

– Славное имецко, прямо княжье, – цокнул языком детина. – А есть ли у тебя, Яромир, кисет со скифским зельем? Не угостишь ли?

– Не балуюсь этим, боярин, и тебе не советую. Бесовская привычка.

– Так, может, ты мошной богат? Не поделишься ли с хорошим целовеком?

– С хорошим – отчего ж и не поделиться? Только где же он? Что-то не зрю таких, – начал озираться Яромир.

– Цего-о?.. – повысил голос детина. – Ты пошто дерзкий такой? Страх потерял?!

– Страха я с рождения не ведал, боярин, – негромко сказал Яромир. – Не приучен бояться всякого сброда.

– Эй-эй, Яромирка, ты сбродом-то не обзывайся, это уже обидно! – возмутился детина, пихая оборотня в плечо.

Яромир в ответ пихнул его. Они еще дважды друг друга толкнули, а потом вдруг расхохотались и обнялись так, что кости затрещали.

– А мне тут уже добрые люди шепнули, цо меня какой-то цолт ищет, спрашивает по всему торжищу, – гыгыкнул детина. – Ну я и думаю – пойду гляну, кому там Вася понадобился. Не охерацыть ли его там на всякий слуцай. А это вовсе и не цолт оказался, а ты, Яромирка! Цо, как живешь-можешь?

– Сам здоров, и тебе желаю. Ты, говорят, в Ерусалим об этом годе ходил?

– Было дело! – подбоченился детина. – Я теперь, поцитай, целый паломник, не хвост свиняцый! Уважай меня! А ты цего поделываешь? Это кто с тобой?

– Это Иван Берендеич, – представил княжича оборотень. – Тоже не хвост свинячий – тиборского князя брат!

– А, который Ванька-дурак? – гоготнул детина. – Слыхал, как не слыхать!

– Яромир, а это кто такой? – обиженно спросил Иван.

– А это, Вань, Васька, сын Буслая, – с удовольствием представил и детину оборотень. – Богатырь, дебошир и пустобрех.

– А-а… – протянул Иван.

Про Буслаева-то он тоже слыхал. Как не слыхать? Про него на Руси, почитай, только глухой не слыхал. Василий Буслаев – плоть от плоти Новгорода, кровь от крови. Всю жизнь пробуянил на площадях, во главе толпы. Свергал князей и тут же призывал новых, а потом и тех тоже свергал. Чуть ли не каждый год менял власть, живя в этом безумном людском водовороте, дыша им и питаясь.

В этом весь Васька Буслаев.

– Ну цо, Яромирка, как тебе мой Новгород? – окинул рукой Буслаев так, словно и в самом деле владел всем городом. – Красиво ли? Душевно ли?

– Городок ничего, добротный, – сдержанно похвалил Яромир. – Только вот не растет ничего. Что это у вас тут деревьев так мало? А те, что есть – кривые какие-то, скособоченные…

– Так церквы же повсюду, – пожал плечами Буслаев.

– И что? – не понял Яромир.

– Попы деревья грызут.

Яромир открыл было рот, но тут же снова закрыл, так и не найдя, что на этакую бредень ответить.

– Ты какими судьбами у нас, Яромирка? – осведомился Буслаев. – По делу, аль так, в гости?

– По делу. Сытинича навестить надо, покалякать о всяком.

– И-и, сдался тебе этот скаред!.. – протянул Буслаев. – Айда со мной луцсе!

– А ты куда путь-то держишь, Вася?

– А путь я держу во игорный дом, да питейный дом, да блудилище. Дела у меня там важные, да неотложные. Айда со мной!

– Дела-то у тебя хорошие, нужные, – похвалил Яромир. – Да только недосуг мне.

– Ну как знаешь, не поминай лихом тогда. Может, пересецёмся еще на кривой дороженьке…

– Ты погоди-ка еще минуту, Вась, – попросил Яромир. – Я тебя вот чего еще спросить хотел… До тебя Финист долетал?

– Финист-то?.. – задумался Буслаев. – Не, с прошлого года его не видал. А цего?..

– Эхма… – огорчился Яромир. – Так ты и не знаешь, выходит, еще ничего…

– А цего мне знать-то? Ты, Яромирка, не юли, говори как есть!

– Да тут, понимаешь… – начал Яромир и запнулся, уставившись куда-то в сторону.

Иван глянул туда же – и разинул рот. На почти уже опустевшее торжище выезжали всадники. Немецкие витязи в белых плащах с крестом, числом не менее двух дюжин. Первым молодой… этот уж точно княжич, коли не сам князь! В золоченой броне, рыжий конь тоже в золоченой сбруе, на голове шелом с перьями, на плечах корзно алое. Собой красавец писаный, только вот нос длинноват.

Однако уставились так Иван с Яромиром не на немецкого князя, а на того, кто скакал подле. На огромном лохматом битюге восседал кривоногий коротышка с песьей головой. Весь шерстистый, свирепого облика, но одет как человек, копьецом потрясает.

– Эхма, Яромир, ты глянь, какое диво! – ахнул Буслаев. – Псоглавец, ей-ей!

Две дюжины витязей ехали во всю ширь площади. Подбородки задирали так, словно их взнуздали. На новгородцев никто лишний раз не глядел – а вот те таращились жадно, с любопытством. Все прижимались к стенам, давая путь всадникам.

Все, кроме Васьки Буслаева. Этот даже не подумал посторониться. Напротив, каким-то образом стал занимать еще больше места – и будто невзначай задел плечом конскую грудь. Да не какого-нибудь коня, а рыжего, на котором сидел наиглавнейший.

Немецкий князь сверкнул глазами и понудил коня идти вперед – так, что Буслаева шатнуло. Тот расплылся в довольной улыбке, жалостливо загундосил, словно ему переломили руку, и одним резким движением… вытянул князя из седла!

Тот шмякнулся, как мешок с пшеном. Но тут же вскочил, сорвал перчатку, шваркнул ею Буслаева по щеке и возопил:

– Я есть Бэв д’Антон, сын графа Ги! Вы оскорбили меня, месьё!

– Это цо за набег?! – возмутился Буслаев, от души бия немца кулаком в рожу. – Ты на кого хрюкнул, кабан заграницный?! Размахался тут своей варежкой!

Немецкие витязи резко натянули поводья. Сразу четверо устремили на Буслаева копья, еще трое соскочили с седел, вытягивая из ножен мечи. Псоглавец издал сдавленный рык.

Однако их вожаку помощь и не требовалась. Мотнув головой и подвигав туда-сюда челюсть, он сам что есть сил шарахнул Буслаева. Детина подался назад, удивленно гэкнул и схватился за кистень. Немец взялся за узорчатую рукоять.

Еще секунда – и быть сече.

– Эй, эй, спокойно, спокойно!.. – встал между этими двоими Яромир. – Василий Буслаич!.. Бова Антоныч!.. Утихомирьтесь!.. Что вы на ровном-то месте вот так сцепились?

– Ты кто есть таков? – хмуро спросил немец.

– Яромиром прозываюсь, – чуть поклонился оборотень. – Ты, Бова, со мной не знаком, зато брата моего знаешь.

– Кто есть твой брат?

– Финистом его звать.

– О, вы есть брат месьё Финиста, – поджал губу Бова. – Я приехал сюда по его просьбе. Он многое рассказывал о своих братьях.

– Так цо, драться не будем? – разочарованно убрал руку с кистеня Буслаев. Из разбитого носа у него кровило. – Ты его знаешь, Яромирка?

– Это, Вася, сам Бова, – представил немца Яромир. – Королевич из франкских земель, большой человек. Много где бывал, много чего видал. В драке не хуже тебя будет. И не один здесь. Это хорошо, что ты не один, Бова.

– Я взял с собой несколько рыцарей, – холодно произнес Бова. – Ваш брат говорил, что они не будут бесполезны. Я здесь как доверенное лицо Теодориха Турайдского и представитель братства меченосцев, воинов Христа.

– И это ты что, в Тиборск теперь?! – догадался Иван. – Брату моему на помощь?!

– Ты кто есть таков? – смерил его внимательным взглядом Бова.

– Так княжич я! – оскорбился Иван. – Природный! Сын князя Берендея, Иван!

– О, вы есть брат герцога Глейфа, Жан-Идиот. Слышал о вас.

– Чего?.. – заморгал Иван. – Яромир, это каким словом он меня назвал?..

– Это по-немецки, не обращай внимания, – отмахнулся оборотень. – Так вот, Вась, тебя это тоже касается. Финист, видно, тебя не сыскал… уж не знаю, где он сам сейчас… запропал куда-то… Мы к тебе с делом. И к тебе тоже, Бова… но ты уже все знаешь. Кстати, а что это за псоглавец при тебе?

– Это есть Полкан, – представил страхолюда Бова. – Он есть совсем дик, по-нашему говорить не может, но друг мне верный.

Псоглавец вновь издал сдавленное рычание, с подозрением глядя на Ивана, Яромира и Ваську Буслаева.

На Яромира – особенно подозрительно.

– Это ты как себе такого друга-то залучил? – прищурился волколак.

– Победил на дуэль, но не убил. Полкан теперь предан мне, как le chien… пес.

– Ух какой!.. – сделал рот буквой «он» Иван. – А погладить его можно?

– Без руки останешься, – предупредил Яромир. – Псоглавцы – народ недобрый.

– Не есть согласен с вами, – возразил Бова. – Мать-церковь учит нас, что среди псоглавцев был такой предостойный месьё, как святой Христофор. До крещения он звался Репрев и был груб, свиреп и язычник. После же прославился славными деяниями, принял мученическую смерть и был причислен к лику святых.

– В семье не без урода, – пожал плечами Яромир. – Вон, нынешний вожак псоглавцев тоже Репревом зовется. У них это имя каждый пятый носит. Но сомнительно мне, что его к лику святых причислят…

Полкан что-то неразборчиво проурчал. Буслаев, с вызовом глядящий на обступивших его немецких витязей, подбоченился и спросил:

– Так цо ты там мне сказать-то хотел, Яромирка?

Яромир почесал в затылке и изложил последние вести с восхода. Про вконец потерявшего совесть Кащея, про убиенного князя Игоря и разоренный Ратич, про пожженный Горынычем Владимир…

Бова слушал молча – ему уже все рассказал Финист. Именно поэтому граф д’Антон и пустился в путь с дружиной христовых воинов – постоять за людской род, совершить подвиг.

Добрый аббат Теодорих просил непременно прислать из Тиборска голубя с подробным письмом и обещал отправить еще рыцарей, буде окажется, что русам не выдержать натиска. Мудрый монах понимал, что если беда и в самом деле значительна, следующими после русских герцогств станет Ливония. Рижское епископство слишком мало и слабо, в одиночку оно точно не выстоит.

Значит, лучше послать помощь русам. Они, конечно, схизматики, почти что язычники – но все же христиане. Если на их стороне будет орден братьев меча – на их стороне будет Бог.

А вот Буслаев аж покрякивал, да пофыркивал. Он и впрямь не так давно вернулся из долгого путешествия в град Иерусалим, и последних вестей еще не ведал.

Уяснив весь расклад, Вася почесал лохматую головищу, шумно втянул носом кровавую юшку и протянул:

– Кащея воевать, гришь?.. Даже не знаю… Цо, королевиц, поедем?

– Я не есть королевич, я сын графа! – сердито поправил Бова.

– Нам и графья сгодятся, мы не капризные! – махнул рукой Буслаев. – Поедем или нет?

– Поедем. Но вначале выпьем.

– Вот недавно я тебя знаю, королевиц, а уже люблю, как родного! – восхитился Буслаев. – Давай, Яромирка, не беспокойся ни о чем больше. Сам Вася Буслаев на твоей стороне! Пошли с нами бухать!

– Пошли! – радостно согласился Иван.

Яромир укоризненно покачал головой. Но солнце было уже низко, брюхо старого добра не помнило, а один лишний день ничего не менял.

Зима впереди еще долгая…

Наутро княжич с оборотнем сидели помятые, помурзанные. Буслаев с Бовой едва не перевернули корчму вверх ногами. Витязи до первых петухов жрали хмельной мед и горланили немецкие песни – а еще Христовы воины. Даже угрюмый псоглавец после шестой чарки развеселился и пошел отплясывать, выкидывая залихватские коленца.

Яромир падал с ног. Он уже сутки не оборачивался волком, и человечья личина была в изнеможении. Хотелось завалиться на полати и задать храпака.

Иван выглядел пободрее, хотя и взирал на мир налитыми кровью очами. Что-что, а выпить княжич всегда был здоров.

Яромир привел его в богатые хоромы – с высоким теремом, кучей прирубов и придельцев, погребов и амбаров. Комнаты убраны сукнами, стены узорами расписаны, потолок резной.

Не иначе, какой-то боярин проживает.

Хозяин вышел к гостям не сразу. Сперва потомил их в сенях, заставил подождать под рыбьим взглядом холопа. Тот не предложил даже квасу – молча стоял у двери, словно статуя.

Но в конце концов Ивана с Яромиром позвали в терем. Разобиженный княжич вошел надутый, с оттопыренной губой. Если б Яромир не придерживал его за плечо, уж он бы все высказал этакому невеже! Не посмотрел бы, что тот боярин!

Хотя на поверку хозяин хором оказался вовсе и не боярином. То был всего лишь торговый гость – хотя и из самых богатых. Немолодой, но еще не дряхлый – убелен сединой, крепок телом, строг взглядом. При виде Яромира он чуть опустил голову, прищурился – похоже, хорошо знал сына Волха.

– Добро тебе, Яромирушка, – сочным басом произнес он. – С чем пожаловал? Чем порадуешь старика?

– Да рази ж ты старик, Садко Сытинич? – усмехнулся оборотень. – Ты ж моложе меня будешь.

– Мне, Яромирушка, летось шестьдесят пять годов стукнуло, – наставительно произнес Садко. – Тебя-то я и вправду помоложе, но ты-то… ну…

Торговый гость с сомнением покосился на Ивана, гадая, ведает ли этот парнище, с кем на одной лавке сидит. Иван, в свою очередь, таращился на хозяина хором. Вот он, значит, каков, Садко-гусляр!

Хотя гусляром-то он был давно, еще до рождения Ивана… задолго до. А теперь он не абы кто, а сам Садко Сытинич, строитель церкви Бориса и Глеба, богатейший новгородский гость, держащий в кулаке все пять концов. Вся торговля через него, сундуки от злата-серебра ломятся, с каждой крупной сделки ему толика идет за посредничество.

Вон, прямо сейчас на столе стопка берест лежит исцарапанных, рядом дощечка восковая с колонками цифири, писало и мешочек вишневых да сливовых косточек. Видно, вычислял что до их прихода, деньги поди считал.

– Я к тебе, Садко Сытинич, не просто так, а по делу важному, – понизил голос Яромир. – Про заваруху, что Кащей устроил, ты уж слышал, верно. Вот этот молодец со мной – сам Иван Берендеич, тиборский княжич…

– Погоди-ка, Яромирушка, – перебил Садко. – Негоже такие речи на сухой рот вести. Волхва, люба моя, принеси-ка нам сластей заморских, да вина розового!

Покачивая крутыми бедрами, в терем вошла супружница Садко с подносом. В Ивана и Яромира она стрельнула озорно глазами, а мужа поцеловала в щеку – да там и в уста. Иван невольно расплылся в глупой улыбке.

И то сказать – выглядела прекрасная Волхва любому на зависть. Совсем молодица, лебедушка прекрасная – а ведь у ей уж сыновья усаты! Недаром слухи ходят, будто Садко-гусляр замуж деву моря взял.

Волхва расставила яства на столе, еще раз улыбнулась гостям и вышла. Садко налил себе вина, а Ивану с Яромиром только кивнул – мол, угощайтесь сами, к чему душа тянется. Иван охотно сгреб полные ладоши сластей и вгрызся в них, пока Яромир тихонько излагал суть дела.

У Бовы-королевича он просил людей, витязей. У Буслаева – его самого, Ваську-богатыря. А у Садко – звонкой монеты. Известно, богаче его даже среди князей не враз сыщешь. А когда в воздухе большой войной пахнет – куда без денег-то? Войско снаряжать надо, кормить-поить.

Садко слушал Яромира и мрачнел. Туча черная – не человек. Оно и понятно – кому охота по доброй воле с нажитым богатством расставаться? А только если Кащей Тиборск сломает, то и во Владимир придет – а там, глядишь, и Новгорода очередь настанет.

– Эх, Яромирушка… – вздохнул Садко. – Вот дед мой в свое время говаривал: дай человеку рыбу – и он будет сыт один день, дай ему имя Сыт – и он будет Сыт всю жизнь… что думаешь, сработало ли?

– Не знаю, Садко Сытинич, я с твоим батюшкой знаком не был.

– И то, где ж тебе его знать… Батька мой колобродом был распоследним. Чужеядом и печегнётом навроде того же Буслаева. Но этот хоть кистенем махать умеет, а Сыт Елдыгин и на то был не способен. Думаешь, легко мне было при таком-то рождении в большие купцы выбиться? Ан выбился. Сам всего добился, сам. Вот этими самыми руками, – показал клещеватые ручищи Садко. – А по молодости-то думал, что всю жисть буду на гуслях теребонькать, ярмарочный люд потешать…

– Ага, – прочавкал Иван. – А денег-то дашь, дядька Садко? Нам деньги вот так нужны, позарез!

Садко смерил княжича хмурым взглядом и вдруг… расхохотался. Хлопнув ладонью по колену, он провозгласил:

– Смеюсь вельми гласно! Младоумен суще ты, княжич… да только устами дурака в этот раз истина глаголет… Подумаю я над вами сказанным. Поразмыслю. С другими новгородскими гостями все обсужу. Поглядим, что в итоге выйдет.

– На том тебе благодарствую, – поклонился Яромир.

– Конечно, благодарствуешь, – проворчал Садко. – По гроб жизни вы мне теперь должны будете. И ты, и брат твой старшой, и все ваше княжество Тиборское. Вы сейчас куда стопы-то направите?

– На полудень теперь. В Киев. А там к морю Русскому.

– А к морю-то вам зачем? – насупил густые брови Садко. – Ходил я по тому морю… когда молодехонек был, силенку имел… Что вам с него?

– На Буян-остров мы направляемся, – негромко сказал Яромир.

– Вот оно как… – протянул Садко. – На сам Буян… Даже не спрашиваю, что тебе там понадобилось…

– И правильно. Не надо тебе того знать, Садко Сытинич. Ты сам-то на Буяне был когда-никогда?

– Был однова, как не быть… – уклончиво протянул Садко. – Хотя туда высадиться – задача целая… сумеешь ли?

– Высадиться сумею, за меня не волнуйся. Вот добраться… корабль понадобится, конечно. Не посоветуешь ли чего?

Садко на пару минут замолк, призадумался. Потом вздохнул и сказал:

– Эх, кабы двадцать лет назад… да даже бы и десять… сам бы вас отвез, тряхнул стариной. Но теперь я уж в дело не гож – грузен стал, неподъемен. Да и лодей у меня своих уж нет… Но помочь вам я все-таки смогу. Если быстрее, чем за две седмицы до Киева доберешься – сыщи там знакомца моего, Добрыню, сына воеводы Ядрея. Славный гость, тороватый. В Цареграде четыре года жил, святынь привез ворох. Теперь сызнова туда направляется, путем из варяг в греки. Я тебе до него грамотку напишу, с рекомендацией.

– С чем-чем? – не понял Иван.

– Рекомендацией, – повторил Садко. – Латынское слово, «совет» по-нашему.

– Так ты по-нашему бы и говорил… – насупился Иван.

Садко принялся корябать на бересте. Почесав за ухом писалом, он задумчиво произнес:

– Только ты уж, Яромирушка, Добрыне уважение вырази, поклонись ему чем-нибудь. Подарочек какой-никакой преподнеси. А то невежественно выйдет.

– Это само собой, – хмыкнул Яромир. – На Руси без подарочков дела не делаются.

– И еще я тебе тут одну грамотку тоже напишу, – взял другой кусок бересты Садко. – Будешь на море Русском, передашь ее другому моему знакомцу… я там адресок укажу…

Глава 5

Хорош выдался в Тиборске первый день зимы. Как следует подморозило, снежком присыпало. Мороз-Студенец окна ледяными узорами разрисовал.

И ветра нет, тихо. Уши-то пощипывает, конечно, дыхание инеем на лету обращается. Но все одно – славный денек. Рыбали на речке сидят, у прорубей, в тулупы закутавшись. Детвора по улицам с гиком бегает, на санках с горок катается. Воевода Самсон дружине построение делает, гридней по холодку гоняет.

А князь тиборский с утра государственными делами занимается. Куда ж без этого? На Руси спокон веку князь – всему голова. Не только державе, но и вообще всему. Без его слова ничто не происходит – всюду озаботиться нужно, во всем разобраться.

Поначалу Глеб Берендеич грамотки читал, с чужой стороны донесения. Вот из Киева доносят, что под Рюриком Ростиславичем трон шатается. Всеволод Святославич Чермный спихнуть его пытается, сам на киевский престол метит. Неизвестно, как-то еще обернется…

Глеб прикрыл глаза, зашевелил губами, беззвучно перечисляя русских князей. В Переяславле – Владимир Рюрикович. В Смоленске – Мстислав-Борис Романович Старый. В Полоцке – Владимир Василькович. В Турове – Иван Юрьевич. В Галиче – Владимир Игоревич. В Чернигове – Всеволод Святославич Чермный. В Рязани уже очень давно – Роман Глебович. В Муроме – Игорь Юрьевич. Во Владимире и Суздале – Всеволод Юрьевич Большое Гнездо. В Новгороде… в Новгороде князем сидит Константин Всеволодович, а посадником – Дмитр Мирошкинич.

Слишком много князей на Руси. Слишком много. Ладно бы еще в мире жили… ну или хоть глотки друг другу не рвали. Но ведь нет, междоусобицы сплошные. Каждый спит и видит, как бы соседу каверзу устроить, да клок от него урвать в свою пользу. Явится в это скорпионье гнездо Кащей или еще какой ворог со стороны – и развалится завещание Ярослава. Давно уж разваливается, по швам трещит.

И то утешительно, что хоть в своем Тиборске пока все слава богу. Никто у него, Глеба, престол не оспаривает, никому его медвежий угол не лаком. Вот разве от тестюшки Всеволода письмо пришло – мол, а не желаешь ли, зятюшка, ко мне под руку пойти? Чего нам порознь-то жить, будто чужие – объединим княжества, то-то оно и ладно выйдет…

Молодая княгиня Елена заверила мужа, что это батюшка так шутит. И Глеб даже сделал вид, что поверил. Хотя на душе прямо кошки заскреблись – мало ему было Кащея…

Елена сейчас сидела по левую руку от мужа. Со дня свадьбы она была тиха, Глебу искательно заглядывала в глаза. Понимала за собой вину. Глеб, ясно, срамить ее не стал, сор за порог не вынес, да и на саму Елену почти и не серчал.

Зато уж о Ваньке-курощупе думать спокойно не мог – сразу желваки кровью наливались. Вернется домой… ох, повезет ему, коли Глеб к тому времени помягчеет, ох и повезет…

Впрочем, сейчас Глебу было не до беспутного брата. Да и не до алчного тестя. Голову другое заботило. Пока воевода Самсон гонял во дворе гридней, конюший Несвитай и меченоша Ворох излагали владыке, сколько в тиборских закромах люду, коней и оружия… и выходило как-то невесело…

Не то чтобы мало, от любого другого князя оборониться достанет. Но вот от Кащея…

Здесь же был и боярин Бречислав. С большой восковой таблички он зачитывал, сколько оброку прислали осенью из тиборских весей, да сколько потребно припасов дружине на прокормление.

– А еще, княже, десять яловиц, пять боровов, сто баранов, десять ярок, пятьдесят гусей, четыреста куров, да десять утиц, – басил бородатый боярин. – Да пять пудов масла коровья, пять ведер сметаны, два ведра сливок, пятьдесят сыров кислых, пять сыров молодых, пять сыров сметанных, две тысячи яиц, да на поварню двести телег дров. Да еще конского корму: шестьсот телег сена, шестьсот четвертей овса, двадцать четвертей ячменя. Да муки яричной десять четвертей, да тысяча телег соломы ржаной, да на конюшню восемь сотен, да двадцать телег прутня тонкого…

– Соломы-то ржаной куда им столько? – сердито спросил Глеб.

– Перины набивать, княже.

– Все одно помаракуй. Выдашь восемь сотен, и будет с них. Я эту солому не рожаю.

Поднявшись с кресла, князь прошелся по палате. В хозяйстве не хватало решительно всего. За что ни возьмись – недостает. Хорошо, урожай об этом годе богатый собрали. И мор в дальних весях с наступлением морозов вроде поутих.

Хотя сами морозы только крепчают. Что-то не в духе дед Мороз этой зимой.

– Что там сегодня, есть кто? – спросил Глеб, потирая виски.

Спрашивал он о ищущих княжьей справедливости. Глеб Берендеич ежедневно выходил во двор, где судил и рядил всех, кто того желал. Судил обычно хорошо – мудро, по Правде. Недовольные бывали редко. Разве только те, кого князь к острогу приговаривал, али к казни… но этим-то с чего довольными остаться?

– Есть, княже, как не быть, – степенно ответил Бречислав. – Муж с женой повздорили, гость торговый каким-то татем обокраден, да вот еще у отца архиерея ябеда к тебе…

– Ладно, – вздохнул Глеб. – Пошли, рассужу всех, пока стол не накрыли.

Народ во дворе уже толпился. Вышел князь в парчовом синем корзно, уселся на высокий стул с подлокотниками. Обок возвысились кустодии в броне, по правую руку – чашник с подносом, чуть ниже – писарь с восковой табличкой. Где-то сзади притаился заплечных дел мастер.

– Что, люд честной, принимаете ли меня в судьи над собой? – возвысил голос Глеб.

Вопрос был чисто ритуальным, соблюсти традицию. Подданные, как всегда, единодушно дали князю свое дозволение, и тот принялся вершить правый суд.

Сначала были муж с женой. Да не абы кто, не холопы какие-нибудь, а боярин Костеря, да Параскева, супружница его. Молодая боярыня жаловалась, что муж бьет ее палками и гоняется с саблею, и от всего этого она, дескать, двух младенцев выкинула, и дочь малолетняя в колыбели умерла от страху. Кроме того муж отобрал сына и разорил полученные в приданое земли, а саму ее пытался отравить волшебным зельем. Когда же отравить не удалось, выгнал жену из дому. А когда она приехала в столицу жаловаться, ее пытался убить стрый мужа, княжеский гридень, мстя за обиды, полученные… от ее мужа.

Князь выслушал все это с каменным ликом. На Костерю и прежде многие жаловались. Очень уж непростой он человек – вздорный, неуживчивый.

И при этом свято верит в свою непогрешимость. Возмущенно глядя на Параскеву, боярин заявил, что тумаков та получила по заслугам. Он-де взял ее бесприданницей, а все его земли в хорошем состоянии, денег вложено много и холопы довольны. Жена же без его воли выдала дочь замуж и бежала от мужа, украв из дому много денег.

Выслушав обе стороны, князь принялся разбираться. Прежде всего спросил, какую это дочь Параскева выдала замуж, если ей самой еще и тридцати годов нет. Оказалось, что Агафьюшку, дочь Костери от первого брака. Глеб повелел призвать ее пред свои очи в качестве послуха.

Явившаяся Агафьюшка смотрела в землю, говорила тихо. Была она лишь немногим моложе мачехи, замуж вышла уже перезрелой, хотя собой хороша. Ликом пригожа, телом обильна, русая коса до пояса. Женихи вокруг юницы так и вились, да Костеря всех гнал от ворот. Сильно верил, что не дочка его им интересна, а приданое ее. Так и проходила боярышня в девках, пока ее Параскева не выручила.

Все слова мачехи она подтвердила. Мол, все так – и палками бил, и с саблею гонялся, и сестрицу ее малолетнюю убил перепугом. Про волшебное зелье врать не будет, не видела, но одно время матушка Параскева и в самом деле долго хворала, причем ни с чего, просто вдруг слегла и принялась кровью харкать.

Опросив еще нескольких видоков и послухов, князь вынес решение. Костерю выгнать из дому, имущество его отдать жене. Промедлит – поставить на правеж. На гридня Облома за попытку убийства наложить виру.

Следом Глеб рассмотрел дело о татьбе. Перед ним предстал жалобщик – рязанский гость с распухшим лицом. Он слезливо поведал, что прошлым вечером его подстерег некий злодей, избил до посинения и отобрал платок, в который были завязаны три киевские гривны.

Услышав о такой беде, князь сочувственно поцокал языком. Потом спросил, отчего торговый гость носил при себе столько золота, да еще и без охраны.

Тот возмущенно заявил, что это его дело, где хранить свое добро и сколько держать охраны. А вот князь-де как раз в ответе за безопасность его города! Что же это такое, люди добрые, вечером по улице уже пройти не можно! Кругом тати лихие, только и глядят, как бы честного человека нажитого лишить!

Князь попросил описать вышеупомянутого татя. Как выглядел, во что одет был, откуда появился и куда потом ушел. Гость призадумался, наморщил лоб, замямлил что-то невразумительное… потом тряхнул головой и заявил, что не помнит. Очень сильно избили – все из памяти выветрилось. Вот прямо все-превсе, кроме только количества гривен в платке.

Глеб вздохнул и принялся распутывать клубочек. Изучил сначала внешний вид жалобщика. Избит взаправду, тут сомнений нет. Врет или не врет, а синяки настоящие.

Поличного у гостя не было. Тать не соблаговолил оставить ему бересту со своим именем или хотя бы приметный кистенек. Просто избил, гривны отобрал и был таков.

Не нашлось и видоков. Гость клялся и божился, что в том переулке они были только вдвоем. В том, что говорит одну правду, он принес присягу и поцеловал крест.

Князь пошептался с Бречиславом и Самсоном, после чего заверил гостя, что в беде поможет. Вот, воевода лично все расследует, сыщет обидчика и отнятые гривны вернет хозяину. Да еще и продажу с негодяя взыщет.

– А урок?.. – с надеждой подался вперед гость.

– И урок, конечно, – кивнул Глеб. – Ступай, гость торговый.

Поминутно оглядываясь, побитый купец ушел со двора. А пред князем встал последний на сегодня жалобщик – да не кто-нибудь, а сам тиборский архиерей! И в гневе он был нешуточном – борода так и топорщится, очи пламенем полыхают, посох так сжат, что вот-вот треснет.

Причиной тому был другой старец – стоящий по правую руку от отца Онуфрия и не менее рассерженный. Только не в черной рясе, а в длинной белой рубахе, подпоясанной красным поясом. Сверху белая шуба мехом наружу, в руке тоже посох, увенчанный серебряной булавой.

Всегнев Радонежич одним своим появлением взбаламутил Тиборск. Даже теперь, спустя более чем два столетия после крещения Руси, осталось еще немало тайных язычников. Многие втихомолку, а кто и открыто клали требы Перуну и Велесу. И когда при самом княжеском дворе вдруг объявился живой волхв Даждьбога, этот люд оживился. Потянулся народец к пришлецу, даже подношения многие приносили.

Всегнев очень тому порадовался – не все еще, значит, потеряно-то! Жива старая вера покамест!

А вот церковникам такое, конечно, пришлось не по нутру. Особенно архиерею. Отец Онуфрий с волхвом Всегневом разругались в первый же день, как встретились – а там и до драки дело дошло. Потом их еще дважды разнимали – ну чисто кошка с собакой.

И теперь у архиерея терпение совсем иссякло. Накатал он князю предлинную ябеду, в которой и перечислил все прегрешения злокозненных язычников и в особенности – вот этого Ваалова служителя. Мол, и восстание-то он замышляет против князя, и Кащеевы силы втайне поддерживает, и храмы христианские по ночам подкапывает, обрушить желает.

– Бесы его науськивают, княже! – грозил перстом Онуфрий. – Все его знания – от бесов, им служит, им поклоны бьет ночами безлунными!

– Лжа все! – возопил Всегнев, с ненавистью глядя на архиерея. – Наглый поклеп! Нет моей вины пред тобой, княже! Чист и невинен, аки младенец вчерашний, и готов за то раскаленные железа взять!

– А что, княже, не устроить ли впрямь им ордалии? – пробасил воевода Самсон. – Ты скажи только, мигом все подготовлю.

Глеб с сомнением погладил бороду. Божий суд – оно, конечно, дело хорошее. Сразу все и видно, за кем правда. Только чтоб святых старцев такому подвергать… как-то оно неуважительно…

– Ладно, – все же произнес он угрюмо. – Иначе, видно, вас не рассудить. Огнем, водой или полем?

Архиерей с волхвом переглянулись. На морщинистых ликах отразилось сомнение.

Если они выберут испытание огнем – действительно возьмутся голыми руками за раскаленное железо. Кто дольше вытерпит – за тем и правда. Болезненное испытание, не всякому под силу, да и ожоги будут нешуточные.

Если выберут испытание водой – войдут в реку и поплывут на другой берег. Если кто виновен – не доплывет, утонет. Только какие уж пловцы из святых старцев… да и река уже замерзла.

Остается испытание полем. Суд через поединок. Причём заведомо слабая сторона – такая как ребёнок, женщина, старик или монах – может выставить вместо себя в поле наёмника или родственника.

Об этом князь старцам и возвестил. Мол, прошу, отцы, выбирайте, кого хотите за себя в круг выставить, кто вашу честь защищать станет.

– Не по Правде это! – сразу возмутился Всегнев. – Я-то здесь один, без родни, без друзей, без мошны тугой! А этот поп-то богат без меры, он себе хоть варяжскую дружину наймет! Вон, на храмах купола позлачены, внутри злата тоже без меры – ишь, ишь!.. А откуда такое богатство, а?! Не заработано ведь, не честным трудом получено!.. Несут и несут им, несут и несут… к чему вам столько, слуги божии?! Есть вы то золото будете?! Пить его?! Сами-то небось нестяжательство проповедуете, а вот живете в роскоши зачем-то!

– А ты строптивость-то свою поуйми, язычник! – сурово насупил брови отец Онуфрий. – Ибо все сие богатство не для единоличной услады, а во славу Божию, дабы пред светлым ликом Его не стыдно было отправлять службы и литургии. Деньги – это зло, от дьявола, вот и берем мы его на себя, чтоб души ваши спасти! А ты, неблагодарный, лучше в храм сходи, исповедайся, а то мысли крамольные у тебя какие – поклеп на архиерея возводишь! Негоже так. Сходи в храм и у батюшки епитимью испроси, дабы грех свой искупить и в вере укрепиться. Благословляю на сие.

– Ты мыслишь ли вообще, с кем и о чем говоришь? – насмешливо хмыкнул Всегнев. – Я тебе не овца православная, чтоб перед твоими досками крашеными поклоны бить! Я волхв Даждьбога! Бога пресветлого, бога истинного! Дающего благосостояние, царя солнца, сына Сварога!

– Сварога, Даждьбога, Плюньбога… – покривился отец Онуфрий. – Сколько богов-то у вас всего, язычник? Сто?.. Двести?.. И каждому жертвы приносите, каждому тризну справляете? Перечислить-то их сможешь?

– Надо будет – и смогу! – грохнул посохом Всегнев. – Богов у нас много, но все при деле, никто не лишний! Как вот все князья на Руси – Рюриковичи, так боги все – Сварожичи. Ибо Сварог над ними – наистарший, всем богам отец!.. некоторым дед. Еще когда не было земли, а был только Окиан, совокупность всех морей мировых, восстал Сварог над водою, да принялся мир творить…

– Ты ересь-то свою поуйми! – возвысил голос отец Онуфрий. – Творить он принялся!.. Нашелся тут!.. Разрешали ему творить, что ли?! Всему есть творец Бог, а не Род!

– Какой еще род? – не понял Всегнев.

– Да бог ваш наистарший!

– Совсем дурак, что ли? – заморгал Всегнев. – Я ж тебе, долгополому, русским языком только сейчас сказал – наистарший у нас Сварог!

– А Род кто такой тогда? И не ври мне, что у вас бога такого нет, я доподлинно вызнавал!

– А Роды – это духи родителей и прочих предков. Отец мой покойный – Род, мать покойная – Рожаница. Деды мои – Роды, бабки – Рожаницы. Тако есть, потому что боги наши – суть предки наши!

– Боги ваши – не суть боги, но древо! – возразил отец Онуфрий. – Таковы же и скверные мольбища ваши: лес, и камни, и реки, и болота, и источники, и горы, и холмы, солнце и месяц, и звезды, и озера. И проще говоря – всему существующему поклоняетесь яко Богу, и чтите, и жертвы приносите!

– Потому лишь, что все существующее – и есть боги! Во всем есть Бог, и всё есть Бог!

– И всем этим богам вы жертвы приносите! Кровавые! Людские!

– Шта-а?! – возмутился Всегнев. – Это кто тебе, долгополому, такое ляпнул?!

– Все знают! – выпалил отец Онуфрий. – Все! А еще вы младенцев на алтарях режете! И в землю закапываете! И в воде топите!

– Враки сие! Враки бессовестные! Не приносим мы людей в жертву, а приносим требы природные и человеческие!

– Вот – человеческие! Сам сознался, нехристь! Покайся! Покайся в грехах своих публично!

– Человеческие – значит, руками человека сотворенные! – взвыл Всегнев. – В печи сготовленные, али нитками сшитые, али на наковальне откованные! Сие дары от чистого сердца! От души, в благодарность за все хорошее! А человека в жертву принести – грех великий, ибо боги наши не людоеды! Такое только погань всякая жрет, вроде Чернобога!.. ну и Велес иногда еще, бывало… но он вообще дик, вонюч и Даждьбогу Пресветлому враг!

– Ага, плети больше! – фыркнул отец Онуфрий. – Можа, и найдется кто дурной, поверит!

– Да не приносим мы людей в жертву! Не приносим! Это как раз вы своего бога жрете! Людоеды!.. нет, богоеды!..

– Штооооо?! – заревел отец Онуфрий. – Ты что такое ляпнул, язычник?!

– А что, нет?! Плоть Христова, кровь Христова – это что такое?!

– Вино это! Хлеб! Ты что, язычник, издеваешься?!

– Да знаю, что вино и хлеб – чать, не совсем дурной! Только с каких пней вы это такими словами называете?! Самим не мерзотно плоть да кровь-то вкушать?!

– Так то ж евхаристия! Причащение! Символическое! Во славу жертвы Христовой! Духовная пища – чтоб очиститься и освятиться!

Князь Глеб смотрел и слушал со все большим любопытством. И другие зеваки тоже смотрели и слушали, как развивается богословский диспут. Был он, конечно, очень бурен, на глазах перерастал в свару, но все равно захватывающ.

– Язычники вы! Язычники проклятые! – уже в голос завыл отец Онуфрий.

– Не язычники, но адепты Веры! – воскликнул Всегнев. – Ибо вер иных по правде и не должно быть! А за язычника я тебя посохом огрею!

– Ты неправ, сын мой! – рявкнул отец Онуфрий, шарахая Всегнева по лбу крестом.

Крест у архиерея был тяжелешенек. Волхв Даждьбога даже пошатнулся, словно прилетело ему не святым символом, а разбойничьим кистеньком.

Однако мигом спустя он отвесил сдачи посохом. Отец Онуфрий потер ушибленное плечо и вцепился Всегневу в бороду. Тот вцепился в ответ. С воплями и матюками святые старцы принялись дубасить и плеваться друг в друга.

– Может, разнять их, княже? – обеспокоенно пробасил Самсон.

– Это зачем еще? – хмыкнул Глеб. – Как раз самое интересное начинается. Дайте-ка мне калача кус и медовухи жбан.

Чашник услужливо все подал. Откусив кусок свежеиспеченного хлеба и отхлебнув хмельного, князь прочавкал:

– Ща наглядно увидим, чья вера сильнее!

Дружинники тоже оживились, стали передавать из рук в руки медяки и даже сребреники. Воевода Самсон, опустив очи долу, тоже побился с кем-то об заклад, поставив целых пять кун на архиерея.

Хотя в целом ставили на старцев поровну. Росту они были примерно единого. Оба саженные, крепкие, похожие на древние кряжистые дубы. Отец Онуфрий в младости ходил среди лучших кметов молодшей дружины, немало помахал и брадвой, и сабелькой. Да вишь, не задержался надолго – услышал глас Божий, рясу надел, архиереем стал. Ан в сече и сейчас бывает – вон, с Кащеевой татарвой не так давно бился, ухо потерял даже.

О Всегневе Радонежиче же здесь никто толком ничего не знал – бог весть, откуда он такой взялся. Но выглядел лесной отшельник грозно, устрашительно. Космат, боровист, в глазах огнь суровый, в руках посох узловатый. Слухи о нем ходили поучительные.

Крик и брань поднялись до небес. Святые старцы колошматили друг друга до синячищ, до искр из глаз. Черная ряса и белая рубаха обагрились кровью, морщинистые лица избороздились фингалами. Солнце уж высоко поднялось, а верх все никто не брал.

– Может, все-таки разнимем? – тихо предложил Бречислав. – Еще убьют друг друга, чего доброго…

– Ладно, растащите их, – пробурчал Глеб, дожевывая калач.

Сделать это оказалось не так-то просто. Гридни схватили старцев за плечи, потянули, но те упорно не желали прекращать распрю, отчаянно плевались и кусались. Слишком сильно наваливаться дружинные опасались – все ж не холопы на ярмарке подрались.

– Всегнев Радонежич!.. Онуфрий Меркурич!.. – попытался влезть между ними Бречислав. – Ну что же вы творите-то, а?! Что у вас вечно за усобицы ретивые, словно у детей малых?! Князя позорите! Тиборск позорите! Сами себя позорите!

Кто-то из гридней окатил стариков ведром воды. Студеной, только из проруби. Дрожащие и мокрые, архиерей с волхвом слегка охолонули, руками махать перестали, но бранью сыпали с прежним пылом.

– И все равно будущее за нами! – орал отец Онуфрий. – А вы в прошлом! В прошлом!

– Ничо, это временно! – верещал Всегнев. – Народ еще одумается, еще вернется к старым богам!

– Не вернется! Никогда не вернется!

– Обязательно вернется!

– Разве что если сдуреет вконец!

– Сам дурак!

Глава 6

Холодная выдалась ночь, промозглая. Буря, гроза, дождь со снегом. Промокший до нитки, продрогший, Иван спрыгнул со спины гигантского волка и простучал зубами:

– Вот это я окоченел!..

– Еще б ты не окоченел… – хмыкнул Яромир, кувыркаясь через голову. – Зима началась…

Сегодня первый день студня. Ох и верное же название! Месяц это и в самом деле студеный, до костей пробирает. Хуже разве только трескун-лютовей – недаром его еще волчьим месяцем кличут.

Иван с Яромиром уже два дни двигались на полудень. Обогнули Ильмень-озеро, миновали Торопец, пересекли Двину-реку, и теперь поспешали к Смоленску. Здесь земли приграничные – к закату и полуночи Полоцкое княжество, а к восходу и полудню – уже Смоленское. За ним Черниговское будет, а там и до Киева рукой подать.

Место для ночлега Яромир выбрал жутенькое, неуютное. Приметный холм у перекрестка дорог – словно шапку кто бросил. Окружен двумя кольцами валов – низким по-наружу, и высоким по-внутри. Между кольцами видны еще старые кострища, а на самой макушке холма – каменные идолы.

– Это мы куда приехали? – поежился Иван. – Зачем? Что нам тут?

– Внутри – капище, снаружи – требище, – мотнул головой Яромир. – Это, Ванька, считай что храм. Старым богам. Их таких мало сохранилось – где еще капи целы.

– Не особо-то они и целы… – прищурился Иван, разглядывая белеющих во тьме истуканов. – А это кто такие? Чьи идолы?

– Вон тот, самый целый – Хорс-Даждьбог, – указал Яромир. – Лунный и солнечный в одном лице. С волосищами который – Велес. С выдолбленным ликом – Стрибог. Разваленный в кусочки – Семаргл. Баба в шапке – Мокошь. Другая баба, с большими титьками – Лада. А в самом центре – Перун.

– У-у, беси пучеглазые… – проворчал Иван. – А мы чего тут? Тут живет кто?

– Никто тут уже давно не живет, – вздохнул Яромир. – Да и не жил никогда. Это ж капище, а не подворье. Раньше приходили, требы служили, жертвы приносили. Давно. Я когда еще молодой был, тут два волхва подвизались. Тогда идолы еще все целые были, да и народ почаще являлся. В то время некоторые еще следовали старым богам… А теперь вот…

– А куда эти волхвы делись?

– Да померли давно. Полвека ж миновало, а они в ту пору уже старые были. А к нынешним временам волхвов и не осталось почти. Вон, Филин… старик Всегнев остался. Может, он вообще последний из настоящих… знающих…

– Тогда чего мы тут? – в третий раз уже повторил Иван.

– Переночуем, – рассеянно ответил Яромир, рассматривая высокий дубовый столб у ведущей кверху тропки. – Место тут хорошее, благое. И с человеком одним свидимся.

– Это с кем? Волхвом, что ли?

– Нет, не волхвом. Из ваших он, из христиан. Но человек хороший, не сомневайся. Он уж месяц как в Тиборск должен был явиться, да вот, запаздывает что-то… Я Бречиславу обещал его встретить, да поторопить.

Иван огляделся – округ на полверсты не было ни души. Еще дальше все тонуло в снежно-дождяной мгле.

– А он точно здесь будет? – с сомнением протянул княжич.

– Точно, – потер мерзнущие руки Яромир. – Видишь столб? Он если б проехал, так отметку бы оставил приметную. А раз отметки нет – значит, еще не было его тут.

Иван подошел к столбу и слегка его пнул. С макушки посыпался снежок. Княжич пристально осмотрел дерево – меток там и впрямь хватало, но все старых. Аз, глаголь, вот здесь мыслете, тут покой…

Были и целые записи. «Жмур Залесский стоял здесь три ночи. Не дождалси, иду дале». «Проследовал Г. из Смоленска в Новгород». «Кто видел Марью женку мою отзовись». «Иван – дурак».

Вот эта последняя запись заставила княжича гневно засопеть. Он бы ее стер, да глубоко врезано, старательно. И не лень же кому-то было чертить этакую дрянь.

– А точно сегодня твой человек хороший здесь будет? – пробурчал Иван.

– Коли не сегодня, так завтра, – заверил Яромир. – А коли и не завтра… значит, и впрямь случилось с ним что. Сроки уж все повышли.

Озябшие княжич и оборотень развели костер в требище. Иван засомневался, можно ли это в святом месте, хоть и языческом, но Яромир заверил, что можно, даже хорошо. Огонь старым богам всегда только в приязнь, огонь они любят.

А если еще и сжечь в нем что, требу принести – так это совсем ладно будет. Яромир срезал у себя большой клок волос за правым ухом и высыпал их в костер. Запахло паленой шерстью.

Еще Яромир сжег кусок засохшего уже калача и тот самый расшитый плат, что купил в Великом Новгороде. Иван, глядя на это, только крякнул.

Сам бы он ни в жисть не стал палить зазря такую красу – лучше б Танюшке подарил, что из-под Торговых ворот. Или Наталке, боярской дочке. Или Росе – она хоть и холопка, да зато станом тонка, а усестом обильна. Или Марушке-половчанке – ох и взглядом она в прошлый раз Ивана одарила! Как огнем обожгла!

Пару секунд Иван раздумывал, не бросить ли и ему что в костер. Ну так, компанию Яромиру составить. Но потом решил, что незачем. Как-то это не по-православному. Батюшка архиерей узнает, так точно не похвалит.

Солнце уж совсем закатилось, время шло к полуночи. Яромир, чья человечья личина отдохнула за день, сидел бодрый, жевал жухлую травинку. А вот Иван все больше клевал носом. Надо было уж ложиться, да ему до смерти хотелось дождать, поглядеть, что там за хороший человек. А то он Яромира знает – явится гость, пока Иван будет спать, так вредный волчара ведь и не разбудит.

Однако постепенно княжич все же задремал. Склонился набок, свернулся под мятелью, подложив под голову кулак… и почти тут же проснулся. Яромир ткнул его в бок кулаком.

– Что, чего?.. – всполошенно заметался Иван. – Пришел?..

– Пришел… – прорычал сквозь зубы Яромир. – Пришли… По наши головы явились…

Иван проморгался, протер глаза и беззвучно ахнул. В темном грозовом небе летели… птицы, что ли?.. Вроде птицы. Огромные, черные, без перьев. Видать плохо – в этакой-то мгле! – зато слыхать дюже хорошо. Кричат, как голодные ястребы – да все громче, громче!..

– Это кто?! – затеребил княжич оборотня. – Яромир, это кто?! Ты что, вот этих ждал?!

– Этих бы я вовек не видывал… – процедил волколак. – Навьи это, Ванька… Видать, Кащей всерьез за нас взялся…

Дернув Ивана за рукав, Яромир попятился. Навьи уже спускались наземь, оборачивались людьми… чем-то человекоподобным. Теперь кричать они перестали – стали бесшумны и тихи, как холодный ветер.

Яромир кувыркнулся через голову, поднимаясь уже чистым волколаком. Не человек, не зверь – чудовище. Огромный, ярый, серая шерсть топорщится, в волчьей пасти зубы-ножи, на руках когти-сабли. Любого разорвет, растерзает!..

Иван же вынул из ножен Самосек. Чудесный меч Еруслана забился в ладонях, чувствуя нечистую силу, сам тянясь в ее сторону.

Только навьев это не страшило. Неуловимые для взора, почти невидимые, они шли бесплотными тенями. Плоть эти твари обретают лишь в последний миг, когда уже поздно. Поздно бежать, поздно драться. Холодные руки вцепятся в горло, и упадешь соломенным снопом.

Вот Иван взмахнул мечом – и удачно! Самосек срезал навью башку, словно куренку! Распахал вместе с плечом – голова и рука упали, запрыгали по снегу.

А вот сам навий даже не дрогнул. Лишь шаг замедлил, подобрал оставшейся рукой отрубленную и словно задумался – что теперь делать-то с ней?

– Назад, Ванька! – прорычал волколак. – Не поможет здесь булат! Наши враги – мертвецы!

– Ну тогда легко! – обрадовался Иван. – Значит, убивать их и не нужно – только похоронить!

– Да они сами кого хошь похоронят… – прохрипел Яромир, взмахивая страшной лапой.

Навьи подались назад. Волчьи когти и холодное железо не могли их убить, зато могли рассечь, порубить на части. А тогда навий уже не боец, тогда ему назад только, в призрачный облик. Там дожидать, пока раны исцелятся.

Но было их гораздо много. За десятком вставал десяток, за дюжиной – дюжина. Двое уж корчились, распаханные на половинки, еще один торчал насаженный на острый пенек – с такой силой швырнул его оборотень.

Да только остальные словно и не заметили убыли.

Иван порылся за пазухой и выудил серебряный крестик. Подарок отца архиерея. И вот от сей незатейливой вещицы навьи шарахнулись куда сильней, чем от кладенца!

– А вот это ты молодец! – осклабился Яромир. – Навьи серебряных амулетов зело шугаются!

– Это не амулет, а крест святой! – обиделся Иван, распугивая нечисть. – А ну, пошли!.. пошли!..

– Нам бы сюда еще иголку без ушка, или чеснока головку… – задумался Яромир. – Там чеснока в котоме не осталось?

– Я его с хлебом съел… – смущенно признался Иван. – Лук разве…

– Лук не годится. Еще есть там у тебя из амулетов что?

Иван поочередно достал второй крестик, кувшинчик со святой водой и три иконы. Богородицы, Николая Чудотворца и Иоанна Воина.

Все пошло в ход, все к месту пришлось!

Только вот бежать навьи не собрались и теперь. Отпрядывали, как от горящих факелов, шипели, но все одно толпились вокруг, подступали, пытаясь зайти за спину. Иван уж их рубил и рубил, вертелся и вертелся, тыча в рожи святынями, да помавая кладенцом…

Яромиру же приходилось еще хуже. Иван сунул было и ему крестик с иконкой, да оборотень шарахнулся от них почти как и навьи. Разве что не зашипел.

– Не сдюжить нам с такой оравой! – рыкнул Яромир. – Давай наверх! Я их придержу!

– Это ты давай наверх! – заартачился Иван. – Я сам их придержу! У меня, вон, средствов больше!

В подтверждение он плеснул на навьев святой водой. Вот уж когда те заверещали, так заверещали!.. Кожа с мертвых ликов поползла, потекла, точно снег от кипятка!

– Ладно, вместе отступаем, – согласился Яромир. – Пошагово.

Так и попятились. Спиной не повертывались – навьи только того и ждали. Медленно, отбиваясь от мертвяков, Иван с Яромиром двинулись по требищу, мимо старых кострищ. Навьи почему-то все сильней ярились, выли… а потом вдруг замерли. Перестали преследовать.

Иван сначала не понял, в чем дело, а потом смекнул – они ж внутренний вал пересекли! В капище поднялись! Видать, сюда навьи-то соваться боятся!

Гордый своей сметливостью, он спросил о том Яромира. Тот подтвердил.

– Только это тоже временно, – устало сказал оборотень. – Они тут поскулят, поскребутся, а потом наисильнейшего призовут. Он сам войдет и остальных впустит.

– А кто у них наисильнейший?! – ужаснулся Иван.

– Это уж как повезет. Какой-нибудь навий князь. Если Суденицы не с нами сегодня – так Кащей. Или Вий. А то даже сам Ниян-Пекленец. Если из этих кто – сразу лучше могилу рой.

Яромир присел на корточки. В облике волколака смотрелось это жутко, но и немного смешно. Сверля взглядом навьев, оборотень снова принялся жевать травинку.

Иван не выпускал из рук Самосека. На рукоять подвесил крестик, а на шею – другой. Иконки тоже примостил куда попало.

Навьи же рассредоточились вдоль вала. Тот был едва выше аршина, они легко могли его перемахнуть. Но не перемахивали – ходили вокруг, водили руками, как по невидимой стене. Смотрели мимо Ивана и Яромира, словно не могли их увидеть.

А внутри вала молчаливо стояли древние идолы. Шесть более-менее целых и один разрушенный. Они незримо оберегали своих чад – одного из последних, что сберег верность, и другого, заблудшего, но все едино любимого.

– Что теперь-то, Яромир? – тревожно спросил Иван.

– А что теперь? – пожал плечами волколак. – Ждем. Либо рассвета, либо прихода их старшого. Если до рассвета не явится – эти сгинут. А если явится… тогда видно будет.

Потянулись часы. Навьи упорно ходили вкруг вала, искали прореху, слабое место. Некоторые вновь взметнулись в воздух черными бесперыми птицами, витали над капищем бесплотными тенями. Иван, чьи руки устали от тяжести меча, воткнул Самосек в землю, но ладонь далеко не убирал. Яромир так и сидел волколаком, сосредоточенно жуя ботербород с салом.

И вот оно наконец!.. В самую глухую полночь, когда уж и до первых петухов оставалось недолго, навьи вдруг стали расступаться. Словно бдительные кустодии, они выстроились в два ряда, и меж ними зашагал кто-то здоровенный и рогатый.

В воздухе нестерпимо завоняло козлом.

– Господи, спаси и сохрани!.. – истово закрестился Иван. – Черт, дьявол, сатана!.. Сгинь, сгинь, пропади!..

– Не сатана то, – проворчал Яромир, вставая наизготовку. – Обычный сатир… крупный только очень… иди ж ты!.. Топорогрудый!..

Теперь и Яромира проняло. Они оба с Иваном дрожали как осиновые листы, в страхе пятились. Очокочи насмешливо мемекал, подступая все ближе… и без труда перемахивая через вал. В отличие от навьев, ему капище оказалось побоку.

Самосек в руках Ивана ходил ходуном. Яромир стучал зубами, едва сдерживаясь, чтоб не пуститься наутек. Обоих охватил липкий, неотразимый ужас.

– МЕЕ-Е-А!.. МЕЕ-Е-А!.. – истошно блеял Очокочи. – МЕЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е!!!

– Паника… – выдавил Яромир. – Панику насылает, зараза такая… Не поддавайся, Ванька, борись…

Куда там бороться!.. Сердце в груди колотилось, как бешеное. Хотелось одного – развернуться и бежать. Драпать что есть ног, без оглядки.

Яромир хотя бы сознанием понимал, что страх его – не настоящий страх. Наведенный. Чтобы он, Серый Волк, сын Волха Всеславича, да убоялся какого-то вонючего сатира с топором промеж сисек?! Да ни в жисть! Все мара, наведение, черные чары!

Но одно дело – понимать, и другое – совладать с этим обволакивающим ужасом. Даже волколак оказался недостаточно стоек.

А Иван ничего этого и не понимал. Он просто смертельно трусил, вовсе не слыша, что ему там шепчет Яромир. Самосек выпал из дрожащей руки, княжич пятился к самому краю капища. Выскочил бы из него совсем, да только там стеной стояли навьи. А сейчас Иван боялся не именно Очокочи – он просто боялся… очень-очень сильно. Всего подряд боялся.

Рикирал дак вначале шагал неспешно, да раскатисто блеял. Он хотел убедиться, что жертвы изрядно напуганы, что уже обмочили портки, что не смогут дать отпора.

А уж когда убедился… метнулся вперед молнией!

Первым он схватил Яромира. Тот выглядел поопаснее, да и панике сопротивлялся чуть лучше. Две жуткие мохнатые фигуры словно слились в объятиях… и Яромир издал страшный рев. Очокочи крепчайше прижал его к груди, насадил прямо на костяное лезвие, что росло у него между ребер. На освященную землю хлынула бурая кровь.

И вот тут у Ивана в глазах мелькнуло осмысленное. Ноги его по-прежнему не слушались, подкашивались, потерянный меч был далеко… зато за спиной висел лук! Дрожащими руками княжич вынул его, положил стрелу на тетиву… и пустил ее Очокочи прямо в шею!

Страхолюд противно взвизгнул, разжал объятия и повалился набок. Помятый, изрезанный Яромир шлепнулся на землю и тяжело задышал. Гадкий колдовской страх стремительно улетучивался.

Оставил он и Ивана. Княжич резво вскочил на ноги, возмущенно запыхтел и тут же достал еще одну стрелу. Каленую, «рогулькой», с черным древком. Снова натянул тетиву…

– Не стреляй больше, дурак, он сдох! – закричал Яромир.

– Да ладно, мне стрел не жалко!

Вторая стрела вонзилась Очокочи в спину и тот… ожил! Вскинулся, как ужаленный, зло рявкнул, снова распахнул рот – но заблеять не успел. Яромир саданул ему в челюсть когтистой лапищей, выбивая разом два клыка.

– Я ж говорил – не стреляй больше… – процедил он, борясь с чудищем.

Главное было – не дать Очокочи снова разинуть пасть, снова издать вопль паники. Пока рикирал дак молчит – он просто очень рослый и сильный сатир. Обычного человечка все равно разорвет одним взмахом, но волколак – дело другое. Волколака ему так легко не одолеть.

Но только пока он молчит.

– Чего он ожил-то вдруг?! – заверещал Иван. – Может, в третий раз стрельнуть?!

– Не… по… мож… – прохрипел Яромир, сплетшийся с Очокочи в клубок меха, зубов и когтей. – Мечом… руби…

Под пустым взглядом сорока навьев Иван метнулся к Самосеку. Тот уже и сам полз навстречу, скользил по заснеженной земле, точно живой. Вот сейчас…

– Мряя-яу!.. – раздался дикий вой, и на княжича обрушилось что-то тяжелое.

Он рухнул, пропахав носом землю. В спину вонзились страшные когти, шею и затылок обдало жарким дыханием. Так и не дотянувшись до кладенца, Иван закряхтел, тщетно пытаясь сбросить неведомого зверя.

– Что, сука, помнишь меня?! – раздался мяукающий, такой знакомый голос.

– Ой, котик, отпусти!.. – жалобно попросил Иван.

Ответом был удар лапой по загривку. Иван заорал благим матом, чуя, как кот Баюн сдирает с него кожу. Увлеченно урча, чудо-зверь принялся свежевать несчастного парня, уже слыша на языке вкус свежего мяса…

– Ме-е!.. п-ха!.. – донеслось чуть со стороны. То Очокочи попытался заблеять, но снова получил по харе.

Баюн бросил на него злющий взгляд. Вот дал же Кащей соратничка. Они даже двигались большую часть времени порознь – настолько рядом с Очокочи плохо находиться. Блеет все время гнусаво, воняет нестерпимо, да так и ищет, кого бы подмять, снасильничать. Селений они с Баюном сторонились, обходили за версту, но вот в отдельные избушки вламывались дважды – и оба раза только потому, что Очокочи сам не свой до человечьих баб.

Вот уж урод рогатый, делать ему больше нечего.

Но какой-никакой, а все соратник. Надо ему подсобить. Баюн вздохнул и принялся выводить сладкую колыбельную, насылать на поганого волчару тяжкую дрему. Ну а заодно и на трепыхающегося человечка… что он там, еще жив? Баюн не спешил убивать добычу раньше времени, хотел вволю ее помучить, потешиться.

Или все-таки сразу хребет перегрызть? Для надежности.

– Мы коты, коты, коты, у нас желтые хвосты… – напевно мурлыкал Баюн. – Мы коты, коты, коты, принесем вам дремоты… Мы коты, коты, коты, разорвем вам животы…

Бедный Яромир только сбросил оковы колдовской паники, как оказался под воздействием сонных чар. Желтые волчьи глаза затянуло туманом, веки отяжелели, движения стали медленны и вялы…

А уж Очокочи сразу этим воспользовался! Рванулся, резанул волколака грудным лезвием, вонзил в плечи длинные когти!..

– Баю-баюшки-баю, Ваньку я сейчас убью… – продолжал выводить колыбельную Баюн. – Сдохнет серенький волчок, Яромирка-дурачок…

И тут в землю воткнулась стрела. Да не просто стрела – полено прямо! Такими не из луков стреляют – из пороков! Баюн бешено зашипел, шерсть на нем поднялась дыбом, а Иван заорал пуще прежнего – так уж впился в него перепуганный кот.

– А ну, раздались, поганые!.. – донесся могучий бас. – Вон подите, нечистые!..

Окружившие капище навьи шарахались с визгом, с каким-то обреченным воем. Придавленный Иван с трудом повернул голову – и увидел, как они разлетаются в стороны, получая удары страшенной величины палицей. Их наносил всадник на громадном черном коне.

В предках у этого копытного явно хаживали медведи – косматый, могучий, пастью зло щелкает.

Сам всадник тоже был выдающийся. Огромного роста, поперек себя шире – но при этом глубокий старец. Седой, как лунь, длиннобородый, лицо изрезано морщинами. Словно древний дуб ожил, оседлал коня и врубился в сечу.

Вот великанский старик поднес к губам изогнутый рог – и над холмом поплыло гудение. Навьи при этих звуках совсем ошалели – заверещали, захныкали, бросились кто куда. Парившие в птичьем облике – попадали наземь, забились выброшенными на сушу рыбами.

Иван продолжал хрипеть, придавленный тяжелящим кошаком. Но тот хотя бы перестал мурлыкать колыбельную – Яромир стряхнул сонное наваждение и взвыл:

– Иваныч, подсоби-и-и!..

– Держись, волчище! – гаркнул старик, на полном скаку перемахивая вал.

Яромир что есть сил лягнул Очокочи в живот. Рогатый страхолюд подлетел кверху – и в козлиное рыло врезалась двухпудовая палица. Разбрызгивая кровищу, седой богатырь лупил Очокочи и приговаривал:

– Наука тебе будет, чудище поганое! Не топчи копытами землю русскую, собака… козлина! Нехристь ты басурманский, дубина ты стоеросовая, мракобес срамной!..

Ругался старик так душевно и витиевато, что Иван аж заслушался. Но тут же опомнился и снова взвыл от боли. Баюн, насмерть перепуганный, вцепился в него еще яростней, спеша растерзать хоть одного из ненавистных врагов.

– Сдохни, сука!!! – истошно промявчил он.

– Да, Иван, не любят тебя коты… – задумчиво прогудел богатырь, хватая Баюна за шкирку.

Седой великан поднял огромного зверя, как нашкодившего котенка. Баюн сначала бился в мозолистой ручище, потом замер и повис со страдальческой мордой.

Ему стало очень грустно.

Израненный Иван перекатился на спину… и тут же обратно на живот. Кожу саднило, вокруг растеклась кровавая лужа. Потянувшись к хребту, княжич нащупал изодранные лохмотья – Баюн сдирал шкуру целыми шматами, обнажая мясо.

– Дивно, что ты еще жив, паря, – цокнул языком старик, рассматривая Ивана. – Ты что ж натворил, котейка?! Почто парня поуродовал?!

Баюн ответил презрительным фырканьем и попытался укусить старика за руку.

Рядом все еще подергивался избитый в месиво Очокочи. Тоже окровавленный Яромир не без труда кувыркнулся, поднялся человеком и захрустел шеей, склоняя голову от плеча к плечу. Каждое движение давалось волколаку через боль, но улыбка на его роже играла довольная.

Первым делом он добил сатира. Не когтями, не зубами – просто вытащил нож и деловито чиркнул по горлу. Словно козу прирезал. Теперь уже окончательно мертвый, последний рикирал дак повалился на холодную землю.

Следом Яромир занялся ранами Ивана. Досадливо ворча и вздыхая, он извел на них остатки живой воды. Княжич жалобно хныкал и подвывал, пока порезы на спине и загривке срастались, покрывались свежей розовой кожицей.

На отрубленный когда-то бабой-ягой мизинец воды сызнова не хватило. Хотя, честно говоря, Иван с потерей уж свыкся, толком и не помнил о ней.

– Все, больше нет, – буркнул Яромир, вытряхивая из пузырька последнюю каплю. – Остальное уж сам заживляй.

– Да вроде все… – опасливо почесал шею Иван. – Благодарствую…

– Не меня благодари, Иваныча, – кивнул волколак. – Не подоспей он – и лежать бы нам в земле…

– Благодарствую, Иваныч, – отвесил земной поклон Иван. – Иваныч… а имя как?..

– Илья, – пробасил богатырь, скручивая Баюну лапы жесткой веревкой. – Илья Иванов сын, по прозванию Муромец. Слышал, может, о мне, паря?

Иван восторженно ахнул. Слышал ли он?! Конечно, слышал! Кто ж о Илье Муромце-то не слышал?!

Давно на Руси не видали этого древнего богатыря. Лет сорок тому постригся он в иноки Киево-Печерской лавры, где и прожил с четверть века. Думал уж и помереть там, да не выдержал в конце концов, взыграло ретивое, снова уселся на коня и уехал куда глаза глядят. Осьмнадцать долгих лет странствовал по далеким землям.

А теперь вот – вернулся.

– Илья Иваныч!.. – восхищенно заходил вокруг старика Иван. – Илья Иваныч, это что ж, в самом деле ты?!

– Я, Вань, я, – по-доброму улыбнулся Муромец. – Он самый. А ты подрос, гляди-ка, подрос. Возмужал. Я ж, когда в остатний раз до вашего Тиборска доезжал, ты еще в младенях бегал. Вот такусенький был, на ладошке моей сидеть мог.

Иван гордо выпрямился, приосанился. Так уж ему стало приятно, что сам Илья Муромец его помнит.

– Ишь, и меч у тебя какой… – присвистнул богатырь, разглядывая Самосек. – Славный меч, славный. Из кладенцов, чаю?..

– Из них, батюшка, – поклонился Иван.

– Хорошо, ладно, – покивал Муромец. – Ну здравствуй и ты, волчище, здравствуй, Волхов сын.

Муромец и Яромир обнялись так, что затрещали кости.

Глава 7

На восходе заалела заря. Остатки навьев сгинули в преисподнюю… или где они там живут. Муромец, Иван и Яромир переместились из капища в требище. Нужно было передохнуть после драки, поснедать, да дела насущные обсудить – а делать это среди идолов не очень-то гоже.

Труп Очокочи тоже вынесли и схоронили. Подальше, за внешним валом. Нечего его людоедским костям в освященной земле лежать.

А вот Баюна покамест оставили вживе, только скрутили понадежнее. При появлении былинного богатыря чудовищный котище утратил весь боевой пыл – жался в комочек, да мяукал жалостливо. Зачаровать всех троих колыбельной он даже и не пытался.

Яромир сидел в человечьем обличье. В волка он сейчас перекинуться не мог – слишком сильно порвал его Очокочи. Раны заживут быстро, но не мгновенно, так что сегодня Ивану на волке не кататься.

На заснеженной траве расстелили большую скатерть, разложили нехитрый припас. Бурушке, своему громадному коню, Муромец повесил торбу с овсом. Из дорожной котомы достал огромный печатный пряник и бутыль зелена вина.

– Победу отметим? – потер руки Иван.

– Победу – это беспременно, – степенно ответил богатырь. – Победу – ее как не отметить? Но не только ее. Родины у меня сегодня, Вань. Выпей за мое здоровье. И ты выпей, волчище.

Иван послушно опрокинул чарку и громко крякнул. Рожу перекосило, внутрях словно заплясал жидкий огонь. Дюже крепко оказалось зелено вино.

– Славно, что ты вернулся, Иваныч, – сказал Яромир, тоже опорожняя чарку. – Без тебя неладно было, неспокойно. Что Финист, добрался до тебя?

– Виделся я с братом твоим, – кивнул Муромец. – Я тогда еще в Никомедии был, на солнышке грелся. Думал там и зиму встретить… да передумал. Ты уж не серчай, что припоздал – немолод я уже, волчище, не всюду поспеваю.

– Ничего, главное, что на подмогу к нам вовремя поспел, – помотал головой Яромир. – Так ты, выходит, прямо от сельджуков к нам? Что интересного у них видал?

– Немало видал, волчище! – раскинул могучие руки Муромец. – Ох и немало! Я ходил по земле и обошел ее. Был на восходе, на полуночи и на полудне. Чего только не видал. Велик мир, божественно велик! Видал морского зверя моржа, что о зубах-саблях. Видал людей, что из снега себе избы лепят и на собаках ездят. Видал и таких, что орлиные перья в волосах таскают. Видал стену великую, весь мир от края до края перепоясавшую.

– Это небось та, за которой Гог и Магог обретаются? – вставил словцо Иван.

– Может, и так. Только видал я и тех гогов с магогами – люди, в общем, как люди, только косоглазые, да лопочут непонятно. Сами себя они прозывают хинами и киданями.

– Ишь ты. И когда ты только успел-то столько, Иваныч? – усмехнулся Яромир.

– Э, Яромирка, когда Бог создал время – он создал его достаточно, – опрокинул еще чарку Муромец. – Куда спешить? Трубу Гавриила все едино не пропустишь, а остальное успеется.

Выпили еще по одной, закусили черствым пряником. Предложили и Баюну, но он гордо отвернулся.

Настаивать не стали.

– Вы куда сами-то путь держите, други? – поинтересовался Муромец.

– Да как сказать… – уклончиво ответил Яромир, косясь на Баюна.

– На Буян они едут, на Буян! – фыркнул котище. – Тайны развели, суки! От кого таятся – от меня таятся!

– На Буян-остров, значит… – задумчиво молвил Муромец. – Ну, удачи вам там. Бывал я на Буяне… давно, еще о прошлом столетии. Остров дивный, волшебный, только ходить туда опасно.

– Бывал, говоришь? – прищурился Яромир. – А ты, Иваныч, дуб ли там не видал? Огромный такой, древний… дивии его охранять должны.

– Видел этих чудищ, – подтвердил Муромец. – Двое их там. Огромные, железные, вместо рук косы вострые.

– И что, сразился ты с ними, Илья Иваныч?! – подался вперед Иван.

– Зачем? Издали посмотрел, да и пошел своей дорогой. Мне они зла тоже не сделали – стояли себе возле дуба, ну и стояли. Видать, клад какой охраняли… но я, Вань, не за златом на Буян ездил.

– Да не злато… – сморщился Иван. – Смерть Кащеева на том дубе, Илья Иваныч…

– Поди ж ты, – хмыкнул Муромец. – Не брешешь? Выходит, правду гусляры-то баяли? Я-то, признаться, всегда думал, что враки это – про иглу в яйце. Оно ж так только в сказках бывает.

– Все так думали, – хмыкнул Яромир. – Я сам так думал. Но если верить вот этому… с хвостом и усами…

– Пошел ты в дупу, сука… – зло проворчал Баюн.

Иван перебрал иконки и крестики, так выручившие в сваре с навьями. Испачкались они в бою-то, загрязнились. Княжич почистил их краем рубахи, ополоснул водицей. С укоризной глянул на усмешливую рожу Яромира и спросил:

– Чего такое-то?

– Да не, ничего, – хмыкнул волколак. – Ты чисть, чисть.

– Вот то-то, что ничего… Чего ты святынь-то христианских боишься?

– Да не боюсь я их, – поджал губы Яромир. – Носить могу даже, если сильно приспичит. Не люблю просто.

– У, нехристь!..

– Оставь его, паря, – пробасил Муромец. – Вот давай лучше я тебе еще винца плесну.

По новому кругу выпили за родины Муромца. От пряника осталось меньше половины, зелено вино плескалось на дне. Иван совсем разомлел, таращился совиными глазами.

– А сколько ж тебе годов-то сегодня исполнилось, дядька Илья? – промямлил он заплетающимся языком.

– Двести пятьдесят шесть, – с гордостью ответил Муромец. – Все мои.

– Да иди ты! – часто заморгал Иван. – Как так?!

– А ты что ж, Вань, не слыхал, что я еще при Владимире Красно Солнышко подвизался? – удивленно глянул на него Муромец. – С дядей его побратимствовал, Добрыней свет Никитичем. Оно когда, по-твоему, происходило-то все?

– Да я… как-то… я не думал… – принялся чесать башку Иван. – Не, ну я… да как ты столько прожил-то?! Ты что, из велетов, дядька Илья?!

– Нет, Вань, человек я, обычный. Просто вышло так, что на пути мне другие люди встречались, необычные. Вот они меня кое-чем и одарили.

– А расскажи!.. – жадно уставился Иван.

– Рассказать-то можно, – степенно ответил богатырь. – Рассказать – это дело нехитрое. С чего б начать-то… с самого начала начну. Родился я, Ванюш, близ Мурома, в сельце Карачарово. И до тридцати трех годов хворал – да сильно хворал. Ни ноги не слушались, ни руки. Сидел сиднем, а то лежал пластом. И так бы я и жил до седин у родителей на горбу, да случилось однажды дивное…

– А, калики перехожие явились! – заерзал Иван. – Мне в детстве нянька рассказывала!

– Калики, да, – кивнул Муромец. – Ну или волхвы – уж не знаю, кто они там были. Как сейчас помню: сижу я на печи, и входят в избу три старца дивных. Один – дороден, в кости широк, борода и власа долгие, косматые. Другой тощ, плешив, глаза узкие да недобрые. Третий ликом черен, точно бес поганый, а под мышкой книжищу громадную держит.

– И что они? – замер с пряником в руке Иван.

– Водицы попросили испить. Бородатый посмотрел на меня и сердито так: встань и принеси мне воды! А я ему: не могу, мол, дедушка, обезножен. А он: не смей со мной пререкаться, молокосос! Встань и иди!.. хррр-пс-пс… уснул прямо посреди горницы, представляешь?

– Ну а ты что? – хмыкнул Яромир.

– А я что? – пожал плечами Муромец. – Я встал и пошел. Ноги сами поднялись, да зашагали. И с тех пор уж не подводили.

– Видать, дюже могучие волхвы были…

– Не иначе, божьи апостолы, – кивнул богатырь.

О том, что было дальше, Муромец поведал вкратце. Калики перехожие напились, наговорили еще много всяких… мудрых слов, а потом ушли восвояси. Ну а чувствующий в себе небывалую мощь Илья в ту же седмицу отправился в дорогу. Решил, что довольно уж он родительский хлеб-соль ел, пора самому людям пользу приносить.

О том, как он обзавелся добрым оружием, перебил разбойничью ватагу, одолел чудовищного Соловья и явился на княжеский пир, Муромец рассказывать не стал. Сразу перешел ко второй изменившей его жизнь встрече – с велетом Святогором.

– Велеты уже в те годы были редкостью, – вещал Муромец. – Святогор был последним из великих. Могучий! Огромный! В десять саженей ростом!

– Иди ты! – хлопнул себя по колену Иван. – В десять саженей?!

– Коли не побольше, – кивнул Муромец. – Шел когда – земля тряслась. Словно утес по полю плывет. Баяли, батюшка Святогора – кто-то из старых богов. Не то Сварог, не то Велес, не то Вий Быстрозоркий… Но тут врать не стану – не знаю. Я его о том не спрашивал, а он не говорил.

Со Святогором Муромец побратимствовал не очень-то и долго. К тому времени, как они повстречались, Святогоровы дни уже подходили к концу. Солнце древнего великана было на закате. Собственную тяжесть с трудом носил, смерти искал. Совсем перестала его держать мать-земля.

Но просто так бессмертный велет умереть не мог. И дабы ускорить неизбежное, дабы избегнуть долгой и постыдной дряхлости, добровольно лег в гроб и поделился силой с побратимом. Илья Муромец перенял его последнее дыхание, а с ним – нечеловеческую мощь и долголетие.

Именно Святогорова сила позволила Муромцу прожить три людских жизни. Но теперь уж, видно, и его конец не за горами – голова белей снега, борода тоже. Как ни могуч Илья, а все ж обычный человек, не велет.

– Старый я уже, волчище, – вздохнул он. – Всех друзей прежних давно схоронил. Дивно даже, что сам до сих пор ноги передвигаю.

– Кстати о ногах, – сказал Яромир. – Куда отсюда стопы направишь, Иваныч?

– Известно куда, в Тиборск, – снова вздохнул Муромец. – Беда там, Волхович, беда… Загляну только вначале еще и во Владимир, с Всеволодом-князем словом перемолвлюсь. Передать ему что от тебя?

– Не, про меня ты ему лучше не говори, – отвел взгляд Яромир. – Он меня вряд ли добрым словом помянет.

– Ладно, – грузно поднялся Муромец. – Прощевай, волчище. И ты, Ваня, прощевай. Весточку от тебя брату передам.

– Не, от меня тоже не надо! – испугался Иван. – У нас с Глебом размолвка вышла…

– Это из-за чего ж вы повздорили? – нахмурился Муромец. – Негоже так. Братья в мире жить должны.

– Да так, дурость я там сделал одну… – теперь отвел взгляд и Иван.

– Ну ладно, как пожелаешь, – взялся седлать коня Муромец. – А с этим что будете делать, хвостатым?

Взгляды скрестились на Баюне. Кот досадливо поерзал, стараясь прикрыть уже наполовину перегрызенную веревку на передних лапах. Хвост он спрятал под себя, уши прижал и жалобно мяукнул:

– Отпустите меня, суки, я вам больше зла делать не стану! Внукам своим заповедаю, чтоб больше ни одного человека не тронули.

– Врешь ведь, киса, – задумчиво молвил Яромир.

– Да ни в жисть! Да вот тебе хвост на отрубление!

– Не ври, котейко, не ври, – пробасил Муромец. – Губа не дура, язык не лопатка – знает, что горько, что сладко. А речи у тебя хоть и сладкие, да яд в них.

– Так что же, все-таки на шапку меня?! – ужаснулся Баюн. – На шапку?!

– Да не, зачем же на шапку-то… – почесал в затылке Иван. – Вон ты здоровый какой… Тут целая шуба выйдет!

– Не надо, Иван, не убивай меня, сука, я тебе еще пригожусь! – взмолился кот.

– Хе, это зачем ты нам пригодишься-то? – хмыкнул Яромир.

– А что, давай возьмем его с собой! – предложил Иван.

– Это зачем еще? – повторил Яромир.

– Так пригодится!

– Чем он может нам пригодиться?

– Да ты глянь, какой он здоровый! Если ты вдруг притомишься, я на нем поеду!

– Ездовых котов не бывает! – возмутился Баюн. – Ты мне спину сломаешь, сука жирная!

Яромир с Муромцем смерили его пристальными взглядами и согласно покивали. Не хватит у Баюна силенок, чтоб человека увезти. Это Яромир в такого громадного волчару оборачивается, что и двоих легко поднимет. Иные кони мельче бывают.

А Баюн пусть и покрупнее обычного лесного волка, да хребтина слабовата, спина тонковата. Хотя на Кащеевых харчах он здорово отъелся – и раньше-то сытый был, упитанный, а теперь вовсе ряха такая, что в дверь не пролезет. От души лопал, видать – дней-то прошло всего ничего.

И все же маловато. Ребенка покатать еще сгодится, но Иван – детина крупный, кровь с молоком.

– Думаешь, не получится? – огорчился княжич, почесывая кота за ухом. Тот злился, матерился сквозь зубы, но против своей воли мурчал. – Может, тогда просто с собой его возьмем? Ну вместо собаки, например… Пусть для нас дичь ловит!

– А может, мне тебе еще сапоги чистить?! – громко возмутился Баюн. – Не пойду я с вами никуда, суки! Не пойду!

– Ну тогда выбор у тебя простой, киса, – хлопнул в ладоши Яромир. – Либо мы тебя прямо здесь удавим, либо Иваныч тебя к коню привяжет, да обратно во Владимир отвезет, князю на потеху. Снова будешь у дуба на цепи сидеть. А отпустить тебя, уж прости, никак не можно.

Баюн надрывно замяукал, косо поглядывая на Ивана. Тот, самый жалостливый, принялся гладить огромного котяру, а тот щурился, примеривался, как бы этак половчее цапнуть.

Веревки на лапах дюже мешали…

– За что вы так со мной, суки?! – всхлипнул кот. – Я устал, окорябался и кушать хочу!

– Бедный котик… – тоже всхлипнул Иван. – Ну вот на тебе колбаски!

Баюн, и впрямь крепко проголодавшийся, принялся с урчанием пожирать угощение. Яромир смотрел на это насмешливо… но вдруг громко ахнул.

– Иван, слышь… – медленно произнес он. – Ты это… это ты чем его кормишь?..

– Колбаской, – удивленно глянул на него княжич. – А что?

– А это… а это не та колбаса, в которую ты живой воды нацедил?..

– Чего?.. А!.. Отдай!.. – рванул колбасу Иван.

Но было уже поздно. С шумом втянувший в пасть последний ломтик Баюн обомлел, издал сдавленный писк и стал… уменьшаться. Лапы укорачивались, морда меняла очертания, пока огромный чудо-кот не превратился в… котенка!

– Вы что со мной наделали, суки?! – тоненько мяукнул он, вываливаясь из кучи веревок.

– Ну ты ж смотри, как подействовало… – присвистнул Яромир.

– Это что еще за кудеса?! – поразился Муромец.

– А это, Иваныч, у нас Ванька наволхвовал, – с усмешечкой ответил Яромир. – Ты, может, слыхал про яблоньку, которую дед Филин на живой воде ростил?.. Вот княжич-то наш тоже… ученым себя возомнил. Колбасу живой водой пропитал.

– Сука!.. – пискнул котенок Баюн, в ужасе рассматривая свои лапки.

Совсем уж мелким он, правда, не стал. Вернувшись в котятство, Баюн сравнялся с обычным дворовым котом. Очень крупным матерым кошаком в добрых полпуда весом, но все же обычным, которого можно носить на руках.

– Ну вот и решилось дело удачным образом, – пробасил Муромец. – Берите его с собой, робя.

– А зачем он нам сдался-то? – пожал плечами Яромир. – Что большой, что малый. Не нужен он нам.

– Ну так и мне тоже не нужен. Илья Муромец, богатырь земли Русской – и вдруг с котом в охапку. Смехота же.

– Тогда проще его придушить, – кивнул Яромир.

– Кота?! – возмутился Иван, прижимая к груди дрожащего Баюна.

Яромир вздохнул. Душить беззащитного котенка у него и самого сердце не лежало. Да и топить тоже. Не зверь все ж таки.

– Ладно, – решил он. – Суй его, Вань, в мешок. Возьмем с собой – может, сбагрим по дороге дураку какому-нибудь.

Иван радостно заржал и запихал орущего кота в котому. Тот заворочался там, завыл, принялся драть изнутри когтями, но потом замолк. Из затянутого веревкой горлышка высунулась всклокоченная усатая морда и гневно рявкнула:

– Не мучьте котенка, суки!

– Тихо там сиди, – цыкнул на него Иван. – А то пасть тряпкой завяжу.

– Вот ты как со мной, вот как, да?! – зло прошипел Баюн. – За все, что я для тебя сделал – и в мешок меня?! В мешок?! Сука! Вот возьму и сочиню сказку про княжича Ивана, что любил ходить в бабьем сарафане и есть свои козявки! И всем ее расскажу!

– Да тебе никто не поверит! – испугался Иван.

– Это коту-то ученому?! Поверят! Кому еще верить, как не мне! Всем расскажу, всем! Даже диким басурманам из Африкании! Пусть даже там знают про вас, уродов!

– А что, тоже слава, – пожал плечами Яромир.

Глава 8

С каждым днем на болоте становилось все холоднее. Комаров и мух тоже почти не осталось. Лягушки все реже выбирались на поверхность – к чему, зачем? Скоро уж им и самим в спячку впадать.

Но Василиса Премудрая предпочитала сидеть на бережку. Или плавать на листе кувшинки. Насекомых она кушала крайне неохотно, а первое время вообще постилась. Только наголодавшись, она все же покорилась лягушечьей натуре.

Пока еще других лягушек вокруг хватало. Они скакали по остывающей грязи, спеша насладиться последними лучиками солнца, последними теплыми… не очень холодными деньками.

Василиса сидела среди них с кислой миной. Не переставала гадать, где находится, куда ее забросила судьба. Кащеево Царство очень велико, болот в нем много, а дивий нес ее довольно долго.

По крайней мере, Костяного Дворца отсюда не видно. Вот бы вышло так, что Кащей о ней уже забыл!

Хотя так ли уж это хорошо? Без него Василиса навсегда останется лягушкой. До конца жизни будет сидеть в болоте, есть комаров. И вряд ли эта унылая жизнь продлится очень долго – бедная княгиня дважды только чудом избегала клюва цапли. Третий раз может стать последним.

Впрочем, до березня ей это не грозит. Цапли уже все, на полудень подались, в теплые края. Холодно им сейчас тут, морозно.

Хотя в Кащеевом Царстве зима выдалась на удивление теплая. И цапли позже обычного улетели, и лягушки еще не уснули. Студень уж на дворе, а не сильно-то и холодно. В лягушачьей шкурке Василиса, правда, чувствовала тепло и холод как-то странно, иначе, чем люди – просто кровь бежала то быстрее, то медленнее.

В последнее время – все медленнее.

Но пока еще бежала. И в самом деле, на диво теплый студень. Вон, тучки сгущаются – да не снежные, а обычные дождяные. Лягушки этой погоде зело обрадовались – повылезали отовсюду, расквакались шумно.

– Ква-кой дождь будет! – доносится со всех сторон. – Ах, ква-кой дождь!

Василиса слушала этих крикунов с нескрываемым отвращением. В новом обличье она стала понимать их речь… хотя что там, той речи? Лягушки – они и есть лягушки.

Безмозглые создания. Когда-то от кого-то Василиса слышала, что лягушки – это бывшие люди, что утонули во время Потопа. Но уж верно враки все. Эти только и знают, что прыгать, ловить мошкару, да призывать дождь.

Говорить с лягушками Василисе было не о чем. Да и само слово «говорить» тут звучало не очень-то уместно. Лягушки, как и прочее зверье, не говорят по-настоящему, а просто извещают, о чем сейчас думают, чего желают. «Голоден», «страшно» или, как вот сейчас, «радуюсь дождю». Простенькие тварюшки с простенькими умишками.

А лягушки мужеска полу то и дело извещали Василису о том, чего ей знать вовсе не хотелось. Даже после превращения она явно осталась красавицей. Уже несколько парней-лягвунов выказывали по отношению к ней недвусмысленные намерения – от одного бедная княгиня едва отбилась.

То-то сраму потом было бы!

Василиса мучительно думала, как ей из этой беды выбраться. Сама себя она расколдовать точно не сможет. Она знает пару способов, как превратить человека в животное и обратно, но с лягушачьими лапками такого не наворожить. Просто снять Кащеево заклинание тоже не выйдет – он все-таки не деревенский знахарь, чары у него зело крепкие. Вряд ли на Руси вообще сыщется чародей сильнее.

Да что там на Руси – на всем белом свете. Это в древние времена, сказывают, водились и такие кудесники, что могли бы Кащея на одну ладонь положить, другой прихлопнуть. Сейчас не то.

Но даже если б кто и был. Пусть не сильнее, пусть хоть сравнимый. Как Василисе до него добраться-то? На своих четырех она и за год никуда не допрыгает. Не на цаплях же верхом.

– Куак!.. – издала противный звук она. – Ой, нет, я не это хотела сказать!..

Сейчас Василиса испугалась еще сильнее. Она по-прежнему могла говорить человеческим голосом, но с каждым днем это получалось все труднее. Память постепенно затуманивалась, прежняя жизнь подергивалась дымкой. Крохотная лягушечья головенка становилась по-настоящему… лягушечьей.

И пока Василиса еще сохраняет разум, надо срочно что-то предпринять… но что, что же?! Как же гнусно поступил с ней Кащей!

Василиса дала себе зарок – если спасется из этой беды, если вернется в прежний облик, то всю жизнь свою переосмыслит. Не нужен ей больше княжеский венец, не нужно богатство земное и власть над человеками. Жить бы только!.. Жить… и не в лягушечьей шкуре!..

Княгиня ожидала, что сегодняшний день пройдет так же, как вчерашний и позавчерашний. До захода солнца она просидит у края болота, а потом нырнет в мерзлую трясину и забудется в ледяном мертвящем сне. А утром, с лучами солнца, прогреется и снова вынырнет ловить мошкару. Или на сей раз не вынырнет, а уснет совсем – и до весны. На сколько еще хватит слабенького осеннего… уже зимнего солнышка?

Но сегодня случилось что-то новое. До Василисы донесся гул. Басовитый, утробный – как будто громадный шмель летит. Знакомый, очень знакомый гул… именно так гудит ступа бабы-яги!

В первый момент сердечко радостно вздрогнуло. Неужто Овдотья Кузьминишна, Василисина наставница?!

Но тут же сердце замерло в тревоге. Откуда здесь взяться Овдотье, в Кащеевом-то Царстве? Сюда ей ходу нет. Уж скорее то Яга Ягишна, ее названая сестра… и вот от нее Василисе добра ждать незачем. Эта коли сразу не раздавит – уже счастье.

Ступа кружила над болотом довольно долго. Описывала петлю за петлей – все уже, все короче. Василиса шкуркой чувствовала, как ощупывает грязь цепкий ведьминский взгляд.

И вот внутри что-то екнуло – старуха в ступе ее обнаружила.

Через минуту она приземлилась. Помогая себе пестом, наружу выбралась… нет, не Яга Ягишна. Но и не Овдотья Кузьминишна. То была, без сомнения, баба-яга, только не одна из этих двух. До сего дня Василиса только слышала об этой, третьей.

Самой старшей.

Она и выглядела старше. Старее своих названых сестер, вместе взятых. Страшная, одноногая, с длиннющим кривым носом. Одетая в совсем уж изодранные лохмотья, кошмарная старуха выглядела не первой свежести мертвяком. А когда та подковыляла поближе, Василиса с ужасом поняла, что она еще и слепая.

Княгиню-лягушку баба-яга разыскала по запаху. Шамкая и причмокивая, она наклонилась и цыкнула зубом. Единственным кривым зубом, каким-то чудом уцелевшим в провалившемся рту.

– Вот ты хде… – невнятно буркнула она, на удивление ловко хватая Василису костлявой ладонью. – Попалася, жаба… Не уйдеш!..

Василиса забилась, задергала лапками, но где уж ей было вырваться. Старуха только сильнее сдавила пальцами, и бедная княгиня обвисла, едва не теряя сознание.

Еще через минуту ненавистное болото осталось далеко внизу. Баба-яга сунула лягушку в глубокий карман на подоле, оттолкнулась пестом и взмыла в небеса.

Тут как раз и дождь хлынул.

Летели долго. На закат и полуночь, к берегам Мезени, в земли навьев. С каждым часом становилось все холоднее, все ненастнее. Барахтающаяся в кармане Василиса ничего толком не видела – только немного света далеко наверху. У нее быстро сохла кожа, дышать было все труднее.

Но вот ступа начала опускаться, а там и приземлилась. Шамкая что-то себе под нос, баба-яга снова вылезла, вытащила Василису наружу – и та залупала лягушачьими глазками. Солнце уже почти закатилось, воцарилась темень, но она все равно пялилась с изумлением.

Дивное здесь оказалось место. Глушь, чащоба, вокруг непролазные грязи и буреломы, но вот именно здесь – дивно. Куда ни глянь – холод и вьюга, а тут тепло и ромашки цветут. Словно островок лета посреди зимы.

Вот, значит, где проживает старшая баба-яга. Наверное, она среди них наисильнейшая, раз такое себе наколдовала.

И изба у нее отличается от той, в которой Василиса десять лет жила чернавкой. Не на куриных ногах, а наполовину вкопана в землю. Вокруг частокол, увенчанный человечьими и медвежьими черепами.

Ковыляя на костяной ноге, баба-яга внесла Василису внутрь. Рассохшаяся дверь отворилась с душераздирающим скрипом, а потом со страшной силой хлопнула. С потолка посыпалась земля.

В этой избушке оказалось даже теснее, чем у Овдотьи Кузьминишны. Утварь вся древняя, рассыпающаяся, оконце слюдяное, желтое. Ветхие лавки, дряхлые сундуки, почерневшая от копоти печь. Хотя довольно чисто – в углу веник шурудит, сам собой пыль выметает.

Баба-яга неспешно расстелила на столике скатерку, достала большую каменную чашу, плеснула в нее водички и посадила лягушку туда. Василисе сразу стало легче и приятнее.

– Ну здрава буди, Василиса свет Патрикеевна, – глумливо хмыкнула старуха. – Как тебе в лягушечьей шкурке прыгаетса, поздорову ли?

– Грех жаловаться, баушка, – вежественно ответила княгиня. – Только в прежнем-то облике все же как-то привычней было бы.

– Ыш, ыш!.. – заклекотала баба-яга. – Не ндравитса ей, не ндравитса!.. Скажи-тко мне, душа моя, за што это ж тебя Кашшей-то в жабу оборотил?

– Ах, баушка, глупое там дело вышло… – потупила взор княгиня-лягушка. – Превзошла я царя Кащея хитростями-мудростями, вот он и озлился…

– Хе!.. Хе-хе!.. – не то рассмеялась, не то откашлялась старуха. – Ыш, ыш!.. Превзошла она!.. Премудра кака!.. Ладно, погляжу, как твому горю пособить…

Она принялась возиться у большого армариума с кучей дверец. Доставала какие-то травки, корешки, листочки, звериные когти, сушеных букашек, нюхала, морщилась, что-то пробовала на язык. Затянутые бельмами глаза таращились в потолок, пока старуха шарила в своем ведьминском скарбе.

Рука у нее действовала только правая, другая висела сухой плетью.

– Кашшей тебя как, сам околдовал, аль сестра моя пособила? – повела носом баба-яга. – Чую, вродь ее ручка приложена…

– Не знаю, баушка, – скромно ответила Василиса. – Было там у Яги Ягишны корытце с зеленым настоем – царь Кащей тряпицу туда обмакнул, да меня ею хлестнул – я вот и… куа-ак!.. Куак-куак!..

– Давай-давай, не теряйса! – пощелкала пальцами перед лягушкой старуха. – Гони жывотну-та, гони!.. Щас, погоди, посмотрим тебя…

Смотреть, конечно, она ничего не стала. Слепая-то. Только обнюхала Василису, да облапала всю. На зуб разве что не попробовала.

– Ыш, ыш!.. – цыкнула баба-яга. – И верно, сестры моей работа, середулней!.. Токма Кашшей тоже руку приклал, штоб его перевернуло да вывернуло… Сестры-то моей зарок я мигом бы сняла, кабы только он один тут был…

У Василисы опустились уголки рта. Неужто даже старшая баба-яга здесь бессильна?! Сильнейшая из всех трех! Первая ведьма на Руси!.. на всем белом свете!..

Как же ей тогда…

– Ну да ништо, девка, ништо… – задумчиво молвила старуха. – Пересилим… На всяку силу сила сильнее сышшетса…

Она швырнула какие-то травки в котел, что бурлил на шестке. Баба-яга только что сняла его с горнила. Помешав варево, старуха зачерпнула деревянной ложкой, отхлебнула чуток и довольно почмокала.

– Хорошо, ладно… – приговаривала она, продолжая помешивать.

Затем баба-яга взялась месить тесто. На всю горницу запахло кислым болотным духом – воду старуха взяла мутную, с тиной. Василиса терпеливо сидела на краю столика, пристально за этим наблюдая.

– А што, девка, многому ль тебя моя младша сестра научила? – спросила баба-яга.

– Научила кое-чему, баушка, – скромно ответила Василиса. – Грех жаловаться.

– А середулна?

– Она поменее. Но тоже кое-чему научила.

– А про меня што слышала? – поинтересовалась старуха, ставя в печь хлеб. – Рассказывали тебе о мне сестры?

– Рассказывали немножко, баушка. Говорили, что ты самая старшая, что тебе уж за тысячу лет перевалило…

– За тышшу!.. – хохотнула баба-яга. – Ыш, ыш!.. За тышшу!.. Это верно, что за тышшу, токма силно далеко! Ошшен силно! Хе!.. Хе-хе!..

Отсмеявшись, она продолжила уже серьезно:

– Верно тебе сказали, девка. Тры нас названы сестры. Меньша – Овдотья Кузьминишна. Середулна – Яга Ягишна. И я, старша – Буря Перуновна. По крови мы не сродственницы. Сорок веков уж тянетса это – тры бабы-яги, тры великы хранительницы…

– Хранительницы границы меж Явью и Навью, верно? – спросила Василиса.

– Верно. Врат в мир мертвых. Должно быть нас тры. Всегда тры. Я старша… всегда старша… с самого покону старша… Середулна и меньша уж несколько раз сменялис, а я вот все живу, да живу… Четыре тышшы лет прожила… Но я уже так стара, что боле не могу… отдать должна… передать клюку… Да вот не знаю токма, кому…

В выпученных лягушачьих глазищах ничего не отразилось. И вслух Василиса ничего не сказала. Но сердце у нее забилось чуть чаще. К чему это бабушка Буря ведет, на что намекает?

– А родная сестра-то у меня одна была, – продолжала она, доставая хлеб из печи. – Магура Перуновна, меньша сестрица… Ей жребий иной выпал, она с батюшкой нашим, в Ирии пресветлом, воев живой водой поит…

– Так ваш батюшка…

– Об этом тебе знать рано пока, девка, – строго перебила баба-яга. – Мала ишшо. Вот, отведай-ка лучше угошшенна моего.

Она надломила корочку пышного каравая и полила внутрь зелья из котла. Тонкой железной иглой старуха поболтала внутри, потом достала крохотный мякиш и ловко впихнула его лягушке в рот. Василиса сглотнула, тщетно попыталась прожевать хлеб слабенькими зубками, что росли у нее теперь только сверху, а потом просто просунула его поглубже лапками. На вкус внимания не обращала – понимала, что это не ради еды, а ради… что сейчас произойдет?.. Она очень надеялась, что…

Именно так и вышло. Кости с хрустом принялись расти, скользкая шкурка соскользнула с плеч, и уже через пару минут перед бабой-ягой стояла на четвереньках тяжело дышащая девица. Одежи на ней не было в помине, зато пот тек ручьями – превращение далось Василисе нелегко.

– Вот ты какова, девка!.. – прокряхтела слепая старуха, бесцеремонно ощупывая Василису. – Ыш, ыш!.. Ладна, стройна, наливна!.. Ну вылитая я в молодости!.. Понятно, отчего Кащейко тебя в жены-то восхотел!.. Давай, одевайса!..

Василиса повертела головой. Ее прежнее платье осталось в Костяном Дворце. Верно, валяется сейчас где-нибудь среди тряпок, а то и вовсе сожжено. Все прочее добро там же – дивий унес ее в болото голой и нищей. А из манатьи бабы-яги ей вряд ли что подойдет…

Но Буря Перуновна сумела ее удивить. Раскрыла один из самых пыльных сундуков и вытащила на свет диковинного покроя, но неожиданно пригожий наряд. Такой длинный прямой сарафан с длинными узкими рукавами. И накидка еще, похожая на княжеское корзно, обшитое бахромой. А ко всему впридачу – роскошный однорогий кокошник с жемчужной вязью.

– Облачайса, девка! – швырнула баба-яга это все Василисе. – Крепкый ишшо конас, добротный! Я его носила, когда молодухой была!

Василиса аж вздрогнула. Вот этой одежке сорок веков?.. И до сих пор цела, не истлела?

– Ох, сколько ж раз я его перешивала-то… – протянула баба-яга. – Не раз, не два… от изначального-то, поди, уж ништо и не осталос… Охо-хо…

Натянув сарафан и корзно, надев на златые власа кокошник, Василиса земно поклонилась своей спасительнице. И только теперь призадумалась, какая судьба ее ждет дальше.

Уходить отсюда пока не след. Где бы ни жила старшая баба-яга, место это совсем глухое, пешком ни докуда не доберешься.

На полуночь если пойти – так там и людей почти нет. Только ненцы-юраки, что в чумах живут, а дальше вообще море Студеное. И на закат то же самое, и на восход. Самоядь, оленеводы, тундра, морозы. Одинокой женщине далеко не уйти. Утопнешь по дороге в болотах, медведь задавит или с навьями голодными встретишься.

А если двинуть на полудень и ухитриться все же дойти куда-нибудь – кто ей рад-то будет? В Кащеевом Царстве точно никто. Тут кругом оно. А если изловчиться и его пересечь, до Тиборского княжества добраться – так Василису и там не облобызают. Это раньше она была ратичская княгиня, мужнина жена, а теперь кто? Неизвестно, сколько там знают о ее кознях-хитростях, сколько и кому Игорь Берендеич да Кащей Виевич поведали, но…

В общем, ничего хорошего.

– Куда ж мне теперь идти-то, баушка? – тихо спросила Василиса, глядя на поставленную перед ней чарку с горячим взваром.

– Итти тебе много куды можно, – спокойно ответила Буря Перуновна, таращась мертвыми бельмами. – А можно и никуды не итти. Ноги твои, ты им хозяйка, сама вот и решай.

Василиса только вздохнула. За окном светлело, недолго уже и до рассвета. Целую ночь провела она в избушке бабы-яги. И выходить за дверь что-то совсем не хотелось…

Но спросить напрямую Василиса не решалась. Хотя и понимала, что баба-яга знает, насколько суровые здесь места. Знает, что если ее гостья отсюда выйдет – то почти на верную смерть. Расколдовывала она ее уж всяко не для этого.

Значит, либо отвезет куда-нибудь в ступе, либо…

– А вот скажы мне, девка, што на свете три косы? – вдруг спросила баба-яга.

– У речки коса, у девки коса, да траву косит коса, – вяло отозвалась Василиса.

Загадку такую она раньше не слышала, но ответ дала сразу же, без раздумий. Уж не за просто так ее Премудрой-то прозвали.

А бабе-яге услышанное очень понравилось. Она громко закряхтела, цыкнула единственным зубом и прошамкала:

– Хе!.. Хе-хе!.. Славно, девка!.. Славно!.. А што на свете три дуги?

– В печке дуга, в упряжке дуга и радуга – дуга, – легко разгадала и эту загадку Василиса.

– Ыш, ыш!.. Хорошо!.. А што на свете три мати?

– Мать-родительница, Мать Сыра Земля, да мать Пресвятая Богородица.

На последних словах Буря Перуновна чуть сморщилась, крякнула, но потом все же довольно ухмыльнулась.

– Ладно, сойдет, – махнула рукой она и потрепала Василису по щеке. – Хороша девка, хороша! Ыш, ыш!.. Ладна, стройна, наливна, да еще и премудра!.. Ну вылитая я в молодости! Ыш, ыш!.. Не зря я тебя по болотам искала-разыскивала, не зря!.. Пригодишса, пригодишса мне!..

– Для чего же, баушка? – с надеждой спросила Василиса.

– А ты не торопис, девка, не торопис, успеетса! Походиш у меня пока чернавкой, потрудишса! А там поглядим, што из тебя выйдет. Поглядим, много ли в тебе толку.

Василиса снова земно поклонилась Буре Перуновне. Такой исход ее полностью устраивал. Ходить в чернавках ей было не в новинку, стирать-стряпать-поломоить она умела сызмальства, тяжелой работы не чуралась. Конечно, после княжеского венца да царского дворца это шаг вниз… зато после лягушечьей шкурки куда как вверх!

Ах, до чего же приятно снова стоять на двух ногах, снова чувствовать тепло и видеть мир во всей его красе! Лягушкой Василиса видела как-то мутно, неразличимо. Цвета были блеклые, тусклые.

А теперь – благодать!.. Вот и солнышко как раз восходит! Василиса подошла к окну, с наслаждением глядя на розовую зарю… но та вдруг уплыла далеко вверх! Василиса с ужасом вскрикнула и с еще большим ужасом услышала, как из груди рвется:

– Куа-ак!..

Через немного секунд она с трудом выбралась из потяжелевшего сарафана. Снова лягушкой. Баба-яга подняла ее на столик и насмешливо сказала:

– А ты как думала, мила? Кашшей да сестрица моя теба заколдовали прошна – я токма облегчила. Уж и за то благодарна будь, что ноченькой темной не в лягушечьей шкурке прыгаешш. С закатом теперь тока обратно обернешса.

– А днем я… по-прежнему буду лягушкой?.. – всхлипнула Василиса.

– Будешш, мила, куда ж ты денешса…

Глава 9

Глыбы были громадными. Шесть штук, из цельного гранита. Часть лежала по берегам, часть – в самой реке. И на каждой выбит крест и надпись: «Господи, помози рабу своему Борису».

– Это кто выбил? – полюбопытствовал Иван.

– Борис, написано же, – пожал плечами Яромир.

– Да это-то я понял – чать, грамотный. Что это за Борис такой?

– Князь Борис. Правил Полоцком еще до моего рождения.

– А на кой? – озадаченно нахмурился Иван.

– Ну надо же было кому-то править…

– Да нет! – поморщился Иван. – На кой он надпись на камне выбивал?

– Да просто так. На кой ты сам в Новгороде на стене храма заклинание нацарапал?

– Не заклинание, а молитву, – наставительно ответил Иван. – Чтоб удача в пути была.

– Вот и князь за тем же самым.

Вдоль берега Западной Двины княжич и волколак ехали довольно долго. Точнее, Иван ехал, а Яромир вез его на себе, споро перебирая мохнатыми лапами.

Котенок Баюн по-прежнему сидел в мешке и гнусаво орал. Правда, только поначалу – замолк, когда Яромир пригрозил… нет, даже не придушить, а просто бросить ночью в лесу, волкам на съедение. Баюн, который детства совсем не помнил, такой угрозы испугался. Слишком уж привык котище быть здоровым и сильным, способным сладить не то что с волком – даже с медведем, пожалуй.

Его дурманящие песни тоже ослабли. Баюн время от времени начинал мурлыкать колыбельные, но ставший тоненьким голосок разве что заставил Ивана зевнуть раз-другой. Хотя ленивый княжич и так без конца зевал, так что может Баюн тут и вовсе ни при чем был.

На первой же ночевке злобный котенок выбрался из мешка и попытался перегрызть Ивану горло. Но его пастишка с такой работой не справилась, и он только окровенил кожу. Княжич тут же проснулся, долго вопил от боли, надрал шипящему Баюну хвост и запихал обратно в мешок. Яромир, который все это время сидел у дерева и жевал травинку, едва не помер от хохота.

Так троица путников миновала Смоленск. В нем переночевали, а с рассветом уже вновь в дорогу. Нигде не задерживались, ни с кем лишним не разговаривали. Торопились уехать подальше, пока Кащей еще кого в погоню не бросил.

Баюн, разумеется, недолго скрывал, как они с Очокочи нашли княжича на сером волке, да зачем он им двоим понадобился. Кот со злорадством заявил, что бегать им, сукам, недолго – ровно до той поры, пока царь-батюшка новых гонцов не пошлет. И уж на сей-то раз Илья Муромец из беды не выручит!

Так что Иван с Яромиром поспешали. Даже ночевали мало, быстро. Передохнули, подкрепились, Иван вздремнул слегка – и вперед. Чем больше земли проляжет между ними и Кащеевым Царством, тем трудней будет Кащею-Ядуну до них дотянуться.

– Завтра в Чернигове будем, – сказал Яромир, отрезая ломоть грудинки. В Смоленске купили большой кусок. – Может, котенка там оставим? Сбагрим кому-нибудь…

– Жалко кису… – протянул Иван. – Он же ученый… И говорящий… И сказок тьму знает…

Баюн зло зафырчал. За минувшие дни сказок он и впрямь рассказал немало. И не хотел вовсе, а только они сами из него лезли. Как чуть что, как случай какой – и сразу сказку говорит. Иван, большой до сказок охотник, слушал его с разинутым ртом.

– Ладно, пусть еще в мешке покатается, – согласился Яромир. – Может, на Русском море за борт выпадет…

Он втянул последнее мясное волоконце и принялся собирать скарб в котомку. Иван тоже поднялся, притопнул каблуками, отряхнул хлебные крошки и… споткнулся. Вот пустяк вроде, ерунда, не упал даже – а только крик издал горестный. И спал с лица, глядя на левый сапог.

Эти красные сапожки княжич не проносил еще и трех месяцев. Только на Воздвиженье купил, на тиборской ярмарке – и уж как Иван им радовался! Настоящий сиразский бархат, золоченая вышивка, серебреные шнуры! Кошель серебра за них отдал, да еще старые сапоги в придачу – а и не жалко!

И вот, нате-здрасьте! Споткнулся о камешек, чирканул ногой неудачно, да вдруг вся подошва разом и отвалилась!

А еще каблуки железные!

– Вернусь домой – прибью купчину! – сжал кулаки княжич. – Обдувало какое!..

– Я же говорил, объегорили, – равнодушно молвил оборотень, почесывая колено босой ступней. – Сымай эту глупость.

– Да как же я теперь, без сапогов-то?!

– Да никак. Баловство это все – обувка. Ноги дышать должны.

– Не, волчара, я так не могу! – взроптал Иван. – Это у тебя, вон, пятки как копыта! А я, чать, не холоп, а княжич, мне босым невместно!

Яромир почесал в затылке. Баюн вылез из мешка, обнюхал торчащие из сапога пальцы Ивана и насмешливо замяукал.

Иван еще раз осмотрел отвалившуюся подошву. Потрогал крохотные гвоздики. Попытался приладить на место. Подошва, разумеется, держаться не захотела, и Иван гневно засопел. Орудовать иглой да ниткой он еще худо-бедно умел, одежу себе починить мог, но обувку… не, тут уж пусть челядь трудится.

Яромир взирал на это безучастно. Он-то сам умел много чего. И платье залатать, и стрелу выстрогать, и нож наточить, и огурцы засолить, и хату поставить. Без этого нельзя, когда живешь вдали от людей, в лесной избушке.

Но вот сапожному делу Яромир учен как раз тоже не был. Всю жизнь ведь проходил босым. Не то чтобы ему в самом деле так уж этого хотелось – зимой пальцы мерзли и вообще. Но когда он оборачивался волком, обувь оставалась на задних лапах – и это было дюже неудобно. Волк в сапогах – это же зайцам на смех. Каждый раз их скидывать? А если в дороге обернуться придется – под куст ховать, да возвращаться за ними потом?

Вот одежда оборачивалась в дополнительную шерсть. А носильные вещи – кошель там, нож – в репьи. Но обувь – нет. И крупное оружие тоже.

Яромир точно не знал, почему оно так. Волх-батюшка уж верно ведал, да он помер, когда Яромир под стол пешком ходил. Он в то время еще и просто оборачиваться-то с трудом умел. Финист и Белослава вовсе научиться не успели – их уж потом старшие братья натаскали.

– Ладно, Вань, кидай пока свою рванину в мешок, – велел Яромир. – Тут недалече сельцо есть небольшое, там найдем кого-нибудь, кто тебе этот лапоть починит.

– То не лапоть, а сапог сиразского бархату! – вскинулся Иван.

Но сапог в мешок кинул.

До села ехали дольше, чем наобещал Яромир. В этих краях Черниговского княжества народу жило не так уж много. Все поля, да леса – и ни единой землянки.

У Ивана понемногу стала мерзнуть нога. В одном только онуче было зябко и неуютно. Но вот впереди показался мосток через речушку – на бережку деревья, а на другой стороне избы. Из труб струились дымки… правда, только из трех почему-то.

– А остальные что ж не топят, в холодную сидят? – наморщил лоб Иван.

– Да, странновато, – согласился Яромир. – Ладно, сейчас дойдем, поглядим.

Добежав до моста, волколак остановился, ссадил седока и кувыркнулся, обращаясь человеком. Иван, его дожидая, рассматривал здоровенную дырищу в перилах.

– Надо же, до сих пор не починили… – поймал его взгляд Яромир. – Сорок лет прошло, а ничего не изменилось…

– Ты здесь раньше бывал, что ли? – догадался Иван.

– Бывал, как не бывать, – степенно ответил волколак. – Я на Руси-то, почитай, всюду бывал. Речка эта – Смородинка, а мост через нее – Калинов. Мы с братьями когда-то тут хорошо погуляли… Пролом этот, знаешь, откуда? Это Бречиславушка напился до зеленых риз, да и прошиб рогами с разбегу.

– Сорок лет назад?.. – заморгал Иван. – И что, до сих пор никто не поправил?

– Ну ты прямо как не на Руси живешь, – хмыкнул Яромир. – Это немец если видит непорядок, так и уснуть не может, пока не устранит. А мы, русские, ерундой голов не забиваем. Ходить не мешает – и ладно.

Немного подумав, он добавил:

– Хотя даже если и мешает – обойдем, не бояре…

– Да, дырища знатная, – согласился Иван. – Может, починим?

– Хочешь – чини.

– А что я-то сразу?! Я как-никак княжич! Рюрикович, между прочим!

– А я Волхович. Тоже не абы кто.

– Ну и не очень-то и хотелось мне этот мост чинить, – надулся Иван. – Слушай, а почему он Калиновым называется? Его Калин-хан построил, что ли?

– Да нет, калины просто вокруг растут…

Пересекши мост, княжич с волколаком вошли в село… или деревню? На этом берегу Смородинки лес, а здесь – место вычищенное, ни одного дерева вокруг. Значит, точно деревня, только избами застроенная.

И вокруг что-то ни души. Время-то еще не позднее – солнышко к небозему клонится, но до заката еще часы целые. А на улочках и во дворах безлюдье, все как вымершее.

– Неладно что-то… – пробормотал Яромир. – Неужто сестры Лихорадки и досюда добрались?..

Иван с Яромиром медленно зашагали вдоль плетней. Иван по сторонам не глядел – все морщился, поджимал босую ногу. А вот Яромир ко всему присматривался, принюхивался, и с каждой минутой все больше мрачнел.

Нигде не было ни души. Калитки и двери распахнуты, со многих окон сорваны ставни. Яромир сунулся в одну избу, в другую – везде пусто. Людей нет, утварь поломана или разграблена.

И ветер холодный завывает.

– Нет, не Лихорадки, – задумчиво молвил Яромир. – Набег, скорее. Половцы, может… или разбойники?..

Во всей деревне трубы дымили только над тремя избами. Яромир подошел к первой, постучал – ответа нет. Но дверь заперта изнутри. Оборотень вспрыгнул на завалинку, прижался лицом к толстому стеклу – горенка пуста, людей не видно.

Людей не видно, а вот голоса чьи-то слышны. И пол легонько сотрясается, словно пляшут, ногами топочут. Над столом пыль клубится, пустые миски и чашки подпрыгивают. Печь топится.

Яромир неслышно сошел с завалинки. Нет, сюда лучше не соваться. Это жировик гуляет – он гостей не любит.

Разных домовых духов множество несметное – дворовой, овинник, гуменник, банник, конюшенник… на каждый сарай, на каждую конурку свой нечистик. Конечно, это не значит, что они действительно живут прямо везде – во многих хозяйствах один домовой на все про все, а то и этого единственного нет, изба сиротствует. Где ж их столько напастись, чтобы каждый уголок населить?

Но все же бывают они самые разные. Доброжелательные обычно. Ну или хотя бы безвредные. Но вот жировик – он не из таких. Этот поселяется в домах пустующих, брошенных. И если уж поселился – считай, пропал дом. Вернись даже законные хозяева – жировик рад не будет, пакостить начнет исподтишка. А уж коли чужой кто сунется – в прямую драку полезет.

Конечно, его можно и выгнать. Дело нетрудное, если умеючи. Но вот Яромиру оно сейчас надо – с жировиком возиться? Деревню явно не он обезлюдил.

Но в следующей избе оказалось еще хуже. Там жировика не было… и вообще никого не было. В печи стоял ушат с топленым жиром – то ли из шалости, то ли еще из каких соображений его кто-то поджег. Получилось что-то вроде огромной масляной лампы без фитиля – и хотя жир уже остался только на дне, труба по-прежнему дымила.

Яромир не стал даже заходить – глянул на этот чад, да раскрыл дверь пошире, чтоб проветрилось. Ничего, скоро уже погаснет.

Никого не было и на подворье. В сарае телега без колес, в амбаре – копна жухлого сена. Ни людей, ни скота. В курятнике тоже пусто и грязно – только перья, помет, да у порога валяется куриный бог.

– Ну что там, есть кто?! – крикнул из-за плетня Иван.

– Нет, никого… хотя… – оглянулся Яромир. – Погоди-ка…

По двору ковылял старый облезлый пес. При виде оборотня дернулся, прижал уши, но не удрал. Яромир осклабился и встал у него на пути.

Пес испуганно замер. Замер и тот, кто сидел у него на спине. Росточком едва с локоть, мохнатый, с собачьими ушами, он настороженно глядел на Яромира. Потом вздохнул и буркнул:

– Видишь меня, да?

– Глаза пока не повылазили, – насмешливо ответил Яромир.

– Ты кто таков есть, паря? – спросил дворовой. – Не просто человек, да?

– Не просто, – кивнул Яромир.

Иван пялился на них в недоумении. Не понимал, чего это Яромир с псиной болтает. Ее седока он, разумеется, не зрел.

Мелких нечистиков у людей под ногами бегает много, да сами люди их почти никогда не замечают. Только если домовой сам пожелает показаться, и при том человек уже внутренне готов его увидеть. Иначе так невидимкой и останется. Даже если запнешься о такого ногой – все едино ничего не поймешь. Решишь, что споткнулся на ровном месте.

Но оборотень – дело совсем иное. Яромир Серый Волк видел дворового так же ясно, как собственную руку. Он выставил ногу, преграждая путь его «рысаку», и сказал:

– Поздорову, батанушко. Что у вас тут стряслось?

– А тебе какое дело? – хмуро осведомился дворовой. – Для какой надобности? Кто сам-то будешь?

– Да так, человек прохожий… Любопытно узнать, кто деревню-то обезлюдил. Половцы?.. Татаровья?.. Или свои же русичи?

– Не, – неохотно ответил дворовой. – Вообще не люди. Змей тут поработал.

– Горыныч?.. – нахмурился Яромир.

– Не, после этого одни угольки б остались. Другой – мелкий и двуногий. На коне ездит.

– Даже так. И как же это случилось?

Дворовой слез с собаки, побурчал и принялся рассказывать:

– Началось это все с того, что овцы у нас пропадать стали. Дочка корчмаря, дочка попа, дочка кузнеца…

– Овцы?.. – не понял Яромир.

– Еще какие овцы, – заверил дворовой. – Искали их, искали, да так и не нашли. Решили, что волкам на зубы попали или разбойники схитили. Но это-то ладно – потом хуже стало. Следующей ночью кто-то вломился в дом вдовы Дарёны и уволок ее саму и дочь-отроковицу…

Ох и вой тогда стоял над деревней! Мужики в тот же день взяли топоры, вилы – пошли по лесу с розыском. Целый день бродили, да никого не нашли.

А на следующее утро опустошенным оказался еще один дом. И на сей раз сразу девять человек пропало. Точнее, восемь пропало, а один лежал мертвым, с разрубленной головой. Дядька Громобой – первый охотник на деревне, в одиночку на медведя ходил с рогатиной.

После этого идти кого-то разыскивать никто уж не пожелал. Перепугались все до смерти. Следующей ночью никто спать не ложился, стереглись, сидели по избам с лучинами.

А все одно без толку. Следующим утром у колодца опять рыдали и убивались, поскольку ночью разграбили и расхитили еще один двор.

Вот так змей и повадился. Каждую ночь являлся. Кто на пути вставал – убивал без жалости. Остальных на тот берег утаскивал и… кто его знает, что уж он с ними делал. Живым пока никто не вернулся.

Уже после первой седмицы народ начал разбегаться. Кто в Любеч, кто в Чернигов, кто в Новгород-Северский. К концу второй осталось только несколько самых упрямых, что надеялись на чудо. А сейчас уже третья на исходе – и в селе, как видишь, ни души. Кто своей волей не ушел, тех змей пожрал.

– Вот беда-то какая… – покачал головой Яромир. – А ты сам куда собрался?

– Переезжаю, – мрачно ответил дворовой. – Чего мне тут теперь-то? Сначала Коровья Смерть скотину выморила, а потом еще и змей повадился. Люди ушли. Домовые ушли. Даже банники ушли. Кое-где уже пустодомки завелись, да жировики. Пойду и я подобру-поздорову. Может, приютят еще в какой веси…

– Вообще никого не осталось? – уточнил Яромир.

– Не… Дед Молчан еще остался, – мотнул головой дворовой. – Он старый, колченогий, родни нет, бобылем живет – вот и бросили его. Там он – в самом дальнем конце, уже у края леса. Пятый день по ночам в погребе ховается.

Яромир распрощался с дворовым и поделился новостями с Иваном. Тот затревожился, заволновался, потянул из ножен Самосек. Но пока что вокруг было тихо, да и до заката время еще оставалось.

Дед Молчан и в самом деле оказался в своей избе. Седой как лунь, косматый, хромой, он долго не отворял, кряхтел в сенях, но в конце концов пустил нежданных гостей. Только с порога сказал, что явились они сюда зря, в погребе трое не поместятся, да и змей уж не сегодня-завтра его таки сожрет.

– Может, в другом каком домке переночуете-та?.. – с надеждой спросил он. – Тут у нас везде свободно – выбирай, кака глянется…

– Все ушли, значит… – протянул Яромир, входя в избу.

– Все, милай, все, – подтвердил Молчан. – Хто куды. А хто не ушел – того змей сожрал. Мы уж и ловушки на него ставили, и принады – да што ему, змею-то… Я один осталси – мне итти-то некуды… Не сегодня, так завтра помру… хотя я и так скоро помру. Мне, милай, уже восимисят годов…

– У, дед, да ты старше меня, – покивал Яромир. – Чуть-чуть.

Старик закхекал, приняв слова оборотня за шутку. Порывшись в закромах, он достал горшок с пареной репой, две вялые луковички, шматок копченого сальца и кринку хмельного меда. Повинился, что ужина такая скудная, но сами понимаете.

Ивану, впрочем, было и не до еды. Он чуть не с порога спросил, умеет ли дед чинить сапоги. Тот покряхтел, подумал, почесал бороду, долго рассматривал Иванов сапог и в конце концов махнул рукой. Мол, нечего тут и чинить – проще новый смастрячить. А эти сразу выбрасывай. Вон, в печку хоть кинь.

– А мне-то тогда в чем ходить?! – возмутился княжич. – Дедусь, у тебя на замену сапогов нет?! Серебром плачу!

– Сапоги?.. – вскинул косматые брови Молчан. – Што ты, милай, откуль у меня сапоги-то? Я их видел-то в жизни раз, когда к нам боярин мимоезжий за пес знает каким антиресом заглядывал. Вот лапти есть, хорошие. Не побрезгуешь?

Лапти у старика действительно были. Да не одна пара, не две, а добрых три дюжины, всех размеров. Висели от стенки до стенки на лыковой веревочке.

Плел их старик явно собственноручно. Вон, на лавке и кочедык валяется. Потертый, старый – рукоятка треснула, закругленное лезвие выщерблено. Верно, не одну сотню лаптей этим кочедыком сработали.

Не любя ходить босым, Иван неохотно натянул онучи и сунул ноги в лапти. Рожу при этом кривил так, что губы за уши уезжали – так уж ему, княжичу, было брезгливо. Узнает кто, сраму не оберешься.

Переобувшись, Иван некоторое время топтался на месте, а потом вдруг как-то сразу захотел есть. Однако Яромир к тому времени уже сточил почти все хозяйское угощение. Иван еще потоптался, пожевал репы и под звуки бурчащего живота убрел искать чего повкуснее.

Найти он нашел немного. Этой осенью в деревне побывала Коровья Смерть, был большой падеж скота. Зима обещалась быть голодной. Большую часть припасов беженцы забрали с собой, а если что и оставалось – стибрили хитники. Тот же змей или, вон, дед Молчан.

Однако кое-что Иван все-таки раздобыл. В одном погребе раскопал незамеченную до него кадушку соленых огурцов, в другом – пару брюквин, в третьем – кривую морковину. А в некоем курятнике ему вовсе улыбнулась удача – нашарил спрятавшуюся под насестом курицу на яйцах.

– Яишенку сварганим! – облизнулся Иван, возвращаясь в избу. – Да с жареной курочкой!

– Молодец, добытчик, – похвалил Яромир, перебирая полешки. – Сейчас печь затопим. Дедусь, ты как насчет курятины?

– Не, милай, я уж сыт, – отмахнулся старик, лежащий на перекрыше. – Вы готовьте себе, а я подремлю… Только у меня там шесток сломан… и ухват тоже… Вы уж там как-нибудь…

– Что-то у вас в деревне все сломанное… – проворчал Яромир. – Чего ни возьмись – сломано. Или пропало.

– Ну так времена-то нонче тяжкие… – забубнил дед Молчан. – Змей вот повадился, Кащей опять же лютует…

– Так это ж, верно, не змей и не Кащей тебе шесток-то сломали. Или таки они?..

– Да не… Так, сломалось… давно уж… летось…

– Ну за полгода-то мог бы и починить, – покачал головой Яромир. – Ладно… Слышь, котяра, почини печку, а?

Баюн, пригревшийся в теплом подпечье, приоткрыл один глаз и лениво мяукнул:

– Ты не очумел ли, волчья шерсть? Коты печей отродясь не чинили.

– Ни от кого помощи не дождешься, – хмыкнул Яромир и начал чинить сам.

Иван тем временем прирезал и стал ощипывать курицу. Получалось у него это не очень ловко, но он смертно хотел есть, а потому старался. Баюн, смотревший на это сонным взглядом, помимо воли принялся рассказывать сказку про рябую курицу.

– Жили-были дед и баба, и была у них курочка Ряба, – вяло мурлыкал волшебный кот. – Снесла она как-то яичко – не простое, а золотое. Сука. Дед бил-бил, не разбил. Баба била-била, не разбила. Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось. Сука. Дед плачет, баба плачет, а курочка кудахчет. Не плачь, дед, не плачь, баба, я снесу вам яичко другое – не золотое, а простое…

С интересом слушавший Иван немного подождал, а потом спросил:

– А дальше?

– Все, – хмыкнул Баюн. – Сказка вся. Рад бы врать дальше, да нельзя.

– Что, все?! – разочаровался Иван. – Такая короткая?! Глупая сказка какая-то… Разбили яйцо и плачут… вообще ни о чем.

– Это в голове у тебя ни о чем, дурак тупой, – фыркнул Баюн. – А «Курочка Ряба» – это одна из самых древних и глубоких сказок. В ней смыслов несколько слоев.

– Да ладно, – усомнился Иван. – Это каких же?

– Таких, дурак, – раздраженно ответил Баюн. – Это тебе не просто сказка – это пересказ древнего мифа о сотворении мира, золотом веке и грехопадении человечества. Яйцо – это символ мироздания, семя, заключающее в себе жизнь и вселенную. Божество-творец, демиург создает для людей мир – идеальный мир, безупречный. Золотой век. Однако люди, будучи по природе своей жадными, тупыми и вечно всем недовольными тварями, всеми силами пытаются этот идеальный мир уничтожить. У них ничего не получается, но эти их попытки не остаются без внимания. Из земных недр поднимается хтоническое чудовище, воплощение самого Хаоса, которое охотно помогает людям уничтожить дарованное им сокровище. Причем с легкостью – буквально взмахом хвоста. Поняв, что произошло, люди впадают в панику и молят о спасении. Сжалившееся божество приходит на помощь и создает им новый мир – однако на сей раз уже далеко не идеальный, а самый обычный, полный проблем, каверз и недостатков. И если люди и его разрушат – а на сей раз они вполне могут сделать это и собственными силами, – третьего шанса они уже не получат.

– Э-э-э… – протянул Иван, морща лоб. – Чего?..

– Да ничего! – огрызнулся Баюн, накрываясь пушистым хвостом. – Иди в дупу, пень тупой!

Как следует набив брюхо и испив хмельного меду, Иван улегся на лавку. А Яромир достал из котомы белый рушник, подаренный бабой-ягой. Потер его между ладоней, зачем-то даже поплевал на уголки, повесил на гвоздь у притолоки и сказал:

– Пойду кустодничать, Вань.

– Куда, зачем?.. – сонно захлопал глазами княжич.

– Змея дожидать, – вздохнул Яромир. – Он этой ночью сюда заявится, не позабыл?

– А… а зачем?..

– Да я почем знаю, чего он сюда заявится? Опять, верно, грабить и убивать.

– Да не об этом я! Ты его дожидать зачем пойдешь?

– Ну… так. Спросить хочу, где у него стыд.

– Э… а… так может, я с тобой? – схватился за Самосек Иван.

– Да не надо пока, отдыхай, – уклончиво ответил Яромир. – Даст Род, я и один справлюсь. А коли нет… видишь этот рушник? Его бабушка Овдотья сшила.

– Ага, вижу. И чего?

– Если вдруг с него кровь закаплет – значит, я в беде. Вот тогда и мчи мне на помощь что есть ног. Сладились?

– А то! – кивнул Иван.

Но едва Яромир вышел за порог, как Иван оглушительно захрапел. Аж избушка затряслась – так крепко уснул младой княжич.

А на улице совсем стемнело. Вымершая деревня стояла пустая и холодная – только в окошке деда Молчана мерцала лучина. Яромир, оборотившийся волком, долго нюхал следы, искал, откуда приходит змей. Наконец убедился – с того берега Смородинки. Оттуда струится этот гадкий, клейкий запах, похожий на ужиную жидкость.

Взойдя на Калинов мост, Яромир вновь обратился человеком, воткнул в щель меж досками каленую стрелу и уселся на бережку, жуя травинку.

Глава 10

Драхотопул натянул поводья, пуская коня шагом. Громадный людоящер сегодня в последний раз собирался наведаться в селище лысых обезьян. Детеныш, которого он убил утресь, признался, что в самой дальней деревянной норе должен оставаться еще один старый самец. Надо с ним закончить.

Даже среди людоящеров Драхотопул выделялся ростом, силой и воинской удалью. Один на один с ним не мог справиться никто. Двое на одного… тоже никто. И лишь когда Тугарин и два его первых палавана вышли против Драхотопула втроем, им удалось взять верх. Лучший среди лучших, могучий среди могучих, непобедимый среди непобедимых, Драхотопул был гордостью своего рода.

И потому его вдвойне оскорбило, когда каган изгнал его из племени. Да не вдвойне – втройне. За что?! За что, спрашивается?! Только за то, что он сгоряча убил ту лысую обезьяну?! Она сама была виновата – отчего не дала пути?! Отчего попалась на дороге?! Разве не видела, что сам Драхотопул едет?!

Ну хорошо, он убил не только ее одну. Там еще много потом набежало этих обезьян. Нелепых уродцев, что зовутся татаровьями. Драхотопул никогда не понимал, почему каган решил вступить с ними в союз. Почему может спокойно говорить с Калином, их каганом, не испытывая желания немедля раздавить его мохнатый череп. И почему подчиняется их наиглавнейшему, обезьяньему шаману Кащею.

Когда те уродцы принялись кричать на Драхотопула, он пришел в гнев и убил еще нескольких. И еще нескольких. Драхотопул – сильнейший людоящер в мире. Он даже не считал тот случай битвой – так, избиение животных.

Но кагана это очень разозлило. Он долго шипел на Драхотопула, а потом приказал убираться прочь. Изгнал из племени. Лысая обезьяна Калин обнаглела настолько, что потребовала казнить Драхотопула, но до такой степени Тугарин все же не опустился. Не пролил кровь сородича только из-за смерти дюжины лысых обезьян.

Но изгнать все-таки изгнал.

С тех пор минуло почти полгода. Драхотопул вначале странствовал по Кащееву Царству, но там было слишком много лысых обезьян. Он двинулся вослед солнцу – но здесь их оказалось еще больше! При виде Драхотопула они кричали и вопили, кидались в него чем попало и даже стреляли из луков.

День шел за днем, месяц за месяцем – и сердце Драхотопула тосковало по сородичам. До него понемногу начинало доходить, что только в Кащеевом Царстве еще остались людоящеры. А во всем остальном мире их больше нет.

Ни единого.

И когда Драхотопул это окончательно понял, он начал собственную месть. Месть лысым обезьянам, что сделали его народ таким малочисленным. То же самое, что планировал каган-шаман Кащей, но лично. Собственными руками и мечом.

Драхотопулу было все равно, с кого начинать. Приняв решение, он подъехал после заката к ближайшему селищу и стал изучать подступы. Смотрел, много ли охраны, есть ли опасности. Попутно отловил нескольких самок, отбившихся от стаи. Они оказались весьма мягкими и жирными.

Убедившись, что эти существа ему не противники, а подмога из других селищ незаметно не придет, Драхотопул просто вломился в ближайшую деревянную нору и вырезал тех, кого там нашел. Тела забрал с собой и употребил.

Так же он поступил на следующую ночь. И на следующую. Драхотопул не торопился, вырезая лысых обезьян методично, одну за другой. Всегда ночью. Жалкие твари пытались обороняться, вырыли даже ловчую яму с кольями… на него, на Драхотопула! Наивные маленькие уродцы.

Он не боялся этих ничтожных существ, но все же не нападал на селище среди бела дня. Если лысых обезьян соберется несколько десятков, они смогут убить даже богатыря-людоящера. Особенно если у них будут луки. Поэтому он действовал сообразно с воинской тактикой.

Тугарина бы это взбеленило – он всю жизнь следовал древнему кодексу чести. Но Драхотопул презирал этот кодекс всем сердцем. Считал, что именно из-за него лысые обезьяны и победили ящеров почти во всех уголках света. Из-за того, что сами-то они никаких кодексов не придерживаются, а чести у них отродясь не водилось.

К тому же много лет назад одна из шаманок ящеров предсказала Драхотопулу, что он примет смерть от меча лысой обезьяны. И хотя Драхотопул тогда лишь посмеялся над старой каргой, носящих мечи он с тех пор остерегался.

Зато тех, у кого мечей не было – бил без малейшего страха.

Днем он отсыпался в медвежьей берлоге – ее хозяина Драхотопул тоже убил и сделал из шкуры накидку. Ему, холоднокровному ящеру, не требовалось носить ткани и меха, как лысым обезьянам, но ему нравилось, как эта шкура выглядит на его плечах.

Конь под Драхотопулом шагал медленно, несуетно. Этот матерый черный жеребец был так же велик среди лошадей, как его хозяин – среди людоящеров. Из раздувающихся ноздрей вырывался пар, глаза закрывали почти глухие шоры, а на подпруге висели восемь засушенных голов. Драхотопул оказал честь наиболее сильным из лысых обезьян, сделав их своими вечными спутниками.

Черный гигант вступил на мост. Уродливый деревянный мост, кое-как сбитый неуклюжими обезьянами. Драхотопул каждый раз взирал на него с отвращением. Его выводило из себя все, что делали эти отродья.

Поднимаясь по гнилым доскам, конь вдруг замер, как вкопанный. Драхотопул, и без того разозленный, дал ему шенкелей и прорычал:

– Что ты, борзый конь, спотыкаешься?! Не родился еще на свет тот, что меня победит, а коли родился, так на бой не сгодился!

Но конь только захрапел, отказываясь идти дальше. Драхотопул ударил его ладонями по ушам и гневно закричал, едва сдерживаясь, чтобы не зарубить эту волчью сыть. Говорят, когда-то у людоящеров были другие кони – такие же чешуйчатые и холоднокровные, как они сами. Хорошие то были времена.

Но никто из ныне живущих таких коней не видывал. Слишком давно они сгинули. Из всего прежнего скота ящеров остались только питательные вараны, которых самки растят в болотах. А верхом приходится ездить на этих мохнатых теплых тварях.

Порычав еще немного для острастки, Драхотопул все же снизошел к глупому животному, и наклонился посмотреть, что ему там не нравится. Людоящеры превосходно видят в темноте, и он без труда различил посреди моста торчащую стрелу.

Интересно, кто это тут такой храбрый?

– Кто забил стрелу на моем пути?! – взревел Драхотопул, выпрямляясь во весь свой немалый рост.

– Я забил, – послышался негромкий голосок. – Хочешь пройти – бейся со мной.

– Га! Это всегда пожалуйста! Не знаю, кто ты, но сейчас ты умрешь!

Из темноты вышла довольно мелкая фигурка в невзрачной одежонке. Драхотопул осмотрел ее с высоты седла и насмешливо зателепал раздвоенным языком. Еще одно ничтожное создание, которое не понимает, насколько оно ничтожно.

– Глупец, – благодушно произнес ящер. – Один пришел. Храбрый, но глупый. Ты же даже не из этого селища. Что тебе от меня нужно?

– Да так, мимо проходил, – почесал босой ногой другую коротышка. – Скажи-ка мне, змеюка, ты почто людей жрешь?

– Людей?! – вспылил Драхотопул. – Отродясь людей не ел! Гнусно это!

– А в деревне кто же озоровал тогда? Не ты?

– В этой-то?.. Так тут людей нету никаких. И не было никогда.

– А кто ж тогда здесь живет… жил?

– Обезьяны лысые, вроде тебя. А люди – они как я. Зеленые и в чешуе.

– Так что ж, лысую обезьяну есть можно? – удивился Яромир.

– А чего бы и нет? Не человек же.

– Но ведь говорящие.

– И что? У меня ворон был говорящий, ручной. Дурак дураком, но говорящий.

– И ты его что, тоже съел?

– А тебе до моего ворона какое дело вообще? Ты кто вообще такой? Где у тебя меч?

– Меч?.. – приподнял брови Яромир. – А зачем мне меч? Я и без меча неплохо себя чувствую.

– Га. Га-га, – оскалился Драхотопул. – Мало того, что один, так еще и безоружный. Очень храбрый, но очень глупый. Значит, умрешь, как все остальные лысые обезьяны.

Гигантский, закованный в тяжелую броню людоящер снял притороченный к седлу меч. Такой же гигантский, как он сам, чуть выщербленный по краям, но все равно грозный. Яромир пристально осмотрел его и усмехнулся.

– Ошибся ты, малость, змеюка, – сказал он. – Не такой уж я и лысый, а очень даже мохнатый…

Быстрее, чем ящер успел дернуть рукой, Яромир кувыркнулся через голову. И прорычал, вздыбив серую шерсть:

– И уж точно не обезьяна! Я волк!

Драхотопул обомлел. Вот уж чего-чего, а этого он никак не ожидал! Оборотень! Перевертыш! Он слышал, что когда-то и среди людоящеров были такие – только оборачивались они не волками, а громадными змеями.

Но, как и многое другое, это осталось далеко в прошлом…

Больше Драхотопул ничего подумать не успел. В него врезался мохнатый ком – меж чешуек вонзились когти, на горло капнуло вонючей слюной. Медвежья накидка слетела с плеч и упала в речку.

Любому другому людоящеру здесь бы и конец пришел. Но Драхотопул недаром слыл сильнейшим среди сильных. Он всадил шпоры коню в бока, поднимая его на дыбы, и саданул кулачищем в клыкастую пасть. Они трое сплелись в безумный клубок шерсти, чешуи и железа.

Но всего на секунду. Потом Яромир отлетел в сторону и сплюнул передний клык. А Драхотопул поднял стальной щит с отчеканенным на нем солнцем и вздел тяжелое копье. Взнуздав коня, людоящер-богатырь ринулся на оборотня – и тот лишь в последний миг успел переметнуться левее.

Разглядывая эту бронированную башню, Яромир все больше на себя досадовал. Когда он услышал о двуногом змее, что ездит верхом, то сразу заподозрил людоящера. Кащеевы летучие змии без хозяев не летают, а дракон, как правильно сказал дворовой, просто сжег бы деревню в один налет. Обнюхав все как следует, Яромир окончательно убедился – людоящер.

Но он подумать не мог, что это такое чудище! Чешуйчатый Муромец, не меньше! Непобедимый Тугарин рядом с этим обломом показался бы зеленым отроком!

Обычного-то людоящера Яромир одолел бы легко. Они не намного-то и крепче людей. Но этот… могучий волколак только и успевал увертываться от тяжеленной пики. Он никак не мог улучить момент и наброситься – людоящер споро повертывал коня мордой, выставлял острие копья. Яромир шарахался вокруг как ошпаренный, метался в ночном мраке смутной тенью – но супротивник только глумливо хохотал.

Тогда Яромир решил для начала его спешить. На бегу, в очередном прыжке он снова кувыркнулся, оборачиваясь полным волком. Громадная зверюга взметнулась к лошадиной шее, минуя наклоненную к земле пику… и напоролась на меч. Драхотопул каким-то непостижимым образом успел переменить руки, бросить копье и выставить клинок.

Подраненный оборотень все же вцепился коню в горло и рванул, так что тот истошно заржал, теряя равновесие. Но и сам он при этом упал, обливаясь кровью. Выпавший из седла Драхотопул не без труда поднялся на ноги и поднял меч.

Размахнувшись во все плечо, он рубанул.

Тем временем Ивану снилась всякая дребедень. Купание в озере, визжащие и брызгающиеся русалки, гогочущий водяной почему-то верхом на горбатой корове, пляшущие вприсядку Глеб с Игорем, воевода Самсон в бабьем сарафане… Закинув за плечо толстую косу, он наклонился над княжичем и громогласно проорал:

– Вставай, Ванька!!!

Иван широко распахнул глаза. До него дошло, что в ладонь что-то ожесточенно тычется. Да усердно так, уже почти до синяков!

Самосек. Умный меч колотился в ножнах что есть мочи, пытался сорваться с ремня. Иван вначале не понял, что ему взбрело в голову… в рукоять, но тут взгляд упал на висящий у двери рушник…

С того сочилась кровь. Настоящая кровь – алая, тягучая!

Иван издал невнятный возглас, рухнул с лавки и вынесся за дверь, на бегу подтягивая портки. Обуться он не успел – да и не думал об этом сейчас.

Что не ведает, куда бежать, Иван сообразил уже только на улице. Он бешено завертел башкой, силясь услышать – нет ли где шума, не бьется ли где побратим?!

Снова выручил Самосек. Кладенец вскинулся, точно змея, дернул за пояс и потянул Ивана. Тот послушно побежал к Калиновому мосту – и не прогадал.

Там, в слабом лунном свете, сворились двое. Саженного роста детина в броне, в шеломе на полголовы, с огроменным мечом – и волк. Громадный серый волк, прижавшийся к земле, волокущий полуотрубленную лапу, но все еще огрызающийся.

Еще летось Иван кинулся бы на помощь не волку, а как раз богатырю. И любой бы на его месте так поступил. Но теперь Иван знал, что если Яромир Серый Волк с кем сражается – тот уж точно человек недобрый. Так что княжич издал дикий вопль и ринулся на богатыря с кладенцом.

Зря он закричал-то, наверное. В последний миг богатырь обернулся, встретил удар на щит. Тот зазвенел оглушительно, чуть даже треснул сверху, но устоял, выдержал. А Иван отверз рот от изумления – так уж его поразила рожа богатыря.

Не человек же то оказался, а змей! О двух ногах, о двух руках, в броне и сапогах, но змей! Морда змеиная, весь в чешуе, носа нет, а из пасти раздвоенный язык торчит!

– Чур меня, чур!.. – заахал княжич. – Изыди, змеище поганое!..

– Ты что еще за теленок?! – гаркнул змей.

– Иваном кличут! – невольно подбоченился княжич. – Иван Берендеич, из Рюриковичей! Слыхал, может?!

– Не слыхал, – презрительно откликнулся змей, рубя наискось.

Ну уж что-что, а мечом Иван владеть умел. А кладенец ему еще и пособлял. Булатная сталь так и завьюжила, так и завихрила, отражая всякий удар чешуйчатого великана!

Тот, правда, тоже оказался не лыком шит. Как уж он махал своим клинком, как уж вертел!.. Словно мельница крыльями!

Только вот его меч, хоть и ладный, откованный горными карлами, не был кладенцом. И с каждым звяком, с каждой встречей Самосек оставлял на нем еще щербину, еще выбоину… пока не переломил напополам!

Ошеломленный змей на миг замер – и Иван от души врезал ему по шее, рубанул во всю удаль молодецкую. Этот удар принял на себя уже шелом – но тоже треснул, разъехался на два куска железа.

А змей от такого толчка не удержал равновесия и рухнул на четвереньки. Иван тут же приставил ему к горлу кладенец – да так тесно, что взрезал чешую. Обратившийся человеком Яромир, хромая, подошел к нему и хмыкнул:

– Ну что, ящерица, побила тебя лысая обезьяна-то? Что теперь скажешь?

– Ваша взяла, – пробурчал Драхотопул. – Что хотите выкупа?

– Выкупа? – приподнял брови Яромир. – Ты что ж, думаешь, мы с тобой денег ради бились?

– А то нет? Для чего ж еще? Вы, обезьяны, все до блестящего мусора жадны.

– Иван, смотри, тебе решать, – сказал волколак. – Победа твоя.

– Не надо мне денег твоих! – воскликнул Иван. – Ты, поганый, почто людей тут столько перебил?!

– Каких еще люде… – снова начал было Драхотопул, но покосился на лезвие у самой шеи и процедил: – Перебил и перебил, что уж теперь. Дело прошлое. У вашего же народа есть обычай виры? Бери с меня серебром за каждую голову и отпусти.

Иван почесал в затылке свободной рукой. Русскую Правду он знал нетвердо, но что за убийство полагается вира – помнил.

– А у вашего народа с этим как? – спросил он. – У вас что за убийство полагается?

– Кровная месть, – ответил Драхотопул. – Мы деньгами за кровь не берем – только кровью же. Но это у нас, а то у вас.

– У нас тоже кровная месть раньше была, – насупился Иван. – Око за око, зуб за зуб. Но то раньше. А теперь… ладно, плати виру.

– Да ты не расплатишься, змеюка, – усмехнулся Яромир. – Ты сколько здесь народу-то в разбое перебил? Не менее сотни. За каждого мужчину по сорок гривен, да за женщину по двадцати. Тут ведь люди жили, не холопы. Да еще и головничество с тебя… хотя его теперь платить неизвестно кому, все померли или разбежались…

– Расплачусь, – осклабился Драхотопул. – Есть у меня кубышка с золотом прикопанная. Отпустите меня – скажу, где искать. Там этих гривен – несметно.

Яромир покачал головой. Иван тоже. Отпускать подобру-поздорову татя, убийцу и, возможно, людоеда им не сильно хотелось.

Но ведь прав он. Все по Правде.

– Ну что, отпустите меня? – скосил глаза на меч Драхотопул.

– А людей больше убивать не будешь? – вздохнул Иван.

– Не буду. Слово чести даю.

– Ладно, живи тогда, – отвел Самосек Иван. – Но смотри у меня!..

Драхотопул поднялся на ноги. Почесал порезанное горло. Окинул злым взглядом убитого коня и пошел рыться в седельных сумках. Иван отвернулся осмотреть рану Яромира… и Драхотопул тут же метнулся к нему.

– Га-га-га, обманул!.. – проревел он, шарахая обломком меча.

Наивный, доверчивый Иванушка не ждал такой подлости даже от поганого змея. Но воем он был добрым, натаскал его воевода Самсон изрядно. Почуяв удар буквально кожей, он резко пригнулся, и клинок прошел вершком выше макушки.

А Иван тут же развернулся и тоже с разлету ударил Самосеком.

Да так, что отсек людоящеру башку.

– Эх, добрый я человек… – хлюпнул носом княжич. – А всякая сволота этой моей добротой пользуется!

– Ага. И кубышки со златом нам теперь не видать, – усмехнулся Яромир.

– Да пес с ней, – буркнул Иван. – Не надо мне золота змеиного.

Вернувшись в избушку, княжич с оборотнем растолкали деда Молчана и рассказали, что и как. Разбудили и Баюна – хотя его присутствию Яромир немножко удивился. Он полагал, что оставшись без присмотра, кошак тут же задаст стрекача. Но тот, похоже, все-таки не рвался гулять по зимнему лесу одиноким котенком.

Дед Молчан, услышав о славной победе над змеем, аж прослезился. Посетовал, конечно, что так поздно – чего уж теперь-то, когда вся деревня почитай разорена. Но все равно обрадовался. Кряхтя, он спустился с печки, взял Ивана за руку и проникновенно молвил:

– Спасибо тебе, Иванушка. Бог тебя вознаградит. И я за подвиг твой славный отблагодарю по мере сил. Чего желаешь в награду – тугую мошну или добрый совет?

Иван аж ногти грызть начал – так трудно ему оказалось выбрать. Яромир, которому награды не предложили, насмешливо фыркнул и принялся расставлять на столе харчи. Его волчью личину людоящер серьезно подранил, так что пару дней им пережидать здесь. Пока лапа не затянется, он Ивана далеко не увезет, а пешком идти – выигрыш невеликий.

– Совет, дедусь! – наконец решился Иван. – Совет добрый мне дай!

– Ладно, Иванушка, – ласково улыбнулся старик. – Вот тебе мой совет: коли будешь гречневую кашу есть, миску потом вымой сразу же. А то присохнет, потом не отдерешь.

Иван распахнул рот.

Баюн захихикал.

Дед Молчан полез обратно на печку.

– Обманул простака, да? – горько вздохнул Иван. – Эх, что за люди кругом… Никому верить нельзя…

– Мне можно, – сказал Яромир.

– Вот-вот… Один честный человек, да и тот волк…

Глава 11

Кащей Бессмертный снова смотрел на чудесное блюдце. Смотрел равнодушно, не говоря ни слова. Ничто не отражалось в мертвых глазах царя нежити. Только нижняя его губа самую чуточку искривилась – еле заметно, почти невидимо.

Очокочи погиб. Не справился с задачей. Не помогло даже его чудесное свойство – воскресать, если вслед за смертельным ударом нанесен второй, точно такой же. Удивительная сила, доставшаяся ему от кого-то из божественных предков.

Скверно. Этот рикирал дак был бы весьма полезен в грядущих свершениях Кащея. Его Вопль Паники способен разгонять целые войска, обращать армии в трясущиеся от ужаса толпы. Кащей очень на него рассчитывал.

О коте Баюне Кащей сожалел не так сильно. Его усыпляющие и ослабляющие песни тоже весьма могучи, но куда менее громки. Издали они не действуют.

К тому же Баюн не погиб. Жив-здоров, только временно утратил боеспособность. Через пару лет он снова станет взрослым котом и, возможно, все-таки пригодится. Кащей не обманывал себя, считая, будто к тому времени уже истребит весь людской род. Слишком много расплодилось на земле человечков – грядет поход на долгие годы, а то и десятилетия.

Но оставлять все это так нельзя. Середульний Волхович и Ванька-Дурак причинили уже слишком много досады. Надо с ними разобраться.

Кащей задумался, что бы еще такого устроить этим двоим. Больно далеко они уехали – в блюдце стены Чернигова видны. Если новых охотников посылать, так они пока доберутся, Иван с Яромиром уж совсем в другом месте будут.

Может, летающего кого? Дюжину летунов на змиях, Горыныча, Ягу Ягишну в ступе… хотя ее они уже однажды одолели…

Нет, Горыныч или змиевы всадники напрасно русов переполошат. Да и вообще никого пока посылать не стоит – зима пришла, Мороз-Студенец Кащеево Царство буранами обложил, великанских Снеговиков дозорами выслал. Восстанет такой живой сугроб, ощерится клыками-сосульками – минуй, попробуй! Теперь державу оставить можно разве на полуденной границе, но это уж совсем долгий крюк будет.

Лучше подыскать работничков прямо на месте. И не только для Волховича и Ваньки, но и для старших их братьев. Они тоже могут чем-нито досадить – лучше убрать их заблаговременно.

Оставив блюдце, Кащей вышел в заветный садик и двинулся меж чудесными деревами. Всякие здесь были – и дубы, и клены, и березы, и даже волшебное аза-дерево. Но Кащей прошел мимо и остановился у мрачной, растущей в самом темном углу осины. По ее ветвям словно струилась грязная кровь, стекая по стволу и впитываясь в землю.

Кащей коснулся коры и бесстрастно произнес:

– Умершие, убитые, заблудшие, некрещеные и безымени. Восстаньте, поднимитесь и навредите врагам моим Глебу и Ивану, Берендеевым сыновьям, да Бречиславу и Яромиру, сыновьям Волховым.

Струящаяся по осине кровь на миг замерла, а потом будто хлынула в обратном направлении. Из-под земли донесся тоскливый вой, плеснуло туманными завитками… и все стихло. Кащей к чему-то прислушался, еще пару минут постоял недвижимо и удалился.

Финист Ясный Сокол вздрогнул и приложил ладонь к уху. Ему показалось, что он расслышал чей-то вой. Акъял-батыр повернулся к нему и приподнял брови, но Финист только мотнул головой.

Просто показалось.

– Что, Финист-батыр, как условились? – прошептал башкирский егет.

– Ага, – кивнул фалколак, ударяясь всем телом оземь.

Он обратился в сокола, вспорхнул под потолок и закричал, заметался. Все громче, громче – пока не услышал за дверью раздраженное ворчание. В замке заскрежетал ключ. Тогда только Финист упал на лежанку и замер, раскинув крылья. Глаза его заволокло белой пленкой.

Вошедший в камеру татаровьин поднял повыше факел. В неверном свете он разглядел валяющуюся птицу и зло буркнул:

– Издох, что ли?.. Сиськи Мораны, вот угораздило ж… Именно в мою смену!

Не то чтобы стражнику было какое-то дело до проклятущего оборотня. Просто царь Кащей повелел пока что держать его вживе – ибо убить-то можно в любой момент, а вот воскресить, буде вдруг понадобится, уже не получится.

Ворча себе под нос, татаровьин подошел к лежанке… и ему на затылок обрушилось что-то тяжелое! Притаившийся в углу возле двери Акъял шарахнул камнем.

Финист тут же «очнулся» и снова ударился оземь. Поднявшись уже человеком, он встал подле Акъяла, охлопывающего стражника сверху донизу.

– Что, живой? – спросил он.

– Дышит вроде… Добить, может?

– Да не, беззащитного как-то не по-русски будет…

– Так я-то не русский, Финист-батыр, – хмыкнул Акъял. – Хотя это и не по-башкирски, прав ты.

Они двое специально дождались дня, когда темницу стерегли только татаровья. У них нет звериного чутья псоглавцев, их можно застать врасплох, ударить сзади. Кустодий был уверен, что в камере всего один узник – вот и вошел без опаски.

Из полезного скарба при нем нашлись только засапожный нож, огниво, веревка и кусок лепешки. Лепешку моримый голодом Финист мгновенно уплел. Акъял, последние дни деливший с ним свои скудные ужины, укоризненно крякнул. У него брюхо тоже подводило.

Темница, в которой сидели побратимы, размещалась в большой каменной башне. Финист в конце концов дорылся до угловой камеры, но оказалось, что наружные стены куда крепче внутренних, и даже его стальными перьями быстро дыру не прокопаешь. Да и высоко очень – Финист-то ладно, он улетит, а Акъялу как быть? Не бросать же нового друга.

Вот они и устроили побег иным образом. Благо стражники ведать не ведали, что двое узников сговорились.

Больше добрых людей в темнице не нашли. Был взбесившийся псоглавец, был жуткий старик с железными зубами и был зловонный мертвяк, пытавшийся прогрызть дверь. Никого из них Финист с Акъялом трогать не стали – прошли тишком мимо, стараясь не встревожить.

Велик оказался Костяной Дворец. Ох и велик! Сразу видно – царские чертоги. Коридоры, галерейки, палаты, залы огромные… Финист с Акъялом крались вдоль стеночек, шугаясь каждого шороха.

Но пока что Доля им улыбалась. По пути не встретилось никого, кроме двух служанок-татаровьинок – эти сами порскнули прочь при виде хмурых незнакомцев. Крику не подняли – видно, приняли за своих.

– Ты в Костяном Дворце раньше бывал, егет? – спросил оборотень.

– Не бывал, Финист-батыр. Только когда меня к Кащей-бабаю вели, но я по дороге мало видел. Мешок на голове мешал. А ты бывал?

– Бывал. Я тут разведывал немножко, брат старшой попросил… Хотя я тоже видел не сильно много… но вроде вот сюда нам. Если правильно помню, за этой дверью…

Побратимы распахнули большую деревянную дверь и оказались в зале, полном чада и лакомых запахов. Дворцовая поварня!

Если не считать дрыхнущего среди мешков с мукой поваренка, на поварне никого не было. Только гора грязных чугунков и сковород, все еще пышущие жаром печи и остатки вечерней трапезы.

Уж и попировали, верно, сегодня бояре Кащея!

Претило Акъял-батыру подъедать за ними, но голод был сильнее. Руки сами принялись отрывать ломти и куски, зубы сами стали терзать мясо и рыбу.

А уж о Финисте и говорить нечего. Ох и горазд оказался жрать сокол-оборотень! В один присест смел жареный бычий бок и три ковриги хлеба, выпил за единый дух целый ушат меда!

Набив брюхо, он сразу повеселел. Раскраснелся, в глазах живой огонь заиграл.

Акъял тем временем ладил веревку к окну – то было довольно высоко, но все пониже темницы. Привязал покрепче, подергал, не без труда пролез и принялся спускаться.

Финист себя таким утруждать не стал. Просто ударился снова оземь, оборотился соколом и вылетел. А уже внизу вернулся к человечьему облику.

– Теперь на конюшню, егет, – прошептал он, когда спустился Акъял. – Давай за мной.

Дорога к конюшне вела через кузницу. Огромную дворцовую плавильню, где даже ночью не смолкали грохот и лязг. То ли новых дивиев там ковали, то ли боевые махины. Крохотные, но удивительно сильные горные карлы носились туда и сюда с железинами и кусками руды, ворочали громадными клещами, раздували мехами огонь в горнах…

На беглецов они поначалу внимания не обратили. При Кащеевом дворе народу хватает, каждого не упомнишь. Да и плохо горные карлы людей различают – им все безбородые лица одинаковыми кажутся.

Но к несчастью Финиста и Акъяла, плавками руководил старшина карлов – Сам-с-Ноготь. И если Финиста он прежде никогда не встречал, то вот Акъяла… при виде него он заверещал, как раненый бурундук.

– Убийца моего брата! – возопил бородатый коротышка. – Сам в руки пришел! Теперь ты за все поплатишься!

Ох и криков поднялось! Карлы завопили, заметались, хватая молоты и раскаленные пруты. Драку эти подземные жители не очень-то любят, но если до нее доходит – лютость проявляют звериную.

Только Финист с Акъялом тоже были не лыком шиты. Батыр подобрал валяющуюся у точильного камня саблю, Финист обернулся стальноперым фалколаком – и ну рубить коротышек! Те забегали, словно вспугнутые хомяки.

Но против такой оравы всего двое сдюжить не могли. Пусть даже богатыри. Какой-то карла вздел на коротеньких ручонках целый чан расплавленного железа, другой размахался длиннющей цепью с шипастым шаром, третий стрелял гвоздями из некой хитрой приспособы… Какое-то время Финист с Акъялом оборонялись, но понемногу им стало худо.

Тогда Акъял швырнул в карлов саблей – те раздались в стороны – и тут же прыгнул следом. Он ринулся прямо на их старшину, что ярился позади всех, притопывая тяжелыми пятками.

– А, вот сейчас-то я с тобой и разберусь! – грозно крикнул Сам-с-Ноготь, бросаясь навстречу… но Акъял ловко сделал подножку и тут же схватил старшину за длиннющую бороду.

– А ну, стоять всем, а то горло аксакалу перережу! – пригрозил Акъял, поднимая старика в воздух.

Горные карлы испуганно отшатнулись, непонятно лопоча на своем наречии. Финист с Акъялом привязали Сам-с-Ногтя к железному столбу его собственной бородой и тревожно переглянулись. Нужно торопиться – шум поднялся большой, вот-вот подоспеют Кащеевы кустодии. Дивии, велеты или еще какие чудища.

Сам-с-Ноготь же орал и вырывался. Даже вдвоем Финисту с Акъялом нелегко оказалось скрутить этого могучего старичка. Любые веревки или цепи он разорвал бы голыми руками… а вот со своей же бородой так не получалось.

– Где конь мой, карла?! – крикнул на него Акъял. – Куда Акбузата моего дели?!

– Ничего тебе не скажу, егет! – брызнул слюной Сам-с-Ноготь. – Ни-че-го! Хоть режь меня, хоть пытай, хоть огнем жги!

– А если будем бороду по волоску выдирать? – осклабился Финист.

– Что?.. Нет!.. Нет!..

Финист деловито принялся рвать старику бороду. Тот заревел, как оглашенный, и принялся биться еще сильнее, но ответа не давал. А остальные карлы совсем осатанели – иные даже подались вперед, угрожающе махая прутами, но все же попятились, когда Акъял ткнул саблей в горло Сам-с-Ногтю.

– Ладно, егет, твоя взяла! – прошипел старик, когда Финист выдернул целый пук седых волос. – На конюшне твой конь, цел и невредим. Я его только вчера подковывал. Красавец конь. Не по чину тебе.

– Вот и ладно, – похлопал его по щеке Финист. – А теперь с нами пойдешь.

– Это еще зачем?! Не пойду!

– Заступой нам будешь. А то вишь, твои карлы как всполошились. Того гляди кинутся.

– Или вели им вон пойти, – приказал Акъял. – Пусть расступятся.

– Расступитесь… – скрепя сердце приказал Сам-с-Ноготь. – Пропустите этих…

Карлы неохотно расступились.

– И оружие пусть побросают, – велел Акъял.

– Бросьте оружие!

Вот здесь карлы заартачились. Даже прямой приказ старшины не заставил их расстаться с железяками. Тогда Акъял сам взял раскаленный прут… да и пихнул Сам-с-Ногтю прямо в бороду!

Седые волосы зашипели, заскворчали. Их владелец же страшно закричал, принялся рваться втрое сильней прежнего… и вдруг вырвался! Подпаленная борода оборвалась у самого корня, оставив Сам-с-Ногтя с голым подбородком!

При виде этого все трое какую-то секунду изумленно молчали. Потом Финист и Акъял бросились хватать Сам-с-Ногтя, но тот гаркнул какое-то непонятное слово и… провалился сквозь землю! Как в прорубь нырнул!

Прочих карлов это почему-то не на шутку перепугало. Уже не пытаясь драться, они разбежались кто куда. А Финист и Акъял тут же кинулись к конюшням.

Оглушив конюха-татаровьина, они ворвались внутрь. Над дворцом тем временем поплыл гремящий звон – то кто-то из горных карлов колотил в медное било.

– Тревогу подняли! – гаркнул Финист. – Поспешай, егет, ищи своего мерина!

– Сам ты мерин, Финист-батыр! – оскорбился Акъял. – Вот он, мой Акбузат!

При виде хозяина буланый красавец-конь радостно заржал. Акъял погладил его и споро принялся седлать.

Тут как раз появились и Кащеевы кустодии. Пятеро дивиев, десяток вооруженных до зубов людоящеров и целая толпа татаровьев. Встретивший их на пороге конюшни Финист крикнул:

– Поспешай, батыр, скачи быстрее!

– А ты-то как же?! – воскликнул Акъял, гарцуя на Акбузате. – Тебе разве рысак не нужен?!

– Ничего, за меня не боись! Поспешай, а я погоню уведу!

Акъял дал коню шенкелей, уносясь через другой выход, а Финист ударился оземь, становясь фалколаком. Взмахнув руками-крыльями, диковинный человек-птица весело крикнул Кащеевой страже:

– Эй, детва неразумная, чего клювами щелкаете?! Вот же он я, ловите!

Кустодии ринулись к Финисту. Быстрее всех – татаровья, за ними – людоящеры, последними, громыхая и переваливаясь, – дивии. Удирающего верхом Акъяла они совсем упустили из виду.

Финист прошелся по двору колесом. Летать в форме фалколака он не мог, зато вспархивать, помогая руками-крыльями – еще как. И сейчас он совершал огромные прыжки, уводя погоню – причем та все раздувалась, прирастала новыми страхолюдами! Из теней появилась дюжина навьев, под ногами шелестели черные мурии, вот уже и сам хан Калин вынырнул откуда-то, наложил стрелу на тетиву…

Кстати, стрелы мимо Финиста просвистывали все чаще. Собиравшийся просто обратиться соколом да улететь, он передумал. Оборотня все больше прижимали к стене, загоняли в угол. Еще немного – и просто растопчут скопом.

Тогда Финист бросился к дверям. Да не на конюшню или в кузницу, а в сам дворец. Там простору много, но галереи зато узкие. Из луков особо не постреляешь, да и толпой не навалишься.

Так Финист и сделал. Таща за собой уже едва не половину Кащеевой дворни, он вбежал в сени, взлетел по устланной ковром лестнице, резко свернул… и чуть не врезался в хозяина дворца.

– По какому случаю такой гвалт? – холодно произнес Кащей. – Что здесь происходит?

Финист уже не успевал развернуться и бежать обратно. Да и некуда было – снизу валила целая орда. Поэтому он что есть сил взмахнул крыльями и с разбегу… перепрыгнул через Кащея.

И помчался дальше.

Царь нежити какую-то секунду равнодушно стоял в той же позе. Он словно не мог поверить в такую наглость. А потом… потом он очень медленно повернулся, посмотрел вслед удирающему Финисту и… побежал.

Сейчас он был облачен в тяжелые доспехи. Тощий костлявый старик болтался в них, как скелет. А уж весили эти громоздкие латы пудов десять, не менее.

Но Кащей бежал в них, словно к его плечам прилипли две пушинки. С такой прытью парни бегают за девками на Купальскую ночь.

Только вот Кащей от Финиста хотел совсем иного. Он мчался по залам и палатам, сжимая закованные в железо пальцы. Схватит такими – раздавит, как мягкую глину.

Финист тоже бежал очень быстро. Бежал так, словно черти сидели у него на закорках. Но ему приходилось огибать углы, утварь, а иногда и челядь. Кащей же несся напрямки, просто ломая все встречное. Каменные стены он прошибал, как сухую бересту, тяжелые сундуки и лавки отбрасывал пинками, а двух челядинов убил легкими взмахами руки.

– От Кащея невозможно убежать, – безучастно произнес царь нежити, загоняя Финиста на огромный балкон, выступающий над пропастью.

Финист уже не успевал удариться об пол. Зато перед ним был широкий каменный парапет. Он бросился прямо на него, врезался всем телом… и вспорхнул златоперым соколом!

На какой-то вершок Кащей не дотянулся до его хвоста. Чудесная птица взметнулась ввысь и устремилась вдаль, к закатному небозему.

– А вот улететь, к сожалению, возможно, – произнес вслед царь нежити.

Летать сам по себе Кащей Бессмертный не умел. А запрягать летучего змия слишком долго – Финист безвозвратно скроется за небоземом. Да и не догонит его змий – мало на Руси таких летунов, что способны потягаться с проклятым фалколаком.

Ни тени сожаления не отразилось на Кащеевом лике. Он лишь равнодушно пожал плечами, отвернулся и зашагал прочь, звеня доспехами.

А набравший высоту Финист поискал взглядом несущуюся по дикой пустоши точку. Вон он, богатырь башкирский, улепетывает…

Но тут с крыши Костяного Дворца взвилась полудюжина жлезнокоготных коршунов. И теперь уж Финисту стало не до Акъяла – самому вживе бы остаться!

Глава 12

Впереди простиралась темно-синяя лента, прикрытая туманной хмарью. При виде нее Яромир оскалился клыкастой пастью и приветливо рыкнул:

– Здрав буди, батька Днепро!

Этим утром Иван, Яромир и сидящий в котомке Баюн оставили Чернигов. И к обеду достигли берегов Славутича – полноводной реки, что все чаще именуют Днепром. Отсюда уже рукой подать и до Киева.

Но рукой подать – это только говорится так. А на самом деле если к вечеру добраться – уже хорошо. Так что Иван с Яромиром сделали привал – передохнуть малость, поснедать.

Здесь, на полудне Черниговского княжества, было потеплее, чем в Смоленске или Новгородской земле. Зима уже явилась и сюда, но река льдом еще не покрылась, да и снежку пока выпало поменее, чем в полночных землях.

Иван даже сунул в воду босую ногу, но тут же выдернул и вернулся к костру. Яромир насмешливо предложил привязать к пальцам пару мормышек, да насадить на них опарышей – глядишь, рыбки на обед поймает.

Впрочем, на обед и так была рыбка. В Чернигове волколак сторговал отменного жирного карася, да двух подлещиков. Одного, правда, по дороге уже сточил Баюн – сырьем, с костями и чешуей. Аппетит у котенка был преотменный.

Сейчас, лежа возле костра с раздутым пузом, он невзначай бормотал очередную сказку про окрестные края:

– Жили-были когда-то сироты – Волга, Двина и брат их Днепр. Однажды довелось им заночевать на болоте. Проснулись сестры раньше брата, присмотрели себе красивые, вольные места и побежали туда. Проснулся Днепр, увидел, что сестер нет и помчался искать их по котловинам, оврагам, холмам, подмывая крутые берега… но совсем в другой стороне. Так и разминулись…

– Днепр – вот он, здесь течет, – глубокомысленно произнес Иван. – Про Двину тоже знаю, видел. А Волга – это где такая?

– Так еще Итиль-реку называют, – ответил Яромир, жуя краюху. – Ту, что в Хвалынское море впадает.

– В честь Вольги Святославича, что ли?

– Вроде да, – пожал плечами Яромир. – Хотя… бес его знает, если по правде.

– Что, рассказать вам сказку про Вольгу-то? – брюзгливо спросил Баюн.

Волшебный котяра по-прежнему ненавидел своих двуногих мучителей. Но потребность мурлыкать песни и говорить сказки сидела в нем слишком глубоко. Так что делал он это на каждом привале, при каждом удобном случае.

Но сказку про Вольгу он толком завести не успел. Едва только начал сказывать, как тот сбирал дружину, чтоб пойти в поход на индийского царя, как к костру подошла девочка о паре рыжих косичек. Совсем малая – едва годков восьми. И одета не по погоде – в одном только сарафане да красной шапочке.

В руках она держала корзину, прикрытую платочком, но все равно источающую духмяный аромат. Да такой завлекательный, что Иван невольно облизнулся.

Яромир тоже потянул носом и вежливо спросил:

– Девочка, а с чем у тебя пирожки?

– С вязигой, – испуганно ответила девочка.

– А что ты тут делаешь, с пирожками?

– Несу бабушке. Болеет она, мама велела навестить.

– А где живет твоя бабушка?

– В лесу, вон там, – указала в сторону деревьев девочка.

– А тебе не страшно в лес-то идти совсем одной? Там и волки иногда бывают…

– Страшно… – поежилась девочка. – Проводите меня, пожалуйста, дяденьки…

Иван с Яромиром переглянулись и принялись собираться. Им не очень-то хотелось отклоняться от дороги, но как же ребенку-то не помочь?

Сопровождаемая двумя богатырями, девочка сразу повеселела. Ей дали погладить Баюна, хотя тот недовольно шипел, и она угостила Ивана и Яромира пирожками. Но только по одному – а то бабушке ничего не останется.

Они, впрочем, о добавке и не попросили. Пахли-то пирожки завлекательно, а вот на вкус оказались так себе. Вязига была сомовая и вроде как не особенно свежая.

Черниговские леса густы и тенисты. В этом росла по особенности липа, кое-где перемежаемая вязами, дубами и елями. Листва почти вся давно опала, и лишь некоторые деревья еще стояли в убранстве, хоть и порыжевшем.

Попавши под лесную тень, девочка уверенно пошла по тропке. Иван с Яромиром шагали следом. Княжич нес кота.

– А почему твоя бабушка живет в лесу? – поинтересовался Яромир. – С людьми-то разве не веселее?

– Да вот захотела – и живет, – ответила девочка, не повертывая головы.

– Может, она знахарка? Ведунья?

– А может, и ведунья. Или знахарка.

– Ты что же, сама не знаешь? – прищурился Яромир.

– Ой, дяденька, ну что ты пристал?

Яромир смерил девочку задумчивым взглядом. Творилось что-то неладное. Вокруг становилось все темнее, деревья подступали все ближе, тянули крюковатые лапы-ветви. Тропка под ногами как-то незаметно истончилась, а потом исчезла совсем. Девочка уверенно вела их все глубже в чащу.

Иван шагал все медленнее. Он вообще не имел привычки к пешей ходьбе. Раньше когда случалось куда отправиться – на коне ехал, али на санях. Теперь вот на волке-оборотне кататься повадился.

К тому же в лаптях ноги княжича откровенно скучали. Не по сердцу ему была такая обувка.

– Девочка, а девочка! – наконец не выдержал он. – Нам долго еще идти-то?!

– Ха-ха-ха, долго! – внезапно рассмеялась девочка. – Далече вам идти еще! А я-то уж пришла, ха-ха-ха!

Она отбросила корзинку и вдруг принялась… расти! Да скоро так, быстро! Ее просто-таки унесло вверх, расперло во все стороны!

Вымахавшее до размеров сосны и уже совсем не похожее на восьмилетнюю девочку существо уперло руки в бока и захохотало еще громче. Иван в ужасе отшатнулся, Яромир кувыркнулся через голову, кот Баюн истошно замявчил.

Но великанша не стала их топтать или делать еще что-либо. Насмеявшись от души, она… растаяла в воздухе. Вот только что еще была плотная, здешняя, а вот уже сквозь нее видны деревья, а там и вовсе нет никого.

Только приглушенный смешок плавает в воздухе.

– Ик!.. – издал слабый звук Иван. – Ик!..

– Водички попей, – рассеянно посоветовал Яромир. – Вот ведь я кулёма-то… Манилу не признал…

– Кто… кто это был-то?! – воскликнул Иван.

– Да Манила, говорю же. Ну или Водила… хотя нет, все-таки Манила. Дух нечистый, людей в лес заманивает.

– А он… она… оно не вернется?!

– Да не бойся ты его, – поморщился Яромир. – Манила только обликом страшен, а так – морок пустой, бессильный. Только и может, что завести в чащу или болото. Распознал бы я его раньше, так солью бы сыпанул в харю, он бы сразу и сгинул…

Иван недоверчиво шмыгнул носом и подобрал корзинку, брошенную злым призраком. Та, в отличие от хозяйки, никуда не пропала… вот только запах изнутри шел уже совсем не приятный! Заглянув под платок, Иван выпустил ручку и зажал рот – корзина стала полна могильной земли, а в ней копошились трупные черви.

Бедный княжич едва не выпростал съеденное на землю. Яромир насмешливо на него покосился и сказал:

– Давай, Иван, как в прошлый раз. Сызнова переодевай всю одежу, обувь переобувай, да молитвы читай. Может, выйдем еще, вроде недолго нас Манила и вел-то…

Иван вывернул наизнанку мятель и с кряхтеньем переменил лапти. По крайней мере, хоть в этом они оказались лучше сапог – левый от правого ничем не отличается.

Старую молитву-заклиналку он тоже наскоро пробормотал. А потом вспомнил про даденный архиереем в дорогу молитвослов и принялся читать уже оттуда.

Вроде помогло. Во всяком случае, блукали Иван с Яромиром недолго, скоро уже вышли на тропинку. Волколак принюхался к воздуху, ища знакомые запахи. Судя по следам, пришли они с Иваном вон оттуда… и деревья в той стороне стоят чуть пореже. Ничего не добился проклятый Манила, только времени у них несколько отнял.

Откуда-то издали донесся посвист. Словно ветер воет. Но постепенно вой стал отчетливее, сложился в человеческий голос. Кто-то тоненько звал:

– Ау-у!.. Ау-у!..

– Слышишь? – забеспокоился Иван. – Это что там, ребенок заблудился?..

– Да не, это Аука кликает… – проворчал Яромир. – Бесов полисун…

– Аука?.. Это кто еще такой?

– Полисун, говорю же. Леший.

– Так зима же на дворе, – нахмурился Иван. – Все лешие спать легли.

– Все легли, а этот нет. Аука единственный из их братии зимой спать не ложится. И когда все прочие лешие спят, ему особое раздолье. Бегает по чужим лесам, морочит, кликает вот так вот…

– Зачем?

– Известно, зачем. В глушь завести или в болото. А то и просто истомить, пока мертвым не падешь.

– Зачем?!

– Такое вот он существо. Пакостное.

– И Кащею небось служит! – возмутился Иван.

– Да вроде нет… Аука – шалопай тот еще, никому не служит.

Тоненький голосок становился все громче, доносился то слева, то справа. Но на глаза Аука не показывался, бегал где-то за деревьями.

– Как он выглядит-то, Аука этот? – стало любопытно Ивану.

– А кто его знает… Я его никогда не видел. Но проказником он всегда был. Даже еще до лешачества.

– Это как, до лешачества? – не понял Иван. – Он что, раньше лешим не был?

– Все лешие раньше лешими не были. И водяные. И домовые. Они ж духи. Местники. Они раньше людьми были или зверями. А потом – вот.

– А-а… а я думал, что лешие и водяные – это бесы, которых Господь с неба скинул, да они мимо ада пролетели. Кто, значит, в лес упал – тот в лешего превратился, кто в воду плюхнулся – водяным стал…

– Да что же он их – легионами скидывал? – хмыкнул Яромир. – Леодрами, может? Прикинь-ка, сколько на белом свете одних только домовых. Не, леший рождается, если вдруг какой человек в лесу сгинет, помрет там, а в Навь не уйдет, так в этом лесу и застрянет. Ну или не человек, а зверь какой особенный, умный. И водяной тоже.

– А домовой?

– И домовой.

– А этот Аука кем был прежде?

– Ну, доподлинно-то я не знаю, – задумчиво молвил Яромир. – Меня там не было. Но мне рассказывали…

– Ребенком он был малым, – сварливо мяукнул из котомки Баюн. – Капризным очень, непослушным. Мамаша ему однажды и рявкнула в сердцах – да чтоб тебя леший взял! Сука тупая. Нельзя так даже в шутку говорить. Потому что если леший, черт, Бабай или еще кто вдруг это услышит – так у него ж теперь полное право будет ребенка забрать. Раз сами отдают. Ну вот так вышло, что леший тогда как раз рядом проходил, да и услышал. И спер ребенка.

– И что?! Сожрал?! – ужаснулся Иван.

– Да лешие людей-то не едят, – хмыкнул Яромир. – Просто утащил к себе… им иногда людского тепла хочется, понимаешь ли. Да только Аука и в лешачьей берлоге все капризил да баловался. Леший с ним тоже не выдержал, да и выгнал – иди, мол, куда хочешь. Только дорогу назад Аука не нашел – поблукал-поблукал, да так и помер там, в чаще. От голода, видать. А потом уж сам лешим стал – только неправильным, не как остальные. Потому и зимой не спит, и леса собственного у него нет – по чужим шастает.

Аука за деревьями надрывался все отчаяннее, явно стараясь подманить к себе людей. Яромир, которому это порядком надоело, ухватил Баюна за шкирку и велел:

– Ну-ка, кошак, подай голос погромче.

Баюн матерно замяукал… и Аука тут же замолчал. Будто мешком его накрыли.

– Чего это он? – не понял Иван.

– Лешие кошачьего мява сильно не любят, – сказал Яромир. – Им это как ножом по сердцу.

– Чего это они?

– Дураки, – мрачно ответил Баюн. – Тупые ограниченные дураки. Суки.

– Ладно тебе, киса, не злись, – хмыкнул Яромир. – Пошли, Вань, вон уже опушка.

Вышли они не там, где заходили – уж Манила постарался. Почти целую версту теперь придется сделать лишнюю, чтобы просто вернуться к прежнему месту. Яромир с досадой подумал, что так они к вечеру до Киева-то и не доспеют…

С этого края леса берегов Днепра уже было не видать. Среди полей петляла заснеженная дорога. Далеко впереди тащился какой-то возок, а больше нигде ни души.

– Яромир, ну ты что, в волка-то перекидываться будешь? – нетерпеливо спросил Иван.

– Да тут уж места людные, чего зря народ полошить… Пешком добредем…

Иван скуксился. Идти пешком ему не хотелось – очень уж привык разъезжать на гигантском волке. Но Яромир и впрямь неспешно зашлепал босыми ногами, а Иван удрученно поплелся следом.

Но шли они так недолго. И ста саженей не преодолели, как Яромир встал столбом.

– Что там?.. – начал Иван, но осекся.

По дороге мчался вихрь-воронка. Не совсем пылевой и не совсем снежный, а что-то посередке. В три человека ростом, издающий тягучий вой, он подходил все ближе и ближе.

Глядя на этакое диво, Иван медленно достал лук. Потом поднес его ко рту и откусил кусок. Во рту стало разом горько и сладко.

– Хороший лук в этом году уродился, – сказал Иван, выбрасывая корешок. – Ты не хочешь, котейка?

– В дупу себе этот лук засунь, – огрызнулся Баюн.

Вихрь подступал все ближе. Яромир отодвинул Ивана себе за спину и негромко предупредил:

– Не подходи к нему, каженником станешь.

– Чего?.. Кем?.. – не понял Иван. – Это что, Яромир?

– Не что, а кто. Встречник.

– Ага, – деловито кивнул Иван, берясь за Самосек.

– Да ты погоди пока – может, еще миром разойдемся.

Яромир поднял руку и отчетливо произнес, не сводя глаз с ветряной воронки:

– Вихрь-вихрь, тебе одна дорога, мне другая.

Встречник не отвернул. По-прежнему шел прямо на княжича с волколаком. Баюн в котомке заворочался, утробно завыл.

– Не разошлись миром, – вздохнул Яромир. – Ну как знаешь, не хули меня только потом.

Он резко взмахнул рукой. В центр вихря словно вонзилась блестящая искра – зачарованный нож оборотня. И теперь уже вихрь задергался и завыл, а потом… рассыпался.

Вместо него появился мелкий шиш, пригвожденный к дороге. Головенка с кулачок, нос длинный и вертлявый, из губ грязная брань так и сыплется.

– Ах вы ж содомиты поганые! – пискнул шиш. – Смерды, холопы, чернь!.. Посмели же, рукоблудцы бесштанные!.. Я ж вас, козявок, зело поражу ща!..

– Чего сказал?! – шагнул вперед Яромир.

– Пфуй на тебя, кал писюнявый! – фыркнул шиш, вырывая нож из ноги и проваливаясь сквозь землю.

Яромир подобрал свой нож и задумчиво повертел его в руках.

– Неладно… – пробормотал он.

– Что неладно? – спросил Иван.

– Да все неладно. То Манила, то Аука, теперь вот встречник… Что-то многовато нечисти нам сегодня попадается… Не иначе, насылает кто-то…

– А кто?

– Да поди знай. Может, сам Кащей. Может, баба-яга середульняя. Может, Пущевик… хотя этот дрыхнет.

– А точно ли это они? – усомнился Иван. – Может, у нечисти тут просто гнездо?

Яромир пожал плечами. Всякое бывает, конечно. Но вообще случайно встретить трех нечистых духов за один день – это ни в какие ворота. Не так уж многочисленны эти создания, да и от людей обычно держатся подальше. Можно всю жизнь прожить, да так ни с кем из них и не свидеться.

И если уж они сбежались к Ивану с Яромиром, словно мухи к медовой коврижке… точно неспроста.

– Надо нам на Буян скорее, – вздохнул Яромир. – Чует сердце, Кащей за нас крепко взялся…

Глава 13

Тихо было этой ночью в тиборском кремле. За окнами темно, холодно, а в княжьей постельной печь натоплена, свечка мерцает, под лавкой пес Разбой дремлет. Старичок в последнее время совсем сдал, с трудом уже передвигал лапы, и жалостливая Елена упросила мужа допустить его до хором. Во дворе-то морозище лютый – в будке неминуемо околеет.

Князь Глеб спал крепко. Одну руку откинул в сторону, другую положил на женино бедро. Уткнувшаяся в его бок княгиня тихонько посапывала.

Но вот дыхание Глеба стало прерывистым. Он приглушенно застонал, задергался. Почувствовал, как что-то сдавило горло, резко раскрыл глаза… и встретился взглядом с неким чудищем!

Невелико было диковинное создание, чуть кошки крупнее. Все покрыто черной шерстью, со злобной сморщенной мордочкой. Вылитая обезьяна заморская, коих иногда скоморохи на веревках водят, люд честной веселят.

Только не обезьяна то была, а Шерстнатый. Нечистый дух, что пуще всего любит душить спящих. Сейчас он уселся Глебу на грудь, обхватил ручищами шею и давил что есть мочи!

Князь хрипел и дергался, но даже руку толком поднять не мог. Он словно еще наполовину спал, такая слабость сковала все тело.

Но тут от этих звуков проснулась и Елена. В первый миг она тоненько вскрикнула, потом разглядела при мерцающем огоньке свечи Шерстнатого и завизжала от ужаса.

– Чур меня, чур!.. – верещала Елена, отчаянно крестя чудище. – Сгинь, пропади!..

Шерстнатый лишь поморщился в ее сторону, продолжая душить Глеба. У того уже глаза закатились, язык наружу вывалился. Елена кое-как переборола страх, схватила нечистого за руку, потянула – но тот хоть и мал, оказался дюже тяжел. Даже не шелохнулся.

Так бы, верно, и погиб светлый князь тиборский. Да только выскочил из-под лавки Разбой… и как кинется на мохнача! Сцепились они так, что только шерсть полетела.

Крепко взялся Разбой за Шерстнатого. Но тот был посильнее старого пса. Голыми пальцами на части рвал.

Князь на постеле все еще хрипел, силился до ножен с мечом дотянуться, что у изголовья висели. Елена дернулась было подать, да осеклась – толку-то? Супруг сейчас котенка новорожденного слабей, что ему с того меча?

Сама она оружия в жизни не касалась. Не знала, как его правильно и держать-то. А Разбой уже выл жалобно, из последних сил сражаясь.

И тут Елену осенило. Она набрала в грудь воздуху, да как запоет петухом!..

– Ки-ки-ре-кууу!.. – что есть мочи кричала княгиня. – Ки-ки-ре-кууу!..

Все волосы на теле Шерстнатого поднялись дыбом. Он оставил Разбоя, заметался по постельной, а потом со всего размаху прыгнул в окно. Изрезавшись стеклом, нечистик улепетывал сломя голову. Насмерть перепуганный, он даже не заметил, что небо черным-черно – до настоящих петухов еще не один час.

Всхлипывая и дрожа, Елена приникла к мужу. С бегством Шерстнатого того оставила намороченная слабость – он уселся на постеле и шумно выдохнул. Глеб только что был на волосок от смерти – и он прекрасно понимал, кто за этим стоит.

С пола донесся слабый скулеж. Глеб опустился на колени и принялся гладить окровавленного пса. Тот грудью встретил нечистого, защитил хозяина, но теперь кончался от тяжких ран.

– Молодец, Разбой… – пробормотал князь. – Хороший пес…

Старик в последний раз лизнул ему руку и испустил дух. Елена тихо заплакала, Глеб прижал ее к себе.

Но спокойно погоревать им не дали. Дверь резко распахнулась, и в постельную ворвался воевода Самсон. Грузный, запыхавшийся, по красному лицу пот течет.

– Беда, княже!.. – возопил он.

– Да знаю уж… – тускло ответил Глеб.

– Знаешь?.. Откудова?.. Неужто вперед меня доложили?..

Тут воевода заметил изодранного пса, заметил синяки на горле князя, заметил разбитое окно – и осекся.

– Что у вас-то стряслось? – уже тише спросил он.

– Нечистый навалился, – ответила вместо осипшего мужа Елена.

– Что за нечистый? Домовой?

– Незнамо кто, но лютый…

– Эхма… – покачал головой Самсон, осматривая кровь на осколках стекла. – Эх ты как…

– А у тебя-то что, дядька Самсон? – хрипло спросил Глеб. – Ты ж тоже с бедой…

– Да, княже, еще беда! – спохватился воевода. – Бречислава-боярина ножом пырнули!

– Что-о-о?! – заревел, да тут же сорвался на сип князь. – Кто посмел?!

– Незнамо кто! – развел руками Самсон. – Тати некие, убивцы, посаки гнусные!

– Жив ли?!

– Жив, но зело плох. Сердце задели, юшки мало не ведро выпустили. Лекарь сказал – единым перстом левее, и мертвец.

– Дознаться, кто! – бухнул кулаком по стене князь. – Поймать! Всю подноготную вызнать – кто подучил, кто заплатил!

– Думаешь, наймиты, княже?

– То ли нет?! Кащеевы холопы, не иначе! Ко мне он, вон, нечисть поганую подослал, а к боярину моему первому – убойц! Самолично дознайся, кто то был, Самсон! Всех их мне вылови!

– Дознаюсь, княже, – поклонился воевода. – Всех на чистую воду выведу.

– Ступай теперь, – устало махнул рукой Глеб. – Лекаря ко мне пришли и псаря. Пусть Разбоя вынесет, закопает…

Самсон затворил за собой дверь и затопал по лестнице. Насупив густые брови, старый воевода мыслил, с какого боку лучше подойти, откуда начать розыски.

Место происшествия он уже осмотрел, Бречислава обо всем расспросил. Расспрашивал вежественно, деликатно – очень слаб был боярин, много крови потерял, лежал весь перевязанный. И рассказать смог немногое – возвращался домой запоздно, встретился с недобрыми людишками, те сразу грубить стали, на драку нарываться.

Драки боярин не чурался, могутен был многим на зависть, так что не сплоховал, четверых разбросал, как щенят. Да только всего ворогов было шестеро, и двое последних его и свалили. Один кистенем сзади саданул, другой кинжал в бок засадил.

Да не простой ведь кинжал, не обычную железку. Рукоять самоцветами украшена, а клинок… клинок-то серебряный оказался. Только ленточки по краям стальные, булатные, а основное резало – чистое серебро.

И вот это Самсона заинтересовало. Почему вдруг серебряный? Немного не то, что носит за поясом тиборская голытьба.

Да даже и не голытьба. У бояр да дворян из серебра посуда столовая. Ножи-ложечки. Целый кинжал этаким делать – впусту металл тратить. Да и мягкое оно, серебро, затупится быстро. Негодящее оружие выйдет.

Неспроста такой кинжал. Очень неспроста.

Сказать по чести, Самсона-воеводу многие считали человеком простодушным, недалеким даже. Ну и пусть их. Самсон особо в умники и не лез никогда. Ан когда о простой житейской смекалке речь шла – кого угодно за пояс заткнуть мог. В ратном деле такой навык отнюдь не вреден.

Например, недавнее дело о ограбленном купце он благополучно разрешил. Вызнал, что не было никакого грабежа, а просто надрался гость рязанский до зеленых чертей, да и обронил где-то золотую гривну. Всего одну, кстати, а вовсе и не три. А лицо ему и вправду набили, да только не тать, а товарищ, которому он ту гривну передать должен был. Вот и вознадеялся гость на княжеское спасение… да зря.

На месте драки Самсон нашел не только серебряный кинжал. Клок рубахи еще нашел, да два выбитых зуба. И вот зубы его тоже насторожили. Нет, были они человеческие, все чин чином, но… странные какие-то. Самсон толком и не мог поначалу сказать, что именно в них не так… а потом дошло.

Оба клыки.

Нет, в этом самом ничего странного нет. У каждого человека клыков аж четыре штуки. Но беда в том, что эти клыки оба были верхние, и оба правые. Уж в таких-то вещах воевода понимал.

Быть может, то разных людей зубы? Нет, сомнительно. Рядком лежали, в одном крови пятнышке. Это уж очень свезти должно было, чтоб от разных ударов двум разным людям выбило аккурат по правому верхнему клыку, да чтоб еще и кучно так они легли.

И что же это все-таки значит? А значит то, о чем Самсон и без того уж догадывался – напали на боярина не люди, а некая нечисть. Хотя бы те же лембои. У них, правда, зубы вроде как обычные человечьи… но точно Самсон уверен не был. В рот им он не заглядывал.

Еще летось ряды тиборских лембоев были на диво многочисленны. Настоящее гнездо свила в Тиборске эта погань. Не менее сотни, пожалуй.

Среди своих гридней Самсон проверку уже устраивал и дюжину сыскавшихся лембоев истребил. А из оставшихся львиная доля сгибла с Жердяем, во время нападения на свадебный поезд.

Но среди горожан наверняка осталось еще несколько. Всех тиборчан же частым гребнем не прочешешь. Да и другая нечисть наверняка прячется по углам, часа своего дожидает. Как тот ирод, что чуть князя-батюшку ночесь не порешил.

Найденные зубы и кинжал Самсон показал знающим людям. Сначала к отцу архиерею наведался, совета испросил. Тот головой покачал сумрачно, благословил воеводу и велел на рожон не лезть. Коли подозревает, что еще где лембои притаились – пусть его вначале кликнет.

Потом Самсон зашел к волхву пришлому, Всегневу Радонежичу. Про кинжал тот ничего не сказал, только усмехнулся криво. А вот зубы долго разглядывал, языком цокал, да морщился. Сказал, что этаких зубов у обычных лембоев нет – у них они людские.

– У обычных?.. – сразу уцепился за это слово Самсон. – А что, и необычные бывают?

– Бывают, как не бывать… – проворчал Всегнев. – Этакие зубы, Самсон Самсоныч, у поднявшихся лембоев бывают. Коли, значит, лембой подохнет, да снова из могилы поднимется, на манер упыря. Бывает с ними такое. Вот такой лембой станет настоящим шишом, бесом поганым. И такой лембой куда обычных лембоев злее, хитрее и сильнее. Обычные лембои такому лембою служат, аки князю, дядькой его величают.

– Ядреный квас… – присвистнул Самсон. – И что ж нам с этим делать-то, Всегнев Радонежич?

– Что делать, что делать… истреблять будем.

– Справишься ли, Всегнев Радонежич?

– Я чей волхв, по-твоему? – буркнул Всегнев. – Даждьбога Пресветлого или, может, Велеса какого-нибудь вонючего, тьфу ему в рожу? Я, Самсон Самсоныч, самого Врыколака не убоялся, а тут лембои вшивые!

– И где нам их искать?

– Того уж я не знаю, – отмежевался Всегнев. – В лесу мне б их филин мой живо сыскал, но в городе он не помощник. Так что тут ты уж сам кумекай, Самсон Самсоныч. А найдешь когда – меня зови.

Посидел воевода. Подумал. И пошел к бабе-яге за советом. Овдотья Кузьминишна, старая ведунья, поселилась со своей избушкой в небольшом лесочке почти что у самых тиборских стен. Дорогого гостя она встретила хлебом-солью, угостила шанежкой, расспросила о бедах, пожалела пострадавших князя с боярином, а потом и помощь оказала.

Взяла бабушка Овдотья у воеводы зубы лембоевы, поворожила на них, да слепила две белые свечи. Велела их зажечь и пройтись по городу. Да только не сам лучше, а какого божьего служителя попросить. Если возле некоего дома свеча задымит сильно – значит, там хозяин этих зубов и прячется.

– Вот спасибо тебе, старая, – земно поклонился Самсон. – Коли поймаем злыдней – могорец с меня.

– Иди-иди, яхонтовый, – усмехнулась старуха.

Выйдя от бабы-яги, воевода сразу принялся действовать. Призвал пред очи свои три дюжины самых стреляных, самых надежных гридней. Богатырь на богатыре, огонь и воду прошли. Велел Самсон каждому взять еще по полдюжины добрых хоробров и рассредоточиться по городу, чтоб ни одна линия пропущенной не осталась. И ворота наглухо законопатить. Всех впускать, никого не выпускать.

После того Самсон пригласил волхва и архиерея – те, едва друг друга завидев, сразу зашипели, зафырчали. Но хоть в драку не кинулись, и то хлеб. Им воевода Самсон передал заветные свечи, да помощи попросил.

Не отказали, конечно. Зажгли оные свечи, да двинулись город дозором обходить. Один налево, другой направо.

И ведь нашли! Нашли самое что ни на есть гнездо! Да не какую-нибудь избенку заплатанную, а настоящий терем, жил в котором Тетеря, огнищный тиун! Ох и перепугался же он, когда гридни принялись ворота ломать, ох и заверещал благим матом!

И не зря вопил-то. Сыскалось на его подворье ни много, ни мало, а десять отборных лембоев. Среди них и тот самый – поднявшийся. Едва заслышали крики Тетери, так и полезли нечистые гурьбой изо всех щелей.

Всех их споро захомутали, засадили в острог. С поднявшимся оказалось трудней прочих – был он вправду зело лют, двух гридней голыми руками задавил. Живьем взять так и не вышло – на копья подняли, как медведя.

Но и оставшегося хватило. Тетерю увели в пыточную, долго вызнавали всю подноготную. Оказалось, что сам-то он не лембой, конечно, но поблазнился Кащеевым златом, согласился ему служить. И не один он такой в Тиборске. Да и в других русских княжествах уж верно имеются у Кащея соглядатаи, только о них Тетеря не знает.

А вот тиборских всех назвал поименно. Целый день и целую ночь еще после того шла в Тиборске большая облава. Еще четверых изменников выявили, да при них – еще с десяток лембоев.

Обнаружились лембои в самых разных местах, в том числе и при княжьем дворе. Правда, только на малых службишках – из-за гнусности нрава и непременно перепутанных пол одежды на виду они быть не могут.

Архиерей с волхвом тоже сиднем не сидели. Кроме лембоев в тереме Тетери и других изменников сыскалась и иная нечисть. В том числе Шерстнатый, что князя чуть не задушил. Как уж он визжал, когда отец Онуфрий ему в глотку святой воды залил!..

Обо всем этом воевода гордо и доложил Глебу. Мол, теперь в Тиборске-то уж точно ни единого лембоя не осталось! Просчитался Кащей, не вышло у него княжество обезглавить!

Единственное, о чем Самсон так и не доложил – так это о кинжале серебряном. Зато наведался к все еще болящему Бречиславу, положил оный кинжал на стол, поглядел строго боярину в глаза и велел рассказывать все без утайки.

– Сам понимаешь, Бречислав Всеславич, о половине я уж и сам догадался… – погладил седую бороду воевода.

– Не Всеславич, – слабо усмехнулся боярин. – Волхович я. Волха Всеславича сын старшой. Бречислав Гнедой Тур прозываюсь…

– А кинжал серебряный потому что…

– Оборотни мы, Самсоныч. Перевертыши.

Глава 14

Иван слез с огромного волка и восхищенно цокнул языком. Эх и лепота же!

Дивный вид открывался отсюда. Каменные кремли и церкви, деревянные терема, стена крепостная змейкой вьется, башенками вздымается. Любо-дорого поглядеть на этот древний град, красу и гордость всей Руси.

– Городишко какой-то маленький и грязненький, – фыркнул Баюн, высунув голову из котомки.

– Понимал бы что, – дал ему щелчка Яромир. – Это ж сам Киев, матерь городов русских!

– А почему он матерь, коли мужеского полу? – задумался Иван.

– Двуснастный, видать, – пожал плечами Яромир. – Или еще как – кто их, городов, разберет. Вот я когда на закат путешествовал, так бывал в городе дивном – Венеции. Она вот, понятно, баба. Причем красивая до одури – вместо улиц речки махонькие, по ним лодочки плавают диковинные, гондолами прозываемые…

– Неужто так и называются? – поразился Иван.

– Ага. Эти фрязины вообще народ дикий, неотесанный…

Иван подумал еще немного и неуверенно спросил:

– Яромир, слышь… А если Киев городам матерь – кто тогда отец?

– А нету отца. Может, был когда, в стародавние времена, да видать утек. Наплодил на Руси всяких городов, городков и городишек – и дал деру.

Иван с Яромиром спустились с холма и двинулись садами и огородами к Златым вратам. Вблизи стольный град производил более удручающее впечатление, чем издали. Слишком хорошо еще помнилось страшное лето, когда смоленский князь Рюрик Ростиславич взял Киев оружием и устроил великий погром. Разграбил до основания, да еще и петуха красного пустил. Подолье сжег, Верхний город, в соборах и монастырях иконы и священные сосуды чуть не метелочкой выгреб…

Конечно, с тех пор минуло уж три с половиной года. Сколько-то Киев отстроился, снова взметнул к небу терема, смотрильни и шлемовые купола. Но все едино вид у него оставался грустный и печальный, а следы пожарищ и посейчас еще проступали то тут, то там.

– Когда-то Киев знал истинное величие, был наипершим среди русских городов, – задумчиво молвил Яромир. – Но те времена прошли…

– Чего так? – нахмурился Иван.

– Ну как чего… Теперь-то князья уж не стремятся княжить именно в Киеве – им и свои вотчины любы… Вот хоть брат старшой князя Всеволода, Андрей, Боголюбским прозванный… Он ведь Киев взял копьями – но княжить в нем не восхотел. Брата своего меньшого посадил на княжение, Глеба. Отдал Киев, как старую рубаху, из которой вырос. Так что слава этого города в прошлом… Будущее – за другими городами, молодыми. За Владимиром, за Суздалем, за Переяславлем…

– И Тиборском нашим еще! – поддакнул Иван.

– А это уж если с Кащеем управимся…

В Киеве было потеплее, чем в Тиборске, Новгороде и даже Чернигове. Но все равно изрядно продувало. Мороз-Студенец в этом году что-то разлютовался. Словно животом старик мается, ищет, на ком злобу сорвать.

Яромир сразу потащил Ивана к Бабиному торжку, где собирались вольные киевские гости. Он торопился – неровен час, Добрыня Ядрейкович уже уехал. Двух седмиц, правда, еще не прошло, но из-за холодов мог и раньше отплыть.

Считаные дни остались до того, как Днепр покроется льдом. Все реки на полуночь уже заледенели. Если упустить купеческие лодьи, придется ждать до весны или ехать сушей.

Сушей, конечно, поехать нетрудно. Три четверти пути уж сушей проделали, можно и последнюю часть. Но это до морского берега только – а дальше как? Яромир таки Серым Волком прозывается, а не Усатым Китом. По воде он Ивана не повезет.

В поисках сосватанного Садко купца Яромир обегал весь торжок. Иван, коему было дивно просто поглазеть на стольный Киев-град, тащился следом раззявой, глаза на все выкатывал. Пальцами тыкал во все подряд, ахал изумленно. На церкве Святого Феодора, высунув язык, молитву выцарапал – удачу в путь накликать.

– Народу-то, ить, народу!.. – восторгался Иван. – Сколько тут народу-то, а, Яромир… Яромир?..

Яромира рядом не было. Утек куда-то. Иван поискал его было, дернулся туда и сюда, да решил, что оборотень его сам проще сыщет. Что ему, с волчьим-то носом.

– А ты не знаешь, сколько тут народу, киса? – спросил он у сидящего в котомке Баюна.

– Много, – сварливо ответил тот.

– Ну сколько? – не отставал Иван. – Пять тем? Шесть? Семь?

– Да что я их, считал, что ли? – фыркнул кот. – Сказку вот сказать могу – как Киев строился, откуда есть пошел… Хочешь сказку про старого князя Кия, что его основал?

– Не, про Кия я уже слышал. Нянька Пелагея еще в детстве сказывала. Посейчас помню – у него еще два брата было, Щек и Хорив.

– Ну и пошел ты в дупу тогда, сука тупая, – огрызнулся Баюн.

– Киса, ты не обижайся! – встревожился Иван. – Я ж не отказываюсь! Ты про другое про что расскажи! Ты ж сказок-то знаешь – ого!

Баюн недовольно заворчал. Но рассказывать сказки он действительно любил до невтерпежу, так что неохотно буркнул:

– Про что?

– Ну… а вот князь Кий – он из какого племени был?

– Из полян.

– А поляне – это кто?

– Русы это. Четыре было раньше главных племени русов – поляне, древляне, кривичи и дреговичи. Потом перемешались все и перепутались. Как харчи в свекольнике.

– А взялись они откуда? И почему русами назвались, если поляне и древляне?

– А вот про это у меня сказка как раз есть интересная! – оживился Баюн. – Рассказать ли?

– Расскажи, конечно! – обрадовался Иван.

– Ну слушай, только не жалуйся потом. Жил, значит, в стародревние времена на полудень от нынешнего Киева некий славный народ. Жил себе, жил, жил, жил… пока не расплодился так, что стало слишком тесно. Царь тамошний прозывался Словен, и было у него три сына – глупых, злобных, да драчливых. Как и все люди. Вы вообще народ сволочной, двуногие. Суки. Видит царь, что сыновья его растут, взрослеют и наглеют – неровен час, батьку с трона спихнут. Призвал их пред свои мутные очи, да говорит: сыны вы мои милые, сыны мои любимые… валите отсюда к чертям. Ну те намек поняли, собрали манатки, собрали людей побольше – полстраны небось увели! – да и пошли себе куда глаза глядят. Великое переселение народов. Шли-шли, пока не разругались. Родные братья – как же не разругаться-то? Странно, что до драки дело не дошло. Порешили они тогда разойтись в разные стороны. Старшой пошел на закат, середульний меж закатом и полуночью двинул, а меньшой прямо на полуночь потопал. И пришли они все в новые земли. Но если ты думаешь, что боженька им райские кущи приготовил… то подумай еще. Пришли все они на земли хоть и новые, да уже заселенные. Но делать нечего – жить-то где-то надо. Мужики они были честные, поэтому честно сказали местным жителям: валите отсюда к чертям. Те сваливать не захотели – чего это вдруг? Начались драчки, битвы. Потом постепенно закончились. Пришлецы во всех трех случаях победили и остались жить. А смешавшись с местными, породили три новых народа, названные в честь трех братьев, трех вождей. Чех, Лях и Рус. Три брата, три народа. Все братские, да сволочные…

– Эй, киса, ты что так неуважительно? – насупился Иван.

– А за что мне вас уважать, двуногие? – фыркнул Баюн. – Вот меня есть за что уважать – я кот. А вы все сволочи. Дальше сказку будешь слушать?

– Буду.

– Значит, дальше было так. Чех привел свой народ в большую долину, окруженную горами, оглядел с холма Ржип сторону вольную, широкую, с лесами и рощами, лугами и нивами и сказал: станете жить в довольстве, а горы будут служить вам охраною от врага.

– И чего? – спросил Иван.

– Да наврал, как водится. Чехов с той поры только и делали, что били все кому не лень. Франки били, моравитяне били… А нынче они под тевтонами. Вечные холопы. Их и дальше все бить будут, зуб даю.

Иван зачем-то пощупал свои зубы.

– Но из чехов хотя бы холопы вышли хорошие, – продолжил Баюн. – Послушные. Из ляхов даже и этого-то не получилось. Они не стали ждать, пока их другие побьют – сразу сами между собой же передрались до кровавых соплей. После этого, конечно, все подряд стали их завоевывать – да тоже не на добро себе. Воевать-то ляхи никогда не умели, зато бунтовать у них дюже хорошо получалось. Даже поверье пошло – кто, мол, ляхов завоюет, у того в державе сразу все кувырком пойдет, а спустя время держава и совсем развалится. Недаром же слово «ляхи» так на слово «лихо» похоже. Одно лихо от них и есть.

– А третий брат? – с нетерпением спросил Иван.

– А третий брат был вообще редкий лодырь и дурак, – злобно промяукал Баюн. – Прямо как ты. И потому у вас, русов, все обернулось хужей всего. Который век уж в грязи живете, дерьмо жрете. Вы-то ведь народ вообще дурной и никчемный…

– Киса, я те ща усы вырву! – разозлился Иван.

– Потом вырвешь, – хлопнул его по плечу подошедший Яромир. – Торопиться надо.

Яромир таки разузнал о Добрыне Ядрейковиче, но торопиться действительно следовало. Торговый гость аккурат утресь выехал из Киева по Боричеву ввозу и сейчас должен быть на берегу Почайны-реки. Сказывал, сегодня уже отплывет.

До реки Иван с Яромиром бежали со всех ног. Оборотиться волком у самых киевских стен Яромир не посмел – слишком много зевак, неизбежно увидят. Пойдут потом по всей Руси кощуны о княжиче на сером волке…

На их счастье, якоря купцы еще не отдали, паруса еще не подняли. На лодью сноровисто грузили мешки да вьюки… хотя не на лодью. При ближнем рассмотрении оказалось, что на воде покачивается целый струг – да большой, вместительный! Сажен пятнадцати в длину, а то и свыше.

У сходней стоял русобородый детинушка с объемистым животищем. Не старый еще, хотя и не молодой. Одет пышно, богато, на ногах сапожки алые, сафьяновые. Иван глянул на них с грустью, спрятал ногу за ногу, стыдясь своих лаптей. Он хотел прикупить в Киеве новую обувку, да позабыл – а там уж поздно стало.

– Поздорову тебе, боярин, – поклонился детине Яромир. – Ты ли будешь Добрыня Ядрейкович, торговый гость новгородский?

– Я самый и есть, – пробасил купец. – А ты кто будешь, добрый человек? С чем пожаловал?

– Яромиром прозываюсь, – ответил волколак. – С просьбишкой к тебе пожаловал. И с приветом от знакомца твоего.

Грамотку от Садко Добрыня прочел со всем вниманием. Просьбу Яромира выслушал. Но соглашаться не спешил. Пристально обозрев пыльных с дороги путников и особенно задержав взгляд на их неказистой обувке, он хмыкнул:

– Я бы и рад, конечно, на борт вас взять… Садко удружить мне не жалко, человек он хороший, и я ему две ногаты должен… Только струг-то, он того, не бездонный. Загружен уже по самую маковку струг-то мой. Товару-то вы с собой много ли везете?

– Товару мы с собой вовсе никакого не везем, – сказал Яромир. – Все что везем – вот мы сами, оба-двое, да котомки со скарбом.

– А, паломники, значит, – понимающе протянул Добрыня. – Паломничество – дело доброе…

– Нет, и не паломники. Просто путники.

– Ну, мне до ваших целей дела нет, – сказал Добрыня. – Только, как я уж сказал, струг мой полон людей и товару, а плыть ему ох и неблизко… Не могу я вас за просто так взять, хоть за вас и Садко просил.

– А коли мы тебе кунами заплатим? – тряхнул похудевшим за время пути, но все еще звонким кошелем Яромир.

– Да что мне твои куны? – расплылся в улыбке Добрыня. – У меня мошна у самого туга. Дивись-ка, сколько добра на струг погрузил! А пуще того в Киеве расторговал!

– Ишь оно как, – цокнул языком Яромир. – Почитай, большую деньгу поднял?

– То ли нет! – подбоченился Добрыня. – Торговал я в Киеве и тканями дорогими, и маслами оливковыми, и фруктами сладкими, и орехами грецкими, и деревьями заморскими. Кипарисом, тисом, самшитом. Тис – для мебели, самшит – для гребней, кипарис – для икон. Все сгодится, все в дело пойдет. А отсюда в Цареград повезу и того богаче товару! Да у меня там одних только подарков полный чердак!

– Каких подарков? – заинтересовался Иван. – Кому, от кого?

– Известно каких. От киевского князя цареградскому володыке. Зуб рыбий, соболей богатых, птиц охотничьих, да триста ведер медов хмельных.

– Да неужто у цареградцев меда своего нету? – усомнился Иван.

– Нету. Вина нарядные разноцветные – хоть шапкой черпай. А мед – только если от нас привезут.

Яромир смерил хитрым взглядом качающийся на воде струг. Тот и впрямь изрядно просел под тяжким грузом. Воду бортами черпать не собирается, но товару Добрыня навалил изрядно, не поспоришь.

– Гостинцы, значит, везешь, – протянул волколак. – Цареградскому володыке. Подарочки. А не много ли ему одному гостинцев будет?

– И я думаю, что вельми много, – сразу согласился Добрыня. – Но без этого как? Власть – она, Яромир… как по батюшке?..

– А неважно, просто Яромиром величай, без чинов.

– Так вот, власть – она везде одинакова. Везде любит, когда кланяются пониже, да подарочков подносят побольше. Что князья наши, что крули литвинские, что ханы половецкие. Всех одаривай, да уважение оказывай. А не одаришь или вдруг плохо одаришь – сам себе торговлю загубишь. Лучше уж поступиться малым.

– Триста ведер медов – это не так уж мало…

– Ну а иначе-то как? Цареград – он зело богатый, его меньшим не удивишь.

– А ты не богатый подарок задари, а редкий, – предложил Яромир. – Что-нибудь эдакое, чего даже в Цареграде не видывали.

– Это где ж я что-нибудь эдакое возьму-то? – прищурился Добрыня. – У тебя, что ли?

– А хоть бы и у меня. Есть у меня как раз в котомке диво дивное, чудо чудное, коего, об заклад бьюсь, даже в Цареграде ни у кого нет.

– Это что ж такое? – жадно засверкали глаза Добрыни.

– Диво диковинное, – продолжал разжигать ему любопытство Яромир. – Да не золото-серебро, не камни самоцветные, а живое чудо. Красоты неописуемой, да вдобавок еще и песни поет, и сказки рассказывает…

– Да неужто!.. – поразился Добрыня. – Неужто вы, робя, Жар-Птицу поймали?!

– Почти угадал, – открыл котомку Яромир. – Только не Жар-Птица это, а кот ученый. Говорящий.

Кот Баюн, которого почти час продержали взаперти, высунул злющую морду и первым делом обматерил всех троих. Иван невольно зажмурился – ну все, осерчает сейчас купец, погонит их взашей!

Но Добрыня Ядрейкович не осерчал. Напротив – расхохотался довольно и почесал Баюну подбородочек. Тот хрипло муркнул, но тут же зашипел.

– Да, говорящий кот – диво и впрямь диковинное, – согласился новгородец. – Но просто говорить и птицы могут. Вороны там, галки, скворцы… В Цареграде я чудесную птицу Попагал видел – болтает не хуже человека. И тоже, кстати, ругается на всех почем зря. А вот ты посулил, что кот этот еще и сказки рассказывать умеет?

– Умею, – неохотно сознался Баюн.

– Ну так расскажи что-нибудь, котофей котофеич. А я послушаю.

Баюн злобно зафырчал. Яромир прихватил его пальцами за ухо и велел:

– Давай, кошак, рассказывай.

– Да чтоб вас всех, суки… – прошипел Баюн. – Ладно, слушайте…

– Хотя погоди-ка, – перебил его Добрыня. – Эй, браты!.. Кончай работу, передых сделаем! Гляди-кось сюда, диво экое!.. Сейчас нас кот ученый сказкой позабавит!

Уже через несколько минут вокруг кота Баюна собралась вся команда струга. Темные и светлые, бородатые и безбородые, толстые и худые, все воодушевленно взирали на чудесного котенка. Добрыня распорядился принести и ведро хмельного меду, а к нему копченых закусок – самим оттрапезничать и новых знакомцев попотчевать.

– Жил, значит, да был во стольном граде Киеве поп, – тем временем замурлыкал сказку Баюн. – Нехороший человек. Сука. Глупый, жадный и брехливый. Все только и искал, где б что выгадать, да лишнюю деньгу урвать. Со всего брал. С родин брал, с крестин брал, бабка померла – тащи попу цельную куну, иначе, мол, царствия небесного не увидит. Однажды у него собака кусок мяса утащила, так он ее выследил и убил. Такая он был жирная сука в рясе.

Корабельщики слушали с интересом, похохатывали. Кто-то сунул коту ломтик свинины – он с урчанием его сжевал, не переставая говорить сказку:

– И вот однажды ходил поп по базару, искал себе рядовича в услужение. Искал, искал, да все казалось ему, что рядовичи плохи – то ленивы, то глупы, а то денег больно много требуют. Совсем уж отчаялся, да тут вдруг прямо навстречу ему выходит детина. Сам с оглоблю, в плечах сажень косая, рожа хитрая и лыбится во все зубищи. Говорит – так и так, слышал, добрый работник тебе нужен, батько. Я вот такой и есть, готов справно служить. Все умею, все могу. А поп ему – да не дорого ли возьмешь, сын мой? Приход-то у меня бедный, и сам я бедный. Сука. Ничо, говорит детина, сущий пустяк. Работать буду на тебя год – справно работать. Все делать буду, что скажешь и чего не скажешь. Все умею, все могу. Одежи мне вовсе не нужно, кормиться со скотом буду, полбой и овсом. А в уплату потребую одно только – три щелчка тебе по лбу. Ровно через год.

– И что поп?! – подался вперед кто-то из корабельщиков.

– Поп, конечно, призадумался, – продолжал Баюн. – Он, знаешь, хоть и глуп был, да все ж сообразил, что дело нечисто. Это какой же дурак станет год задарма трудиться, чтоб только потом хозяина три раза в лоб щелкнуть? То ли сумасшедший перед ним, то ли кой-чего хужей гораздо… Даже принюхался поп – не пахнет ли от детины серой? Ну или вином хотя бы.

– И как, пахло?

– О том сказка умалчивает, – дернул лапкой Баюн. – Не перебивай, сука, слушай дальше. Не надо было, конечно, такого рядовича брать. Да очень уж был поп жаден. На авось понадеялся. Мол, год – он длинный, пока-то кончится, можно что-нибудь придумать, да как-нибудь выкрутиться, а пока что – даровщина. Только на то и хватило у попа умишка, что выговорить условие – коли, мол, рядович какую службу исполнить не сможет, тут сразу и договору конец.

Баюн рассказывал сказку очень долго. По мере того, как заканчивался год, поп задавал своему рядовичу все более сложные работы – и медведей велел пасти, и поле скосить за одну ночь, и к водяному гонял за оброком… совсем как князь Всеволод Ивана с Яромиром. Да только диковинный рядович все службы исполнял точь-в-точь и ухмылялся все глумливей.

Ну а потом пришло время расплаты. От первого щелчка поп перекувыркнулся, от второго – онемел, а от третьего из него дух вышибло. Ясное дело, жуткий слуга тот дух и уволок – да небось прямиком в пекло.

Так-то вот – за дешевизной гоняться.

Корабельщикам сказка страшно понравилась. Похохатывая и пихая друг друга локтями, они шумно согласились, что такой гостинец действительно будет похлеще трехсот ведер меда.

– Да уж, кошак прямо царский! – почесал Баюна за ухом Добрыня. – Лады, Яромир, довезем вас до Цареграда!

– Нам до самого Цареграда не надобно, – возразил Яромир. – Нам по пути выйти, на острове Буяне.

– Вот это посложней, – нахмурился Добрыня. – Мы на Буяне-то не высаживаемся никогда – место уж больно дивное, потаенное… Даже близко обычно не подходим. Вам там что потребно-то?

– Дела есть кое-какие… – отвел взгляд Яромир. – Государевой важности…

– Ну коли государевой… что ж, дадим вам челн, плывите с богом. Только сами к берегу приставать не станем. Да и не сможем, скорее всего…

– А обратно мы как тогда?! – заволновался Иван.

– Если вы скоро обернетесь, мы вас в море обождем. Только тогда уж вы потом с нами в Цареград.

– В Цареград нам не нужно… но ладно, это мы уже на месте глянем, что и как, – сказал Яромир. – Нам сейчас главное – до острова Буяна добраться. А там видно будет.

На том и порешили. Яромир с Добрыней ударили по рукам и заключили устную ряду. Достав из кошеля свой нос, старшина корабельщиков торжественно сделал на нем еще две зарубки – для новых товарищей. Все остались довольны, в том числе и Баюн – он даже мелодично замурлыкал:

– Как я рад, как я рад, что поеду в Цареград…

Глава 15

Уже к вечеру нагруженный струг поднял парус. Ветер дул попутный, но корабельщики все равно сели на весла, выруливая по быстроструйной Почайне на бескрайнюю ширь Днепра.

Иван, которому тоже дали место на скамье, оживленно вертел головой. Весло в непривычных к такой работе руках ходило туго, и сосед слева беззлобно поругивал неумеху-княжича. Это Яромир греб так, словно родился на палубе.

Путешествовать на корабле оказалось для Ивана ново и интересно. Все тут было как-то иначе, не подобно суше. И палуба-то под ногами покачивается, и ветер постоянно дует, и людей-то все время рядом много, нигде не уединишься. Даже малую нужду справляй у всех на глазах.

Неудивительно, что среди корабельщиков сплошь мужи, женок никогда не бывает.

С обеих сторон проплывали берега. Смотреть на них тоже было зело интересно – то поле, то лес, а то деревенька. Вон, девки с коромыслами по воду идут – струг завидели, руками машут. Одна даже воздушный поцелуй послала – и собой хороша, краснощекая. Иван даже пожалел, что нельзя пристать, познакомиться с красавицей.

Баюна выпустили из котомы и позволили бегать по всему стругу. В первую же ночь котище подманил песенкой и придушил здоровенную крысу, удостоившись похвалы от Добрыни Ядрейковича. Боярин на струге служил разом и кормчим, и купецким старшиной. Здесь его слово было всем.

В Цареград корабельщики собирались надолго. По крайней мере на всю зиму, а то и до следующей весны. С отправлением они и без того припозднились – верховья Днепра льдом уже покрыты, скоро и досюда дойдет. На водах, вон, уже льдинки плавают. Еще немного – и встанет река.

– Дед Мороз сказал Днепру – я стеной тебя запру… – напевал Баюн, лежа на борту и пристально рассматривая плещущуюся рыбешку.

Дважды в день корабельщики оставляли весла и собирались на трапезу. На палубе было тесно, шагу не ступить от товаров, но от того только веселее. Добрыня каждый раз выносил из чердака ведро хмельного меду, да разливал всем щедрой рукой.

На второй день после обеда он разостлал на палубе пергамен с чертежом земель. Иван впервые видел такую диковинную штуку – обычный лоскут, вроде скатерти, но на ем вся Русь намалевана! С речками, с лесочками, с городами и весями! Будто взлетел в заоблачную высь, да сверху зришь ее, махонькую!..

Впрочем, была она тут вся, да не вся. Родной Тиборск вот не уместился, остался где-то за краем чертежа. Зато Новгород, Владимир, Чернигов, Смоленск и стольный Киев – туточки. Добрыня Ядрейкович самолично их все Ивану показал. Провел пальцем по синенькой ниточке, что означала Днепр, и спустился еще ниже – к очертаниям великого моря, что отделяет русские земли от сельджукских и греческих.

– Да тут до моря-то близехонько совсем! – воскликнул Иван.

– Это только по чертежу кажется, что близехонько, – наставительно произнес Добрыня. – А по-настоящему путь нам лежит очень даже далекий. Все на полудень, по Днепру, по Русскому морю, мимо острова Буяна, к цареградскому султану…

– В Цареграде же басилевс, а не султан, – возразил один из корабельщиков.

– Да и басилевса больше нет, – встрял другой корабельщик, булгарин. – Цареград же еще третьего года тевтоны завоевали. Теперь там ихняя, тевтонская держава.

– Ну да нам без разницы, – отмахнулся Добрыня. – Кто бы там на троне ни сидел, гости торговые ему лишними не будут. Верно я говорю?

– А кто там на троне-то сидит? – спросил Иван.

– Говорят, царь Обалдуй… – задумчиво молвил кто-то.

– Не Обалдуй, а Болдуин, – поправил Добрыня.

– И не Болдуин вовсе, его еще о прошлом годе болгары в темнице умучили, – снова сказал булгарин. – Брат его там сейчас царем, Енрихом кличут.

Этот булгарский купец числился на струге вторым после самого Добрыни Ядрейковича. Был он человек важный, повидал мир, много куда плавал и охотно рассказывал о своих путешествиях.

Правда, у Ивана от него уже уши вяли. Высокоученый булгарин сидел на гребной скамье рядом с княжичем и все утро глаголил о великих хвилософах своей родины. Ходжа Ахмед Булгари, Сулейман ибн Дауд ас-Саксини-Сувари, поэт Кул Гали… уж на что память Ивана была слаба, но и то запомнил, столько раз булгарин повторил одно и то же. Он неутомимо говорил наизусть «Свет лучей – правдивость тайн», «Поэму о Юсуфе» и какие-то другие былины.

Иван уже попросил Яромира поменяться местами.

Куда интереснее было послушать, как Добрыня Ядрейкович рассказывает о своем предыдущем плавании в Цареград. Минуло с тех пор уже шесть годов, но он и посейчас с удовольствием о том вспоминал.

Особенно о своем посещении собора Святой Софии. Ох и дивный же то храм, если верить бывалому корабельщику!

Одних только святынь и реликвий там хранилось бессчетно. И Пелены Христовы, и плита Гроба Господня, и Дары Волхвов, и священный терновый венец, и копье, которым был прободен Спаситель, и Святые Гвозди, и Святые Сандалии, и Святая Трость, и Багряница, и Плат Омовения, и часть Честного Креста, и часть Хлеба Тайной Вечери в драгоценном ковчеге, и правая рука Иоанна Крестителя…

Булгарский купец, правда, возразил, что собственными ушами слышал, будто часть этих реликвий хранилась вовсе не в Софийской церкви, а в Фаросской. Не путает ли что уважаемый старшина?

Но Добрыня только отмахнулся – мол, он-то не ушами слышал, а глазами видел. Своими собственными глазами. Так что ему лучше знать.

По словам Добрыни, среди десятков чудотворных цареградских святынь были реликвии и подревнее. Например, Моисеевы скрижали Завета и одна из Иерихонских труб Иисуса Навина…

– А огрызка яблока, которое Адам с Евой скушали, там нигде рядом не валялось? – хмыкнул Яромир.

– Да ты о чем, Яромир? – укоризненно глянул Иван. – То яблоко небось уж сгнило давно!

Добрыня сделал вид, что не расслышал насмешки Яромира. Он упоенно рассказывал, что среди сокровищ Софийского собора видывал и дар великой княгини Ольги – золотое блюдо, учиненное жемчугом и дорогим камнем с именем Христа на нем. На почетном месте то блюдо хранилось, среди легендарных святынь древности!

А самое главное, что в том соборе видел Добрыня – божье чудо! Двадцать первого травня, в воскресенье перед литургией прямо на глазах молящихся золотой запрестольный крест с тремя горящими лампадами сам собой поднялся в воздух, а затем опустился на своё место! Что за ликование было в тот день в Цареграде! Греки почли это добрым знамением, знаком великой милости Божьей!

Правда, четыре года спустя разъяснилось, что знамение то сулило не милость, но великие бедствия и вселенскую скорбь…

– Жаль, не увидим мы того богатства, братие, – вздохнул Добрыня. – Сейчас в Цареграде не так уже…

– А что так? – огорчился Иван.

– Так мы ж говорили уже. О позапрошлом годе туда тевтонские витязи пришли, с огнем и мечом. Разграбили все дочиста, сквернавцы. Креста на них нет…

– Крест на них как раз есть, – усмехнулся Яромир.

– На одежде только.

Не одни тевтонские витязи набрали в Цареграде сокровищ. Добрыня тоже вернулся в Новгород не с пустыми руками. Из той своей поездки он привёз ризы Феодора Стратилата, мощи Власия Севастийского, часть камня от гроба Иоанна Богослова, частицу Животворящего Креста, кусок плиты от Гроба Господня и мощи великомученицы Варвары.

Как он раздобыл эти святыни, Добрыня говорить не захотел. Отвел взгляд и быстро перевел беседу на другое.

Весело прошли первые два дня плавания, беззаботно. А вот третий с утрева не задался.

Вначале вроде и ничего особенного. Просто Яромир пихнул Ивана локтем, да указал за борт. Там в воде плыла дохлая кошка. Иван заморгал – мол, что такое? Утоплая животинка – не скрижаль Завета, чтоб на нее дивиться.

Яромир ничего не ответил. Только проводил остающийся за кормой трупик хмурым взглядом.

А к обеду Иван об этом уже и думать забыл. Потому как к обеду струг спустил парус и пристал к берегу. Впереди начинались пороги.

Ох уж эти днепровские пороги! Девять их – жестоких, неумолимых, закрывающих путь к морю. Да еще дюжины три каменных заборов, что таятся под волнами и тоже рекоплавание не упрощают.

Отмель плоскодонный струг прошел бы без труда, но пороги – дело иное. Сплавиться через них возможно только весной, когда Днепр разливается. И только на небольших лодьях. Летом или осенью пройти невозможно никак.

Поэтому корабельщики обходят пороги посуху. Струг полностью разгрузили, подвели катки, запрягли взятых в наем лошадей и на санных полозьях повлеклись ниже. Путь-то короток, да медлен, а оттого долог.

На одну только разгрузку струга ушли полдня. Корабельщики трудились до седьмого пота, таскали мешки и катали бочки. Ивана с Яромиром тоже припахали.

Таща очередной двухпудовый вьюк, княжич горестно вздыхал и грозил кулаком видному даже с берега первому порогу – каменной гряде под зловещим именем «Не Спи». Не одна, не две лодьи пропороли на ней брюхо, ведомые незнайками-кормчими. Батюшка-Днепр благ, но строг, невежества не прощает.

Путем в обход порогов пользовались многие. Сейчас, когда русские просторы покрылись снегом, везти по ним струг стало полегче. И лошади тянули повеселее, и катков требовалось поменьше. Огромный корабль скользил, точно на саночках. Влачить снятые с него грузы было тяжельше.

Но видно было, что и до них здесь ходили и ездили. Вот, например, разукрашенный камень у дороги – значки какие-то, черты. Не кириллица, незнакомое письмо.

– Это чего тут написано, Яромир? – полюбопытствовал Иван. – Тоже молитва чья-то?

– Не… – задумчиво молвил волколак. – Так… Биарфаа… стату… Ага… А, ну так это урмане написали.

– А чего написали-то?

– Написали, что сей камень размалевал Бьерн, а поставил Хедбьерн и его брательники – Родовисл, Ойстен и Эдмунд. А лежит под сим камнем славный витязь Ровен.

– Тоже урманин?

– Видать, так.

– А это с каких же времен тут стоит?

– Да поди знай. Этого не написано.

К ночи струг едва-едва доволокли до второго порога. Добрыне хотелось разобраться с этой докукой поскорее, но коням нужен был отдых, людям нужен был отдых. Катить корабль в темноте – неумно. Так что старшина приказал распрягать лошадей и ночевать.

Яромир, собиравшийся оборотиться, вызвался добровольцем в дозорные. Места здесь в общем мирные, до Киева еще рукой подать, но тати все ж порой пошаливают. Да и до половецких земель недалеко, набеги не особая и редкость.

А вот Иван задал храпака. Улегся под повозкой, завернувшись в мятель и подложив под голову кулак. Только недолго ему дали поспать. Минуты, верно, не прошло, как Яромир потряс княжича за плечо и, приложив к губам палец, поманил за собой.

– Ну чего там?.. – широко зевнул Иван, вылезая из-под повозки и дрожа от холода. – Спокою от тебя нету, волчара…

– Поглянь-ка, – негромко произнес волколак, подводя княжича к берегу. – Вон, у воды…

Иван пригляделся – вроде ничего там и нет, вода и вода. Потом еще пригляделся – пятно какое-то темное. Ила ком?.. рыба?.. а, нет, просто дохлая кошка. Хотя в темноте толком не различишь…

– Тоже видишь? – спросил Яромир.

– Ага, бедный кошак… – снова сонно зевнул Иван. – Эка невидаль…

– Не кошак это, – хмуро возразил Яромир.

– А кто? Бобер, что ли?

– То ли не замечаешь? Мы перед порогами эту кошку уже видели.

– Да ладно. Откуда ей тут взяться? Просто похожая.

– Та же самая. Я чую.

– Ну и нюх же у тебя, волчара, – позавидовал Иван. – Ну та же самая и та же самая, бог с ней… Течением принесло, знать…

– Не течением. Сама приплыла.

– Чего?.. Она ж дохлая. Ты что городишь, волчара?

– Не понимаешь, да? – хмыкнул Яромир. – Не кошка это никакая.

– А кто тогда?

– А ты его перекрести.

Иван пожал плечами, перекрестил дохлую кошку и аж вздрогнул. Трупик животинки вмиг оборотился крохотным зеленым человечком, облепленным пиявками и водорослями. Он ожесточенно тер глаза и чесался, словно Иван его горчицей облил.

– Тьфу, ну вот зачем?.. – проныл уродец, отшатываясь к воде – но нырнуть не успел. Метнувшийся Яромир схватил его за шею и слегка тряханул.

– Видал, Вань? – спросил он. – Вот тебе и кошка. Ичетик это. Прислужник водяного, шавка его ручная.

– Сам ты шавкххаа!.. – прохрипел бесенок, суча ножонками. – Пустьххи, перевертыш!..

– А ну, нишкни! – снова тряханул ичетика Яромир. – Говори, фуфлыга, чего за нами подглядываешь?! Кто подослал?! Кащей?! Яга Ягишна?! Пущевик?!

– Поди ты под корягу! – шипнул ичетик. – Я этим сухобродам не подчинен!

– Да?.. – озадачился Яромир. – А кто ж тогда? С водяными я вроде… стой-ка. А ты не из Белого ли озера?

Ичетик промолчал, но было его молчание красноречивей любых слов. Иван недоуменно поморгал, а потом и до него дошло. Вспомнилась мокрая ручища, вылезающая из бадьи с водой, хватающая за кадык… ух и страху ж тогда Иван натерпелся!

– Это ты, выходит, тому водяному наушничаешь… – задумался Яромир. – Вот ведь гад злопамятный… А остальных тоже он по наши души посылал?

– Каких еще остальных? – фыркнул ичетик.

– Манилу, Ауку, встречника…

– Нет, эти водяному не холопы, – осклабился кривыми зубишками водяной бесенок.

– Значит, все-таки еще кто-то… – огорчился Яромир. – Эх, что-то больно уж круто нас обложили… Как зайцев тропят…

– И что ж делать? – спросил Иван.

Яромир немного подумал, а потом в третий раз тряхнул ичетика.

– Ты один тут от водяного? Сам он где? Говори, да только правду!

– Да пошел ты под корягу! – оскалился тот. – Не скажу я тебе ничего, перевертыш!

– Вань, ну-ка, перекрести его снова.

Иван охотно соединил два перста и принялся творить крестное знамение. И уж как противно ичетик заверещал! Точно не крестили его, а кипятком брызгали.

– Вот ведь нечистая порода! – даже слегка обиделся Иван.

– Прекхррраатиии!.. – взмолился наконец ичетик. – Хвааааххввааатииит!..

– Хватит, Вань, – остановил Яромир. – Ну что, скажешь?

– Скажу, – зло прошипел ичетик. – Там он, впереди, за порогами. Вас дожидает, проклятые, засаду устроил.

– Вот это очень скверно, – помрачнел Яромир. – Хотя он в чужой реке, правда, но все одно – нагадить может… Он там один?

– Не, не один, – недобро улыбнулся ичетик. – Целая ватага караконджалов с ним, душ пятнадцать. Езерним им златом заплатил за ваши головы.

– Езерним?.. Что еще за Езерним?

– Водяной Белого озера. Зовут его так.

– Ах да, я ж его имени-то и не знал…

– Ну а теперь знаешь! А я больше ничего не знаю! – забился ичетик. – Пусти теперь, перевертыш!

– Ага, пусти! – возмутился Иван. – Чтоб ты сразу к хозяину побежал?! Вот еще!

– Но не в котомку же его пихать, – проворчал Яромир. – Нам и кота-матерщинника вдосталь.

Иван насупился. Тащить с собой еще и вот это зеленое, в пиявках, ему тоже не хотелось. Но не убивать же. Иван всегда был жалостлив – иногда себе же на беду.

– Яромир, а может, его тоже в Цареград отправить? – предложил он. – В клетке. Будут там на пару с Баюном царя развлекать – тот петь, а этот плясать. Ты плясать умеешь, а?

Ичетик, услышав такое, отчаянно взвыл, как-то особенно лихо извернулся и… проскользнул сквозь пальцы. Ладонь Яромира невольно сжалась, хватая уже только пустоту, а ичетик рванул к воде, бултыхнулся и сразу ушел на дно.

– Утек, – задумчиво молвил оборотень. – Дела.

– Дела, ага, – поддакнул Иван. – Что делать-то будем теперь?

– Да что делать… И то ладно, что тут всего только водяной, а не Кащей. От водяного мы как-нибудь убережемся…

Глядя на мерцающую в лунном свете гладь, Яромир крепко задумался. Караконджалы – это совсем нехорошо. Далеко от воды эти речные черти отходить не могут, но на берегу с ними лучше не сворись. Растерзают и обглодают до костей. Двух-трех Яромир бы не убоялся, а на пару с Иваном и пятерых бы одолели, но их там целых пятнадцать…

– А давай-ка мы с корабельщиками ненадолго разминемся, – медленно сказал он. – Им до завтрева через пороги тащиться, а потом Днепр еще и изгиб большой даст. А мы напрямки двинем, на полудень, и будем их в устье дожидать.

– А зачем? – не понял Иван. – Если нам их все равно дожидать – зачем отдельно-то?

– Так мы же не только с ними разминемся, но и с водяным, – терпеливо объяснил Яромир. – И с караконджалами его. Мне с ними видеться чего-то неохота…

– А-а-а!.. – дошло до Ивана. – Ну тогда ладно… А на купцов-то водяной не нападет ли?

– А на них-то ему зачем? – пожал плечами Яромир. – Нас с ними не будет, а на каждую лодью нападать – никаких караконджалов не хватит.

– А он знать-то будет, что нас с ними нет?

– Будет, не сомневайся. У водяного тоже свое чутье имеется – не хуже волчьего.

Разбуженный Добрыня Ядрейкович таким вестям не обрадовался. Яромир не стал говорить ему о водяном и караконджалах – не поверит, пожалуй. А коли поверит, так то еще хуже – не восхотел бы распрощаться с беспокойными попутчиками.

Так что Яромир просто сказал, что появились у них с Иваном дела срочные, надо еще кое-куда заехать, поэтому они временно отлучатся, а у Олешья нагонят. Не против ли почтенный боярин?

Почтенный боярин был против. Две пары рабочих рук, две пары сильных ног – здесь, на порогах, ему это было куда как нужно. Но был он Ивану с Яромиром не начальник, приказывать не мог, так что поворчал малость, да рукой махнул. Только сказал, чтоб кота Баюна тоже с собой взяли – а то здесь за ним присматривать некому, все в хлопотах. Сбежит еще в лес пушистый.

Яромир не возражал. Его и то обрадовало, что Добрыня не догадался спросить, на чем они с Иваном поедут.

Кони-то все здесь остаются.

Глава 16

Выехали еще затемно. Не выспавшийся Иван трясся на спине волколака, как куль с овсом, кренился то на одну, то на другую сторону. Более-менее продрал очи только под утро, когда Яромир перемахивал один из Змиевых валов. Широко зевая, княжич проводил взглядом длиннющий извивающийся холм и проворчал:

– Это чего там земля так вздыбилась-то? Сама собой или насыпал кто?

– Да пес его знает… – безразлично ответил Яромир. – Говорят, Никита Кожемяка змия запряг и вспахал. Хотя врут, наверное…

– А ты с ним встречался, с Никитой-то?

– Смеешься? Мне и восьмидесяти годов еще нет, а Кожемяка уж лет двести как помер.

– Да я и не знал, когда он вообще жил-то. В стародавние времена… а когда они были, стародавние-то? Мне, что древнее двадцати лет – все стародавнее…

Берег Днепра остался далеко позади. Яромир бежал прямо на полудень, по Дикому Полю. Здесь зима вовсе пока не настала – ветра холодные задували, трава вся пожухла, но снег землю еще не покрыл. Ровная желтая степь, куда ни погляди.

– Яромир, а Яромир, – подал голос заскучавший Иван. – А в степи тоже свой дух есть? А то в лесу леший, в поле полевик… а в степи?

– А в степи – степовой.

– Добрый?

– Да как и лешие с водяными. Раз на раз не приходится.

Иван поежился, крепче вцепляясь в серую шерсть. Разных духов он за последние месяцы повстречал немало, только хорошего от них что-то не видал.

По счастью, степовой им на пути не встретился. То ли его Кащей на злое дело подбить не сумел, то ли просто не приметил он двух путников. Степь-то – она ого какая!..

Встретился зато путеводный камень. Здесь пролегала граница Киевского княжества, дальше начинались земли дикие, ничейные. И прямо посреди Дикого Поля, меж нескольких блестящих валунов высилась плоская плита с вырезанными буквицами. Яромир замедлил ход, с интересом уставился на них. Иван приложил ладонь ко лбу, прикрываясь от солнышка, и медленно прочел:

– По первой дороженьке ехать – убитым быть. По другой дороженьке ехать – женатым быть. По третьей дороженьке ехать – богатым быть.

Надо сказать, дорожек впереди почитай что и не было. Были заросшие травой тропки, почти невидимые. Яромир окинул их задумчивым взором и сказал:

– Ну что, Иван, думай, по какой нам дальше ехать.

– Так… – почесал в затылке Иван. – Та-ак… Первая, другая и третья… Та-а-ак… А какая из них какая?

– Хороший вопрос, – кивнул Яромир. – Обычно, конечно, слева направо считают, но кто его знает – вдруг это жид писал или сарацин? Им справа налево привычнее.

– Не, – помотал головой Иван. – Быть не может. Сарацины дикие и писать не умеют, а жид если что и напишет, так наврет с три короба.

– И то верно, – согласился Яромир. – Так по какой поедем?

– По средней, – пожал плечами Иван.

– Почему?

– Ну так нам же на полудень. Русское море там.

– Разумно, – хмыкнул Яромир.

Когда путеводный камень остался за спиной, волколак рассудительно молвил:

– Я так думаю, по левой дорожке мы бы к половцам приехали. Там, и верно, убить могут. А по правой – за Прут и прямо в заморские королевства, ко всяким венграм и валахам. Им наемники всегда нужны, так что там добрый вой и в самом деле разбогатеть может.

– А на средней-то тогда чего, на средней?! – заерзал Иван.

– Ну вот проедем подальше, сами и увидим.

Не один час после того они ехали и добрались наконец до полноводной реки. Яромир сказал, что это Буг – от него уж и до моря близко. Завтра уж, верно, достигнем.

Буг оказался рекой бурной, порожистой. Воды аж белы от клокочущих бурунов. Иван с Яромиром некоторое время двигались по левому берегу, а потом встретили удобный брод и решили перебраться на правый – там позеленей показалось, привольнее.

На правом берегу и устроились на ночлег. Подкрепились подстреленным по дороге зайцем, накормили ворчащего Баюна и стали укладываться. Яромир отхлебнул водицы из лагунца и пообещал, что завтра уж они будут на морском берегу.

Но лечь спать не успели – заметили вдали всадника. Тот летел по степи, как орел по небу – гордо, красиво. И путников он явно тоже заметил – двигался аккурат к ним.

– Это кто там скачет? – приложил ладонь ко лбу Иван.

– Половец, видать, – раздумчиво ответил Яромир. – Или… или Верховой. Надеюсь, не Верховой.

– А это кто еще?

– Да тоже дух, степной. Его еще Вестником кличут. С ним встречаться лучше не надо, а то беды не миновать.

По счастью, всадник оказался не Верховым. Когда он подъехал ближе, стало видно, что это человек. Стройный, ладно сложенный, в хорошей одежде. На ногах сапожки с околышем, на голове шелом луковкой. Нижняя половина лица прикрыта платком, но судя по верхней – парень совсем юный. Кожа белая, а глаза синие, точно пара сапфиров.

– Мир твоему дому! – окликнул всадника Иван.

Тот молча спрыгнул с коня, не удостоив княжича ответом. Из седельной сумки достал весьма странный набор предметов – птицу, мышь, лягушку и пять стрел. Молча, меряя Ивана суровым взглядом, всадник протянул все это ему.

Княжич взял диковинные подарки и пару секунд изумленно моргал, но потом его лик прояснился. Широко улыбнувшись, Иван сказал:

– Понял, не дурак!

Он вытащил из-за спины лук, крякнул и что есть силы подбросил лягушку в воздух. Пока та летела, Иван молниеносно наложил одну из дареных стрел на тетиву, натянул ее и тут же спустил. Мигом позже лягушка шлепнулась на землю – пронзенная насквозь.

– Ну вот, мишеней уже только две, а попыток еще целых четыре! – радостно воскликнул Иван.

Яромир залился хохотом и даже Баюн в котомке издал мяучащий смешок. Зато незнакомый всадник изумленно хлопал глазами, глядя на содеянное Иваном. А когда тот изготовился подбросить таким же образом мышь, он торопливо воскликнул:

– Ты неправильно меня понял, витязь!

– Да как же тебя понять, коли ты не говоришь ничего? – укоризненно спросил Иван.

Всадник гневно сверкнул очами и поведал, что здесь, по эту сторону Буга, находится застава. Чужинцам здесь не рады и шастать где ни попадя им не дозволено. Либо повертывай назад, либо выходи на честной двобой – иначе никак.

– Эх, видно, это все-таки третья дорожка… – огорчился Иван. – Где убиту быть…

– Ну это мы еще поглядим, – спокойно сказал Яромир. – Нас-то двое – нешто не сладим?

– Двое на одного? – презрительно фыркнул всадник. – А стыд глаза не выест?

Иван аж покраснел от возмущения и потребовал, чтобы Яромир сидел в сторонке и не вмешивался. Он этого мордофилю и один грязь есть заставит! Ишь, нашелся тут оголтелый!

Яромир хмыкнул, хотел было что-то сказать, но передумал и молча отошел. Иван же вытянул из ножен Самосек и расставил ноги пошире.

Всадник медленно взялся за саблю. Очень-очень медленно положил ладонь на рукоять… а потом как выхватит, да как начнет махать! Полоса булата мелькала, точно стрекозиные крылья, свистела диким ветром.

Но и Иван был не лыком шит! Кладенец всегда успевал дернуться, всегда ухитрялся отразить удар. Побольше, потяжелее этой половецкой сабли, не такой быстрый, зато поумнее иных людей, он верно служил хозяину.

Сеча длилась не так и долго. Восемь только раз столкнулись меч с саблей, восемь только раз выбили со звоном искры. А на девятый – сабля вылетела из рук всадника и вонзилась в землю. Тот и сам не удержался на ногах, рухнул на одно колено – с такой уж силой шарахнул Иван.

Гордый собой княжич приставил Самосек к груди побежденного и спросил:

– Живота или смерти?

– Живота, живота! – взмолился всадник.

Иван убрал меч в ножны и помог всаднику подняться. Тот смотрел на него очень странно – как на неведомую зверушку. Яромир тем временем подобрал его саблю и внимательно разглядывал, пробуя заточку ногтем.

– Добрый клинок, – похвалил он. – Удары кладенца выдержал. Красное железо?

– Оно, – вздохнул всадник. – Пусть хорошо тебе служит… как мне служило…

– Да я с оружием-то особо не вожусь, – отказался Яромир. – Оставь себе.

Иван кивнул. Всадник захлопал глазами еще изумленнее и до последнего не верил, что ему вернут драгоценную саблю.

Но ее вернули. И коня тоже оставили. Яромир только и потребовал, что обещать свободный проход. Это всадник пообещал с охотой, по-прежнему неотрывно таращась на лыбящегося Ивана.

– Тебя зовут как, витязь? – спросил он.

– Иван я, сын Берендея, – гордо ответил княжич.

– А какого ты, Иван, роду-племени?

– Княжеского! – еще горделивей ответил Иван. – Из тиборских князей мы!

– Княжеского?.. – с еще большим интересом уставился на него всадник. – Правда?..

– То ли врать стану!

Всадник стянул к шее платок, что прикрывал нижнюю половину лица. На губах его играла странная улыбка. Он в последний раз окинул Ивана задумчивым взором, а потом гикнул, свистнул и одним махом запрыгнул в седло.

Уже пришпоривая коня, незнакомец крикнул княжичу звонким голосом:

– Приезжай в наш стан, Иванушка! Там свидимся!

– Эй, погоди, тебя самого звать-то как?! – окликнул Иван, но всадник уже скакал прочь во весь опор.

Яромир насмешливо покачал головой. Пыль от конских копыт еще не улеглась, и он легко мог настичь беглеца, обернувшись волком. Но к чему? Пусть себе скачет куда вздумается.

Тем более, что в свои права уже вступает ночь…

Наутро они вновь отправились в путь. Огромный серый волк мчал по степи во весь дух, следуя точно по запаху вчерашнего всадника. Иногды поодаль являлись другие всадники, явные его сородичи, но близко не подъезжали. Едва завидев, на ком восседает младой княжич, разворачивали коней и пускались наутек. Яромир насмешливо скалил им вслед зубищи, да пуще прежнего перебирал лапами.

Давно привыкший к такой скачке Иван держался за шерсть только одной рукой. Другой он злил Баюна, теребя ему усы и каждый раз успевая отдернуть палец. Огромный котенок клацал пастишкой, шипел и обещался насочинять про Ваньку-Дурака таких сказок, чтобы и спустя тыщу лет дети малые ржали над его глупостью!

Но через некоторое время впереди показалось становище, и Иван оставил баловство. Рот его сам раззявился при виде этакой картины.

Нет, само становище ничего такого уж дивного не представляло. Просто множество шатров, расседланные кони, повозки, люди вооруженные.

Шатры все, правда, яркие, нарядные, узорами расписанные. Точно сплошь князья да бояре собрались, без гридней да холопов. Но это не диво.

Кони тоже все сытые, холеные, гривы и хвосты расчесанные, у многих цветы заплетены. Сбруя вся ладная, чистая, седла красивые, уздечки позолоченные и посеребренные. Но и это не диво.

Да и повозки хороши – колесики красным выкрашены, дышла зеленым, сверху навесы полотняные, а то дорогого сафьяна. Но и это тоже не диво.

А вот что дивом оказалось – так это люди! Все с оружием, с саблями и луками, иные в броне, в шеломах, очами грозно поводят, подбочениваются этак-то – видно, что до драки охочи.

Но при этом все как один – бабы.

Как есть бабы. Лица гладкие, безбородые, волосья длинные, спереди титьки торчат. Есть постарше, есть помоложе. Есть дурнушки, но есть и пригожие. Иные так вовсе милей зорьки ясной.

– Яромир, это кто ж такие?.. – пихнул Иван в бок уже обратившегося человеком оборотня.

– Да поляницы же, – равнодушно ответил тот. – Богатырки. Не слыхал, что ли?

– Слыхал, да… думал, враки все!

– Ну а вот и нет, как видишь. Их, правда, мало уж осталось на свете – но вот, видишь, кочуют еще кое-где.

Появление княжича с волколаком незамеченным не прошло. Две поляницы уже скакали навстречу, а доскакав – выставили копья.

Ан приглядевшись – подняли их кверху и обменялись странными взглядами.

– Ты ли княжич Иван, сын Берендея? – спросила одна.

– Я он самый и есть! – подбоченился Иван. – А вы откуда меня знаете, красавицы?

Поляницы снова переглянулись и хихикнули. Развернув коней, они бросили гостям:

– За нами идите. Царица Синеглазка лицезреть вас желает.

Шагая по стану поляниц, Иван только и делал, что вертел головой. Все тут было ему удивительно. А сотни вой-девиц, в свою очередь, таращились на него – одни с неприязнью, а то даже с отвращением, но другие с озорством, живым огнем в глазах. Проходя мимо, Иван то и дело слышал сдавленное прысканье.

Поляницы мало походили на привычных ему боярышень, смердок и посадских дев. Повадки, жесты – не полностью мужские, но и не совсем женские. Плечи у всех расправлены, выи гордо вздернуты, почти у каждой на поясе сабелька вострая. Видно, что искусны и железом махать, и из лука стрелять, и на коне скакать. Руки-ноги крепкие, пальцы грубые, намозоленные.

Но при этом одежа чистая, ладно сшитая. Глаза у многих подведены, брови насурьмлены. Волосы по спинам струятся или в косы заплетены. На шапочках колты висят звездочками – зернью и чернью украшенные. Душистыми маслами веет, ароматами сладкими.

Яромир вел с одной из сопровождающих вежественную беседу. Та взирала на волколака с неприкрытым интересом, словно невзначай задевала ногой его плечо, но говорила грубо, отрывисто, явно желая не показаться учтивой.

– Слышал я многое о вашем племени… – задумчиво молвил Яромир. – Да только вижу, что многое неправда…

– Например? – спросила поляница.

– Ну, например, слышал я от одного грека, что вы-де себе правую грудь обрезаете…

– Это за каким еще псом? – выпучила глаза поляница.

– Ну чтоб из лука удобнее было стрелять.

– Ага. А половцы, наверное, себя оскопляют – чтоб удобнее было на коне скакать, – насмешливо фыркнула поляница.

– Наврал грек, значит.

– Наврал. Или, может, встретил какую одну калечную и решил, что у нас все такие. А так-то мы еще умом не рехнулись – сами себя уродовать.

Иван покивал. Ему тоже показалось, что всем народом этакое проделывать – ахинея дикая. Но его самого тоже волновал один вопрос, и он наконец его задал:

– А где у вас мужики-то все?

– Нету, – резко оборвала поляница. – Нам и без них хорошо.

– А… а как же вы плодитесь-то? Или вы все тут безотцовщины, ветром надутые?

Поляницы переглянулись и сдавленно зафыркали. Одна снисходительно сказала:

– Отцы у нас есть, без того никак. И все они – сильные мужи. Только имен их мы не знаем. И у наших дочерей отцы тоже будут сильные мужи. Только имен их мы им не скажем.

– Эвона как загадочно-то, – хмыкнул Яромир. – А с сыновьями вы что делаете? Они ж у вас тоже должны рождаться, нет?

– Когда-то их быстро и безболезненно умерщвляли, – ответила поляница. – Но те добрые времена давно прошли – теперь мы либо отсылаем их к отцам, либо оставляем людям, согласным о них заботиться.

– Это кому?

– Ну вот в монастырях всегда берут сирот на воспитание…

– Эк вы жестоко-то с младенцами!

– А кому сейчас легко?

Поляницы привели Ивана с Яромиром к самому большому шатру. Лазурно-синий, с тяжелыми кистями, он выделялся среди остальных, словно конь среди ослов. Кустодии у входа не было – только девочка-отроковица прибирала мусор.

Одна из поляниц заглянула внутрь и что-то тихо сказала. Ей так же тихо ответили, и гостям дозволили войти.

Внутри было не так роскошно, как в княжеских палатах. Но все же богато – парчовые подушки, столик с диковинными плодами, дорогие одеяния, высокий медный сосуд с длинной трубкой. Конец оной держала во рту хозяйка шатра – при виде вошедших она отняла его от губ и выпустила струю ароматного дыма.

Верно, это и была царица Синеглазка. Рослая, статная, крепкая телом и пригожая ликом, облаченная в шелковое платье, она восседала на куче подушек, внимательно глядя на Ивана с Яромиром.

Точнее, только на Ивана. Небесной синевы очи не отрывались от васильковых же глаз тиборского княжича. Яромир рядом с ним был что пустое место – царица его толком и не замечала.

– Пришел, значит… – звонким голосом произнесла она. – Исполать тебе, княжич…

Голос показался Ивану знакомым. Да и лик царицы тоже. Где-то он явно ее видел… только где?

– А мы с тобой раньше нигде не встречались? – молвил он, морща лоб.

– Конечно, встречались, как же!.. – рассмеялась Синеглазка. – Недавно совсем!

– Э-э-э… – пуще прежнего задумался Иван. – М-м-м… Ы-ы-ы… Ну ты хоть намекни!

– Да ты смеешься, что ли? – обиделась Синеглазка. – Уже забыл, с кем вчерась сражался, что ли?

– Не, того витязя-то я помню… слушай!.. – ударил себя по ладони Иван. – Точно же!.. Ты ужасно на него похожа! Прямо одно лицо!

– Это потому что я…

– …Его сестра, да?! – догадался Иван. – Ты его сестра?!

– Нет! Ты что, совсем дурак?!

– А, прости! Ты его мама?

– Я. Тебя. Убью, – очень тихо произнесла Синеглазка. – Зарежу ножом.

– Да что я такого сказал-то?! – возмутился Иван.

– Ванька, да это ж она сама и была, – насмешливо сказал Яромир. – Ты что, вчерась не понял, что с бабой бился?

– Не-а… – раззявил рот Иван. – Я думал… э… думал, то богатырь был. А… а ты чего ж не сказал?!

– Думал, ты и сам догадался. Прости, переоценил.

Синеглазка еще некоторое время глядела на Ивана недобро. Но поняв, что он не прикидывается, а в самом деле не распознал в ней вчера женщину, успокоилась и даже слегка повеселела. Хлопнув в ладоши, она призвала в шатер других поляниц – те накрыли богатый стол, принесли вина и закуски. Синеглазка объявила, что сегодня прекрасный княжич Иванушка и слуга его Яромир – ее дорогие гости.

Яромир немного призадумался, поскреб в затылке, но потом махнул рукой. До морского берега уж недалече – завтра всяко доберутся. А струг новгородских гостей пока-то по Днепру спустится… Они, верно, только сегодня пороги миновали – а после них еще три дни сплавляться.

Тем более, что пир сразу пошел весело. Поляниц в царский шатер набилось столько, что рукой не махни – обязательно какую заденешь. Синеглазка сразу усадила Ивана подле себя и лично его потчевала. Обмакивала куски вареного мяса в чашу с соленой водой и вкладывала дорогому гостю прямо в уста, ласково при этом улыбаясь. Иван поначалу морщился, ерепенился – не дите, мол, малое! – но потом попривык и кушал покорно.

Яромиру такого внимания со стороны царицы не досталось, зато уж другие поляницы только что волосья друг другу не драли за право рядом присесть. Наперебой выспрашивали, кто он, Яромир, таков, чем славен да известен, кто родители его, да не хвор ли чем, не болен ли. Вызнав, что сыном он приходится самому Волху Всеславичу – сперва не поверили, на смех подняли. Но когда Яромир представил в доказательство нож заветный, со знаком отцовским – облепили волколака еще теснее.

А уж как поляницы обрадовались говорящему котику! Баюн аж разомлел от такого внимания и только временами огрызался, напоминая, что он все ж таки не домашний котофей, а кровожадное лесное чудище. Гладящие его девицы тоже опрокидывали чарку за чаркой, заедали хмельной мед и цветные вина мясом да сластями. И с каждым часом становились все краснее и задорнее.

Уж и не сказать, что се суровые воительницы, ходящие дозором по степи богатырки!

Разнежившийся, раскормленный вкусностями Баюн лениво мурлыкал поляницам сказку. Те попросили что-нибудь доброе и веселое, про любовь. Баюн подумал-подумал и принялся баять историю о нищей девице по прозвищу Золушка – мол, в золе потому что всегда изгвазданная ходила.

– Значит, захотела эта Золушка тоже на гульбу, со всеми, – сказывал Баюн. – Но не в лохмотьях же, верно? Пошла она тогда на кладбище, на мамину могилу и ревет ревмя – ой я бедная-несчастная, ой, матушка родная, пожалей!.. Ну мамка тогда из могилы-то поднялась, да и говорит: заткнись, Золушка, не реви, сука! Вот тебе платье с жемчугами, вот тебе лапти хрустальные, только заткнись! Ну Золушка же их хвать сразу и на гульбу! А там ее царевич увидал и сразу такой – я б сплясал! Ну и пошли они плясать. Всю ночь плясали. Царевич уже хотел начать крепкую дружбу, но Золушка ему такая – не-не, я так не могу, я девка невинная, намеков ваших не понимаю. Ну и сбежала. А лапоть один хрустальный потеряла… ну или в рожу швырнула. Царевич его подобрал и пошел, сука, всем девкам подряд примерять. Не ленивый был, видать. Ну и нашел себе эту Золушку в конце концов, да и женился на ней, сука.

Поляницы загомонили, радуясь счастливому концу. Недовольной осталась только Синеглазка. Она нахмурилась, насупилась и сказала:

– Глупая какая-то сказка. Царевич совсем дурной был, что ли? Целый вечер с девкой на гулянье плясал… и что, в лицо-то не запомнил?

– Он ей, наверное, в лицо-то и не смотрел… – хмыкнул Яромир.

– Так я разве не сказал? – спохватился Баюн. – Гулянье-то ряженое было. Все в личинах скоморошьих.

– Влюбился в девицу в личине? – загоготал Иван. – Точно дурной. А вдруг под этой личиной волчиха страшная?

– Ладно, допустим, по лицу не мог признать, – стояла на своем Синеглазка. – Но все равно – как так вышло, что этот хрустальный лапоть только одной девке-то подошел? У нее что, нога была такая кривульная, что ни у кого больше такой не было?

– Конечно, – наставительно сказал Баюн. – Это ж хинская сказка.

– Чья?..

– Хинская. Про страну хинов не слышали, что ли?

– Иваныч про них рассказывал, – вспомнил Яромир. – У них еще глазки такие узенькие-узенькие.

– Точно, они, – подтвердил Баюн.

– Ну хорошо, хинская сказка, – пожала плечами Синеглазка. – И что это меняет?

– То и меняет. Девица эта, которая по-нашему Золушка, а по-хински Хой Гуниан, ноги и вправду имела вот такие вот крохотные и кривенькие – ну чисто свиные копытца. Косолапила ужасно. И именно с этой девицы в стране хинов пошел обычай бинтования ног.

– Это что еще?

– А это у них там девкам еще в малолетстве ноги вот эдак в тряпицы закручивают и потом годами так держат, чтобы стали крошечными-хаврошечными.

– Зачем?!

– А вы вот зачем себе уши дырявите и железки в них вешаете?

– Для красоты!

– Вот и они для красоты.

Синеглазка фыркнула, невольно поглаживая свисающие с ушных мочек тяжелые серьги. Вчера, когда она билась с Иваном в мужском платье, их на ней не было. А вот сегодня приоделась, прихорошилась. Яромир зыркнул в сторону – там еще лежал забытым кожаный чехольчик с узором из алых нитей. Стягивающий его шнур с кисточками был ослаблен, выказывая белу свету содержимое – зеркальце и кисет с белилами.

Ивану, видно было, Синеглазка тоже пришлась по сердцу. Он то и дело бросал на нее масленые взгляды, но руки не распускал, ласковых слов на ухо не шептал. Все-таки не кто-нибудь, а богатырка, поляница! Да пуще того – царица поляниц! Так что Иван восхищался прекрасной Синеглазкой втихомолку.

Но она явно ожидала от него более решительных действий. Так и не дождавшись, царица наклонилась к Ивану и негромко сказала:

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

– И до сих пор не влепила мне оплеуху?! – удивился Иван.

– Зачем же? – лукаво улыбнулась Синеглазка. – Я ведь теперь твоя невеста…

– Это с каких еще пряников?! – испугался княжич.

– Ты меня победил в единоборстве, – объяснила царица. – У нас такой закон. Если мужчина побеждает поляницу, она обязана выйти за него замуж.

– А если я не хочу?! – опешил Иван.

– Желания мужчины значения не имеют. Ты меня победил – значит, теперь ты на мне женишься и будешь меня любить.

– А если не буду?

– Будешь. Куда ты денешься.

С этими словами Синеглазка хлопнула в ладоши. Поляницы, словно только того и ждали, поднялись и гуськом вышли из шатра. То и дело они оглядывались на красного как рак Ивана и сдавленно хихикали. Одна волокла сонного, обожравшегося Баюна.

Последним, ведомый под руки двумя девушками, вышел Яромир. Иван рванулся было за ним, но Синеглазка преградила ему дорогу и решительно толкнула на подушки.

– Куда же ты, суженый мой? – нежно пропела царица. – Сегодня ты ночуешь в моем шатре.

Ночевать в шатре Иван нисколько и не возражал. Хороша была собой Синеглазка-богатырка, гораздо хороша. Но женитьба – это шаг серьезный, нельзя же вот так, только познакомились и сразу…

– Или, может, считаешь, что покраше себе найдешь? – гневно скрестила брови царица. – А ну, подай зеркальце мое чудесное!

Иван торопливо исполнил повеление. Синеглазка с любовью подышала на гладкое стекло, потерла его рукавом и вопросила:

– Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи, кто на свете всех милее, всех румяней и белее?

– Ты, только ты, – прозвучал из зеркала ласковый голос.

Иван аж глаза выпучил – эвона диковина какая!

– Видал? – гордо приосанилась Синеглазка. – Зеркальце у меня премудрое, всю правду говорит, на любой вопрос отвечает, ни словечком не солжет!

– Где достала такое?! – подался вперед Иван.

– От бабушки досталось. А той – от ее бабушки. А той – от прабабушки. А та с чьего-то трупа сняла, когда набег делали. И вообще, что тебе до глупой стекляшки, когда тут я? – промурлыкала Синеглазка, усаживаясь Ивану на колени. – Доложили мне богатырки мои верные, что не на коне ты ко мне приехал, а на волке огромадном… Видно, сильный ты воин, раз зверя лесного оседлал… и муж должен быть зело сильный… Люблю таких… Ну, скажи, о чем ты теперь думаешь?

– О тебе, – расплылся в глупой улыбке Иван.

– Да, я это уже чувствую… – зарделась Синеглазка.

Она прильнула к Ивану жарким телом, и тот подумал, что утро вечера мудренее. В конце концов, он ведь и впрямь победил ее – саму царицу поляниц! Это, как ни посмотри, самый что ни на есть подвиг!

А по подвигу – и награда.

– Что ж, тогда, душа-девица, соизволь-ка обнажиться! – невольно сложил стих княжич.

Глава 17

Пресветлый князь Глеб только и мог, что языком цокать. Хорош был щит! Чрезмерно хорош даже! Сколько уж Глеб повидал щитов, но таких – не доводилось. Невесомый почти, тонкий, но прочный, словно стальная стена в вершок толщиной!

Отец Онуфрий поведал, что сей щит зовется Дланью Господней. Святому мученику Иоанну Воину некогда принадлежал. Долгие годы сберегался в одном дальнем монастыре, но пришла пора стряхнуть пыль с древней реликвии.

– Володей, князь, – произнес архиерей. – Пусть надежной тебе будет защитой.

Хорош был щит. Но меч оказался не хуже. Меч, что подарил князю Всегнев Радонежич.

Где волхв Даждьбога его раздобыл – сказать отказался, но крылась в сем заветном клинке истинная мощь. Тоже легкий, тонкий, но доску толстую разрубил одним ударом, платочек шелковый на лету рассек! А по булатной кромке словно расцветали пламенные узоры.

За то и носил меч свое имя – Перунов Огонь.

– Это, правда, не кладенец, – проворчал Всегнев. – Но подлинного кладенца сейчас днем с огнем не сыщешь.

– Сейчас? – прищурился отец Онуфрий. – А раньше то ли можно было сыскать?

– В былые времена немало водилось всякого чудесного оружия, – презрительно глянул на него Всегнев. – Лук-самострел, топор-саморуб, дубинка-самобойка, палица-буявица… да где их сейчас сыскать? Что уцелело – то по схронам древним припрятано, чарами надежными скрыто. А что не уцелело – того и вовсе нет. Разучились люди умные вещи делать.

– А чего это разучились-то вдруг? – съехидничал архиерей. – Поглупели, что ли?

– А то сам не знаешь?! – разозлился волхв. – Можно подумать, незнамо тебе, кто за то в ответе?!

– Незнамо! Кто?!

– Да вы, кто ж еще! Вы, долгополые, крестопузые! Негоже, негоже, бог накажет!.. – скривился волхв. – Из-за вас все и перевелось!

– Ты на меня-то не вали, рожа язычная! – толкнул волхва грудью архиерей. – Ишь, нашелся тут!.. Я ему все мечи-кладенцы поломал, подумать только!

– Не ты, не ты, а все едино из-за тебе подобных!

– Так, а ну-ка ша! – рявкнул князь Глеб. – Умолкли оба, стихли! Не то обоих велю в острог посадить, охолонули чтоб! Не посмотрю, что божьи служители!

Отец Онуфрий пробурчал насчет того, что божий служитель здесь только один, но вполголоса. У него еще с прошлой свары не все синяки зажили. Да и Всегнев Радонежич по сей день ходил с вот такенной дулей под глазом. Друг на друга они по-прежнему смотрели волками, и без пригляду в одной горнице князь их не оставлял.

– Из всех кладенцов, что в мире бытовали, я только про один доподлинно знаю, – проворчал волхв. – У брата твоего он, княже. Преславный кладенец, Самосек ему имя. Даже не знаю, где этот хитник его раздобыл…

– Повезло дураку, – мрачно сказал Глеб. – Он вообще удачлив не по заслугам. Все задаром дается.

– Известно, боги дураков любят, – усмехнулся Всегнев. – Они ж ровно дети малые.

Облаченный в новую сброю, Глеб сызнова оглядел себя в зерцале медном и подбоченился. Не горделив был князь тиборский, щеки никогда особо не надувал, но сейчас он себе понравился. И то – с таким-то мечом, с таким-то щитом! Тут поневоле заважничаешь.

Меченоша Ворох взирал на сие ревниво, с легкой обидой. Он-то как раз всегда горд был, что зело добротно снаряжает своего князя. Никогда тому жаловаться не приходилось. Всегда только самое лучшее было, самое нарядное и дорогое.

Конечно, он понимал, что таких меча и щита в его оружейной нет. Откуда им там взяться? Но верному слуге все едино было досадно.

С поклоном в светлицу вошел тиун, доложил, что у кремлевских ворот гости стоят, князя видеть желают. Да не простые то гости, а послы господина Великого Новгорода – явились конно, людно и оружно.

Глеб такого пропустить никак не мог, конечно. Задвинул в ножны Перунов Огонь, препоручил податню Длань Господню и скоро спустился в сени. А оттуда вышел во двор, где уже хорошо слышен был громкий стук в ворота и рев, исходящий совсем будто из бычьей глотки:

– Отворяй, князь! Гости к тебе приехали – бухие, но замецательные!

Глеб мотнул головой, и створки ворот разошлись в стороны. На кремлевский двор стали въезжать тяжеловооруженные всадники в белых плащах с крестом. Впереди всех – высоко вздернувший подбородок литвин с золотыми волосами и толстомясый детина с кистенем на поясе.

А чуть поодаль – эко диво! – живой псоглавец!

– Кто такие?! – гаркнул Глеб, уперев руки в бока.

– Я есть Бэв д’Антон, сын графа… – начал было литвин.

– Это Бова-королевиц, он со мной! – пьяно махнул рукой детина.

– Да ты сам-то что за рожа?! – спросил Глеб.

– Васька я, Буслаев! – обиделся детина. – Али не признали?!

Глеб глянул на него с большим сомнением. Ясное дело, он слыхал, что за человек Василий Буслаев. О нем на Руси разве что глухой не слыхал. Байстрюк старого посадника Буслая. Убийца святого старца Пилигрима. Лиходей из лиходеев, от которого весь Новгород стонет.

А вот спутника Васьки князь и вправду не признал. Но тоже ясно, что ничего хорошего. Вокруг Буслаева хороших людей отродясь не водилось – одна только пьянь и рвань. И эти еще с ним, витязи немецкие… и даже с ручным псоглавцем!

– Нужны ли нам этакие вои-то, княже? – хмуро спросил подошедший отец Онуфрий. – Они же еретики. Паписты. Они крестятся слева направо.

– Воевода, что скажешь? – обратился к Самсону Глеб.

– Скажу, что вот этак, кулаком, биться сподручно! – показал свой огромный кулак Самсон. – А вот этак, пальцами врастопырку, много ль навоюешь?

– То-то и оно, – согласился Глеб. – Все нужны, отче. Вместе Кащея разить нужно, а не врозь.

– Вот люблю такого князя! По душе ты мне теперь! – обрадовался Буслаев и полез целоваться. Глеб брезгливо отстранился. – А я ведь к тебе и не с пустыми руками! С подароцком! Всем Новгородом собирали гостинец, ты уж не погнушайся!

Подарочек Глебу понравился куда больше тех, кто его привез. Новгородская Первая Гильдия прислала Тиборску денег. Согласно грамотке, написанной старостой Садко, все члены «Ивановского ста» внесли свою лепту, никто не пожелал остаться в стороне. Володей, мол, князь, да смотри – на пустяки и забавы не профукай. Вложись в мечи и щиты, в коней быстрых вложись, да в воев хоробрых.

Глеб малость посерчал, что ему, полновластному князю, купецкие люди наказы делают. Но злата и серебра прислано было действительно изрядно, так что остыл он быстро. Тепло поприветствовал в своем стольном граде и Бову-королевича, и всех его витязей, и даже Ваську Буслаева. Только потребовал, чтоб вели себя в гостях смирно и безобразий никаких не чинили. Иначе не посмотрит, что они тут все добрые молодцы – посадит в острог, на холодную.

Буслаев с Бовой дали слово честное, богатырское, и вместе пошли в корчму.

Но на тот день это оказались еще не все гости. Уже вечером к тиборским воротам подъехал еще всадник. На сей раз всего только один – но этому одному Глеб обрадовался больше, чем всем предыдущим, вместе взятым.

Ведь не кто-нибудь в Тиборск приехал – сам Илья Муромец! Вот уж это в самом деле славный богатырь, честь и гордость всей земли Русской!

– Иваныч! – от души обнял его Бречислав. – Добрался наконец-то! Сколько лет, сколько зим!

– Бречиславка, друже! – стиснул боярина Муромец. – Эх, постарел ты, брат, постарел! А еще Волхович!

– Да куда ж мне до тебя, Иваныч!

Стоящий неподалеку Глеб чуть нахмурился. Ему послышалось, что Муромец назвал его боярина как-то не так, неправильно. Он же Бречислав Всеславич – а сказано было вроде что-то иное…

Хотя неважно. Сдает, видать, старик, вот и обмолвился, запамятовал. Лет-то ему уж столько, сколько люди не живут. Неизвестно даже, будет ли от него прок в сече… ну да неважно. Илья Муромец – он одним видом своим врага устрашит, а своих ободрит. На то и былинный богатырь.

– Пожалуй, Илья Иваныч, пожалуй ко мне, в княжий терем! – радушно возгласил Глеб. – Хлеб-соль, перины пуховые, угощу от души, пир в твою честь устрою!

– Это хорошо, – пробасил Муромец. – Пир – это всегда хорошо. Ехал я долго, устал с дороги. Так что от хлеба да соли не откажусь. И еще б водицы испить.

– Водицы?.. – моргнул Глеб. – Эй, там, принесите Илье Иванычу водицы студеной, колодезной!

– Не, княже, я о водице-то иносказательно молвил, а мне б с дороги-то… ну сам понимать должон, чать, не маленький, – укоризненно глянул Муромец.

– А, это вон туда, за угол, – махнул рукой Глеб.

– Благодарствую.

Пир закатили в тот же день. Весь люд тиборский собрался на честного богатыря Илью Муромца поглазеть! Старик от такого внимания даже малость стушевался, но медовуху хлестал целыми жбанами. А в сумерках с княжьими гриднями да боярскими детьми отправился по городу гулять, по маковкам церковным из луков постреливать. Отец Онуфрий очень с того сердит остался, но смолчал – все ж почетный гость.

А двумя днями спустя к стенам Тиборска нагрянули и еще гости. На сей раз – не с заката, а с восхода, из Серебряной Булгарии. Целая дружина булгар и башкир, почти две сотни конных. Возглавляли их славные богатыри – Урман, Тау и особенно славный Акъял. Князь лично вышел к нему, облобызался, принял грамотку от булгарского царя Салима.

Говорилось там, что владыка волжских булгар очень обеспокоен тем, что творит их с Тиборском общий сосед – злокозненный Кащей-бабай. Булгария соседствует с его землями издревле и ни разу еще не видела оттуда ничего хорошего. Вот с Тиборском, Владимиром, Муромом и Рязанью… ну, по-разному случалось. Когда ссорились, когда мирились. Когда мы к вам с набегом, когда вы к нам. Не друзья закадычные, но и не вороги лютые.

А Кащей… с ним так не выходит. На него набега не сделаешь – по черным-то болотам да дремучим чащобам. Там нечистая сила из-за каждого куста смотрит. А коли проберешься все-таки, протащишь храбрых батыров – так наткнешься на полчище людей псоглавых и людей-ящериц. На чудищ наткнешься железнобоких. И на великого аждаху о трех головах, что целое войско огнем залить может. Страшен Кащей-бабай, для всех страшен.

И если раньше он хотя бы держался в пределах своего царства, за заставы особенно не лез, то теперь все изменилось. Верный Акъял-батыр принес своему царю злую весть, поведал о коварных намерениях Кащей-бабая.

Так что тот протягивает князю русов руку дружбы. Предлагает твердый уговор заключить – коли Кащей на Тиборск нападет, так Булгария помочь придет. А коли на Булгарию – так Тиборск на выручку явится.

Очень понравились Глебу такие речи. По душе пришлись. Не сдержал даже чувств князь – улыбнулся широко, хлопнул богатыря Акъяла по плечу. Не каждый день такую радость на дом приносят.

Акъял порадовался, что Глебу радостно. И сказал, что вот эти две сотни – это только малая дружина. Его, Акъяла, собственная. Одну сотню он сам водит, другую – побратимы его, Урман-батыр и Тау-батыр. Десяток к десятку, все славные батыры. Умелые конники – и с луком хороши, и с саблей. С татаровьями Кащеевыми уже бились, и с псоглавцами единожды доводилось.

Но это только малая дружина. А когда Кащей-бабай сделает большой набег, военную силу дадут все города Булгарии. Биляр, Сувар, Ошель, Джукетау и сам Булгар Торговый. Только это уже подождать придется, такие важные дела в одночасье не свершаются.

Боярину Бречиславу Акъял тоже принес нежданную радость. С булгарским посольством приехал меньшой боярина брат. Финист попросил прощения, что пропадал без вести, и обстоятельно рассказал, где был, что видел. Поведал о воинстве Кащеевом, о рати его грозной, о собравшихся в Костяном Дворце чудищах.

После побега Финист сопроводил Акъяла до Булгара, а там задержался на пару дней – беседовал с царем Салимом. Не без подсказки хитроумного оборотня тот принял решение поддержать Тиборск.

Если литвинские витязи встали на постой в самом городе, то башкиры – за стенами, становищем. Все-таки две дюжины и две сотни – разница немалая. Тиборск – град добрый, великий, но все-таки не Рим, не Цареград. Столько гостей ему сходу не приютить.

Хотя просто погулять по городу, пройтись по торговым рядам, посмотреть, чем живут посадские, восхотели многие. Акъяла и его побратимов Финист вызвался сопроводить сам – все показать, о всем рассказать.

А в Тиборске сегодня как раз начались гуляния. Студень заканчивается, просинец на пороге – время праздновать зимние Святки. Самый короткий день остался за плечами, солнце на лето повернуло.

Хотя, конечно, до конца зимы еще ого-го сколько…

А зима в этом году лютейшая. Морозная. Слышен даже шепот звезд – тихий шорох или звон при каждом выдохе. Такое бывает только в особо страшные холода.

Но тиборчанам мороз не помеха! Гляди-ка, сколько их на улицы высыпало! Повсюду ряженые – гуляют, колядуют. Девки гадают на суженого, детвора лупит друг в друга снежками, гридни потешное ристалище устроили.

Только первая неделя Святок скоро подошла к концу. Закончились вельми святые вечера. Празднества еще продолжались, башкиры с булгарами по-прежнему объедались пряниками и водили хороводы, но уже без Финиста. Ясный Сокол засел в тереме старшего брата и обсуждал с ним насущные дела. Говорили о сборе союзников, о войсках тиборского князя, о Кащеевой угрозе.

И о Кащеевой смерти тоже говорили немало. Финист передал Бречиславу все, что узнал от Василисы Премудрой, а Бречислав поведал о том, что их середульний брат прямо сейчас поспешает на полудень, к острову Буяну. Коли увенчается поход успехом, коли и впрямь сыщут они смерть Кащееву – может статься, что и разрешится беда легким исходом.

– Ну, надеюсь, все ладно там у них, – вздохнул Финист. – Долечу до них чуть погодя, разузнаю… только вначале на Холгол наведаюсь. А то зима прямо нехорошая, дюже странно.

– И то дело, – пробасил Бречислав. – Слетай, конечно, братушка, расспроси там старика. Чего это он, впрямь, уж не обидели ли мы его чем…

И не только Финист в конце Святок выезжал в путь-дорогу. Тиборск покидал и вернувший недавно юность Демьян Куденевич. Не так и много времени провел он в стольном граде княжества – приехал перед самой свадьбой Глеба и Елены, а теперь вот спустя месяц снова вышел за ворота.

Переполняла помолодевшего богатыря буйная сила. Искала выхода, дела себе хотела. А Кащей-то не скоро еще явится, до лета ждать его, Кащея-то. Вот и решил Демьян Куденевич отправиться на монастырскую заставу, что лежит на крайнем восходе. Там пролегает прямоезжая дорожка меж Тиборском и Костяным Дворцом, там в первую очередь появится враг.

Там и будет стоять дозором Демьян Куденевич. Хранить русскую границу, как хранил ее встарь.

Глеб с Еленой лично вышли его проводить. И воевода Самсон вышел, и боярин Бречислав, и отец Онуфрий. Даже волхв Всегнев вышел на проводы – только этот глядел исподлобья, прищуренно. Все еще серчал, что старый богатырь слопал его единственное молодильное яблоко.

– Может, гридней с собой возьмешь, дедушко Демьян? – предложил на прощание Глеб. – Оборонят в случае чего…

– Не нужно, княже, – мотнул головой Демьян Куденевич. – Я Божий Человек, меня сам Господь сберегает.

– А кольчуга тебе зачем тогда?

– На всякий случай.

На том и порешили.

Глава 18

Яромир разбудил Ивана, когда заря еще только занималась. Поздно вчерась легший, княжич продрал глаза неохотно и сперва попытался даже отпихнуть оборотня, да снова заснуть.

– Вставай, Ванька, – тихонько сказал Яромир. – Подымайся.

– Куда в такую рань? – огрызнулся Иван. – Темно еще!

– Ранняя пташка дальше доскачет, – легонечко тряхнул его Яромир.

– Но быстрее сдохнет. Дай еще поспать, волчара!

– Что, хочешь с невестой попрощаться? – усмехнулся Яромир.

– Какой еще невестой? – резко распахнул глаза Иван.

– Что, запамятовал? Тебе теперь на полянице жениться.

– Яромир, поехали скорее, опоздаем же! – вскочил Иван как ужаленный.

Спящая рядом Синеглазка сладко вздохнула, водя рукой по подушке. Иван вздрогнул и на цырлах пошел прочь из шатра, сгребши по дороге одежу и Самосек. Вовсе ему не хотелось будить свою нареченную – пусть спокойно почивает, добрые сны видит.

Из становища выбрались незамеченными. Обратившийся волком Яромир скакал большими, но тихими прыжками, летел бесшумно, точно ветерок. Иван сидел у него на спине, удерживая ладонью морду Баюна – а ну как заорет, замяучит?

Яромир бы с удовольствием оставил кота поляницам. Те нашли с ним общий язык. Но ученый кот обещан корабельщикам за перевоз через море – без него, пожалуй, на струг не пустят. Что тогда, самим лодку из дуба выдалбливать?

Когда становище осталось далеко позади, Иван отпустил Баюна и вытащил из-за пазухи усыпанное синими камушками зеркальце. Дохнув на стекло, он потер его рукавом и елейным голосом произнес:

– Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи, кто на свете всех милее, всех румяней и белее?

– Ты, только ты, – с готовностью ответило зеркало.

– Как это я?! – изумился Иван. – Ты ж вчера говорила, что Синеглазка!

– Слушай, я просто зеркало, – донесся из-под стекла усталый голос. – Ну откуда мне знать, кто там на самом деле милее всех на свете? Моя задача – поднимать хозяину настроение и повышать самооценку. Вот я и поддакиваю ему, да говорю всякие приятные вещи. Хочешь, скажу, что ты самый умный парень на свете?

– Не, в это я точно не поверю, – гоготнул Иван. – Я всю жизнь дураком жил, дураком и помру. А чего? На Руси вообще дураков хватает. И дороги у нас так себе…

– Дороги у нас как раз хорошие, – подал голос Яромир. – Для волка – самые подходящие, мне лучшего и желать нечего. Ты зачем зеркало у царицы украл, тать ночной?

– На память. Чтобы не забыть ее.

– Хозяйственный, – насмешливо сказал Яромир.

– На то и княжич. А ты сам-то как ночь провел? У поляниц теперь волчата не народятся?

– А вот это не твоего ума дело.

Иван еще некоторое время игрался с похищенным зеркальцем. И о том его спрашивал, и об этом. Но зеркальце и впрямь оказалось дура дурой – ничегошеньки толком не знало, а просто говорило льстивые слова. Да и те без большой выдумки – так, талдычило одно и то же.

– А ты кроме как хвалить меня, что-нибудь вообще умеешь? – спросил Иван.

– Нет, ничего больше не умею. Только поднимать хозяину самооценку.

– Какое-то ты бесполезное.

– На себя бы посмотрел, дурак.

– Так. А теперь ты мне даже самооценку не поднимаешь. Разбить тебя, что ли? – задумался Иван.

Разбивать он зеркало все же не стал, спрятал обратно за пазуху. Стекло оно, конечно, дерзкое, да и толку мало, но все ж вещица волшебная – мало ли где пригодится?

Да и память все-таки. Синеглазка – она, конечно… Иван мечтательно вздохнул, вспомнив, что было ночесь.

– Огонь-баба… – невольно пробормотал он.

– Только ты ее сначала за мужика принял, – хмыкнул услышавший его Яромир. – Вот вроде уже не один месяц тебя знаю, Иван, а все дивиться не перестаю. Ну где у тебя глаза-то были, что ты в том витязе поляницу не распознал?

– Ну так она в платье мужском была… – пробубнил Иван. – И без украшений… И рожу ничем не размалевала… Ну я и подумал, что то просто паренек смазливый…

– А грудь-то, грудь? У ей титьки не по пуду, конечно, но таки видные.

– Да сейчас знаешь какие кольчуги делают! – обиделся Иван. – Навертит на себя боярин иной железа, так под кафтаном все и бугрится!

– Бугрится… – хмыкнул Яромир.

– Ну что ты пристал-то, волчара?! Ну обмишулился, ну с кем не бывает?!

– Со всеми бывает, – подал голос Баюн. – Хотите, я вам про похожий случай сказку расскажу?

– Хотим, конечно! – обрадовался Иван. – Шпарь, киса!

– Слушай, дурак тупой. Случилось, значит, это все много веков назад, в далекой грецкой земле…

– В Цареграде?

– Не было тогда еще Цареграда. А может, и был уже, да только был еще не Цареградом никаким, а так, сельцом безымянным. Это потом уж на том месте град Халкидон выстроили, а там он и до Цареграда разросся… Но не о том речь. Случилась в тех краях тогда великая война… только в ту пору она еще не началась. Поссорились, значит, два великих народа – греки и троянцы… только в ту пору они еще не поссорились. Но предпосылки к тому уже были. А с чего все началось? Да с того же, с чего обычно все начинается – с чепухи. Поругались между собой три богини – Мокошь, Лада и Афина…

– Про Мокошь и Ладу я знаю, помню, – перебил Иван. – Идолов их видал. А Афина – это кто такая?

– У вас про нее не слыхали.

– А чего так?

– Она богиня мудрости и знаний. А вы, русы, народ тупой и невежественный.

– А если за хвост потянуть, киса? – обиделся Иван.

– Умней вы от этого не станете.

– У нас зато Числобог есть, – вмешался Яромир. – Он бог времени и цифири.

– Во, видал! – обрадовался Иван. – У нас зато… хотя это не у нас, а у вас, язычников. У нас всякие святые праведники и мученики.

– Это те, что вериги носят, ногти грызут и тараканов жрут? – насмешливо мяукнул Баюн. – Они-то уж точно мудрые, да-а-а…

– Киса, прекрати! – разозлился Иван.

– Ладно, ладно… Слушай сказку дальше. Значит, началось с того, что поссорились три богини…

– А из-за чего они поссорились? – снова перебил Иван.

– Говорю же – из-за чепухи, – раздраженно ответил Баюн. – Яблока, на котором какая-то сволочь написала «Прекраснейшей». Ну бабы-дуры мгновенно же из-за него передрались. Спорили-спорили – никак. Обратились к Перуну – рассуди, мол. Но он же не дурак был. Мокошь ему, понимаешь, супружница, Афина – дотя любимая, а Лада… не родня, но смотрит зело недобро. Перун им и говорит – некомпетентен я в таких важных вопросах, да еще и соринка в глаз попала. Так что идите-ка вы, девицы-красавицы, на… на гору Ида! Живет там один пастушок – он в этих вопросах как раз дока. Ну они и пошли. Предстали такие перед ним в чем мать родила, да еще и бухие в хлам, и орут хором: а ну выбирай самую красивую, сука! Пастух, конечно, очумел от такой засады и крепко задумался. А богини, знать, на одну только красоту не полагались, и стали его подкупать. Мокошь царский венец посулила и богатства сказочные. Афина – силу богатырскую и меч-кладенец. А Лада – первую в мире красавицу в жены. Сука. Ну а пастух-то молодой был совсем, да еще и дурак конченый. Он Ладу и выбрал. Ту с тех пор все зовут не иначе как Прекраснейшая, а две другие на нее зуб точат. И на пастуха тоже, конечно.

– Ты к делу переходи, киса, – нетерпеливо сказал Иван. – Что ты как издалека-то зашел?

– Я к делу и перехожу. Лада свое обещание сдержала – сосватала за того пастуха первую девку в Греции. Еленкой ее звали.

– Как дочку князя Всеволода? – обрадовался Иван.

– Да, как невесту твоего брата, которую ты, харя бесстыжая, испортил.

– Да я это… – сгорбился Иван. – Не со зла ж… У меня это…

– Знаем, чего у тебя там, – фыркнул Баюн.

– Рассказывай дальше, кошак, – велел Яромир.

– Короче, все хорошо, да что-то нехорошо, – продолжил Баюн. – Вышло так, что Еленку к тому времени уже оприходовали. Замужем она оказалась – за Менелаем, спартанским царем…

– Ишь, целым царем! – восхитился Иван.

– Да у этих греков оно только название было, что царь. А так правил-то каждый из них одним городишком, да окрестными огородами. Все их царства, пожалуй, в одном вашем Тиборском княжестве уместились бы.

– Ах вон оно как…

– Но какой-никакой, а все же царь. Нельзя же просто прийти к нему и с порога так – отдавай свою царицу, сука! То есть можно, конечно, но… бить же будут. Ну пастух и закручинился. Но Лада ему такая – не кручинься, сука, приди просто до места, зазнакомься с этой Еленкой, а я уж тебе пособлю. Ну и пособила. Менелай, значит, из дому ушел, по делам царским…

– На войну?

– Не, до ветру. Фиников несвежих съел. В общем, только он за порог, а пастух уже с Еленкой обжимается, да к себе ее жить зовет.

– На пастбище, что ли? – не понял Иван.

– Не, он, я забыл сказать, тоже царевич был, только троянский.

– Иди ты, – усомнился Иван. – У них там что, царевичи овец пасли?

– Я ж говорю, мелкие царства были, бедные. Но Троя среди них была наибогатейшей. Так что Еленка сразу, не будь дура, согласилась. Еще и злата-серебра мужниного уволокла столько, что корабль просел.

– А дальше что?

– А дальше греки крик большой подняли. Что, мол, за нахальство, совсем эти троянцы берега потеряли, средь бела дня у царей цариц воруют! А у них там у всех круговая порука была, крепко держались, вот и собрались всей оравой отмстить. Предать, значит, пожарам их села и нивы. Первым, ясное дело, сам Менелай рванул. Горячий был спартанец. Сразу следом и даже чуток впереди – брательник его старшой, Агамемнон. Тоже царь, только уже микенский. Этот, понятно, не ради поруганной семейной чести шел, а руки погреть. Жадный был очень, а Троя от богатств аж ломилась. Еще позвали они с собой дедушку Нестора – тот уже совсем старый, аж песок сыпался, но в округе его очень уважали. По дороге заехали за Одиссеем – этот вообще голь перекатная, но зато считался наипершим в Греции хитрованом. Еще с ними пошел Аякс – дурак дураком, зато огромный, как сарай. От его крика вороны падали. Присоединился Диомед – этот был не такой здоровый, зато озверелый, как бешеная росомаха. Он даже на богов с рогатиной ходил. Ну а последним им был нужен Ахилл – первый богатырь земли грецкой. Только этого добром сманить не удалось. Он тогда еще малец совсем был, только вчера из пеленок вышел…

– Но уже богатырь?

– У него матка – богиня, морского царя дочка. Рано созрел. Но родичи не хотели, чтоб он во всю эту чехарду впутывался – но просто отказаться же нельзя. Слово богатырское дадено, на попятную не пойдешь. Так что решили они схитрить малость – сказали, что Ахилл внезапно помре, а сами спрятали его среди девок, под девку же нарядили и велели тихо сидеть. У него борода расти еще не начала, личико гладкое, сам щупленький, узкоплечий – от девки и не отличить, если в кокошнике-то. Ну он и сидел тихо. Греки смутились, конечно – ну как тут быть? Не задирать же всем подолы в поисках того самого? Так и побить могут. Но тут Одиссей смекнул. Призвал несколько доверенных дружинников, да велел им в щиты бить, а сам горланит – враги наступают, караул, убивают! Ну и вот. Нормальные-то девки что в таких случаях делают? Визжат, паникуют, по норкам прячутся. А у Ахилла, понятно, ретивое взыграло – он махом ближайший меч сграбастал, да как заорет – подходи, мол, кто смелый, всех распластаю! Тут-то его сразу и опознали, даром что в кокошнике. Вот.

Баюн замолк. Иван немножко подождал, а потом недоуменно спросил:

– Это что, все? А про войну когда?

– А про войну уже другая сказка, – огрызнулся кот. – А эта закончена.

– Э… а к чему ты вел-то?

– Сказку я рассказывал, дурак. Кто слушал, молодец, а кто понял… ни черта ты не понял, конечно. Вечно я зря язык тружу.

– Ты бы свои сказки записывал, что ли, – посоветовал Яромир. – Для потомков.

– Я не умею писать. Я же кот.

– Ну так научись. А то вон какой ты всезнающий котейка, а толку от тебя нет. Научился бы писать, так небось и книгу бы написал. Летопись, как преподобный Нестор. Не тот, грецкий, а наш, который из монасей.

– А и напишу! – оживился Баюн. – Вот научусь, да и напишу! Всю вашу историю человеческую пропишу, как ни есть, всю правду изложу, суки! Только вырасту сначала.

Шибко понравилась ученому коту такая затея. До самого моря он тихо сидел в котомке, да бормотал что-то вполголоса. Перебирал всю ту тьму сказок, что скопилась в пушистой головенке, прикидывал так и сяк, раздумывал, как лучше их выстроить, чтоб летопись вышла.

Отвлекся он от раздумий только когда Иван громко ахнул и силком потянул его наружу – подивиться на зрелище изумительное. Правда, кот при виде него только зашипел, поднял шерсть дыбом и скрылся обратно в котомке.

Вода то была. Целое море сплошной воды. Куда ни глянь – волны ходят, буруны огромадные! Всяких рек и озер Иван повидал уже немало, а вот сине море – впервые. И глаза у него аж горели от восторга – так поразило княжича, что есть в мире этакое чудо.

– Ведь ты смотри, ты смотри, Яромир! – захлебываясь от счастья, говорил он. – Ведь берегов-то вообще нету! До самого небозема вода! Море-океан!

– Не, ну берега-то у него есть, – рассудительно ответил волколак. – Да и не так уж и далеко. Это, Вань, не океан, а только море – Русским его кличут. Иногда Понтийским еще. Озера оно, конечно, поболе будет, но в сравнении с океаном – не так уж и велико.

– Да ну тебя! – отмахнулся Иван. – Эх, морько!.. Яромир, а можно в нем искупаться?!

– Да какой там купаться, просинец уж подступает, – хмыкнул Яромир. – В этих краях, конечно, зима теплая и короткая, но все едино зима. Окоченеешь в воде-то.

– Эх… – расстроился Иван. – Ну ладно, куда теперь подадимся?

– На восход, к устью Днепра. Там будем корабельщиков дожидать, у Олешья.

По побережью Яромир трусил уже неспешно, словно и не лесной зверь-оборотень, а просто пес дворовый на прогулке. Иван сидел у него на спине по-бабьи, свесив обе ноги на одну сторону, и продолжал дивиться синему морю. Набегающим на брег волнам, пахнущему солью воздуху, диковинным белым птицам, парящим в вышине, словно привязанные.

Может, потом ему это зрелище и прискучит, но еще не скоро.

До Олешья в этот день не добрались. От становища поляниц до моря путь был таки неблизкий. Пересекли Буг, достигли лимана, там и встали на ночлег. Развели костерок, наловили рыбки на ужин. Яромир в этом оказался горазд – оборотился волколаком и принялся выхватывать из реки лещей, карасей и тараньку. Точно медведь на рыбалке.

Иван сходил за водой. Притащил полный жбан, сам же первый отхлебнул и долго потом плевался. А Яромир над ним хохотал – эх, мол, простофиля, не знает, что в море вода соленая! Отсмеявшись, оборотень посоветовал пройти чуть дальше по лиману – там уже Днепра воды, они пресные.

Иван двинул было, да вдруг забоялся. Вспомнил про мстительного водяного. А ну как тот и здесь дотянется, на дно уволочет?!

– Ну ты уж тогда вовсе пить переставай, даже братину в руки не бери, – съехидничал Яромир. – От всего не убережешься, хоть замуруй себя в домовине заживо.

– Оно-то оно так, конечно, да все как-то оно не того… – нахохлился Иван. – Слышь, Яромир, а в море-то водяной нас не достанет? А то поплывем – кругом вода будет…

– В море не достанет, там у него силы нет, – уверенно сказал Яромир. – В море Царя Морского вся власть. Да и он уж верно домой вернулся – времени у него в обрез, скоро уж его озеро Лёд льдом покроет.

– Лёд льдом?.. – вздернул брови Иван. – Э-э-э…

– Лёд – это бог такой, старый, – терпеливо объяснил Яромир. – Это он зимой реки и озера замораживает. Не слышал, что ли?

– Так я ж не язычник. Откуда мне про твоих идолищ знать?

– Сам ты идолище, – чуть обиженно произнес Яромир.

Глава 19

Корабельщиков пришлось ждать куда дольше, чем рассчитывалось. День прошел, за ним другой, там и третий, и четвертый… а речная гладь все пустынна. Лодьи рыбацкие кое-где виднеются, а вожделенного струга нет как нет.

Яромир уже начал подумывать, что беда приключилась, сгиб где-то по пути Добрыня сотоварищи. Может, все-таки водяной Белого озера устроил каверзу, да потопил неповинных людей? С него станется, он злыдень тот еще, душ загубленных на нем немало…

Хотя нет, не мог он. Никак не мог. В своем озере – запросто, а тут все-таки совсем чужая река. Днепр-батька. Здесь у него силы нет. Засаду устроить с ватагой караконджалов – это да, а целый струг на дно утянуть – кишка тонка.

Значит, надо просто еще немного потерпеть. Вперед Ивана с Яромиром корабельщики проплыть не могли – у них же обычный корабль, а не летучий. Никак бы не поспели.

И на исходе пятого дня струг таки подошел к стенам Олешья. На носу сам Добрыня Ядрейкович стоял, руль держал.

Ох и обрадовался же он Ивану с Яромиром! А уж как те ему обрадовались! Долго по плечам друг друга хлопали, расспрашивали, что и как.

Оказалось, что уже после порогов струг ухитрился сесть на мель. Пока стаскивали, да брюхо потом чинили – два дни потеряли. Но теперь, слава богу, все позади – только водой пресной запастись, и можно в море выходить.

Провизией тоже запаслись. Не шутка дело – море пересекать! Иван, поднявшись на борт, даже почувствовал, как трясутся поджилочки. А то по реке-то ходить ладно, пустое – там берега по обе стороны видны, коли вдруг корабль и потопнет, так саженками доплывешь.

А тут море безбрежное! Страх какой, понимать надо.

Но трусил Иван только про себя, вида не показывая. Невместно ему трусить-то, княжичу.

Стоя у бортика, он с любопытством смотрел, как по сходне волокут козла. Тот блеял, упирался, тоже явно не желая плыть по морю. Но корабельщики толкали его сзади и тянули за рога спереди, так что мало-помалу козел оказался на струге.

Иван почесал в затылке, задумался, для какой он тут надобности, но потом махнул рукой. На мясо пустят, видать. И то, в живом-то виде оно дольше не испортится.

Отплыл струг в уже поздний час. Добрыня кумекал некое время, прикидывал, не постоять ли ночку на якоре, не дождаться ли утра, но потом решил все же идти так. Море гладкое, ветер попутный – чего ждать? Лишняя задержка – только товару порча.

Гребцы навалились на весла, выводя струг на большую воду. А там уже и парус раздулся пузырем, повлек суденышко прямо на полудень, в далекие теплые страны.

Иные корабельщики ходят только вдоль берегов, страшась выпустить их из виду. Но Добрыня Ядрейкович был не таков. По морю ходил уже не раз, все звезды знал, как порог родного терема, заблудиться не боялся. Да и мудрено в Русском море-то заблудиться – правь точно на полудень, и через седмицу увидишь купола Цареграда. А то и быстрее, если ветер хороший будет.

А погода как раз утешная выдалась. Добрыня даже руля толком не держал – струг сам бежал по волнам, как по ниточке. И грести не нужно.

Добрая половина корабельщиков поснедала, да и спать завалилась на все тех же скамьях. Среди них и Иван – этот вообще задрых чуть не сразу по отплытии. Сунул кулак под голову, плямкнул губами и захрапел – да громко так захрапел, раскатисто.

Рядом с ним уж никто спать не смог.

А вот Яромир дремать и не думал. Волколак сидел на носу, пристально вглядывался в небозем, в полосу сизого тумана над ним. Где-то там притаился дивный остров Буян. Далече еще – хорошо, если послезавтра покажется. Но уже не так далеко, как месяц назад, когда Иван с Яромиром покинули Тиборск.

Солнышко шло к закату, и небо все больше хмурилось. Хмурился и старшина корабельщиков. Боярин Добрыня кожей чуял – портится погода-то. С каждой минутой портится, с каждой верстой пройденной. Вон уж тучи сбираются, сгущаются – все больше, все чернее. И ветер крепчает.

– Спускай паруса, братва! – возвысил голос он. – Якоряй!

Яромир подался вперед, еще пристальнее вглядываясь в небозем. Ему тучи не нравились даже сильнее, чем Добрыне. Слишком уж черны были, слишком уж внезапно возникли. Да и форма какая-то слишком уж ровная – ну точно морды конские к стругу летят.

– Эхма, скверно-то как… – пробормотал Яромир, роясь в кисете. – Боярин, слышь, скажу чего-то!

Добрыня Ядрейкович поначалу только отмахнулся – не до случайного попутчика ему сейчас было. Но Яромир умел быть настойчив, умел подобрать нужные слова. Старшина корабельщиков таки выслушал его – недоверчиво, но выслушал.

– Ну… хуже уж точно не будет, – проворчал Добрыня, махнув рукой. – Давай попробуем.

Буря тем временем подошла совсем близко. Волны вздымали кораблик все выше и выше, подкидывали кверху, как ореховую скорлупку. Кроме Ивана спать уже никто не спал – сидели на веслах, упирались ими в сине море.

Яромир достал из кисета пучок засушенной травки – остреньких стебельков с желтенькими цветочками. То был нечуй-ветер – чудесное средство, даренное волхвом Всегневом. Волколак встал, широко расставив ноги, растер всю траву меж ладоней, втянул ноздрями терпкую пыль и заговорил, обращаясь к нависшим над головой тучам:

– Ветры-ветры, Стрибожьи внуки, вы не дуйте на нас буйной лютостью, не плюйте лютой буйностью! Вы повейте добрыми стрелами, вы надуйте паруса нам быстрыми крыльями!

Несколько минут еще кони-тучи завывали и ярились, но постепенно сила нечуй-ветра усмирила их, заставила пойти на попятную. Стихла буря, подул попутный ветер, разровнялась водная гладь.

– Молодец, Ярема, красавец! – восхитился Добрыня. – Где такую травку раздобыл, не поделишься?

– Друг один старый подарочек подогнал, – ответил Яромир. – Да только дюже редкая это трава, боярин.

– Оно понятно, что редкая. Была б не редкая – про нее бы всякий корабельщик знал, да при себе полный кисет держал. Но если у тебя еще есть или появится – ты мне скажи, я дорогую цену дам.

Остатняя ночь прошла спокойно. Кораблик так и летел по волнам, подгоняемый гуляющим по морю ветром. Багряный парус с орлом раздувался, точно щеки дударя. Почти все корабельщики и даже сам кормчий мирно почивали, оставив нескольких человек на страже.

Иван проснулся уже по-заре. Потянулся широко, зевнул сладко, почесал молодецкую грудь и окинул простор восторженным взором. Море! В самом деле море! Теперь уж вовсе не видно берегов ни в той стороне, ни в другой, ни в иной хоть какой-нибудь! Одна только соленая вода во всех направлениях!

– Дивны дела твои, господи! – восхитился Иван.

– Продрал очи наконец-то? – хмыкнул сидящий рядом Яромир. – Ну ты и соня. Тебя даже вчерашний шторм не разбудил.

– Шторм?.. – снова зевнул Иван. – А это что такое?

– Да буря на море. Когда ветер задувает и вся вода вот этак ходуном ходит.

– Иди ты… А я все пропустил… – огорчился Иван.

– Ну зато выспался, – насмешливо сказал Яромир.

– Да уж, выспался зато хорошо, – простодушно кивнул Иван. – Эх и крепко-то на море спится, оказывается! Воздух тут, что ли, такой?

Из-под скамьи выбрался кот Баюн. Вскарабкался повыше, с отвращением посмотрел на плещущуюся за бортом водичку и задумчиво спросил:

– Слышь, Иван, а вы, люди, тоже сны видите? Мне сегодня какой-то плохой сон приснился, не к добру… И вы оба там были… суки…

До острова Буяна оставалось еще два дня пути. Благодаря чудесному нечуй-ветру погода стояла мягкая, и корабельщики радовались отдыху. Пили хмельной мед, вели задушевные беседы, метали зернь, пели веселые песни…

Баюн тоже завел песнь. Только не веселую, а очень даже мрачную, тягомотную, навевающую тоску. И как нарочно – про остров Буян. Котейка злорадствовал, что вот, он-то поплывет в красивый Цареград, к доброму басилевсу, а глупые Ванька с Яромиркой сгинут на коварной земле, полной нечисти и опасных див.

Ишша много на Буян-остров людей ездило,

Ишша мало бы назад да ворочалосе!

Ишша много там молодцев уехало –

И нихто и назад не отъехали!

А много на Буян да там ведь ездило –

Да назадь-де с Буяна не отъежживали!

Ни Ивану, ни Яромиру, ни сидящим близко корабельщикам такая песня не понравилась. Они загудели, пригрозили надрать коту хвост. Тот в ответ только презрительно зафырчал – мол, хвост драть ума много не нужно. Нашлись тут, понимаешь, силачи, с котенком маленьким сладили.

– Это ты-то котенок, что ли? – недоуменно нахмурился Добрыня. – Ты ж вон какой здоровый кошак! Ты что ж, еще здоровей вырастешь?!

– Да это он привирает по обыкновению! – осклабился Яромир. – Не вырастет он больше, не вырастет.

– Как же не вырастет, он же колбасу съел молоди… ай, Яромир, ты чего?! – воскликнул Иван, потирая ногу.

– Да так, задел нечаянно. Прости меня за это. А ты, Баюнище, вместо того, чтобы тоску на всех наводить, сказал бы лучше сказку какую повеселее.

– И то! – обрадовался Иван, тут же подвигаясь ближе.

Корабельщики загомонили, тоже стали сбираться вокруг говорящего кота. Тот недовольно фыркнул, но все же принялся говорить очередную сказку:

– Жил, значит, да был один купец-корабельщик. Богатый, но тупой. Вот поплыл он как-то раз за товарами, да и сказал своим дочерям – ой вы, дочери мои любезные, да чего вам привезти из далеких стран заморских? Сука.

– А много ль дочерей у купца было? – спросил Добрыня.

– Три. Старшая, средняя, да младшая – Настька-дурища. Хотя младшей дочери подарок найти как раз проще всех оказалось. Она всего-то и попросила, что аленький цветочек. Чего сложного-то? Чать, алые цветы – не редкость, много где растут. Тюльпаны там, розы всякие… Купец ради дочки расстарался, самый-самый алый нашел – маков цвет. Целый пук мака привез. Ну и еще конопельки немножко…

– А конопельки зачем? – не понял Иван. – Лыко плести?

– Считай, что лыко… В общем, с младшенькой дочкой купец отделался легко. А вот средняя со старшей – эти совсем совесть потеряли. Одной тувалет хрустальный подавай, да чтоб зеркало там волшебное непременно было. Другой венец золотой, самоцветами украшенный, да тоже с какими-то вытребеньками колдунскими. Ну не сучки ли?

Баюн рассказывал сказку очень долго. Про то, как несчастный купец переворошил все цареградские торговые ряды, а потом прошел на струге своем еще и ниже, через проливы, обогнул весь ромейский полуостров, спустился к Ерусалиму и даже земле египетской. Про то, как наконец нашел и волшебное зеркало, и чудесный венец, но обошлись они ему очень даже не за так. Про то, как на обратном пути разбился купец на необитаемом острове, где встретился с гигантской птицей Рух и одноглазым великаном-людоедом. Про то, как бедолага хитростями прикончил обоих, после чего прожил на острове в одиночестве двадцать восемь лет и вернулся домой уже совсем старым – с седой бородищей и холопом-мавром по прозванию Суббота.

В общем, навертел кот в свою сказку сорок бочек чепухи. Но корабельщики слушали с раскрытыми ртами, макая в вино сушеные аржаные хлебцы.

Закончив эту сказку, Баюн начал следующую. А за ней следующую. Так веселил он путников, пока совсем не притомился. Благодарные слушатели надавали коту целую кучу рыбы и даже крынку купленной в Олешье сметаны. Баюн полакал и устроился под скамьей дрыхнуть.

Тем временем солнышко шло на закат. Здесь, на теплом полуденном море, зимой уже почти и не пахло, но дни все едино были короткие, быстротечные. Смеркалось, высыпали первые звезды. Яромиру подумалось, что завтра в то же время они увидят долгожданный Буян-остров…

Корабельщики устроились отдыхать от трудов дневных. Добрыня с булгарским купцом играли в тавлеи – неспешно, вдумчиво. Иван облокотился на борт и смотрел на проходящие внизу волны. Те понемногу вздымались все выше, покачивая струг, словно дитя в зыбке.

Поначалу это было ничего, даже приятно. Но они и вправду вздымались все выше. Вот струг подпрыгнул на особенно высокой, Ивану клацнуло о подбородок, и он жалобно замычал – прикусил язык. Стоявшая на бочке черно-белая в клетку доска перевернулась, тавлеи рассыпались по палубе.

– Эхма, знатно как штормит! – воскликнул Добрыня. – Сызнова парус спускай, робя!..

Совсем как вчера, ветер в считаные минуты разросся до бури, принялся швырять бедный кораблик по волнам. Только без единой тучи на сей раз. Небо оставалось чистым, ясным и очень звездным.

Парус в этот раз так же быстро спустить не успели – его заполоскало, затрясло, едва не ломая мачту. Расслабленные доселе корабельщики засуетились, забегали, тщетно пытаясь выправить осадку струга.

– Что, Ярема, нет ли у тебя еще кудес-то в кисете?! – отчаянно выкрикнул Добрыня.

– Закончилась трава, – мотнул головой Яромир. – Да и не помогла бы она в этот раз.

– Эх, да как же так?!

Добрыня прильнул к борту, напряженно всматриваясь в воду. И не он один. Все на струге таращились на то, что там творилось. А Иван аж протер зенки кулаками, не вполне веря, что ему не мерещится.

Глаза. В штормящем море словно вспыхнули тысячи глаз. Отражения звезд. Вот ведь диво – небо чистое, ясное, а вода ходуном ходит!

На лицо Добрыни набежала тень. Бывалый корабельщик хорошо знал, к чему такое бывает, когда кругом глаза. Недобрый это признак, зело недобрый. Не подлинный вокруг шторм-то, не природный.

Понимали это и другие корабельщики. Вот один выпрямился во весь рост и истошно проорал:

– Морская Пучина жертву требует!!!

Двое других уже волокли по палубе козла. Тот чуял неладное, блеял, упирался, вращал безумными очами. Но струг потряхивало все сильнее, волны били в борта, как колотушки, и на ужас козла всем было наплевать. Его протащили к корме, огрели по башке и швырнули в воду.

Давно известно, сколь полезен козел при таких вот бедах. Что на реке, что на море. Не любит водяной люд эту скотину. Сильно не любит и боится. Если ему ее показать – удрать может. А если при нем ее утопить – подобреть может.

Только в этот раз не подобрел. Кто бы там ни поставил море на попа – гибель несчастного козлика ничуть его не смягчила. Пожалуй, стало даже хуже. Очередная волна взметнула струг столь высоко, что у всех перехватило дыхание.

– Истово клянусь, коли спасемся, постригусь в монаси! – возопил Добрыня, отчаянно крестясь. – Твердо слово мое!

– Не приняла Морская Пучина жертву!!! – снова дико закричал все тот же корабельщик. – Другую требует!!!

– Так нету других козлов-то! – крикнули ему в ответ. – Одного всего взяли!

– Ну… а… вон кот зато есть!!!

Баюн от таких слов вылетел из-под скамьи, как ошпаренный. Шерсть у котейки встала дыбом, он утробно завыл, бросая на мерзкого человека злющие взгляды.

– А поможет кот ли?.. – усомнился Добрыня Ядрейкович.

– Так хуже всяко не станет! А иначе всем конец!

Яромир тем временем совсем посмурнел. Он не был уверен точно, но чуял, задницей чуял – именно по их душу Морская Пучина явилась. По пустякам она себя не кажет. И бороться с ней – тщета пустая. Усмирить, утишить на время можно – хоть тем же нечуй-ветром. Но волшебной травы больше нет. Нет и иных средств.

Значит, стругу и впрямь конец. Долго он не продержится. Разобьет его Морская Пучина, размелет в щепы и утянет на дно со всеми людьми.

Но… если ей нужны только они двое… только Иван с Яромиром… к чему же тогда гибнуть всем остальным? Им-то так и так помирать, выходит, но вот корабельщики ту же судьбу разделять не должны.

Стремительно все это обдумав, Яромир поднялся на ноги – и увидел Ивана. Тот уже стоял у борта. Златые кудри развевались на ветру, всегда простодушное лицо необычно посуровело. Превозмогая рев бури, княжич воскликнул:

– Жертва нужна, Пучина Морская?! Меня забирай!

Никто слова не успел молвить, как он уже выпрыгнул.

Исцарапанные корабельщики, успевшие словить Баюна, замерли с ним в руках. Все ждали, что будет – не утихнет ли шторм после новой жертвы, человеческой.

Не утих. Корабельщики подняли Баюна повыше, ничуть не внемля его истошным воплям. Яромир крякнул, помянул недобрым словом всех водяных, сколько их ни есть, и тоже перемахнул через борт.

Одновременно с ним в воду полетел и Баюн. Он шлепнулся совсем рядом с бултыхающимся Иваном, тут же вцепился когтями в мятель и взлетел на башку. Злобно глядя на оставленный струг, ученый кот взвыл:

– Суууууууукииииии!..

Ко дну Иван с Яромиром пошли не сразу. Плавать оба умели, и даже в такую бурю, даже в таких волнах какое-то время держались.

Но продолжалось это недолго. Словно только их и ожидая, Морская Пучина разверзла под ними водоворот. Бесчисленные глаза-звезды довольно мигнули и погасли, вода снова стала просто водой. И Яромир первым принялся ее сёрбать, первым принялся захлебываться.

– Держись, волчара!.. – прохрипел Иван, тщетно пытаясь доплыть до соратника с орущим котом на загривке.

– Не могу-у… – донесся слабый голос. – Анчутка водяной за ногу тянет… бррллл…

Сероволосая голова скрылась под волнами. Иван жалостливо вскрикнул… но тут и его потянуло с непреодолимой силой. Словно и в самом деле кто-то схватил за ногу. Иван даже почти ощутил на лодыжке холодные скользкие пальцы… а мигом спустя в рот хлынула вода.

Она и впрямь оказалась страшно холодная…

Глава 20

Финист уже едва-едва махал крыльями. Чем дальше он продвигался на полуночь, тем холоднее вокруг становилось. Буран завывал, словно стая голодных волков. Не будь Ясный Сокол оборотнем, не обладай чудесными силами – давно бы замерз на лету, рухнул прямо в океан.

Хотя какой там океан. Он же тоже замерз. Скован зимними льдами – от небозема до небозема. Пешком можно до самого Холгола дойти.

Только никто, конечно, туда пешком не пойдет. Нема настолько дурных. Тут хоть три медвежьих шубы накинь, да еще песцовой сверху обмотайся – все едино околеешь по дороге. Финист жил на свете семьдесят шестой год, видел семьдесят пять зим – но ни одна не была настолько лютой. Если морозы окрепнут еще сильнее, Кащея на Руси никто и не дождется.

А ведь в его-то мертвецком царстве совсем не так холодно. Конечно, минуло уж больше двух седмиц с тех пор, как Финист оттуда сбежал, но он хорошо запомнил момент, когда пересекал границу. По ту сторону – самая обычная зима, и даже довольно теплая. По эту – жестокая стужа и свищущий между перьев лютовей.

Неспроста такое. Точно неспроста.

Приземлившись и сходу ударившись оземь, Финист сразу почувствовал, как дубеет. Слишком уж легко он был одет, не по погоде. Сорочица, ноговицы, да сапожки легонькие. Раньше-то худо-бедно перья от холода защищали, а теперь вовсе ничто.

Прежде Финист на зиму обычно улетал с другими птахами на полудень, в теплые края. К ромеям, к персиянам, а то и в индийскую землю. Там тоже хватало сладких вин и скучающих в светлицах зазнобушек. Весной только возвращался, когда первые проталины появлялись.

Но ничего не попишешь, придется перетерпеть.

Утопая в сугробах, Финист поковылял к огромному ледяному терему. Через окружающую его стену фалколак просто перелетел, не стал тратить время на толкотню у ворот. Бывал он уж раньше на Холголе, хоть и давно, знавался с его древним хозяином. Уверен был, что тот не обидится, коли Финист немного сократит приветственный ритуал.

Вокруг носились мароссы-трескуны. При виде сокола-оборотня они несколько смешались, двое помчались к терему, но задержать гостя никто не задержал.

Хотя и радости никто не выказал, радушия не проявил. Все просто молча расступались, провожая Финиста долгими внимательными взглядами.

А откуда-то из-за угла уже вынырнул и мчался к гостю ключарь Зюзя. Босой старичок в белом кожухе грозно размахивал булавой больше его самого.

Финист аж отшатнулся – так уж было непривычно видеть Зюзю с перекошенным гневом лицом. Обычно этот дедулька зайца не обидит. Но сегодня… сегодня он не на шутку рассержен.

Только чем же Финист так его обидел?

– Что-почто надо, гостюшка?! – выкрикнул старик, подбежав ближе. – Незван ты, непрошен, не рады тебе здесь!

– Отчего враждебность такая, Зюзя?! – изумился Финист. – Разве не узнал меня?

– Узнал, как не узнать! – фыркнул ключарь. – Только гостей нынче велено даже в ворота не впускать – а ты, сокол ясный, сам стену перелетел, разрешения не спросив! Уходи лучше, покуда цел, а то хозяин нынче шибко сердит!

– Оно чувствуется, – поежился Финист. – Но не на меня ведь он сердит-то? Ей-ей, не припомню, чтобы я хоть чем-то насолил деду Студенцу!

– Не ты! – отмахнулся Зюзя. – Не ты! А все едино – сердит, зол, гостей не принимает, видеть никого не хочет! Уходи лучше подобру-поздорову, пока взашей не выгнали!

– Зюзя, друже, да дай ты мне хоть согреться с дороги! – взмолился Финист. – Понимаю, вам тут всем холод не холод, но я-то ж человек, я окоченеть могу! Позволь мне отогреться самую малость – и улечу сразу.

Зюзя немного посопел, потоптался на месте, опустив булаву. Все-таки старичок он незлой. Если и заморозит кого насмерть, так по чистой случайности.

– Ладно, – неохотно сказал он. – Пошли, взваром горячим напою. Только смотри мне, хозяину на глаза не попадайся!

– Что ты, Зюзя, я тише мыши, – охотно обещал Финист.

Вступив в терем, он осмотрелся с любопытством. Давно уж не бывал в сих ледяных хоромах. Почитай, лет с дюжину прошло с тех пор, как Финист в прежний раз наведывался к старому Морозу. Тогда хозяин принимал его сам – с вежеством, добросердечно. Дочь его, Снежана, лично ухаживала за гостем, подливала сладкого питья, подкладывала угощения.

Кстати, что с ней, интересно бы знать. Финист надеялся повидать и ее тоже – даже побольше, чем ее отца. В свое время он немного ухаживал за ледяной красавицей, имел на нее виды – да недостаточно хорош оказался. На Снежану положил глаз самый настоящий бог – одевающий поля муравой Ярило. Где уж простому оборотню было с ним тягаться!

Но Финист слышал, что шальной бог бросил дочку Мороза. Причем бросил в тягости.

Чего еще от него ждать, конечно… Ярило – бог хоть и добрый, но ветреный, переменчивый, ему верить нельзя.

Так или иначе, неплохо бы со Снежаной повидаться, перемолвиться словечком. Может, расскажет, чего это ее батюшка так не в духе этой зимой.

Зюзя провел Финиста в теплую горницу, усадил на лавку. Почти везде в терему деда Мороза холодно так же, как и на улице – а в иных поверхах даже холоднее. Но есть и несколько теплых помещений – без печей, без очагов, самих по себе теплых, чудесным образом. Нарочно на вот такой случай – если вдруг заглянет гость, коему зимняя стужа не в радость.

Хотя стены все едино и здесь покрыты инеем.

Налил Финисту Зюзя и обещанного взвару. Брусничного, с сосновыми иглами. Финист с удовольствием отхлебнул, задержал чару в ладонях, согревая озябшие пальцы.

– А что стряслось-то у вас такое, Зюзя? – спросил он. – Как будто в трауре все. Не помер ли кто, часом?

Ключарь недоверчиво посмотрел на Финиста. Пожевал синими губами и вздохнул:

– Так ты не слышал ничего, что ли? Снежану убили.

Чара с взваром выпала у Финиста из рук.

– Как?.. Кто?.. – тихо спросил он.

– Кащей проклятый, – мрачно ответил Зюзя. – Хотел, чтобы хозяин об этом годе зимы не творил, на Русь не ходил. Хозяин ему отказал, вот он и…

– Так, ну-ка расскажи поподробнее, – попросил Финист, облокачиваясь на стол.

Зюзя поначалу отнекивался – мол, не о чем тут рассказывать, не твое это дело, пернатый. Но потом все ж сдался, изложил все как было. Финист задумчиво покивал.

– Да, скверно… – сказал он. – Только погоди. Не сходится что-то.

– Чего не сходится-то?! – возмутился Зюзя. – Говорю тебе, сам я там был, своими глазами видел все! Кащей хозяина силой заставить хотел, да тот ему спуску не дал, заморозил заживо! А потом в терем вошел, а там…

– Да погоди, – поморщился Финист. – Говорю ж, не сходится. Получается, Кащей Снежану-то убил еще до разговора с Морозом.

– Ну да, – кивнул Зюзя. – И чего?

– Ну сам рассуди. Убил дочь. Потом с просьбой к отцу. Это ж дичь какая-то. Ахинея. Представим вот, что Мороз согласился – ну вдруг. Согласился исполнить Кащееву просьбу, потом вошел в терем – а там…

Зюзя снял линялую голубую шапчонку и ожесточенно заскреб лысину. Охваченный горем, он совсем не подумал о случившемся с такой стороны – и хозяин его, судя по всему, тоже не подумал.

– И верно… – пробормотал старик. – Не то что-то… Надо б доложить… Ты посиди пока, мароссы сейчас еще взвару принесут…

Распахнув скрипучую дверь, ключарь выбежал за порог. А через минуту вбежал обратно, сопровождая другого старика в шубе – куда выше ростом, с куда более длинной бородой. Потрясая тяжелым ледяным посохом, Мороз-Студенец гаркнул Финисту:

– Говори!

– Что говорить, дедусь? – осведомился сокол-оборотень.

– Говори, что ты там моему ключарю сказал! Послышалось ли мне, что ты сказал, будто Кащей неповинен?! Да знаешь ли ты, что сотворил этот подлец?! Он убил мою дочь, Финист! Дочь мою убил! Или, может, я не так понял тебя?!

– Совсем не так, – аж опешил Финист. – Вовсе не это я сказал. Ты выслушай…

Но Мороз не слушал. Не помня себя от горя, владыка буранов спрятал лицо в ладонях и прошептал:

– Только внучка теперь осталась у старика… только внучка… Бедная моя Снегурочка…

– Сочувствую горю твоему, – негромко произнес Финист. – Всем сердцем сочувствую. Но внемли же голосу разума, Мороз…

– Какому еще голосу разума?! – рыкнул тот. В горнице резко похолодало. – О чем ты там сказать мне хочешь, душа соколиная?! Говори, пока цел!

– Сказать я тебе хочу, что морозя русские земли, ты Кащею на руку играешь, – терпеливо объяснил Финист. – Того именно он и хотел. Обманул он тебя, вокруг пальца обвел.

– Как так? – гневно насупился Мороз.

Однако ярости в его голосе уже не слышалось. Он взмахнул рукой, доставая из воздуха искрящийся рог, полный чего-то белого, исходящего ледяным паром. Резко выдохнув, дед Мороз опорожнил сосуд, утер седые усы и уже спокойно потребовал:

– Говори.

Финист неторопливо, рассудительно изложил свои мысли. Все то, что уже сказал Зюзе. И с каждым его словом владыка буранов все более каменел лицом – так уж ему стало досадно, что его, Мороза, нахально провели.

Он-то сам был в тот день в таком гневе, в таком горе, что ничего не заметил. А потом старику вовсе не до того стало, чтоб какие-то мелочи припоминать. Может, потом бы он таки спохватился… а может, и нет.

И теперь Морозу стало нестерпимо стыдно. Суровый, но добрый, он тут же пообещал Финисту поумерить лютость, вернуть обычную зиму, как во все годы бывало.

– Только это не враз будет, сам знаешь, – буркнул он. – Не могу я просто мановением длани холод убрать – не от меня одного тут дело зависит… Еще седмицу-другую придется потерпеть, прости уж…

– Потерпим, дедусь, потерпим, – кивнул Финист. – Лишь бы только не слишком долго. А то сам понимаешь…

– Понимаю, друже, все понимаю… – вздохнул Мороз. – Вы уж там на меня зла не держите. Братьям передай, чтоб не сетовали.

– Передам, дедусь, передам.

– И вот тебе еще от меня подарочек. В знак, значит, извинения.

Заглянув в белоснежный туес, протянутый дедом Морозом, Финист аж языком цокнул. Щедр оказался подарочек! Целая жменя сияющих сребреников, завернутых в узорчатую тряпицу!

– Благодарствую, дедушка, – поклонился фалколак. – Пригодится мне в дороге – а то у меня в кармане уж давно вошь на аркане…

– Ай, да я не про блестяшки эти говорю! – поморщился Мороз. – Это так, случайно оказалось. Главный подарок-то – скатерть, Финист, скатерть!

– Скатерть?.. Это неужто ж…

– Самобранка это! Ты ее только разверни, молви: «Накорми, скатерочка!» – и все будет! И даже не вздумай отказываться!

А Финист и не думал. Хитроумный оборотень излишней скромностью никогда не страдал, от подарков никаких никогда не отказывался. Коли дают от чистого сердца – зачем не взять, зачем человека обидеть напрасно?

– Вот за это вдвойне спасибо, дедусь, – поклонился фалколак еще ниже. – Еще раз прости, что явился незван, когда горе у тебя такое…

– Да ничего, ничего, являйся в любое время, – махнул рукой Мороз. – Чистого тебе неба, пернатый, попутного тебе ветра. Морозов в ближайшее время поубавлю, не сомневайся. Живите мирно, Кащейки поганого не бойтесь… до весны. Ирием светлым клянусь – коли он этой зимой на Руси покажется, тут ему и упокой споют, паскуде!

Спустя четыре дня Финист вновь ожидал приема у власть имущего. Но на сей раз у земного владыки – великого князя владимирского и суздальского. Всеволода Юрьевича по прозванию Большое Гнездо.

Здесь Финисту посуетиться пришлось подольше. Всеволод Юрьевич, в отличие от Мороза-Студенца, ведать не ведал, что есть на Руси такие братья Волховичи. Оборотничество – оно дело такое, про него всем подряд рассказывать не нужно.

Мало ли что князюшке в голову взбредет? Встанет не с той ноги, квасу несвежего с утра выпьет, да и решит, что это проклятые перевертыши ему кишки не туда завернули. Случалось подобное кое-где.

Вчерась Финист с утра до ночи почти не присел. Ходил по владимирским боярам да дворянам – и не просто так, а с подношениями. Вот когда подарочек Мороза-то пригодился – не скатерть, понятно, а сребреники.

Хотя скатерть тоже пригодилась. Помогла не заботиться о пропитании. Очень удобная оказалась вещица – уселся, развернул, тут тебе сразу и стол накрыт. Кормила, правда, не тем, что пожелаешь, а на свое усмотрение – когда кашами на молоке, когда блинами да пирогами, когда рыбными блюдами. Видно, было там у нее какое-то свое расписание – что в какой день подавать.

Но сегодня скатерть отдыхала. Сегодня Финист позавтракал у княжеского исповедника – святого отца Леонтия. Перемолвился словечком и с сыном его, Александром. Обедал потом уже у воеводы – бравого Дуная.

Ну а к ужину, вот, удалось и за княжеский стол присесть. Финист всегда был оборотист, умел ужом в любую щель проскользнуть.

Хотя с князем Финист почти и не толковал. Тот вряд ли даже в лицо его запомнил – за столом у него сегодня пировало-то человек двадцать, и добрая половина – незнакомцы. Из Ростова гости прибыли, из Новгорода, из Козельска. Был купец из захолустного городишки Москов – этот поклонился князю соболиной шубой.

Ну и Финист среди них примостился.

Сам он больше слушал, чем говорил. Просто навострил уши и впитывал – чем живет княжеский двор, чем дышит. Владимир на сегодняшний день – самое сильное и богатое княжество, Всеволод – самый сильный и богатый князь среди Рюриковичей. Остальные все его руку держат, за ним следуют.

Конечно, человек он не самый приятный. Набожен разве что, а в остальном – палец в рот не клади. Жадноват, хитроват, подловат даже.

Хотя неглуп. Этого у него не отнимешь. Простачком прикидываться любит и умеет, но чертовски при этом неглуп. И хозяин настоящий, справный. Много всякого совершил, высоко Владимир и Суздаль поднял, крепкими сделал их стены, богатыми – посады. Внешних и внутренних супротивников усмирил – где речью сладкой, где мошной тугой, а где и силой военной.

Если кто и сможет сплотить всю Русь против общего врага – так это именно он. Поелику прочие Рюриковичи за редким исключением – аки стадо баранов.

А чтобы вести баранов, нужен козел.

Толковали за столом о разном. Много обсуждали Тиборск, недавно вышедшую замуж княжну Елену Всеволодовну. О помолодевшем Демьяне Куденевиче говорили, о златой дани водяного Белого озера, о недавно гостившем во Владимире Илье Муромце.

И о налете Кащеевых гридней, являвшихся спасти кровожадного кота Баюна. Об этом вспоминали с содроганием, с ужасом. Всеволод сидел мрачный, стискивал кубок с медом, сопел в две дырки.

Конечно, сам по себе налет поганых никому здесь в новинку не был. Татаровья и люди дивия многажды уж делали набеги на Русь – пограбить, разорить, в полон увести. Дело привычное, все соседи друг к другу так ходят. В прежние времена, говорят, они вовсе огромные орды собирали, до Киева доходили, приступом его брали.

Но то в прежние. А в нынешние времена набеги у дивьих народов все мелкие, разбойничьи. Не войском, не ратью, а разрозненными шайками. Просочатся, отщипнут тут и там, вырвут по клоку где удастся – и обратно в свои чащобы. Пока-то князь или боярин дружину соберет, пока-то выйдет отмстить – а мстить уж и некому. Налетчики давно дома, за железными Кащеевыми кордонами. Туда соваться своей волей никто не решался.

Но чтоб вот так дерзко… Город целый истребить дочиста… Прямо посреди Владимира высадиться, терем княжий пожечь… Такого давно уж никто не помнил.

Тут уже не набег, тут большой войной пахнет.

– Да может, то не сам царь Кащей был? – в надежде спросил Филипп, молодой боярин из дружинных. – Может, то просто слуги его посвоевольничали, а сам он ведать ни о чем не ведал?

– Коли так – где ж с его стороны извинения? – окинул заговорившего тяжелым взглядом Всеволод. – Где поклоны низкие, дары примирительные? Отчего не вижу перед собой грамоту с просьбою зла не держать?

– Да может, пишет еще только, слова подбирает нужные? А может, гонец в пути сгиб, в болоте утоп? Ведь сколько ж лет, сколько веков Кащеево Царство к восходу лежит – вроде раньше-то не бывало такого, чтоб вот прям… – жалко бубнил Филипп.

– Раньше не бывало, а теперь вот есть, – пробасил воевода Дунай. – И еще будет.

– Ну… ну я даже не знаю… – совсем стушевался Филипп. – Негоже так, сплеча-то рубить… Кащей, конечно, мерзавец и убийца, я не спорю, но у него все-таки и хорошие качества есть…

– Например? – приподнял брови Всеволод.

– Ну, образ жизни ведет скромный, в еде умеренность соблюдает…

Воевода Дунай привстал и отвесил боярину легонького леща. Юнец ойкнул, сжался и до конца пира уж рта не раскрывал.

Немного развеял тяжкие думы приглашенный на пир вещий Боян. С хитринкой поглядывая на Финиста, премудрый певец сыграл на гуслях былину о том, как перевелись богатыри на Руси. Та, правда, тоже оказалась грустная – да настолько, что кое-кто даже прослезился.

Как и все песни вещего Бояна, велась история не просто так, а с умыслом, со значением. Каждый слушающий что-то из нее для себя да вынес. Что-то намотал на ус.

Ну или нет.

Уже запоздно Финист вышел во двор до ветру. Нашел укромное местечко, сделал свои дела, а возвращаясь – встретился с крохотным, лукаво глядящим на него человечком. Был он неопределенного возраста – то ли юнец, то ли уже пожилой, – облачен в залатанное платье, а на голове носил колпак с бубенцами.

– Гой еси, боярин! – пропищал княжеский скоморох.

– Поздорову, Мирошка, – ответил Финист. – Как живешь, что интересного слышал?

– Много слышал, а еще больше – видел, – осклабился скоморох. – А ты что слышал? Все летаешь, все порхаешь? Не сверзился там еще с верхотуры-то? Хе-хе-хе!..

– Летаю, порхаю, – рассеянно кивнул Финист. – А если серьезно, Мирошка…

– А если серьезно – передай Бречиславу при встрече, что Всеволод на Глеба вашего зело сердит, – уже без шутовства произнес скоморох. – Но не настолько зело, чтобы самому себе из-за этого хату подпалить. Против Кащея он выступит, помощь всю нужную окажет. Но вот потом… когда беда отступит… берегитесь тогда Всеволода, братцы Волховичи. Он дядька злопамятный, интересы блюдет только свои и в спину ударит запросто.

– Но не пока Кащей всем грозит? – уточнил Финист.

– Говорю ж, Всеволод сам себе не враг. Пока есть угроза с восхода – можете его не бояться.

– Ясно, – задумчиво молвил Финист. – Хорошо. Спасибо, Мирошка, причитается с меня. Отплачу при случае.

– Э, боярин, да за что ж платить, это ж только слова! – снова сделал дурацкое лицо скоморох. – Слова дешевы, слова сами льются, только рот раскрой! Сколько хочешь – столько получишь! Ам-нам-нам!.. Базилика, лодка, равлик, независимость, сума!.. Вона сколько у меня разных для тебя слов – и все задарма! Греби лопатой!

– Спасибо тебе, Мирон Иваныч, – поклонился Финист.

– Лети уж, лети, – ворчливо ответил скоморох. – Да осторожней там.

Глава 21

Теряя сознание в ледяной воде, Иван был уверен, что тут ему и конец. Очнется уж в Царствии Небесном, у престола Господня. Матушку любимую там встретит, батюшку родного, Исуса всеблагого…

Ан нет. Очухавшись, Иван поначалу подумал, что и в самом деле в рай попал, но протерев зенки, приглядевшись, догадался, что это все же некое иное место.

Ибо как бы там ни выглядели райские чертоги, рыбы по божьим горницам вряд ли плавают.

А повернув голову, Иван увидал и Яромира. Значит, точно не Царствие Небесное – оборотню-язычнику уж верно туда путь заказан. Пусть даже он человек добрый и зла никому не делал.

Хотя, может, и не заказан. Надо будет у батюшки архиерея об этом поспрошать.

Так или иначе, Яромир был тут. Только еще не очнулся. Лежал раскинув руки, с котом на брюхе. Баюн тоже был без сознания – валялся, свесив лапки, чуть слышно постанывал.

– Эхма, диво-то какое!.. – присвистнул Иван, разглядывая горницу.

Сказочный терем был вокруг. Стены – из кораллов, вместо пола – золотой песок, крыша – громадная витая раковина. И рыбки, рыбки повсюду плавают – алые, лазурные, серебристые. Одиночки и стайки, вплывают в окна и двери, точно так и надо.

Иван попытался поймать какую-нибудь – шалишь, руки коротки! Рыбки ускользали от него с легкостью, с какой-то волшебной грацией. Княжич аж залюбовался, как ловко они двигались.

– Очнулся, сухоброд? – раздался чей-то голос.

Иван резко повернулся – и снова увидал рыбьи морды. Две пучеглазые хари с вывернутыми губищами и длинными усами. Одна походила на налимью, другая – на сомовью.

Только вот под этими мордами росли почти человечьи тела!

Почти. Руки-ноги есть, все как подобает. Но вместо кожи чешуя, меж длинных пальцев перепонки, из плеч плавники торчат, а бошки, как уж сказано, совсем рыбьи. Были сии страховидлы голы, но в руках держали трезубцы, а за спиной полоскались плащи из водорослей.

– Итить!.. – вскочил на ноги Иван. – С нами крестная сила!..

Он выдернул из ножен Самосек – тот висел на обычном месте у пояса – и выставил его к рыболюдам. Те отшатнулись, подались назад, тоже вскинули трезубцы.

– Э-э, парень, ты не балуй! – хрипло сказал тот, что походил на сома.

– А ну назад!.. – истошно проорал Иван. – Назад!.. Не любите железа-то, а!.. Не любите!.. Подите, подите, нечисть!.. Перебью всех!..

– Убери ковырялку, Ванька, – тихо сказал сзади Яромир. – Всех не перебьем. А коли даже перебьем – живыми все одно не выберемся. Ты хоть понимаешь, куда мы попали?

Иван в отчаянии обернулся к очнувшемуся соратнику. Рыболюды слегка успокоились, поопустили трезубцы. Их выпуклые блеклые глазищи по-прежнему ничего не выражали.

– Куда мы попали-то, Яромир?! – взвыл Иван.

– То ли сам не чуешь? Во дворец Морского Царя. Слышал о таком?

Иван закивал с глупым видом. Слышал ли? Конечно, слышал! Да думать не гадал, что однажды и увидит!

Только теперь до Ивана стало доходить, насколько вообще странно вокруг. Дворец-то вроде как подводный, и кругом не воздух – вода. Но дышится при этом свободно. И говорится свободно. И двигается свободно. И одежа сухая. Как будто для тех же рыбок тут вода, а для Ивана – воздух.

Непонятное что-то, диковинное.

Интересно, а если огонь зажечь – загорится ли?

Иван попробовал поплыть, загреб руками – нет, не выходит. Хотя на секунду кожа вроде ухватила мокроту – словно на краткий миг почуяла воду вокруг себя. Но поди гадай – в самом ли деле что было, или почудилось просто.

– Это все по воле Морского Царя, – пояснил Яромир, заметив, как крутится Иван. – Восхотел он – и вода для нас не вода. Не жидкая вовсе, а полетучая, как пар. А восхочет – и раздавит нас водной толщей, как скалой. Так что ты уж с его челядью не сворись лучше.

Тут очнулся и кот Баюн. Смекнул, где оказался, и принялся дико орать. Его не без труда успокоили, запихали в котомку и стали расспрашивать рыболюдов – что да что. Чем, мол, они так самого Морского Царя прогневили, что тот по их души Морскую Пучину послал, полный народа струг чуть не утопил… не утопил же, кстати? С корабельщиками-то все ли в порядке?

Рыболюды успокоили – мол, к стругу претензий нет, плывет себе дальше прежним ходом. Далёко уж уплыл. А вот им двоим придется задержаться – Царь Морской не забавы ради их к себе во дворец призвал, а на правеж.

– Это чем же мы перед ним провинились? – снова спросил Яромир.

– А это уж вам там объяснят, – махнул трезубцем рыболюд-сом. – Мы так, проводим вас, чтоб не заплутали. За нами следуйте.

Делать было нечего – пошли с рыболюдами. Иван быстро позабыл о страхе и пялился по сторонам во все глаза – таким уж дивным оказался подводный дворец.

Вели их по крытой ажурной галерейке. Без стен, на тоненьких столбиках, стоящих прямо на морском дне. Повсюду тоже плавали самые разные рыбешки – от крохотных, с ноготок, до громадной рыбины-белуги. Ивану померещилось, что на спине у этого чудища сидит кто-то – вроде как девица в кокошнике, только еще и с хвостом рыбьим. Но сквозь воду видно было не так хорошо, так что он не уверился, что впрямь такое видит.

Яромир по дороге негромко поведал Ивану, что Морской Царь – это по сути тот же водяной, только особо толстый. Власть домового, лешего, водяного, полевого, степового, горного, да и любого такого вот духа напрямую равна тому, сколько он под себя подгреб, сколько захапал. Обычные водяные сидят в озерцах и мелких речушках. Водяные покрупнее – в больших озерах да крупных реках.

Ну а самые крупные – в морях. Эти называются уже не водяными, а Морскими Царями. Потому очень уж сильны, очень уж велики – просто водяными им зваться невместно.

Особливо велик среди них Морской Царь Нептун, что в глубокой древности правил всего какой-то рекой, потом выбился в цари моря Эгейского, потом стал володеть всем морем Средиземным, а там уже вышел в большие боги и стал начальником всего Окиана.

А Водан, царь моря Русского, под ним ходит, боярином.

Тронный зал всесильного Водана оказался вовсе не залом. Располагался он прямо под открытым небом… открытым морем. Залитый ярким светом, здесь рос великолепный сад из огромных морских цветов с пузатыми стволами-бочками. На удивительных рыбах-конях гарцевали витязи-рыболюды.

Рыболюди же выстроились и по обе стороны красной ковровой дорожки… да нет, не ковровой! Иван пораженно понял, что дорожка состоит из живых рыб… зверей… диковинных созданий, похожих на алые звезды. Так тесно они лежали, переплетшись лучами-щупалами, что и вправду получался настоящий ковер. Даже боязно было ступать.

А в конце ожидал сам Морской Царь. Суровый седобородый старец в коралловой короне-шишаке, порфире из водорослей. Он восседал на усыпанном жемчугом янтарном троне и держал сапфирный скипетр.

Дружина окружала царя. Три с лихом десятка рыболюдов. Настоящие богатыри, великаны среди других рыболюдов, они похвалялись золотой чешуей, горели ею жаром. Иван попытался счесть их точно, да тут же сбился – были рыболюди все на одно лицо… харю.

А по обе руки владыки стояли-висели ерши-кустодии. Чудища морские – пучеглазые, все в колючках. Ни трезубцев, ни иного оружия при них не было, но таким оно и не нужно – сами себе шестоперы.

Но взгляды Ивана и Яромира захватил не сидящий на троне царь, не чудища вокруг, а плавающий у подножия толстяк. С рыбьим хвостом вместо ног, выше пояса весь мохнатый, с сомовыми усами, закутанный в рыбацкую сеть. Он при виде Ивана с Яромиром аж заколдобился, заколыхался жирным телом, гневный вопль издал.

– Вот они, злодеи проклятые, вот они! – завыл-забулькал пузан, тыча когтистым пальцем. – Покарай их, царь-батюшка, отплати за обиду мою! Что, собаки, не ждали уж меня увидеть-то?! А вот он я! Встретились на кривой дорожке!

– Ты здесь откуда вообще? – изумленно молвил Яромир.

– Из-за вас! Из-за вас в спячку не лег! Рады, да?! Рады?!

Теперь все стало окончательно ясно – что, зачем, из-за чего. Неугомонный водяной Белого озера добрался аж до самого Морского Царя, подал ему челобитную на ненавистных облудов – и тот призвал их на свой суд. Да суровенько так призвал – аж целым штормом.

– Попали мы с тобой в омут, Ванька… – вздохнул Яромир. – А и крепко же он на нас озлился-то, оказывается. Ему ж теперь в свое озеро до весны не вернуться. Будет мыкаться потом по Днепру, да морю синему.

А водяной смотрел на понурившихся человечков с насмешкой, похохатывал, к Морскому Царю то и дело повертывался. Так уж ему, озерному хозяину, радостно было, что добрался наконец до обидчиков.

Морской Царь огладил длинную бороду, поцокал языком и медленно произнес:

– Так это вы, значит, боярина моего верного обидели, да обокрали… Нехорошо вышло, нехорошо…

– А рази ж он твой боярин, царь-батюшка? – нарочито простодушно спросил Яромир. – Его же вотчина – Белое озеро, нет разве?

– Оно самое, – недоуменно кивнул Водан. – И что с того?

– Так Белое озеро – оно на реке Шексне лежит. А Шексна-река – Итиля приток. Волги-матушки. А Итиль в Хвалынское море впадает – вовсе не в Русское. Выходит, что Езерним-водяной – Хвалынского царя боярин.

– Ха-а… – аж заморгал Водан. – Ишь, грамотный ты какой…

– То не в обиду тебе, царь-батюшка, а только дабы вопрос прояснить, – змеисто улыбнулся Яромир. – Твои-то бояре – водяные Дуная, Прута, Днестра, Десны-реки, батьки Днепра, да Дона великого. А Ока, Итиль, Шексна, Вятка, да озера к ним прилежные – то уже бояре Хвалынского царя.

Морской Царь недовольно насупился. Седые кустистые брови сошлись углом. Он кхекнул, фыркнул и процедил:

– Езерним… Белого озера водяник… заступы моей попросил. Слугой моим себя назвал. А значит, не так уж и важно, что там куда впадает, да из чего вытекает – мой он боярин, и точка. Коли будет царь Хордад недоволен сим – мы с ним промеж собой и порешаем. А вам, сухоброды, лучше рты держать закрыты, да взгляды – покорны. Буду вас сейчас судить и рядить. По правде, да по произволу. Давай, Езерним, поведай нам, как дело было.

Водяной принялся слезно рассказывать. Причем с его слов происходило все совсем иначе, чем запомнилось Ивану. Мол, жил себе он, хозяин Белого озера, не тужил, за озером приглядывал, рыбьи стада пас, на дудочке играл, людям окрестным помогал всем, чем умел. У рыбарей сети всегда были полны, девы на берегах хороводы водили, кувшинки собирали, а если вдруг кто далеко заплывал, да тонуть начинал, так он, водяной, самолично его на воздух выталкивал, аки добрая рыба-дельфин. Все было хорошо и все были счастливы.

– А потом пришли вот эти двое! – рыдающим голосом воскликнул он. – Все порушили, все испортили! Русалок моих перепугали, разобидели! Мало не десятерых снасильничали! Одна от этого кудрявого брюхата теперь ходит, плачет ночами, байстрюка нянчить не хочет!

Иван аж вскинулся от такого поклепа, хотел глас возвысить, да Яромир ему на ногу наступил и локтем в бок саданул. Помалкивай, мол, до поры.

– А уж сколько эти бессовестные злата-серебра у меня схитили, это же уму непредставимо! – завывал водяной. – Полну шапку!.. нет, воз целый вывезли! Всю казну опустошили, все сусеки вымели! Я уж, несчастный, молил их хоть на пропитание оставить, хоть малую толику не забирать – чтоб тебе, царь-батюшка, данью поклониться!.. где там! Все, все, что нажито непосильным трудом, все забрали!.. Да еще и меня, сироту, обругали смертно, ногами побили! По сей день хвораю, плаваю с трудом!

– Бесчестье-то какое, бесчестье! – посочувствовал Морской Царь. – Сироту горемычного обидели, обокрали! Ну, грабители лихие, что скажете? За вами слово ответное.

Иван глянул на Яромира. Княжич ожидал, что тот расскажет все как было и разоблачит лжу водяного. Разнесет по закоулочкам его гнусный поклеп.

Однако оборотень неожиданно признал, что все так и было. Повинился, прощения попросил. Мол, не серчай, водяной-батюшка, не со зла, по глупости. Злато-серебро непременно все вернем, сверху виру за обиду накинем, русалок да шутовок серьгами да зеркальцами одарим, а на той, что в тягости, Ванька-дурак честно женится, в терем княжеский ее введет.

Морской Царь, это слушая, довольно кивал. А вот водяной все больше зеленел лицом. Яромир так искренне каялся и так много обещал, что звучало это открытым издевательством.

И в конце концов водяной не выдержал. Рванув висящую на груди сеть, словно та его душила, он прохрипел:

– Да что ты брешешь-то, Волхович?! Что ты брешешь-то все?!

– Я – брешу?! – изумился Яромир.

– А ты чем недоволен-то, Езерним? – тоже удивился Морской Царь. – Вроде вежественный вьюнош, готов вины искупить… что не так-то? Или… может, ты сам мне чего недоговариваешь? А, Рыбий Главарь? Всю ли правду сказал ты царю своему?

– Всю, как есть всю, – буркнул водяной, отводя взор. – Ни словечка не прибавил.

– Ой, не ври, ой, не ври царю! – покачал головой Водан. – Ты ж смотри у меня, Езерним, у меня руки длинные – я, если что, могу тебя с озера-то Белого погнать. Переведу тебя, скажем, в озеро Ковжинское, а тамошнего водяного – на твое место. А, как тебе?

Водяной позеленел еще сильнее. Хотя и так уж был зелен, как ряска болотная. Белое-то озеро – оно, конечно, хоть и далеко не так обильно, как Нево или Онего, но все же крупное, богатое. На середину выплывешь – так ровно на море попал. Ни в одну сторону берегов не видно.

А Ковжинское – это название одно, что озеро. Так, лужа разлившаяся. В длину поприщ пятнадцать, а в ширину и четверти того нет. Просто речка Ковжа в том месте раздувается малость, вот и зовется озером.

– Не надо меня в Ковжинское… – взмолился водяной. – Не хочу… Тошно мне там станет, тесно…

– Привык уж к простору-то? – понимающе кивнул Водан. – Оно дело такое, ага. Всю правду мне реки, Езерним, живо!

Иван аж вздрогнул – такой суровый вид стал у Морского Царя. Седые волосы и борода взметнулись, как в бурный ветер, очи засверкали лазурной синью, вода забурлила, столбами закрутилась. Где-то высоко вверху сейчас, верно, волны поднялись, буруны крутые.

– Все скажу! – рухнул на колени водяной. Хотя не на колени – в хвосте просто согнулся причудливо. – Прости, царь-батюшка, виноват, приукрасил чуточку! На деле чуть менее они передо мной виноваты… но все ж виноваты!

Он снова стал излагать всю историю с самого начала – и на сей раз изложил ее почти во всем верно. Снова кое-где приврал, а кое о чем умолчал – но все же в основном то была уже истина.

– Ну вот, так-то лучше, – удовлетворенно откинулся на троне Морской Царь. – Теперь вот верю, что не соврал. А и хитер же ты, Яромир Волхович! А и дерзок же! Весь в батьку! Прямо будто снова Волха вживе увидел!

– Хорошо ль его помнишь, хозяин Водан? – внимательно глянул Яромир.

– Куда как хорошо, Яромирушка… – вздохнул Морской Царь. – Хороший человек был, путевый… Не единожды по морю моему щукой-рыбою хаживал, ко мне на чарку зелена вина заплывал… тоже, бывалоча, игрывал со мной во всякое! Тоже, бывалоча, обставлял меня, хитрован! Хотя так уж, как ты Езернима… ха-ха!.. Это ж надо было тебе его так объегорить! В бабки-то ты у него хоть честно выиграл или смухлевал?

– В бабки не я играл, а вот, Иванушка, – подтолкнул княжича Яромир. – Он в этой затее мастак, глаз наметанный, рука верная.

– Ну!.. – с интересом глянул на княжича Морской Царь. – А в тавлеи часом не играешь ли, молодец?

– Не, – шмыгнул носом Иван. – Я в бабки больше. Или в горелки.

– Ну, в горелки ты не со мной играть будешь, а с девками красными, – усмехнулся Морской Царь. – Ладно, гости дорогие, дайте-ка подумать, что мне делать с вами…

– Тут, между прочим, у меня еще грамотка есть до тебя, царь-батюшка, – сунул руку за пазуху Яромир. – От знакомца твоего старого, что допрежь тоже гостил в царстве твоем…

Грамотку от Садко Водан читал со всем вниманием, фыркая и кхекая, точно налим под корягой. Дочитав – расплылся в улыбке, подпер кулаком подбородок.

– Не забыл, значит, мои хлеб-соль гость новгородский… – вздохнул владыка Русского моря. – Помнит благодеяния-то мои… Ладно, из уважения к родственничку, да в память о батьке твоем дам тебе снисхождение, Яромирушка. Небольшое.

– Насколько небольшое? – прищурился Яромир.

– Смертию не покараю, – сложил на животе когтистые ручищи Водан. – Топить не стану. Останетесь оба при животах и дыхании. Но наказать вас примерно все-таки следует, чтоб, значит, другим наука была. Сам посуди – где ж это видано, чтоб моих-то бояр, да столь нагло обирали! Хм, что ж сделать-то с вами…

– А ты, батюшка-царь, не торопись, впопыхах не решай, – предложил Яромир. – Мы вот гости твои, а ты нам даже присесть не предложил, угостить ничем не угощаешь. Хотя сам же нас к себе пригласил, незваными мы не являлись.

– И то! – весело фыркнул Водан. – Эй, слуги мои верные, принесите наливок и закусок разных!

Стол накрыли в един миг. Без лавок, правда, без стульев – но они и не понадобились. Яромир просто поджал под себя ноги и повис-закачался, точно в водяной толще… хотя вокруг же вода и есть, верно? Иван, опасливо на него глядя, сделал так же – и тоже словно на мягчайшую подушку присел.

Хотя угощение оказалось сомнительное. И то – у подводных-то жителей! Каши и похлебки из тины, шаньги с илом, вместо капусты – водоросль квашена, в хрустальных чашах жабьи лапки да пиявки засахаренные. Яромир ел себе морские огурцы, да нахваливал, Баюн от него не отставал, а княжич Иван лишь грустно взирал на этакое изобилие.

А вот Морской Царь уплетал за обе щеки. И бояре его уплетали. Хлестали зелено вино – да не обычное, не то, что люди пьют. Было оно и в самом деле зелено – цветом своим. И лица от него становились зелеными – что у царя, что у придворных.

– Эх, музыки бы сейчас какой!.. – вздохнул захмелевший самодержец. – Песен!..

– А вот нам котище Баюнище сейчас споет, – с готовностью предложил Яромир. – Спой, котик.

Баюн было закобенился, закочевряжился. Но обрадованный царь заколотил по столу скипетром, а бояре-рыболюды хором заголосили: «Спой, спой, спой, спой!..»

Ну кот и завел песню – веселую, плясовую, с волшебными переливами.

И уж как это порадовало морских обитателей! Сначала они просто слушали. Потом стали прихлопывать. Потом – притопывать. А там уж Морской Царь самолично вышел из-за стола, да пошел вприсядку.

За ним закружились в хороводе и остальные. А и развеселый то был хоровод! Здесь-то уж Иван не отстал – в чем-чем, а в плясках он толк знал. Оглянуться не успел, как уже завертелся, задробил ногами перед некой девицей из челядинок. Та, хоть и с рыбьим хвостом, отплясывала куда как лихо, да строила Ивану глазки. Тоже, видно, русалочьего роду-племени – эти, известно, блудливы как кошки.

– Ох, хорошо-то как!.. – выдохнул Морской Царь, плюхаясь обратно на трон. – Развеселили старика, распотешили! Слышь, Яромир, ты бы подарил мне этого котейку – а я б уж в долгу не остался б…

– Да я сам-то не против, с большим даже удовольствием, – тут же согласился Яромир. – Только вот восхочет ли сам он…

– В дупу иди, сука! – яростно взвыл Баюн. – Коты под водой отродясь не живали и живать не станут!

– Что ж, насильно мил не будешь… – вздохнул Морской Царь, обиженно глядя на Баюна. – Ладно, гости дорогие, попотчевал я вас, повеселили вы меня… пора и честь знать. У вас-то, верно, дела? Куда направлялись-то, пока я вас к себе не выдернул?

– На Буян-остров мы направлялись, – ответил Яромир.

– Ишь, на сам Буян… – погладил бороду Морской Царь. – Туда мне ходу нет – он хоть и в моем царстве, а только сила моя туда не достигает… Я вас выпущу, где забрал – а оттуда вы уж сами добирайтесь.

– Благодарны будем, царь-батюшка, – кивнул Яромир.

– Еще б, конечно, будете… Только… надо б нам все-таки вопросик-то решить напоследок. Как ни крути, а слугу моего верного вы обидели… надо мне с вас пеню взять, что ли, какую. Али еще как наказать…

Езерним часто закивал, подвигаясь ближе. Как-то так вышло, что на время пирушки и плясок о царском суде все словно бы позабыли. Водяной-жалобщик сидел мрачной тучей, зубищами скрежетал, но напомнить о себе не смел.

Но вот, вспомнил таки о нем мокрый царь-батюшка!

– Что, Яромир, может, сам предложишь чего? – задумчиво молвил Водан. – Чем хочешь Езернима-то удовлетворить? Да и меня уж заодно.

– Да чем же нам его удовлетворить-то… – развел руками Яромир. – Клада того у нас уж нет давно, весь он в сундуках Всеволода-князя. До града Владимира отсель далеко, да и навряд ли князюшка нам хоть векшу медную даст. Других богатств да ценностей при нас тоже нема – головы разве что наши. Да только коли наши с Иванушкой головы на колья воткнуть, так водяному с того богатств не прибавится, а нам двоим зело грустно станет…

– Не, казнить я вас не казню, – заверил Морской Царь. – Мне батюшка твой того не простит, по ночам являться станет. Но ты думай, думай еще.

– А может, все же котом откупимся? – предложил Яромир, подымая тяжеленного Баюна. Тот злобно зашипел и попытался его царапнуть. – А, дядя, что скажешь? Возьмешь кота?

– Мне вашего кота и даром не нать! – фыркнул водяной. – Ты мне злато мое подавай, злато!

– Да нет же твоего злата уж давно, говорю же. Бери кота – смотри, какой жирный!

– Да не возьму я кота твоего, что пристал?!

– А может, ты тогда возьмешь, царь-батюшка? – повернулся Яромир к Водану. – Мы тебе кота, а ты уж сам Езернима удовлетворишь, от своих щедрот.

– Э, нет, – отказался Морской Царь. – Котейка, слов нет, хороший, песни заводные у него. Да только грубый какой-то, невежественный. Меня, царя моря Русского, сукой обозвал. Не надобен он мне.

– Хм, что ж тогда… что ж тогда… о! – расплылся в улыбке Яромир. – А вот не побиться ли нам тогда с тобой, батюшка, об заклад?

В глазах Водана засверкали озорные огоньки. Биться об заклад он любил. Водяное племя до игр да споров вообще охоче.

– Об заклад, гришь? – хитро ухмыльнулся он, поглаживая бороду. – А что ж поставишь?

– А нас самих и поставлю, – обвел рукой Яромир. – Коли твоя возьмет – так останемся мы все трое во дворце твоем, и делай уж с нами что пожелаешь. Хоть в бочки с огурцами закатывай. А коли наша – так отпустишь нас подобру-поздорову, и вины с нас перед водяным снимешь.

– Яромир, ты что?! – возопил было Иван, но получил локтем в бок и замолчал.

– А вот это хорошо, это пойдет! – оживился Водан, с интересом глядя на кашляющего княжича. – Только ты сразу учти, что в бабки я играть не стану, не мое это. Вот в тавлеи, али зернь сметать…

– Ну, в тавлеи мы с Иванушкой не сильны, а зернь – игра на слепой случай. Давай просто об заклад побьемся, на что-нибудь эдакое.

– Например? – прищурился Водан.

– Например, например… – почесал щетинистый подбородок Яромир. – Например… Ну вот поспорим, например, что я такую рыбу назову, коя в твоем море живет, а ты о ней и не знаешь.

Морской Царь приподнял брови. Его объемистый живот мелко затрясся – подводный владыка залился смехом. Смехом залилась и вся его чешуйчатая челядь. Даже Езерним пару раз угрюмо хохотнул.

– Ох, Волхович, ну ты и шутник! – фыркнул Водан. – Чтоб я в своем море – да не знал кого-то? Но хорошо, побьемся с тобой об заклад! Коли назовешь такую рыбу – отпущу вас всех троих и даже лично до Буяна довезу!

– Отлично, – ухмыльнулся Яромир. – Уговор.

– Уговор, уговор… – ухмыльнулся еще шире Водан. – Только ты учти, что рыба должна быть живая! Коли ты сейчас из кармана селедку варяжскую копченую достанешь, так то не считается!

Яромир цокнул языком, а Иван громко застонал. Вот ведь оно как! Не дурак-то Царь Морской оказался, сходу волколачью хитрость разгадал! Все теперь, попали они в подводное холопство на веки вечные! Прощай, остров Буян, прощай… прощай, всё!

– Ладно, – медленно кивнул Яромир. – Только… ты уж тогда мне три попытки дай.

– Да хоть десять! – хохотнул Водан. – Не вышло обдурить-то меня, Волхович, а?! Теперь ты хоть сто рыб называй, хоть всех вообще перечисляй – а только знаю я их, знаю! Всех знаю! Каждую тебе покажу, чтоб не сомневался!

– А я все ж попытаюсь… – пожевал губами Яромир. – Вот знаешь ли ты, батюшка-царь… колючую акулу?

Морской Царь обиженно фыркнул, крутанул руками, созидая малый водоворот – и выплыла из него рыба без малого в сажень длиной. Без чешуи, зато с плавником на спине.

– Вот она, акула колючая, что еще катраном прозывают, – ответствовал Водан. – Знаю я такую рыбу, Волхович. Да и все знают. Давай, пытайся еще.

– Хорошо. А что насчет… морского петуха?

Снова Морской Царь крутанул руками и достал из воды предиковинную рыбеху – разноцветную, аки радуга, шипастую, да еще и с малыми ножками под брюхом.

– Вот он, морской петух мой, красавец, – ласково погладил ее Водан. – Зовется еще триглой, потому по бокам у ей по три иглы колючих растет, коими она по дну ползает. Давай, Волхович, срамись уж и в последний раз.

– Хорошо, батюшка. А вот знаешь ли ты живущего в море твоем… пескаря?

Морской Царь крутанул было снова руками, да осекся. Он поморгал, недовольно глянул на Яромира и молвил:

– Ты, Волхович, меня за дурака-то не держи. Уговор был о рыбах, что в море моем живут. А пескарей у меня тут отродясь не водилось. Ибо рыба сия не морская отнюдь, но пресноводная. Да и в волостных моих реках не живала, так что даже случайно заплыть не могла. Пескарь – он в Волге плавает, да притоках его, да озерах еще. А у меня нет его и не было никогда.

– Есть, царь-батюшка, есть, – хитро улыбнулся Яромир. – Так что, выходит, проспорил ты заклад-то. Не знаешь одну рыбу.

– Да я тебе говорю, что нету! – начал горячиться Морской Царь. – Знал бы я, кабы был! А коли ты меня, Водана Управителя, в незнании або лжи упрекаешь – так обоснуй! Предъяви мне того пескаря, что в море моем живет!

– Так и предъявлю, – еще шире улыбнулся Яромир. – Езерним, а подойди-ка сюда!

Водяной неохотно подплыл поближе. На пескаря он был нимало не похож, и Водан сердито нахмурился. Яромир же подошел к водяному вплотную, взял его за плечи, оборачивая кругом, сунул руку куда-то в складки сети, что пузан носил вместо накидки… и вытащил оттуда пескарика!

Крохотная рыбешка, видимо, заплыла туда еще в Белом озере. С водяным вместе прошла Придонным Трактом, побывала в Днепре, а теперь вот и Русском море. Чем уж она там питалась все это время – неизвестно, но была вполне жива, чего Морской Царь не мог не признать.

– Ты смотри, а? – растерянно произнес он, беря пескаря за хвост. – И впрямь. Обманул ты меня, Волхович, конечно… но ведь не придерешься. Не придерешься. Поди ж ты. Ты его как углядел-то там? Я не заметил, Езерним сам не заметил, а ты, смотри-ка, глазастый… иль ты учуял?

– Как уж углядел – то вопрос десятый, – вежливо ответил Яромир. – Так что, батюшка, слово свое сдержишь ли?

– А когда это Царь Морской – да слово свое не держал! – подбоченился Водан. – Объявляю, что нет на вас двоих более вин перед хозяином Белого озера!

В знак своей воли владыка глубин ударил трезубцем – и само море отозвалось, колыхнулось легонечко. А тут уж подали и колесницу-раковину, запряженную громадными морскими псами. Водан взошел на нее сам и пригласил взойти Ивана с Яромиром.

– Самолично до места довезу, как обещал! – провозгласил старик. – Давненько уж кататься-то не выезжал, мхом покрываться начал!

Водяной Езерним бешеным взглядом окинул это торжество несправедливости, вильнул хвостом, протолкался меж рыболюдей и уплыл восвояси. Но на него никто уж не обращал внимания.

Ехать в колеснице Морского Царя Ивану страшно понравилось. Быстро так, лихо, задорно!.. Морские псы неслись, точно резвые рысаки, загребая лапами с перепонками. Их спинные плавники стояли торчком, а из пастей выплескивались алые языки.

Вокруг же сменялись диковинные подводные картины. На эдакой глубине было порядком темно, но Морской Царь словно повелел зажечься повсюду лучинам. Везде мерцали зеленые и синие огоньки, озаряя каменные гряды, расщелины, похожие на ушаты холмики с дырками, из коих поднимались пузыри. Иван заметил вдали разбитый корабль – огромный, разукрашенный, с женской фигурой на носу. Вроде как ромейская галера.

– А что это за меч у тебя, добрый молодец? – обратил внимание Морской Царь. – Не простой, чаю? Ну-ка, покажи…

Не хотелось Ивану давать кладенца в чужие руки, но и отказывать всесильному подводному владыке не хотелось. Так что он молча отстегнул ножны и протянул заветный клинок Водану.

– Хех, Самосек… – протянул тот, любуясь игрой света на доле. – Давно его не видывал, давно…

– А ты откуда его знаешь, царь-батюшка? – удивился Иван.

– А кто ж его не знает? Чать, один из семи преславных кладенцов…

– Так их таких семь? – пуще прежнего удивился Иван.

– Было семь. Давно. Один сильней другого. Да еще четыре черных, проклятых – тоже зело сильны, но в руки их брать не надо…

– И где ж они все?

– Из проклятых один вот у Кащея, Аспид-Змеем прозывается… Еще один, Черный Шторм, у меня, в потаенном гроте хранится… А из преславных одним моя родная дочка владеет, Каледвулхом кличут. А остатние пять да два… по всей земле растерялись… Да и почто тебе они, молодец? Один у тебя уж есть, второго не надобно.

– А я, может, двумя руками биться буду! – вспыхнули глаза Ивана.

– Это ты брось, – мотнул головой Яромир. – Двумя руками биться неудобно. Такое только дурные урмане могут, которые мухоморы жуют. Да и у них-то, в общем, одна дурь получается.

– Э, ну тебя! – отмахнулся Иван. – Так это что ж, дедушко Водан, у тебя дочка есть, выходит? А у ей – меч-кладенец? В приданом, что ли, аль так?

– Да как тебе сказать, паря… ты зачем спрашиваешь-то? По делу, аль так?

– По делу… по какому делу-то? – моргнул Иван.

– Ну так, не знаю… Может, ты к моей дочке посвататься решил. А? – хмыкнул Морской Царь. – Что, княжич, не желаешь зятьком-то моим стать?

– Ну я даж не знаю… – зачесал в затылке Иван. – А дочка-то у тебя красивая или вся в тебя?

– Ишь, за словом в карман не лезет… – фыркнул Водан. – Только ты наглость-то поумерь, собака борзая. Я все ж таки царь, хоча и мокрый. Про дочку это я пошутил, конечно. Еще чего не хватало – мою кровиночку за какого-то смертного отдавать. Да она и сама не захочет – ее уж один раз выдавали за князя из смертных, так она до сих пор плюется.

– Так она замужем у тебя?

– Нет, овдовела. Веков двадцать пять уж тому миновало.

– Не, я твоей дочке в женихи не гожусь, точно, – торопливо заверил Иван.

– Еще бы, соплив ты для нее! – хохотнул Морской Царь. – Ну все, гостюшки, приплыли, слезайте. Отсюда до Буяна уже меньше дюжины верст, это уж сами доплывете. Затворите глаза да не отворяйте, пока лица морским ветром не обвеет – то вы уже на поверхности будете…

Голос Морского Царя все тишал и отдалялся, пока не смолк совсем.

Глава 22

Пока ехали в колеснице-раковине, Иван хотел спросить, как же они будут добираться до Буяна – неужто вплавь, саженками? Да позабыл что-то.

Однако Морской Царь, по счастью, был не дурней его, так что без суденышка своих гостей не оставил.

Не струг, правда, то был и даже не лодья, а всего лишь малый челн, долбленка-однодревка. И выглядела подаренная Воданом лодочка престранно – словно не топорами ствол выдалбливали, а сам он вот именно таким и вырос. Даже корни позади торчали, пусть и оборванные.

Ветвей, правда, не было. Вместо них в долбленке лежала пара весел – тоже нелепых каких-то, кривульных. Но Яромир молча поплевал на ладони, уселся на дно и принялся грести – да ловко так, сноровисто!

– Притомишься – скажи, сменю, – велел Иван, прикладывая ладонь ко лбу.

Изрядно видать было!

В морском царстве Водана они трое провели всю ночь и большую половину дня. Солнышко стояло еще высоко, но уже пошло на закат. Иван надеялся увидать где-нибудь на небоземе струг Добрыни Ядрейковича, но корабельщики, верно, уплыли слишком далеко.

Баюн за борт не выглядывал. На морском дне ему тоже было боязно, но там все-таки вода вела себя странно, совсем не как вода. Так что он как-то терпел.

На струге же воды вокруг было много, но там борта стояли высоко, и выглядывать за них Баюн не выглядывал.

А вот здесь, в утлой лодчонке!.. Бедный кот дрожал всем телом, в непритворном ужасе глядя на всю эту бескрайнюю водную гладь. А ну черпнет бортом, перевернется!.. Страх-то какой, кошмар!

Не в силах сдерживаться, Баюн даже жалобно мяукнул. Совсем как обычный кот, не волшебный.

– Что с тобой, киса? – насмешливо спросил Яромир.

– Отвали, сука, – процедил сквозь зубы Баюн. – Оцарапаю.

– А отчего это вы, коты, так воды боитесь? – полюбопытствовал Иван, суя руку за борт. – Что в ней такого-то? Водичка и водичка. Собаки вот не боятся…

– Тупые они потому что.

– А вы умные?

– Умные.

– Ну а почему все-таки воды боитесь?

– От веку так предрешено, – неохотно сказал Баюн. – Известно ли вот тебе, что вообще есть кошка?

– Мышеловка на четверых лапках.

– Дурень ты, – презрительно глянул на Ивана Баюн. – Знай же, что когда Бог сотворил мир – со всеми его звездами, планетами, растениями, животными и человеком, – он посмотрел на свое творение и нахмурился. Ибо несовершенно оно было. Не хватало в нем чего-то. Подумал Бог, подумал… и сотворил кошку. Так мир и стал совершенным. Даже в вашей Библии про это написано: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма, да не очень. И сотворил Бог кошку, и стали совершенны небо и земля и все воинство их. И благословил Бог кошку, и освятил ее, и на том завершил творение, и на покой удалился, ибо понял, что уже не сможет сотворить ничто лучшее».

– Не помню что-то я там таких слов, – хмыкнул Яромир.

– Злопыхатели потом вычеркнули.

– Допустим. А воды-то чего боитесь?

– Все из-за того же, только позже! – рявкнул Баюн. – Мир недолго же был совершенным. Люди и прочая сволочь его очень быстро загадили и испортили. И решил тогда Бог устроить Великий Потоп. А кто-то из ангелов его и спрашивает: неужто ж, Боже Святый, прямо все-все затопишь? Ну дык – отвечает ему Бог. Конечно, мол. Так ведь тогда же и люди все утонут! – говорит, значит, ангел. Так ради того же все и затеяно! – с укоризной ему Бог. Еще и пальцем у виска повертел – мол, не перечь Господу, остолоп. Подумал-подумал ангел и говорит: но ведь и кошки же тоже утонут! Вот это Бога огорчило. Даже восхотел сначала все отменить, но потом решил, что можно и иначе. Ткнул он пальцем в первого попавшегося человека – старика какого-то, не помню, как звать… Моисеем… Мазаем… ну как-то наподобие… – ну и сказал ему: мол, подь сюды, дурак! Построй мне тут большое-пребольшое корыто, собери в него всех кошек со всего белого света, да и вывези от утопления! Но тот тип был человеком – а значит, тупей валенка. Волю божью он недослышал, что дослышал – недопонял, а что допонял – то переврал. И в итоге начал спасать не только кошек, но и зайцев, а потом и всякую прочую сволочь вроде собак. А в первую очередь свою семью. Сука. Вот так и получилось, что многие хорошие кошки утопли, а вот люди и собаки зачем-то спаслись. С тех пор мы воду и не любим, а когда дождь начинается, смотрим на небо с укоризною – мол, боже, снова-то не вздумай!

– Это что ж выходит, кот – любимое божье творение? – удивился Иван.

– А ты думал – кто? Человек, что ли? – фыркнул Баюн. – Конечно, кот. Про то даже сарацины знают, хоть они и тупые.

– Иди ты. Даже сарацины? – усомнился Иван.

– А ты как думал! Знаешь ли ты, например, что кошка – единственное животное, которому дозволено находиться в ихней сарацинской церкви – мечети? Знаешь, почему так?

– Ну откуда ж нам знать, темным… – протянул Яромир. – Просвети уж, киса.

– Так вот знайте же, суки тупые, – важно заметил Баюн. – Когда ихний самый главный сарацинский святой, пророк Магомет, при жизни доспел на небо и предстал перед троном их самого главного бога, Аллаха, то увидал у него на коленях… кошку. Ну и сделал вывод – раз уж им даже здесь можно находиться, то в мечети уж тем более. С тех пор кошкам в мечети полная воля. Где хочешь, там и валяйся. Никто не обидит, не прогонит.

– А сам-то Магомет кошек держал ли? – залюбопытствовал Иван.

– Конечно. Была у него любимая кошечка Муська. Белая эфиопка, один глазик зеленый, другой голубенький. Красавица писаная. Была б человеческого роду – из-за нее б тоже какую-нибудь Трою взяли. И так уж сильно уважал ее Магомет, что никогда не тревожил ее сна. Однажды она уснула на рукаве халата, который Магомет надевал во время молитвы. Думаете, он ее спихнул? Нет уж! Он отрезал рукав, на котором она спала! Когда Магомет после молитвы вернулся, проснувшаяся Муська ему за то благодарно мурлыкнула, а он трижды ее погладил.

– Аж трижды? – насмешливо хмыкнул Яромир. – Ишь расщедрился-то.

– И кошки всегда платили Магомету добром за добро, – зло глянул на Яромира Баюн. – Однажды Муська спасла ему жизнь!

– Это как же?

– Убила змею, которая забралась в рукав и собиралась его ужалить. Он собирался уже надеть халат, но Муська прыгнула вперед него и загрызла змею! За то Магомет сказал, что отныне и вовек кошки благословенны. Отныне и вовек кошки – глаза Бога на земле.

– Это как? – не понял Иван.

– Будут свидетельствовать за людей на небесах. Рассказывать – хороший ты человек или плохой. Так что лучше заботьтесь о своих кошках, суки! – пригрозил Баюн. – А то они про вас нарассказывают!

– Ты-то уж точно про нас ничего хорошего не расскажешь, – согласился Яромир. – Ладно, Вань, садись теперь ты на весла. А я укажу, куда править.

– Поснедать бы чего… – вздохнул Иван, меняясь с оборотнем местами.

Весь их съестной припас остался на струге. Морской Царь на сей счет тоже не озаботился, в челн ничего не положил. Яромир еще ладно, он на подводном пиру живот набил, а вот побрезговавший рыбьим угощением Иван аж морщился с голодухи, а пуще того – от жажды.

Когда совсем мочи не стало, он не сдержался, зачерпнул горстью из-за борта, хлебнул… и сделалось только хуже. Иван аж принялся расчесывать язык ногтями.

– Потерпи уж до берега, – жалостливо глянул Яромир. – Недолго осталось.

Оборотень достал из-за пазухи берегомый всю дорогу сверточек, подаренный бабой-ягой. Зачарованный рушник он уже использовал, но там остались еще две не менее полезных вещицы – и одну Яромир извлек сейчас на свет.

То был причудливого вида засушенный веночек. Яромир повертел его в руках, обернулся туда и сюда, отломил от борта челна длинную щепку и поджег ее огнивом. Затем аккуратно положил на воду сначала венок, а потом и щепку – та не погасла, не затонула, а закачалась стоймя в самом центре.

Некое время это сооружение тихо колыхалось на волнах, а потом неспешно и плавно поплыло в сторону – туда, где над морем клубился туман.

– Вон туда и правь, – велел Яромир Ивану. – Следом.

– Ага, – налег на весла княжич. – А это чего?

– Бабушки Овдотьи подарочек. Венок из двенадцати трав, заговоренный. Он нам дорогу на Буян откроет.

– А без венка туда никак не попасть?

– Без венка только случайно – если в тумане заблудиться. Шибко заветное место, всех подряд к себе не подпускает. Но нам на случай рассчитывать негоже, сам понимаешь…

Венок уплывал все дальше в туман, а Иван терпеливо греб следом. Не очень-то ловко у него получалось – если не считать короткого плавания на струге, раньше княжич на лодках не ходил. Но очень старался.

И вот из мутной пелены проступило что-то вначале серое, потом бурое… берег! Каменистый бережок, совсем обычный на вид. Подплыв к нему, венок булькнул и пошел ко дну. Торчащая посреди щепка зашипела и погасла.

– Суши весла, – тихо сказал Яромир. – Вот он – остров Буян.

Челн выволокли на сушу и перевернули на случай дождя. Яромир не был уверен, сколько времени займут поиски Кащеевой смерти, но единственную лодку всяко лучше поберечь. Другого способа покинуть остров у них не будет.

Хотя плыть на этой утлой долбленке через море будет не очень-то умно. Морской Царь-то выпустил их близехонько от Буяна – всего-то дюжину верст и гребли. Пары часов не заняло. А обратно путь далек будет…

Впрочем, об этом сейчас думать не след. Вначале дело нужно сделать. Яромир с хрустом потянулся, расправляя кости, и принюхался к воздуху. Был тот соленым, морским, но с примесью разных запахов – странных, непонятных и не сказать чтоб добрых. Буян – место потаенное, удивительных созданий на нем хватает, и далеко не все они доброжелательны к человеку.

Небо виднелось плохо. Море тоже скрывалось задолго до небозема. Остров Буян утаен вечными туманами, и даже просто отыскать его – дело непростое.

– Ау-у!.. – робко позвал Иван, глядя на стену темного леса. – Ау-у!..

Никто не отозвался. Только Яромир шикнул и велел не полошить остров раньше времени. Все равно ни людей, ни обычного зверья на Буяне не водится. Только птицы перелетные залетают на пути к зимовке.

Зато в изобилии оказалось разных плодов. Прямо у воды начиналась малая рощица, в которой чего только не росло! Иван, у которого уже кишки скрутило с голодухи, жадно принялся рвать и шамать все подряд.

Больше всего здесь было армянских яблок, что похожи на оранжевые сливы. Мелкие, но очень сладкие и сочные. Еще нашелся крупный, но кисловатый дикий виноград. И какие-то странные ярко-алые плоды – с толстой прочной шкуркой и множеством крохотных зернышек внутри. Иван весь изгваздался, пока расковыривал.

– Это что за овощ, Яромир? – спросил он.

– Яблоки зерненые. Только это не овощ, а фрукта.

Иван, такого слова не знавший, пожал плечами и забросил в рот целую жменю сладких алых зернышек. Главное, что не отрава.

– Вот вроде зима уже, а тепло как! – порадовался он, скидывая мятель. – На острове Буяне всегда так тепло?

– Да здесь просто уже теплые края начинаются, – пожал плечами Яромир. – Тут зимы вовсе не бывает. Полгода лето, потом три месяца осень – а за ней сразу весна.

– У как! – завистливо протянул Иван. – И снега, что ли, совсем не бывает?

– Бывает, на границе осени и весны, но лежит всего несколько дней. Причем даже не каждый год.

– Хорошо им тут… – вздохнул Иван. – Не мерзнут… Хотя мы зато в снежки играем и снежных баб лепим.

Он съел еще несколько армянских яблок, швырнув косточки через левое плечо, встряхнулся, потянулся и сказал:

– Ух, какое вкусное-то все, сочное!.. Слышь, Яромир, а траву здесь есть нельзя ли?

– Можно, – пожал плечами Яромир.

– Можно?!

– Конечно, можно. Если ты корова.

Иван, уже выдравший целый пук травы, шумно засопел, отряхнул руки и спросил исподлобья:

– Ну так что, когда пойдем дуб-то искать? Как там было-то… Сначала камень Алатырь найти, потом от него три версты на восход… верно?

– Верно, верно, – кивнул Яромир. – Только к Алатырю нам пока рано ходить. Запастись вначале кое-чем нужно. Не то сожрет нас Кащеева стража с потрохами.

– Запастись?.. Чем запастись? У меня, вон, меч есть. Чего нам еще?

– Меч – дело хорошее, – согласился Яромир. – Только тут у нас на кон шибко много поставлено. Наверняка действовать нужно. Так что вначале в лесочке погуляем, травок всяких насобираем.

– Что за травок-то? – не понимал Иван.

– Всяких. Волшебных.

– Волшебных?!

Яромир объяснил, что остров Буян – место по-настоящему дивное. И одно из его чудесных свойств – всякого рода волшебные травы, цветы и плоды произрастают здесь в редком изобилии. А многие из них в грядущих начинаниях ох как пригодятся!

Правда, заполучить их так же непросто, как и в любом другом краю.

– Готовься, Ванька, этой ночью спать не ложимся, – вздохнул Яромир. – Будем урожай собирать. Без этих травок дюже сложно будет… да и с ними тоже.

Иван почему-то думал, что Буян-остров – он совсем маленький. Мол, высадился, подпрыгнул повыше – там уж и противоположный берег видать. Ан нет. Оказалось, что немало земли-то на Буяне. Яромир сказал, что в ширину он имеет поприщ как бы не десять, а в длину – так и все двенадцать. За день, пожалуй, можно обойти весь по кругу, но устанешь немало.

И леса на этом острове росли раскидистые, дремучие. Многие деревья Иван не узнавал, а иные вроде и узнавал, но все равно будто впервые видел.

На многих висели плоды – иные мелкие, невзрачные, а иные и спелые, сочные. Только Яромир велел все подряд не есть – иные фрукты Буяна колдовством напоены. Уши ослиные вырастут, или еще что недоброе приключится.

Сам Яромир охотился только за теми растениями, о которых все знал доподлинно. С коими имел дело раньше или слышал рассказы бывалых людей. Изыскивая их, он говорил Ивану, что знахарские травы очень важно правильно собирать, сушить и хранить.

Например, корни выкапывать лучше осенью, после опадания листьев. Сразу же очищать от земли и обмывать холодной водой. А вот стебли надо собирать в начале лета, когда полностью распустились листья и завязались бутоны. Цветы следует рвать полностью распустившиеся, а плоды и семена – зрелые.

– Но здесь, на Буяне, время года всегда одно и то же, – сказал волколак. – Так что тут малость попроще будет. Но все равно аккуратней надо.

Пока что Яромир вообще ничего не сорвал. Принюхивался только к некоторым цветочкам, приглядывался. Иван громко пыхтел, таща на горбу скарб. Хорошо хоть, Баюна Яромир дозволил выпустить, и тот теперь бегал по зеленой травке, словно обычный дворовый котейка. Убежать он здесь далеко не убежит – с острова-то.

– На Купальскую ночь цветут многие особые травы, – негромко говорил Яромир. – Папоротник-цвет, разрыв-трава, одолень-трава, сон-трава, тирлич-трава, ревун-трава, трава колюка… да не перечесть. Иные нам очень пригодятся.

– Так то ж на Купальскую, – заморгал Иван. – Это еще почти полгода.

– Остров Буян – место заветное. Здесь все эти травы цветут круглый год. Так что смотри по сторонам лучше, не пропусти чего.

Иван и так смотрел во все глаза. Вечерело, солнце клонилось к закату, в лесу становилось все тенистей, и из теней доносились странные шорохи, шепотки… И вправду – заветное место.

– Слышь, Яромир, ну вот про папоротник, одолень и разрыв я слышал. А прочие для чего? – спросил Иван. – Тирлич – это что за трава такая?

– Тирлич – злая трава, колдовская, – ответил волколак, роясь под осинкой. – Если ее соком натереться, можно на краткое время вернуть молодость, да еще и летать сможешь, аки птаха. Тирлич ведьмы пользуют всячески. Нам оно ни к чему.

– А мне б только в удовольствие в поднебесье полетать… – расплылся в улыбке Иван.

– Ведьмачом стать надумал? Зря, баловство это. Тирлич-траву ты лучше не трогай, добра от нее не бывает.

Вышли на укромную полянку. Деревья здесь почему-то склонялись к одному месту, описывали правильный круг. Точно блюдо зеленое кто положил.

А в самом центре стоял деревянный идол. Очень старый по виду, но целехонький – без гнили, без трухи. Макушку вовсе увенчивал венок из свежих цветов – причем положили-то явно давно, трава вокруг высокая, никем не примятая. Однако увядания – ни следочка.

Изображал идол непонятно кого. Усатого Перуна или златовласого Даждьбога Иван узнал бы – помнил их по капищу на холме. Но тут рожа совсем незнакомая – неясно даже, мужик или баба.

– Вот, видишь? – кивнул на него Яромир. – Это он самый и есть, Купало. Летний бог. Вы, крещеные, его зачем-то Иваном прозвали, но вообще-то он просто Купало, без еврейских имен. Это его остров, волшебный.

– А тут что, живет кто? – спросил Иван, озираясь. – Поклоняется ему?

– Живет… – хмыкнул Яромир. – Жить-то тут никто не живет, а вот обитать кое-кто обитает… Не люди только. Ты не волнуйся – если мы их не тронем, то и они нам зла не сделают. Им до нас дела нет… до живых-то…

Иван вздрогнул, по спине пробежал холодок. Но расспрашивать подробней почему-то не захотелось.

На этой самой полянке, рядом с идолом Купалы, Яромир нашел целых три из искомых травок. И первой заладил собирать траву колюку. Выбрал местечко, где уже выпала вечерняя роса, выложил широкий круг из сребреников и принялся рвать внутри него.

– А колюка – это что за трава? – спросил Иван, тоже собирая указанные стебельки.

– Колюка – стрелковая травка, – объяснил волколак. – Если дымом от нее окурить стрелу, мимо цели уже не пройдет.

– Важное растение! – одобрил Иван. – А еще тут что есть? Вот это вот что такое?

– Трын-трава, – сказал Яромир, осмотрев зубчатые листочки. – Она нам без надобности.

– А что с нее? – спросил Иван.

– Страха лишает. Ничего бояться не будешь.

– Так это же хорошо! – обрадовался Иван.

– Ничего хорошего. Силы-то с нее не прибавляется. И бессмертным тоже не становишься. Так вот ты совсем бесстрашный возьмешь да и кинешься на медведя с голыми кулаками – и что с тобой будет? Или вовсе в пропасть шагнешь – высоты ж теперь не боишься. Не, трын-трава – она скорей вредная, чем полезная. Ее только воям перед битвой жевать хорошо.

– Ну все равно давай нарвем! В запас! Мало ли где пригодится!

Яромир пожал плечами. В трын-траве лично он большого проку не видел, но запас кармана не дерет – пущай княжич собирает, если хочется.

Набив туго кисет колюкой, Яромир еще побродил вокруг полянки, пошарил там и сям, потом вздохнул, уселся и сказал:

– Нет, рано еще. Ждем полуночи. Разрыв-трава раньше не расцветет.

Полуночи ждали долго. Иван вытребовал у Баюна очередную сказку, Яромир следил, как удлиняются тени, и жевал травинку.

Но вот наконец поднялась луна. Яромир посмотрел на звезды, понюхал некий как раз распустившийся белый цветок, хрустнул костями и сказал:

– Все, полночь подходит. Начинай косить. На которой траве коса переломится, та и есть разрыв-трава.

– Давай косу, – протянул руку Иван.

– Какую косу?

Иван и Яромир молча вытаращились друг на друга. Косы, понятное дело, не было ни у того, ни у другого. Иван понятия не имел, что та понадобится, а Яромир… Яромир как-то и позабыл совсем о такой малости. Это ж просто коса, она в каждом дворе есть.

– Эхма… – досадливо почесал в затылке волколак. – Вот незадача-то внезапно…

– Может, Самосеком? – предложил Иван.

– Не пойдет. Кладенец разрыв-трава может и не переломить. А коли переломит, так то еще хуже – без кладенца останешься.

– Может, ножом тогда твоим?

– Нож у меня тоже не на дороге найденный. Я ради него с бабой-ягой сворился – а теперь за просто так ломать стану?

– Ну-у-у… тогда я не знаю.

– Ладно, рви траву просто охапками, да в копны складывай! – торопливо велел Яромир. – Иначе разрыв сыщем.

Иван лениво принялся рвать. Яромир сердито прикрикнул:

– Да побыстрей рви! Разрыв-трава всего пять минут цветет – потом увянет!

– Так ты б раньше про то сказал! – огрызнулся Иван, но руками задвигал расторопнее.

Часов у Яромира не было – ни солнечных, ни водяных, ни песочных. Так что он просто размеренно считал про себя, а как дошел до трехсот – махнул рукой, бросая в копну последний пучок травы. Если разрыв еще не найден – срывать его уж бесполезно, следующей ночи придется ждать.

Но вообще волколак с княжичем нарвали травы изрядно. Будь тот же Баюн не котом, а козой – то-то радость ему бы случилась. А на полянке с идолом Купалы разрыв должен расти в изобилии – Яромир отчетливо видел приметы.

– Бери все и пошли, – велел Яромир, сгребая нарванную траву в котомку.

– Куда? – спросил Иван.

– Речку искать. Или ручей хотя бы.

Речка на Буяне нашлась. Крохотная совсем, узенькая, чуть ручья поболе, но все же речка. Яромир издали заслышал журчание.

Иван первым делом зачерпнул пригоршней и с наслаждением отхлебнул. Вода была чистая, свежая, студеная. Аж зубы заломило. Семенящий рядом Баюн тоже наклонился и принялся лакать.

Утолил жажду и Яромир. А потом принялся горстями кидать в речку нарванную траву – и пристально на нее таращиться. Долгое время ничего особенного не происходило… пока одна травинка не отстала от своих товарок! Все плыли, как подобает, по течению, а эта вдруг против!

– Ага! – гаркнул Яромир, тут же ее хватая. – Вот она, разрыв-трава!

Иван подошел посмотреть. Ну… на вид разрыв была травой как травой, обычной. Разве что листочки крестиками, а цвет словно огонек горит. Но это присмотреться если – а кинь в общую кучу, так и не различишь.

– Ну что, теперь-то все, спать пойдем? – зевнул Иван.

– Скоро уже, – заверил Яромир. – Еще вот только по бережку походим малость – тут тоже кой-чего полезное сыскать можно…

Ходить и впрямь пришлось недолго. Может, еще минут пять только и прошло – а Яромир заметил в лунном свете водяную траву, похожую на кувшинку. Такие же плоские листья и белые цветочки.

– Давай-ка, Вань, нарви ее побольше, – попросил Яромир.

Сам, однако ж, остался на берегу. Иван, которому было уже лениво, да и спать хотелось все сильнее, проворчал, что он-де урожденный княжич, Рюрикович, а ему все спокою не дают.

– Мог бы и сам ножки-то замочить, – буркнул Иван, неохотно снимая лапти и подвертывая порты. – Ишь, холопа себе нашел.

– Да я бы с удовольствием, только мне этой травы даже касаться нельзя, – объяснил Яромир. – Я от нее сразу… захвораю. Сил лишусь или даже в обморок упаду.

– Это чего так?! – отдернул уже протянутую руку Иван. – Она что, ядовитая?!

– Для тебя нет, не бойся. Одолень-трава одолевает нечистую силу и недуги. Человеку от нее только польза, а вот нечистой силе – вред.

– У, нечисть! – покосился на Яромира Иван.

– Я только по рождению нечисть, а по правде – добрый человек. Но одолень не разбирает – трава, она и есть трава, у ей разумения нету.

Собирая одолень-траву, Иван заметил еще какое-то растение. Оно торчало уже не в воде, а у воды, цвело желтыми кувшинчиками.

– Это что такое, Яромир? – спросил он.

– Адамова голова, – ответил волколак. – Она нам тоже пригодится, побольше нарви.

Иван послушно принялся дергать и адамову голову. Яромир глянул и помотал головой:

– Да ты не цветы рви, цветы бесполезны. Стебли и корень. Из стеблей можно сварить отвар, чтобы тебя нечисть не трогала, а если корень держать при себе – сможешь распознавать мороки.

– Ну сразу бы так и сказал…

Когда в котомке оказался целый ворох одолень-травы и адамовой головы, Яромир наконец смилостивился, дозволил ночевать. От речушки далеко отходить не стали – развели костерок тут же, на бережку. Яромир поймал пару рыбех, запек их в золе – напитались сами и кота накормили. Баюн свою долю сожрал сырьем, с чешуей и костями, жадно урча.

– Ну что, будем отвар варить? – спросил Иван, окуривая стрелы дымом травы колюки. – Чтоб нечисть не трогала.

– Отвар этот я варить не умею, – мотнул головой Яромир. – Ты корень оторви и при себе держи, а вот стебли мы прибережем. Бабе-яге доставим, а она уж наварит. И трын-траву ей же отдадим.

– Ладно. А еще что-нибудь собирать будем?

– Да все полезное вроде собрали… – задумался Яромир. – Цвет папоротника нам без надобности, к Кащеевому сундуку он дороги не покажет… Так что все. Сегодня отдыхаем, завтра пойдем дуб искать.

– Ух, берегись, Кащеюшко! – воодушевленно погрозил кулаком Иван. – Недолго тебе осталось, до завтрева только!

– Ты шкуру-то медведя неубитого делить не спеши, – хмуро глянул Яромир. – Чует сердце, простым завтрашний день не будет…

Глава 23

Закатилось солнышко, и Василиса Премудрая захлопотала по хозяйству. Человеком, женщиной она теперь была только ночами – с первыми лучами зари вновь надевала лягушачью шкурку. И то ладно, что сейчас зима – ночи длинные, день короткий. Обычно она в это время дремала в ушате, полном мокрой травы.

Буря Перуновна, новая наставница Василисы, говорила с ней мало и редко. Иногда давала задания, иногда чему-то учила, но большую часть времени просто лежала на печи, таращась в потолок слепыми очами. Не поймешь, жива или мертва. Левая половина ее тела – с сухой рукой, костяной ногой – в это время становилась призрачной, еле видимой. Старуха словно частично переходила в Навь.

Василиса ухаживала за ней, как за родной бабушкой. Но Буря Перуновна в ее услугах не особо нуждалась. Ела не каждый день и по чуть-чуть, до ветру почти не ходила, одежу ни разу еще не переменяла. Как будто впрямь не совсем уже живая.

К тому же у нее были и другие помощники, незримые. Не раз Василиса замечала, что где-то в избе или рядом с ней за время ее отсутствия что-то меняется. То голик на другом месте стоит, то пролитая вода сама собой исчезает, то у порога невесть откуда кринка с молоком появляется. Заботился кто-то еще о бабе-яге, участие принимал. То ль домовой, то ль духи какие нечистые.

А может, то просто ее ведьмины чары действовали. Доподлинно Василиса не знала, а спрашивать не смела.

Впрочем, трудиться ей все равно приходилось изрядно. Незримые слуги помогали все-таки мало, лениво. За ночь Василиса успевала и в избе прибраться, и воды наносить, и дров наколоть, и ужину состряпать, и посуду вымыть, и белье постирать. И у нее еще оставалось времени, чтоб поткать, да повышивать. Час за часом Василиса чесала крапивную кудель и шила из нее рубахи. Веретено и прялка у бабы-яги были старые, но в дело еще гожие.

И конечно, бывшая княгиня старалась учиться. С жадностью перенимала скупые слова наставницы, читала ветхие, рассыпающиеся книги в деревянных переплетах, для собственного развлечения варила разные зелья. Пыталась сшить себе новую шапку-невидимку взамен отнятой Тугарином, но с этим пока не преуспела. Негде оказалось взять черную кошку… да и любую другую.

Баба-яга своей чернавке ни в чем не препятствовала. Лежала себе на печи, да и лежала. За день если раз спустится – уже много.

И вот сегодня как раз спустилась. Крутя кривым длинным носом, старуха прошамкала:

– Чую, чую дух бесовскый… Гостенечки ко мне пожаловать собираютса, незваны да непрошены…

У Василисы что-то екнуло внутри. Здесь, в дремучей чаще, она чувствовала себя в безопасности… да только не в полной.

– Што, девка, боишса? – ощерилась беззубым ртом баба-яга. – Не бойса-та раньше времени. Не Кашшей то. Ему суды ходу нет, не пушшу.

– А кто же там, баушка? – пролепетала Василиса, глядя в щелочку.

– Да вот сама шшас увидиш… Он вон уже, на опушке, шшас покажетса…

Василиса приникла к мутному оконцу, поморгала, а потом нахмурилась. Из-за деревьев вышел незнакомый ей сутулый дед в белой шубе. В одной руке он держал палку, в другой – плетку-семихвостку. Замерз совсем, видать – посинел весь, в бороде сосульки висят.

– Да он же босой!.. – ахнула Василиса, приглядевшись. – Кто это, баушка?

– То ли не распознала? – крякнула баба-яга. – Лучше гляди, девка, лучше. То ж Карачун, леший старый.

Вот теперь Василисе и вправду стало страшно.

Карачун обвел древнюю чащу злющим взглядом. Вот она – граница его владений. Дальше – вотчина сводного брата, Студенца. Туда Карачуну хода нет… ну как нет… если очень восхочется, то есть, но только в другое время. Сейчас Студенец зело на Карачуна сердит, шагу к себе ступить не дозволит.

Но ему туда и не надо. Он уже почти пришел. Тяжело опираясь на палку, Карачун бороздил сугробы, проваливался на каждом шагу и нюхал, нюхал воздух. Взятый далеко в болотах след привел его сюда – и здесь он заканчивается.

– Люты морозы, глубоки снеги… – бормотал Карачун себе под нос. – Люты морозы, глубоки снеги…

Бродил-искал Карачун уже давно, долго. Устал, притомился. Насколько уж способен устать зимний дух-буранник. Поиски эти выводили его из себя, бесили до умопомрачения, хотелось уж бросить все, да вернуться домой, в берлогу.

Но он не бросал. Карачун упорно шел по следу, разыскивал изменницу Василиску, что посмела одурманить Кащея Симтарин-травой. Очень это Карачуна озлило, когда узнал. Сильно пожалел, что охваченный колдовской страстью Кащей не казнил Василиску, а только оборотил в лягушку и выкинул в болото.

Конечно, там Василиске скорей всего тут же и конец пришел. Но что если нет? Что если эта дрянь каким-то образом вывернулась, спаслась от цапель и прочих бед? Вот Карачун и решил убедиться, что проклятущая жаба издохла. Что избавила батюшку Кащея от напасти.

Пока она жива… не будет Кащею спокою.

И не зря решил-то, оказывается. Ох как не зря! Вот он куда след-то привел – аж к логову старшей бабы-яги! Самой древней, самой могучей. Пошла эта тварь против Кащея, выходит, женку его блудную из беды выручила…

Ну значит обеим им не бывать вживе.

Кто другой тут же бы назад повернул, узнав, что сама Буря-яга Василису под защиту взяла. Почти любой из Кащеевых слуг не посмел бы ей вызов бросить. Слишком велика сила этой трухлявой ведьмы.

Но Карачун – не кто другой. Он сам еще подревней будет, чем Буря-яга. Он древен, как земля, как небо.

Ну, может, все-таки не до такой степени. Но все равно очень древен.

О Карачуне говорят, что он наполовину зимний дух, а наполовину леший. Мол, матка его лешачихой была, а батька незнамо кем, страшилой безымянным. Даже из Кащеевых ближних многие так думают.

Только чушь это все. Бабкины бредни. Чего только длинные языки не нагородят, чего только не придумают, когда правды не знают.

На самом же деле если кому Карачун и родня, так это Вию-Кумарби. Тот тоже древен несказанно. Тоже некогда величие знал необозримое. Тоже некогда в светлом Ирии восседал, среди других светлых богов.

Да, так. Когда-то Карачун жил в светлом Ирии, среди богов. Сам был богом, сводным братом Мороза-Студенца. Да только поссорился с остальными, свергнут был и едва полмира от обиды не заморозил. Именно тогда, с попущения Карачуна, на землю явились его братья, ледяные великаны-гримтурсы. Долго втапоры воевали боги с теми чудовищами.

В ту героическую эпоху Карачун выглядел удалым молодцом. Ледяным богатырем-великаном. Да остались славные времена далеко позади. Схужел Карачун, постарел, скрючился. Властен он теперь только в Кащеевом Царстве, да и в нем не особенно-то.

И потому Кащею Карачун зело благодарен. Только по его велению, по его заступе Карачун сохранил часть былой славы. Царь нежити добровольно отдал ему зиму в своих землях, поставил в его честь капища, позволил властвовать безраздельно. Только благодаря Кащею жив и Карачун.

А не станет Кащея – не станет и Карачуна. Скукожится до простого зимнего духа, бессильного призрака, способного только завывать в трубе.

Вот потому Карачун защитит Кащея всегда. Что бы тот ни сделал, что бы ни сотворил.

Всегда.

Выйдя из чащобы, Карачун некоторое время стоял у изгороди, сверлил взглядом хибару бабы-яги. Он никогда еще не был здесь лично, в собственном теле. В облике бурана, бывало, проносился мимо – но тоже все стороной, близко не подлетая.

– Избушка-избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! – наконец приказал Карачун.

Однако избушка только закряхтела и заскрежетала. Как и прочие избы сестер-ведьм, стояла она на куриных ногах, но слишком уж много лет провела на одном месте. Глубоко в землю вросла.

Вместо избушки ответ дала сама хозяйка. Из-за двери послышался глумливый смешок и шамканье:

– А хто это ко мне пожаловал?.. Неушто сам Карачунище?.. Што, старый бес, зелена вина выпить зашел, али в байне попариться?

– Не пить я пришел и не в мыльне потеть, – хмуро ответил Карачун. – Отдавай мне Кащееву женку, старуха!

– А коли не отдам?

– А тогда мой меч – твоя голова с плеч!

Палка Карачуна повернулась, блеснула в лунном свете и в самом деле оборотилась мечом – ледяным, сверкающим. Он поднял его повыше, замахнулся, словно собираясь распахать всю избушку со всеми, кто в ней прячется…

…но тут дверь резко распахнулась.

– Гах-ха-ха-ха-а-а-а!!! – прогремела баба-яга, вылетая в гудящей ступе.

Пест она держала в одной руке, вторая бессильно свисала вдоль тела. Очи-бельма слепо таращились в никуда. Но с кошмарной ведьмой из избы вырвался бурный вихорь – и даже Карачун на миг пошатнулся, принялся даже падать…

…но не упал. Вместо того он резко распрямился, хлестнул воздух плетью, поднял еще выше меч и сам принялся расти.

Выше, выше, еще выше!.. Вот уж в Карачуне две сажени, вот уж три!.. четыре с лихом!..

– СДАВАЙСЯ, СТАРУХА!!! – пророкотал он, взмахивая инеистым клинком. – Я КАРАЧУН, ДЕМОН ЗИМЫ!!!

– Што, нешто батюшка мой недосташно тебя в землю-то вколотил, чувырло сосноворослое?! – глумливо крикнула вьюжащая в ступе баба-яга.

– ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ ЕГО ПОМИНАТЬ?! – проревел ледяной великан.

Когда-то Карачун и впрямь был ледяным великаном-гримтурсом. В те славные дни, когда они еще ходили по земле. В ту древнюю эпоху, когда великанов было много. Сохранись они до наших дней – не жить людям так вольготно, не гулять, смело глядя в небо.

Да только не сохранились они. Большую часть великанов еще в стародавние времена истребил бог-громовержец. Перун, Тор, Зевс, Индра… как уж его только не называли. Победитель великанов.

Сами великаны обычно называли его гнидой поганой.

И теперь один из последних гримтурсов вновь выпрямился во весь рост и бился с дочерью своего лютейшего врага. Буря-яга покрыла небо мглою, закрутила воздух снежным вихрем. Гудящая ступа так и мелькала, уходя от взмахов страшного клинка, уклоняясь от свистящей плети. Пест в ее руке тоже обернулся мечом – ржавым иззубренным пырялом, источающим черный дым.

Василиса сидела у окна ни жива ни мертва. Она не смела высунуться, не смела пошевелиться – только смотрела на бушующий в ночи белый столб. Где-то там с ревом носилась ее наставница и топал ледяными ножищами громадный старик. Видно не было почти ничего, зато слышно – ого как!

Вот тьму прорезало криком боли – и у Василисы екнуло сердце. То кричала баба-яга. Похоже, Карачун таки задел ее, таки резанул своим мечищем.

Но, по счастью, другого звука за криком не последовало. Того, что пугал Василису куда больше – грохота упавшей ступы. Та по-прежнему гудела и жужжала, точно саженный шмель… и Карачун все так же матерно бранился, пытаясь поймать летучую старуху. Значит, не все еще потеряно.

А потом в сердце этой метели засияли зарницы. Вьюга чуть поутихла, и Василиса увидела перекошенную рожу Карачуна. Косматый великан прикрывался ручищами, тщетно пытаясь защититься от слепящих вспышек, летящих с костлявой ведьминой длани.

Палящие молнии Перуна. Он одарил ими свою дочь еще до того, как та стала бабой-ягой. Та потом поделилась ими с новыми сестрами, но во вторых руках те били не так уж и мощно.

Но уж у самой Бури Перуновны!..

Карачун страшно зарычал, захрипел. Обычные молнии вреда б ему не причинили, прошли бы, как сабля сквозь снежную тучу. Однако то были не просто молнии. Эти жгли его, слепили, даже… морозили?.. Он, Карачун, зимний дух, буран оживший – и вдруг мерзнет, коченеет?!

Отступил он. На шаг сперва. Там еще. Взметнул было снова меч, шарахнул плетью – да слабо уж, вполсилы едва. А Буря-яга натиск только усилила – жужжала вокруг в ступе, молниями обливала, тоже мечом помахивала.

Вот уж и в небе грянуло! Туча черная сгустилась, зарницами ярыми полыхнула! Карачун понял, что не взять ему верх сегодня, не одолеть проклятой ведьмы. Завыл-заревел он гневно, уходя из телесного облика, живым бураном становясь.

Попытался было в этом обличье окутать Бурю, сдуть ее ступу, заморозить заживо… да снова на молнии напоролся. И на меч – прямо в темя он вошел снежному духу, впрыснул чары черные, зловещие. Развеяло Карачуна бессильным ветром, размело по округе поземкой.

– Кашшею передай, што Василиска таперича моя! – прохрипела вслед баба-яга. – Нет ему ходу сюды! Пушшай помнит невесту свою!

Карачун дал деру. Бежал, словно раненый зверь – обессиленный, ослабший. Но и Буря-яга спустилась наземь с трудом, вывалилась из ступы, точно куль с ветошью. Вылетевшая из избы Василиса ахнула в ужасе – в ступе зиял глубокий раскол, из коего сочилась густая черная жижа… кровь!

Страшен был удар Карачуна. Всего один – но лишь чудом не разрубил летучую ведьму надвое. Слепая одноногая старуха теперь не могла даже подняться – корчилась, как раздавленная муха.

Василиса внесла ее в избу на руках. По счастью, легка оказалась баба-яга – точно осинка высохшая. Василиса уложила ее на полатях, содрала грязные тряпки, обнажив ужасную рану. Кровь уж почти перестала течь – плоть старухи была темна и заскорузла, как у окоченелого покойника. Чуть слышно хрипя, она коснулась ладони Василисы и прошамкала:

– Ништо… Ништо… Не таких видали, а и тех бивали… И этого сдюжили, вишь… Мне-то что содеетса, я четыре тышши лет уж живу…

– Бабушка Буря, а что ты там такое сказала под конец? – осторожно спросила Василиса. – Какую это невесту Кащей пусть помнит? Если меня, то я ему не невеста, а супружница законная…

– Да не тебя, девка, не тебя! – насмешливо ощерилась баба-яга. – Меня!

– Тебя?.. А… ты… невеста?.. Бабушка Буря, ты была Кащею невестой?!

– А то ж… – сплюнула старуха. – Былась… Давно… Еще когда он не был… таким вот… бессмертным, кха!.. Когда жизнь в ем еще… играла… Когда я… молодухой была…

Василиса ахнула. Ей вспомнился рассказ Кащея – как он обрел свое злое бессмертие, и что тому предшествовало. Вспомнилось, как он говорил о своей былой любви… некой деве непростого происхождения… вот, значит, кого он в виду-то имел!

Только…

– Но разве… разве он тебя не убил? – нахмурилась Василиса. – Кащей упоминал, что убил ту… свою нареченную… убил просто для того, чтобы испытать, не станет ли он о ней сокрушаться.

– Убил… – кхекнула старуха. – Можно сказать, что и убил… пытатьса-то он пыталса… да все ж не до конца вышло… Он мне токма ногу отрубил, да руку попортил, да глазыньки выколол… Кашшею, девка, верить нельзя ни в едином слове – он врет, как дышыт…

– Но зачем ему брехать-то было? – не поняла Василиса.

– Почом мне знавать? Видно, не хотел сознаватса, шта не смог меня одолевать суметь – я все ж тожа кудесница не из последних была, сумела уйти живой, хучь и покалеченной… В Навь скользнула… туда ушла… да только застряла на полпути… много лет скиталас, пока не вернулас… Тогда-то я и стала бабой-ягой… самой первой… охранять стала проход, что ненароком открыла…

Глава 24

Когда Иван проснулся, было уже совсем светло. Яромир устроил постирушку – разделся до исподнего и полоскал ноговицы в речке, натирая их илом. Кот Баюн лежал рядом, лениво следил за этим и напевно мурлыкал:

– Утро наступает, солнышко встает, птичка золотая песенку поет…

Иван аж повертел головой, но никаких птичек вокруг не было. Разве что белка сидела на ветке, орех лущила. У Ивана на глазах она разгрызла золотистую скорлупку, извлекла ядрышко и брезгливо его выплюнула. Судя по изумрудному оттенку, орешек белочке попался подгнивший.

– Проснулся? – окликнул княжича Яромир. – Набивай живот плотнее. День нам предстоит долгий, трудный и опасный.

Иван доел остатки холодной рыбы и армянских яблок, запил все студеной водой и задумался, не простирнуть ли и ему портки. Свиная кожа, которую он собственноручно зашил в область седалища, уже издавала легкий, но отчетливый запашок.

– А, и так сойдет! – махнул рукой Иван и отлучился по нужде.

Пока он ходил да возвращался, Яромир уже закончил и натянул на себя прямо мокрое. Благо денек выдался на диво теплый да солнечный – нипочем не скажешь, что уже просинец наступил.

– Ну что, Вань, готов? – спросил волколак, кидая Ивану одну из котом. – Пошли до Алатыря. А от него уж и дуб найдем.

– Пошли! – откликнулся княжич. – А… а где Алатырь-то этот?

– То ли не чуешь? – усмехнулся оборотень. – Ты приглядись, прислушайся… Чуешь?

Иван послушно пригляделся, прислушался. Ничего особенного не почуял. Так Яромиру и сказал.

– Да ты не глазами смотри, не ушами слушай. Ты… хотя ладно, пошли просто за мной. Я, брат, к этому Алатырю тебя даже ночью с завязанными глазами приведу.

– Еще бы, с волчьим-то носом.

– Да нос тут ни при чем. Алатырь пахнуть ничем не пахнет – ан дух от него все едино исходит особый, дивный. Это ж не просто валун какой-нибудь, а всем камням камень. Неудивительно, что Кащей на него свою иголку завязал. В нем вся сила земли Русской сокрыта. Чародеи его именем заговоры скрепляют. Он и здесь лежит, и в Ирии, и в Нави…

– Везде по Алатырю? – не понял Иван.

– Нет, он всего один такой. Просто сразу везде лежит.

– Это как так?

– А вот как если ты головой ляжешь в горнице, а ногами в сенях. Вот и будешь лежать сразу и в горнице, и в сенях.

– А, так он шибко длинный? – догадался Иван. – Вершинка здесь, серединка в Ирии, а корень в Нави?

– Это что ж, Ирий между Явью и Навью располагается, по-твоему? – хмыкнул Яромир. – Не так все… хотя ты не забивай себе голову, я это и сам-то плохо понимаю. Тут ведун нужен знающий, чтобы растолковал.

Шли долго. Поди целый час – да все по узеньким лесным тропкам. Но Яромир и впрямь шагал, будто подзывал его кто – ни разу с пути не сбился, на месте не замер. И Баюн тоже вроде как что-то слышал – топал котяра рядышком, да пофыркивал ворчливо.

Один Иван головой крутил растерянно.

– Дураки вы, дураки… – сердито бурчал Баюн. – Конченые… Ишь чего, с Кащеем совладать вздумали! Смерть его сыскать! Пф!.. Да не выйдет у вас ничего! Вот хотите сказку интересную расскажу?

– Давай! – обрадовался Иван. – А то скучно просто так идти-то!

– Значит, жил да был в стародавние времена один волхв-кудесник, – начал Баюн. – Добрый-предобрый. И был у него вражина лютый – тоже волхв, только злой, коварный, и вообще вроде как даже ближний боярин Чернобога. Бывший. И был он почти как Кащей – тоже жизню свою в какой-то ерунде держал. Только не в яйце, а некоем украшении – сережке, что ли, не помню уже. И вот вышло так, что сережка та потерялась, а потом уже добрый волхв ее нашел. Хотел, конечно, ее тут же распилить, а золото жидам продать… ну или хотя бы просто распилить. Только не распиливалась она – дюже крепко сковали. И в печи гореть тоже не хотела, только в копоти измазалась. И стало волхву ведомо, что изничтожить ту сережку можно лишь особым способом – кинуть в гору огнистую, где-то в Рипеях. Но как раз там же и злой волхв тоже обретался. Сука. А добрый-то был не дурак, жить любил, помирать не хотел, да и ленив был зело, так что сам в поход не пошел. А позвал он вместо этого нескольких глупых карл, сунул им эту серьгу и велел топать к огненной горе. Ну правильно же – коли сладится все, так и ладно, а коли сгинут, так потеря невелика…

Сказки своей Баюн закончить не успел. Он еще продолжал что-то бубнить, когда деревья расступились, открывая впереди поляну. Да не просто поляну – луг целый! На добрую версту, а то все полторы простерлись колышущиеся травы. Сам воздух здесь был какой-то особенный, пропитанный словно невидимым медом.

А аккурат посередке возлежал белый камень.

Был он не так уж и велик. Валун и валун. Иван коли на цыпки встал бы, да руку поднял – пожалуй, до маковки бы как раз и дотянулся.

И формою был он не слишком-то и правилен. Округлый, но неровный, обточенный только временем, отнюдь не резцом. Снизу потолще, сверху потоньше, горкой.

Надписей или изображений на нем тоже не было никаких. Всего-то ровный белый камень, гладенький.

Однако все равно чувствовалось, что это нечто непростое. Веяло от Алатыря чем-то неощутимым, неведомым, но без сомнения дивным. Иван даже малость заробел, шаг замедлил.

– Значит, у этого камня надо встать лицом к восходу и пройти три версты, три сажени, да еще три шага, – задумчиво припомнил Яромир. – Вроде звучит несложно.

Княжич, волколак и семенящий рядом кот пошли к Алатырю. И едва они к нему приблизились, едва Яромир выбрал восход и собрался уж отмерять искомые три версты, как сверху откуда-то раздался не то крик, не то клекот, не то пение.

Зело странный звук был.

– Стойте, путники! – перешел он в ясные слова. – Замрите!

Иван схватился за меч, но достать не успел. С чистого неба на камень Алатырь спустилась… кажется, птица. Только предиковинная. Ни крыл у ней не было, ни ног, а только хвост, зато уж превеликой длины – не менее семи пядей. Хвост этот вращался спиралью, и таким манером, видно, птица и парила.

Несмотря на калечность, красива она была сказочно. Изумрудные, огненные, лимонные перья перетекали друг в друга, искрились на солнце волшебной радугой. Запах от птицы тоже исходил чудесный – просто-таки райское благоухание.

На сам камень птица не приземлилась. Повисла парой вершков выше, продолжая вертеть предлинным своим хвостом. Клюв сухо щелкнул, умные, почти человечьи очи воззрились на Ивана с Яромиром и – с явным удивлением – на кота Баюна.

– А, вот ты где теперь поселился, сука, – мяукнул тот злобно.

– Это кто такая? – спросил Иван. – Ты ее знаешь, котик?

– Гамаюн это, – буркнул кот. – Птица-сука.

– Гамаюн?.. – усомнился Иван. – А разве у нее женского лика не должно быть?

– Это ты, молодец, с птицей Сирин перепутал, – мягко сказал… или сказала Гамаюн. – Или с птицей Алконост. У них, верно, главы совсем елико у жен людских. Но я вещая птица Гамаюн, страж камня Алатыря. И касаться его вам заповедано.

– Да нам Алатырь-то не нужен, – поднял руки Яромир. – Нам бы мимо пройти.

– И мимо пройти я вам просто так тоже не дозволю. Только подлинно мудрый может меня миновать.

– Ну все, можем идти домой, – пожал плечами Яромир.

– А чего это?! – возмутился Иван. – Давай попробуем! Слышь, птаха, чего делать-то надо?!

– Делать? – усмехнулся Гамаюн. – Делать ничего не надо. Надо мудрость свою показать. Есть такая древняя игра – загадки. Сумеете меня в ней победить – пропущу вас к Алатырю… ну или куда вам там пройти надо. А не сумеете – пеняйте на себя! Век меня помнить будете!

Глас Гамаюна на последних фразах стал грозным, раскатистым. По перьям словно пробежал хладный огонь. Иван насупился, шмыгнул носом и снова коснулся рукояти кладенца. Баюн спрятался ему за ногу и чуть слышно зашипел.

– Давай свои загадки! – решительно заявил княжич. – Сейчас я их живо расщелкаю!

– Слышь, Иван, может, я лучше… – осторожно предложил Яромир.

– Нет уж, поздно, – мотнул головой Гамаюн. – Кто первый вызвался – первый и разгадывает. Твой черед после будет, волк-перевертыш. А пока пускай вот княжич смекалку проявит. Начнем с самой простенькой загадки, для детей малых. Что такое: зимой и летом одним цветом?

– Э-э… да почти все! – опешил Иван. – Я вот зимой и летом одним цветом. Кафтан мой тоже. Шапка. Солнышко. Землица. Снег.

– Снег?! – поразился Гамаюн.

– А что, нет? Зимой он белый, летом… летом его нет, но если б был, так был бы белый. Снег всегда белый. Он бывает грязный, но под грязью он же все равно белый.

– И ведь не поспоришь, – хмыкнул Яромир.

Гамаюн смерил Ивана недобрым взглядом. В его хвосте замелькали искры, а из брюха выдвинулись лапки… пальцы… что-то вроде длинных острых жил с крючками на концах.

– Ладно, – все же произнес волшебный птах. – Вот тебе иная загадка. Тоже простенькая. Сидит дед – во сто шуб одет. Кто его раздевает, тот слезы проливает.

– А, ну это я знаю! – обрадовался Иван. – Это дедко Опанас – медовар наш кремлевский. Он мерзлючий шибко – завсегда в куче шуб ходит, даже летом. А если попробуешь отнять хоть одну шубейку – палкой больно дерется. Мне однажды таких лозанов надавал…

– Ладно… – медленно протянул Гамаюн. – Пусть так… Вот тебе третья загадка. Без окон, без дверей, полна горница людей.

– Острог, – уже без запинки ответил Иван. – У батюшки мово острог большущий был, и без единого окна… и без дверей тоже. Яма просто. Никогда не пустовала! Батюшка каждый день как начнет судить да рядить, так всех подряд в острог кидал, чтоб не озоровали! Потом смотрит – места уже свободного нет, огурцу упасть негде, так объявляет всем помилование. Добрый был человек, любили его в народе.

Видя, что Иван и впрямь щелкает его загадки, как орешки, Гамаюн заметно помрачнел. Его нутряные жилы выдвигались все дальше. Уже совсем злым голосом он задал четвертую загадку. И на сей раз посложнее, похитрее:

– У отца Кондрата четыре сына. Первослав, Второслав, Третьеслав и… как зовут четвертого?

– Четверослав! – выпалил Иван. – Только мне непонятно, почему он им такие дурные имена раздал? Что, если поп, так можно над детьми издеваться?

– Почему это поп?! – изумился Гамаюн.

– Так ты же сам сказал, что он отец Кондрат. Значит, поп.

– Да нет, он не отец Кондрат, он отец Кондрата… а, да ну тебя… Загадаю еще две загадки, и будет с вас. Предпоследняя такая: с когтями, но не птица, летит и матерится.

– Кот! – обрадованно воскликнул Иван.

– Что ты несешь, дурак?! Почему это кот?!

– А вот же – с когтями! – поднял Баюна Иван. – И не птица, честно!

– А остальная-то часть, остальная?!

Иван обиженно фыркнул и швырнул кота в воздух. За минувший месяц тот порядком подрос, отъелся, но был все еще не очень велик – удалой да крепкий молодец подбросил его вельми высоко.

– Сука!!! – истошно взвыл описывающий дугу Баюн. – Сука ты [цензура], Ванька, ненавижу, [цензура], ненавижу тебя, сука!!!

– Во, как про него загадку слагали-то, – ухмыльнулся Яромир. – Ну что, можно нам уже пройти-то? Иванушка вроде как все загадки-то твои отгадал, Гамаюн.

– Не все еще, – огрызнулся Гамаюн. – Не все. Задам вам самую сложную загадку. И самую последнюю. Одному… княжичу понадобилось перевезти на другой берег волка, козу и капусту. В лодке только два места, поэтому перевезти за один раз можно только что-то одно. Однако если коза останется с капустой без присмотра, то капуста будет съедена. Если же волк останется с козой без присмотра, то коза будет съедена. Ответьте, как княжичу перевезти всех на другой берег.

– А что это за капуста такая огромная, что она целое место занимает? – удивился Иван.

– Заморская, из Царьграда. Отвечайте на вопрос.

– Да вопрос-то легкий! Сначала княжич перевозит на другой берег козу. Потом возвращается, перевозит волка, и остается с козой. А волк возвращается обратно, берет капусту и везет ее к княжичу. Всё, все перевезены!

– Это неправильный ответ, – процедил Гамаюн.

– Как это неправильный, почему?!

– Потому что волки не умеют грести!

– Умеют! – возмутился Иван. – Яромир, подтверди!

– Ну, некоторые умеют… – хмыкнул оборотень.

– Все равно неправильно! – возвысил голос Гамаюн. – И я вас теперь разорву!

– За что это?! Я ж все загадки отгадал!

– За то, что ты меня взбесил, дурак!!!

Жилы чудо-птицы высунулись на добрых два аршина каждая! Словно тончайшие пики, плети-лезвия, они хлестнули в воздухе – и сама птица тоже взметнулась, отталкиваясь кружащимся многоцветным хвостом.

Иван едва успел отшатнуться. Одна из страшных жил полоснула его по щеке, едва не прорезав насквозь. Словно лопнувшей тетивой хлестнуло.

Яромир взревел, кувыркаясь через голову. Но Иван уже выдернул Самосек – и вновь ударившие жилы столкнулись с аршином булата! Умный меч так и гулял в руках хозяина, так и вертелся, успевая встретить жуткие когти… лапы… незнамо что. Гамаюн уже совсем некрасиво клекотал, шипел, тщетно пытаясь поразить княжича, проткнуть насквозь.

Длилось это недолго. Увидев, что Яромир уже обернулся волколаком и примеривается броситься, Гамаюн изрыгнул бранную тираду и резко набрал высоту. Унесся в заоблачную высь бескрылый птах, оставив Ивана потирать кровянящую щеку.

– М-да, – вздохнул Яромир, глядя чудо-птице вслед. – Вроде испытание мы и выдержали, да только опять как-то через задницу… Ты вот как так умудрился ни единого правильного ответа не дать?

– Ну не силен я в загадках! – с досадою молвил Иван. – Не всем же быть умными!

– Да ты бы хоть подумал немного для приличия, – укорил его Яромир.

– Чего я буду зря думать?! Я ему лучше врежу как следует!

– Ну в принципе нормальный подход… Наш, русский.

Иван вздохнул, уселся на корты, уставился в небо, где без следа пропал рассвирепевший Гамаюн, и жалобно сказал:

– Что-то я от всех этих загадок проголодался. Аж брюхо пучит. Давай поснедаем?

– Снедать будем, когда яйцо добудем, – дернул его кверху Яромир. – Подымайся, пошли.

Глава 25

Ровно три версты Яромир отмерять не стал. Просто зашагал встречь солнышку – то поднялось уже высоко, но было еще на восходе. Иван шагал рядом, а следом по-прежнему семенил кот Баюн. Он бы давно уж дал деру от этих двоих, да куда убежишь на острове-то? Уплыть дивному зверю было не на чем, а оставаться на Буяне не улыбалось.

Три версты прошагали быстро. Где уж там заканчивались еще три сажени да три шага, никто и вовсе не заметил. Иван с Яромиром вышли на опушку леса и увидели перед собой озерцо. Небольшое совсем, но сказочно чистое, искрящееся лазурной водой. Именно из него вытекала речка, на берегу которой они сегодня ночевали – петляла по всему острову, пока не сходилась с Русским морем.

А на берегу озера шумел зеленой листвой дуб. Не прямо на берегу, а шагов этак сотню не доходя. Просторно дубу здесь было, вольготно.

И места ему впрямь требовалось немало. Не дуб это был, а дубище! Саженей тридцать в высоту! Коли внизу стоишь, да на вершину смотришь, так шапку сними – и не уважения для, а просто чтоб с головы не упала.

Ствол тоже широченный. Сажени три, если не побольше. Вокруг такого если встать, да за руки взяться, так это человек десять нужно, чтоб полностью обхватить.

Да еще и древний поди несказанно. Кора вся почерневшая, трещинами изборожденная.

– Вот он, дуб вековечный, Перуново древо… – тихо молвил Яромир. – Говорят, когда не было еще ни земли, ни неба, стояли уже посередь моря два дуба, на которых сидели два голубя… Хотя это байка, конечно, этому дубу всего тыщи так три лет. Но их, таких вот, заветных, и впрямь два.

– А где второй-то? – не понял Иван.

– В Кащеевом Царстве где-то. Говорят, прямо в Навь корнями уходит. А этот… этот, говорят, когда-то Ирия ветвями достигал. Прямо по нему туда влезть можно было. Но это тоже то ли байка, то ли давно просто очень было. Сейчас это уж просто дуб, хоть и страшно старый.

Сундука Иван с Яромиром поначалу не приметили. Тот висел в кроне, среди листвы. Не знать, что он там, не искать нарочито – и не увидишь.

Но они знали, искали – так что увидели. Громадный железный сундук, окованный булатными обручами, перевязанный толстенными цепями. Иван с Яромиром коли б пожелали, так оба туда бы поместились, да еще и Баюну место бы осталось.

– Ну что, там игла-то Кащеева? – спросил Яромир Баюна.

– Да мне-то почем знать? – огрызнулся тот. – Я вам что, провидец?

– А рази нет?! – удивился Иван. – Кто нам про этот сундук рассказал-то?!

– Я вам сказку рассказал, – ответил кот. – Правдивую, но сказку. «Сказ о том, как царь Кащей свою смерть в яйцо каменное запрятал, да от чужих глаз схоронил». А саму эту иглу я не вижу, не слышу и не знаю про нее ничего. Не так мои способности действуют.

– Ну… ну ладно, – растерянно заморгал Иван. – Сказку так сказку…

– Ничего, вот откроем этот сундук, сами и увидим, там оно или не там, – спокойно молвил Яромир.

Но молвить-то он молвил, а вот дело делать пока не торопился. Под надежной охраной пребывали и дуб, и сундук. У громадного ствола высились кустодии – дивии-кладохраны. Каждый в добрых пять саженей ростом, из чистого булата откован, вместо рук – косы-лезвия.

Минуй таких, попробуй!

Стояли они покамест молча, недвижимо. Точно статуи или доспехи пустые. Один смотрел на восход, второй – на полудень.

– А закатного и полуночного, похоже, убили… – шепотом сказал Яромир. – И то ладно, что всего двое осталось – четверых мы бы уж точно не сдюжили…

– Да мы и двоих-то не сдюжим! – испуганно молвил Иван. – Ты глянь, какие они огромные! Да ладно бы еще из мяса – а то железные ведь! Самосек их возьмет-то хоть?!

– Вряд ли, – признался Яромир. – Самосек – он, конечно, зело востер и прочен, но Косарей тоже не в деревенской кузне отковали. Кащей уж верно расстарался, самых лучших дивиев к дубу приставил…

– И как же нам тогда?..

– А на то у нас припасено кое-что, – осклабился Яромир. – Вот, возьми-ка науз.

Волколак сунул Ивану платочек, завязанный хитрым узелком. Вроде самый обычный платочек.

– И чего мне с ним?.. – не понял княжич.

– К воротнику прицепи, али к рукаву, али еще куда на видное место. Оберег это, от старика Филина. От железа и бронзы заговорен. Коли вдруг Косарь тебя ударит – так науз развяжется, а вот тебя даже не царапнет.

– Ух ты! – обрадовался Иван, торопливо цепляя платок на пояс.

– Только это всего на один раз, так что башку зазря не подставляй, – предупредил Яромир. – Я его тебе потому раньше и не давал, что два их всего у нас, других нет.

Второй науз Яромир привязал себе в волосы. Баюн при виде этакого зрелища насмешливо фыркнул и принялся гоняться за бабочками. Кто-кто, а уж он точно не собирался ничем помогать этим двоим.

– Еще одолень-траву наготове держи, – велел Яромир. – Ее пожуешь – сил прибавится… да не сейчас! Сил прибавится ненадолго, а потом еще слабей прежнего станешь. Так что одолень жевать начинай только перед самой дракой уже. А для начала мы Косарей разлучим, а то двое нам все равно чересчур…

– Как разлучим-то? – не понял Иван.

– Последний подарочек бабы-яги применим. Вот оно, перышко-то…

Яромир бережно достал завернутое в холстину белое лебединое перо. Повертел его перед собой, покружил в воздухе, бормоча что-то неразборчиво. Потом резко взмахнул и кинул в сторону дуба.

Обычно если просто вот так взять и кинуть перо, оно тут же и упадет. Но это не упало. Оно устремилось стрелой, с каждым мигом все больше разрастаясь, расширяясь.

Вот уж и не перо это, а целый лебедь!.. Вот уж лебедей два!.. три!.. вот уж и гуси появились – серые, гогочущие!

Иван оглянуться не успел, а уж целая стая гусей и лебедей повисла над Косарями и принялась шумно гомонить, кричать, клевать их во все места.

Те поначалу ничего не делали. Видно, на птиц им браниться по чину не полагалось. Но гуси-лебеди не отставали – все клевали, да гоготали.

И в конце концов громадные дивии вскинули руки-косы, да как принялись махать-вертеть во все стороны! Точно мельничные крылья! Вроде несколько птиц даже и задели – только те, будучи лишь мороками, не тушками наземь попадали, а просто сгинули.

Понемногу гуси-лебеди сосредоточились только на одном Косаре. Тот хоть и истукан, а вроде злиться стал, серчать. Все яростней ручищами махал, ножищами затопал так, что землю тряхануло.

Иван смотрел на это, как на дворовое побоище. Он в отрочестве любил на молодецкие сшибки ходить. Стенка на стенку, конец на конец! Без мечей, без кистеней – в одних рубахах на голое тело! То-то ладно было, то-то весело!

А тут еще и похлеще! Чать, не люди бьются – пятисаженные железные великаны! Где еще такое диво увидишь?

Вот кабы они еще и не с птицами бились, а друг с другом…

Но тут гуси-лебеди понемногу стали отступать, оставлять Косаря к лесу. Правда, очень понемногу, еле шевеля крылами, да еще и гогоча насмешливо. Так что тот продолжал за ними следовать, не замечая, что отходит от дуба все дальше и дальше.

Второй дернулся было за ним, будто окликнуть попытался, да, видно, нем был. Так и остался на страже, глядя, как соратник уходит в лес, проделывает целую просеку.

– Вот теперь не мешкаем! – вскочил на ноги Яромир. – Гуси-лебеди дивия вечно морочить не сумеют. Не знаю, как скоро он прочухается и воротится, но когда воротится – лучше нам отсюда подале быть.

– А этого что? – кивнул на второго Иван.

– А вот этого придется валить, – вздохнул Яромир. – Доставай меч и жуй одолень-траву.

Сам он споро кувыркнулся через голову, становясь волколаком. По траве словно пронесся серый вихорь – с такой уж прытью бежал человек-зверь.

И вот при виде него оставшийся Косарь сразу ожил! Ни слова не промолвил, просто ринулся исполнять работу, к которой приставлен. Взметнулись страшные ручищи-лезвия, пришел в движение железный торс, из-под головы-шлема донесся гулкий рокот.

Дивий-кладохран расставил ноги пошире, встал перед дубом, точно злющий пес перед будкой. Яромир заметался перед ним, как мелкая, но юркая мышь. Вопреки громадности, движения Косаря были на удивление быстры, но все же не быстрей волколака. Полностью занятый, железный истукан даже не заметил нового супротивника – а тот был уж близко!

Иван бежал с обнаженным мечом, что есть силы работая челюстями. Рот наполняла горечь одолень-травы, а тело наливалось дикой, буйной мощью. Ногам было все легче нести их вечный груз, руки уж вовсе не чуяли веса Самосека, а Косарь и Яромир стали двигаться как-то медленно, точно под водой.

Вот этого последнего Иван не понял – с чего они вдруг? Устали, что ли? Так битва вроде только началась.

– Рууубиии ееегооо!.. – донесся голос Яромира, тоже ставший каким-то протяжным, тягучим.

Иван и рубанул, конечно. От души рубанул, внахлест. Самосек не пробил булатной шкуры, но оставил глубокую царапину. Косарь стал разворачиваться – все так же медленно, устало…

– Прыыыгааай!.. – снова прогудел Яромир. – Нааа спииинууу!..

Иван послушно прыгнул. И так-то лихо у него это вышло! Прежде-то он мог подпрыгнуть вершков на двадцать, не боле… а теперь скакнул аж на три сажени! Ну точно кузнечик!

Только зацепиться за Косаря толком не вышло. До макушки и даже плеч великана Иван не дотянулся, а спина у того была гладкая, блестящая. Кладенцом он по ней чиркнул, еще одну царапину оставил, но и всего-то.

Железное чудище продолжало размахивать руками-саблями. Ни Ивана, ни Яромира покамест не задело, но и они его нисколько еще не повредили.

А потом Иван вдруг заметил, что Косарь с Яромиром начинают двигаться быстрее. И Самосек вроде как потяжелел. Княжич остервенело зажевал одолень-траву, но та уж совсем не давала сока. Он издал сдавленное мычание, с удвоенной силой замолотил по ноге дивия и… забыл об обороне. Рука-сабля шарахнула наискось – все еще медленней прежнего, но уже слишком быстро… и врезалась Ивану в шею.

Тот отлетел, как если б им выстрелили из лука. Но больно не стало. Будто не железиной громадной огрели, а ладошкой девичьей погладили. Только бок изрядно зашиб – там, где упал.

А с пояса свалился уже развязанный платочек деда Всегнева.

Тем временем Яромир куда как удачно воспользовался моментом! Косарь ударил, да вслед Ивану затопал, размахиваясь от души, обеими ручищами… и обнажая железное брюхо!

В него-то Яромир и торкнулся. Прыгнул со всего маху, впечатываясь когтями, проводя ими сверху донизу!..

Косарь тут же вонзил в него клинок… да тот не вонзился. Второй только науз развязался, а сам оборотень в сторону отлетел… и засмеялся довольно.

Иван поначалу не понял, чего это Яромир радуется-то – что царапнуть вражину сумел?.. Так тому и от кладенца худо не стало – что уж ему когти волчьи…

Но тут Косарь замер и принялся… распадаться. У него в брюхе раскрылась щель – да ширилась все, ширилась. Руки-сабли повисли, ноги подкосились, и железный великан рухнул на две стороны, будто сундук распахнутый.

Аж земля затряслась от удара.

– Это ты как его?! – пораженно воскликнул Иван.

– Дык разрыв-трава же, – ответил Яромир, помавая невзрачным стебельком.

Голос его звучал уже совсем обычно. И двигался он как прежде. А вот Иван с трудом двигал руками-ногами. И не из-за удара – просто слабость навалилась такая, словно весь день печку по избе двигал. Разбитый, квелый, он кое-как только поднялся и побрел, волоча Самосек за перевязь.

– Ух, что-то худо мне… – простонал княжич. – Яромир, мне чего так худо-то?

– После одолень-травы всегда так, – отмахнулся волколак. – Я ж тебя упреждал – забыл уже, что ли? Терпи, пройдет скоро.

Мотая головой, как взнузданный, Иван таки добрел до бездыханного Косаря. Дюже было любопытно – что у сего дива внутри? Механизма хитрая, колеса с зубцами, как на мельнице? Али нет ничего, полый, точно скорлупа ореховая?

Не то оказалось, и не другое. Механизма-то там была – с колесами, с иглами, с крючьями, трубками какими-то… только вот не на нее Иван уставился пораженно.

В центре механизмы висел-лежал распятый человек. Пронзенный десятками штырей, с запекшейся на губах кровью, белым как мел ликом, выпученными глазами. Был он не поймешь стар или молод – вроде и юноша, но власа седые, кожа морщинами иссечена.

– Кхр-р-р… – издал невнятный звук он, чуть подымая руку.

Та была насажена на стальные шипы, мертвой хваткой держалась за железную плоть дивия. Поднять ее толком узник не смог. Зато вместо нее поднялась рука самого Косаря – та, что с лезвием.

– Поди ж ты, страх какой, – покачал головой Яромир. – Это вот так вот все Кащеевы истуканы устроены?

– Да не, быть не может! – усомнился Иван. – Обычные-то размером всего в сажень, туда живого человека не запхать!

– В обычных оплетаи сидят… – прохрипел человек в Косаре. – Они карлы, им там вольготно… А этаких вот Кащею всего четырех выковали…

– А что так мало? Железа не хватило?

– Коваль помер… Он один секрет знал, как гигантских дивиев варганить…

– Ну и то ладно. А ты сам-то кто будешь, болезный?

– Богатырь я… был… Колываном звался… Похвалялся когда-то всю землю перевернуть… клятву дал великую, что Кащея за бороду с трона стяну… Ан вон как вышло-то…

– Это Кащей тебя сюда? – спросил Яромир.

– Он… Дивии, истуканы железные, сами собой не ходят – им нутро живое нужно… Обычным оплетаев хватает, гигантским человек нужен… Я тут уж двести лет торчу – меня Кащей лично на место прежнего страдальца засадил… Тот к тому времени уж иссох весь… тоже лет двести торчал… все соки из него высосали… Мне самому уж с гулькин нос жизни оставалось… а теперь и вовсе ничего, раз вы дивия-то вскрыли…

– Ну ты извиняй нас за это, – попросил Яромир. – Мы бы миром предпочли, да не выходило ж…

– Не в обиде… – прошептал Колыван. – Я сему железному тулову не хозяин был… Просто висел внутри, как торба с овсом у осла на морде… Муки адские тут… двести лет… двести лет… отмучался наконец…

Умирающий богатырь еще разок слабо дернулся, кашлянул кровью и кое-как выдавил из себя:

– Вот насмешка – шел Кащея убить, а вместо того двести лет его смерть стерег… Вы ведь за ней?..

– За ней, – подтвердил Яромир.

– Тогда поспешите, пока последний Косарь не воротился… И сундук… Сундук этот – не простой сундук… Чары черные на нем, засов заговорен… Как откроете – берегитесь стражей, что смерть Кащееву стерегут… А в самом конце – заслон нерушимый… Как его преодолеть – даже я не знаю…

– А ты откуда знаешь-то вообще, что в том сундуке? – прищурился Яромир. – Кащей его при тебе запечатывал, что ли?

– Не запечатывал… Вскрывал… Он раз в сто лет сюда наведывается, одному из дивиев нутро меняет, да сундук свой проветривает…

– Так это он, выходит, скоро уж сюда заявится?! – нахмурился Яромир. – Раз ты тут уже двести лет висишь…

– Не… – кашлянул Колыван. – Не ровно двести. Сто девяносто два года, да еще десять месяцев… Мне тут еще больше семи лет висеть было…

– А, ну тогда ладно, – успокоился Яромир. – Семи лет тут этот сундук не провисит.

– Благо вам, други… – уже совсем тихо прошелестел богатырь, испуская последний дух.

Глава 26

Сундук с дуба спускали долго, трудно. Торопились, поглядывали на проделанную остатним Косарем просеку. Покамест железное чудище не ворочалось – видно, далеко завели его бабкины гуси-лебеди. Но воротиться могло с минуты на минуту – и то ладно, что незаметно этакой махине не подобраться. Слышно и видно заранее будет.

Ивану снова пришлось жевать одолень-траву. И не хотелось, и морщился от горечи, а пришлось. Мало было обычной богатырской силы – удвоенная требовалась, утроенная. Вновь почуяв небывалую мощь, княжич взобрался на дуб и там распутал толстенные цепи. Где голыми руками, а где и кладенцом.

Сундук рухнул со страшным грохотом. До половины в землю ушел, так уж тяжел оказался. Пока падал – задел ствол дуба, оставил глубокую трещину. Словно один из Косарей своим рубилом саданул.

Пока вновь обессилевший Иван валялся тряпичным кулем, Яромир обнюхал сундук со всех сторон. Добротная оказалась работа, надежная. Вроде и деревянный, а прочней железа. Заговоренный нож ни щербинки не оставил, ни пятнышка.

Замок тоже висел крепкий. Огромный, потемневший от времени, но без единого следа ржавчины. Яромир уж и так его подергал, и этак – смотрит замочной скважиной, да ухмыляется.

Очухавшийся Иван врезал по сундуку мечом. И отбил таки щепку, умудрился. Ударил еще – еще щепку отбил.

– Лихо ты, – одобрил Яромир. – Таким манером мы, глядишь, уже к завтрему его вскроем.

– А как еще-то?! – возмутился Иван, утирая мокрые кудри. – Бери тоже камень какой, помогай… или вон у Косаря руку отломай!

Яромир только фыркнул насмешливо и достал разрыв-траву. Легонько, почти ласково провел ею по замку, и тот распался на две половины.

Иван крякнул и сунулся было поднять крышку. Но Яромир дернул его за плечо и помотал головой.

– Не спеши, – сказал волколак.

– Да чего не спеши, чего не спеши, давай быстрее уж откроем, кокнем это яйцо клятое, да снедать пойдем!

– Не спеши, – повторил Яромир.

– Да чего ждать-то нам, чего ждать, вон уж вот-вот Косарь воротится, а мы тут все ни мычим ни телимся!

– Да подожди ты! – начал серчать волколак. – Забыл, что Колыван-богатырь сказал? Чары черные на сундуке. Нельзя его просто так открывать.

– Ах да, – вспомнил Иван. – Ну а как его открывать-то тогда? Может, палкой, издали?

– Это ты недурно придумал, – признал Яромир. – Но одной только палкой мы не обойдемся. Вот, на-ка.

Яромир сунул Ивану нечто вроде когтя – кривого, длинного, почерневшего.

– Это чего, совиный? – спросил княжич.

– Почти. Филина. Должен от злых чар защитить… если старик не соврал. Прицепи его себе куда-нибудь.

Повесив на одежду эти когти и вооружившись тонкой лесиной, Иван с Яромиром осторожно приподняли крышку сундука…

– П-ха!.. Ха-пха!.. – закашлялся Яромир, такая уж вонь оттуда вырвалась.

Искрящееся зеленое облако мгновенно распространилось во все стороны. Трава с шипением пожухла и скукожилась. Латы расчлененного Косаря будто припорошило сажей. А Ивана и Яромира обдало смрадом, в глазах защипало, в горле запершило… но этим все и закончилось.

А вот когти филина рассыпались пеплом.

– Как воротимся – чарку деду поставлю, – сказал Яромир, сплевывая горчащую слюну. – И за Колывана-богатыря выпью, чтоб ему в Ирии не икалось.

Однако праздновать было еще рано. Кащеево заклятие исчезло, никому толком не повредив, но из сундука лезло что-то еще. Что-то огромное, темно-бурое, почти черное…

Вот оно вылезло полностью. Распрямилось в почти двухсаженный рост. И оказалось косматым, опутанным цепями медведем. Очи его алели горящими углями, из пасти струился черный дым.

– Вот это же ничего себе мишка! – округлились глаза Ивана.

А Яромир тут же кувыркнулся через голову, топорща шерсть и выставляя когти-ножи. Сильно не понравился ему вид этого медведя из сундука…

А тот глянул на волколака крохотными злыми глазками и утробно проревел:

– Глупый волчара! Где тебе медведя одолеть, неразумному?! Я тебя заломаю!

– Я тебя сам заломаю! – прорычал Яромир, с места бросаясь в драку.

Это был по крайней мере все же не Косарь. Не железный великан-дивий. Втрое почти мельче, из живой плоти и крови. Человека любого такой косолапый действительно заломал бы в один присест, но Яромир Серый Волк оказался противником ему под стать. Помельче, зато половчее.

Но боролись они все едино долго. Аж кости трещали у обоих. Медведь ревел, пытался раздавить Яромира лапищами, но тот все уходил в последний момент, уклонялся, голову пригибал. Единожды и в живот задней лапой врезал – то-то юшка медвежья хлынула!

Понятно было, что этот обвешанный цепями зверь – не просто медведь. Простой не смог бы сидеть в сундуке сто лет или даже больше. Неизвестно, когда именно Кащей его туда засадил и почему именно его. Само чудище только ворчало, сыпало угрозами, да пыталось Яромира убить.

Иван, который еще не окончательно отошел от одолень-травы, поначалу не встревал. Яромир вроде и сам недурно справлялся. Но время шло, волколак с медведем все топтались на одном месте, давили друг друга почем зря, а верх ни один не брал. Да тут еще Ивану послышался и вроде бы далекий топот – слабый пока, приглушенный, но явно со стороны просеки, оставленной последним Косарем. Не ровен час вернется, а они тут до сих пор с сундуком вошкаются!

Недолго думая, Иван выхватил меч. Обошел топтыгина со спины, да и пырнул его заветным клинком. Хотел голову отрубить, да не дотянулся – уж больно огромен был мишка. Просто всадил кладенец в бок – и еще раз, и еще!..

Теперь, с такой-то раной, медведь стал уж не борец. И лапы ослабли, и взгляд потух. Яромир заставил его разжать хватку, дернул на себя и порвал горло. Громадная косматая туша рухнула наземь и застыла.

Какое-то время она лежала недвижимо. Иван почесал затылок и уже стал прикидывать, как бы эту свежатину половчее выпотрошить… яйцо с иглой ведь где-то внутри должно быть, верно?

Но тут медведь словно… лопнул посередке. А из его недр, будто из стога с сеном, выбрался… заяц. Самый обычный заяц-русак – только вот Яромир при виде него аж побелел. Сам метнулся назад и Ивана за собой потащил. Только оказавшись у самых деревьев, слегка успокоился.

– Яромир, а ты чего это… – наморщил лоб Иван, дергаясь обратно к зайцу.

– Стой! – прошипел волколак. – Смирно стой, Ванька! Тебе с этим чудищем не совладать! Да и мне тоже…

– Ты что, волчара, умом рехнулся?! – заморгал Иван. – Это ж просто заяц! Да я таких еще в малолетстве шапкой ловил!

– Это не заяц, а мираг, – терпеливо объяснил Яромир. – Это чудище – злая шутка древних богов. Внешне похоже на обычного зайца, но лютостью пострашней дюжины медведёв будет. Мирага еще Александр Македонский поймать пытался, да сам чудом голову не сложил. А семь веков назад один такой в одиночку перебил три десятка отборных богатырей!

– Иди ты! – не поверил Иван. – Побожись!

– А ты поезжай на Оловянные острова, да спроси. Там тебе расскажут, что это за чудище такое – мираг.

Иван все равно сомневался. Смотрел на мирного пушистого заюшку, копошащегося возле дуба, и упорно не верил Яромиру. Брешет волчара, как есть брешет.

Он уж стал доставать лук, чтобы просто подстрелить косого… но тут из леса показался остатний дивий. Долго же водили его гуси-лебеди! Был железный великан по-прежнему безмолвен и бесчувствен, но отчего-то выглядел крепко разозленным. Топал он так, что земля вздрагивала.

Вот громадина увидала поверженного собрата. Подошла, постояла рядом, покрутила рукой-саблей в развороченном нутре. Задумалась словно о чем-то. Повертела башкой-шлемом, явно выглядывая того, кто сумел убить огромного дивия.

Убийц Косарь не увидел – Иван с Яромиром надежно схоронились за кустами. Зато увидел распахнутый сундук и остывающую медвежью тушу рядом. Подошел теперь уже к ним…

И вот тут Ивана пробрало! Безобидный зайчик вдруг метнулся быстрее молнии, прыгнул на три сажени и… прогрыз Косарю пузо! Пропилил зубищами толстую булатную шкуру, которую не брал даже кладенец! Четырех раз Иван моргнуть не успел – а громадный дивий уже падает, как поваленный дуб!

– Видал? – тихо произнес Яромир. – С этой тварью даже Муромцу не совладать, пожалуй.

– И что ж нам делать тогда? – сглотнул Иван. – Как же с ним сражаться?

– Есть один надежный способ. Ты архиерейский кувшинчик не потерял?

– Здесь, – зашарил на поясе Иван.

– Святую воду не всю на навьев извел?

– Нет, есть еще.

– Окропи ею ладанку.

Иван послушно окропил. Всю водицу вылил, не пожалел. Промокшую ладанку сунул было Яромиру, но тот отшатнулся.

– Да не подноси ты ко мне ее близко-то! – поморщился волколак. – Не люблю я этих штучек.

– Нехристь ты просто, – укоризненно сказал Иван.

– И не стыжусь. Начитай теперь на этот мешочек еще и молитв.

– Каких?

– Да любых, какие знаешь. Я в ваших обрядах не книжен.

Снова Иван прибег к даденному архиереем молитвослову. Читал все подряд, с первой странички до последней. Тропарь преподобному Антиоху Сирийскому – дважды.

– Теперь что? – спросил он, когда закончил.

– А теперь держи ее покрепче и дожидай. Я мирага на тебя выманю, а ты бросай.

– А если не попаду?! – испугался Иван.

– Ну ты уж постарайся попасть. Давай, вон за тем деревом схоронись.

Иван послушно встал в нужном месте. Яромир обернулся волком и огромными прыжками скрылся из виду… да только ненадолго! Почти сразу он вернулся – да не один, а преследуемый по пятам крохотным чудищем!

Ивану подумалось, что впервые в жизни он видит этакое диво – чтоб заяц, да за волком гнался…

И не просто гнался! Скор был волк-оборотень, но ужасный мираг явственно его настигал! Если Яромир огибал деревья, то крохотный зайчишка просто… срезал их! Прогрызал сквозные дыры, словно пережравший одолень-травы бобер! Мелкие деревца после такого падали, большие и толстые – оставались стоять с жуткими дуплами посередке.

Вот уж Яромир и совсем близко! Прямо на Ивана бежит!

– Спаси и сохрани! – в ужасе возопил княжич, швыряя ладанку поверх.

Яромир пригнулся, проносясь под крохотным мешочком. А мираг… мираг поймал его прямо на лету, зубами. Разорвал в клочья, весь перемазался в освященном ладане и… развалился на куски. Смрад от него пошел такой, словно он разлагался на солнышке целую седмицу.

– Фух, сладили кое-как, – молвил Яромир, становясь снова человеком. – Нечисть – она и есть нечисть. Святого духа пуще смерти боится.

– Экий лютый заяц-то! – присвистнул Иван, несмело подходя ближе. – Точно сдох ли? Фу… да, точно…

– Это, кстати, не заяц, а зайчиха, – рассеянно заметил Яромир.

– Ну ты и зоркий, волчара! – восхитился Иван. – Углядел же как-то! Или по запаху определил?

– Просто у мирагов мужеска полу во лбу еще и рог имеется, – объяснил Яромир. – Витой такой, как у единорога. А вот бабы у них безрогие… берегись, берегись!!!

Яромир оттолкнул Ивана в сторону. И то – из трупа мирага тоже ведь что-то вылетело!

Утка! То оказалась утка! На вид самая обычная, но на сей раз Иван сам отпрыгнул и крикнул:

– А утка тоже какая-то особенная?! Тоже какое-то чудище?!

– Да вроде нет, утка – просто утка… – с сомнением сказал Яромир. – Только вот…

Иван, уж доставший лук, обомлел. Утка и впрямь осталась просто уткой… целой стаей уток! Дюжиной… двумя… тремя дюжинами!.. Все порскнули в разные стороны, все полетели кто куда!

Иван резво выпустил одну за другой три стрелы. Окуренные травой колюкой, мимо они не прошли – да пронзенные утки просто исчезли в дымных клубах!

– Откуда их столько?! – возопил Иван. – У меня колчана на всех не хватит!

– Да мороки это все, видимость… – ответил Яромир. – Настоящая там только одна…

– А какая из них, какая?!

– А вот держи-ка, – сунул ему корень адамовой головы Яромир. – Средство верное, как раз для такого дела.

Иван стиснул корешок покрепче – и все утки враз подернулись рябью, стали как будто призрачными. Все… кроме одной.

Как назло – улетевшей дальше всех.

– Вон она, зараза, удирает! – гаркнул Иван.

– Садись! – рыкнул Яромир, успевший обернуться волком.

Теперь они помчались обратно к дубу – утка летела именно в ту сторону. Зажав корешок зубами, Иван на полном скаку натягивал тетиву. Вот птица уж довольно близко… прицелился… выстрелил!

Утку пронзило навылет. Кувыркаясь в воздухе, она понеслась вниз, прямо… в озеро?!

– Лови, утонет! – рявкнул Яромир.

Ан не утонула. Еще в воздухе утка, как медведь и заяц до нее, стала распадаться, разваливаться на части. И вывалилось из нее нечто вроде округлого камня… или скорее каменного яйца!

Но оно по-прежнему падало в озеро. И поймать его Иван с Яромиром уже никак не успевали.

Бултых!.. И нету яйца, только круги на воде.

– Вот ведь незадача-то… – почесал в затылке оборотень. – Ну что, Ванька, раздевайся, нырять будем…

– А среди травок чудесных на Буяне какой-нибудь жабьей травы не растет? – жалобно спросил Иван. – Я плаваю не дюже хорошо…

– Да может, тут еще и неглубоко… – с сомнением протянул Яромир.

– Глубоко здесь, очень глубоко! – раздался булькающий насмешливый глас.

Над озером высунулась скользкая когтистая длань, покрытая рыбьей чешуей. Она цепко держала вожделенное каменное яйцо.

А за дланью показался и ее хозяин – жирный, пузатый, облепленный ряской. Водяной Белого озера. На Ивана с Яромиром он глядел глумливо, торжествующе.

– Ну вот и сквитаемся теперь, тати поганые, – ощерился водяной, крутя яйцо в руках. – Что, хороша цацка-то? Дорога вам, небось? Видел, видел, как вы лбы ради нее расшибали… жаль, не расшибли. Ну да ништо, так даже лучше…

– Давай его сетью!.. сетью!.. – запаниковал Иван, подбегая к берегу.

– Не колгочи, – поморщился Яромир. – Водяного ты никакой сетью не поймаешь, он сквозь нее водой протечет. Разве только все озеро вычерпаешь…

– Так острогой тогда!.. острогой!..

– Не колгочи, говорю же. Нападешь на него – он нырнет, и поминай как звали.

Оборотень вошел в воду по колено и крикнул:

– Эгей, Езерним, подь сюда-то, обсудим все ладком!

– Ага, нашел дурня, – огрызнулся водяной. – И по имени не зови меня – неча. Не ты мне его давал, не тебе и трепать.

– Ладно, давай так обсудим. Тебе это яйцо зачем?

– Зачем… – осклабился водяной. – И в самом деле – зачем оно мне? Может, царю Кащею его доставить, рассказать все о вас? Он, уж верно, злата за него отвалит целый сундук…

– Не, злата вряд ли, – возразил Яромир. – Он до злата своего алчен без меры.

– Ну не злата, так серебра – я-то ж не оборотень, мне и серебро сгодится… Али каменьев драгоценных.

У Ивана сами собой сжались кулаки. Так уж ему показалось обидно, что вот они целый месяц добирались до Буяна, столько испытаний перенесли, столько препон преодолели, не единожды на волосок от смерти были, а теперь эта жаба жирная возьмет и все испортит. И в последний ведь момент, когда все уже, осталось только яйцо расколоть, да иглу сломать!

– А ты, Езе… водяной, как вообще к Кащею-то относишься? – вкрадчиво осведомился Яромир. – Нравится он тебе или нет?

– Он не девка красная, чтоб мне нравиться, – пробурчал водяной. – Никак я к нему не отношусь. Ему до меня дела нет, мне до него. Это вот из леших кое-кто под его руку подался, ну так они вестимо каковы, лешие-то.

– Ну так и зачем же тебе так далеко плыть? В Кащеевом Царстве и водоемов-то приличных нет!

– Да вам этим напакощу, – равнодушно молвил водяной, подбрасывая на ладони яйцо. – Вы старались-старались, а я хоп – и насмарку все труды ваши. То-то у вас рожи будут кислые.

Иван уже кусал ногти от отчаяния. Он бы охотно пустил в водяного стрелу, да знал, что толку не будет – не убить этакое создание обычным оружием.

Была б еще кабы в колчане та стрела, заветная, что с пером Жар-Птицы…

– Вот не знал я, что ты злопамятный-то такой, не знал, – укорил водяного Яромир. – Откуда в тебе желчи-то столько, с каких пор? Ну сыграл я с тобой шутку, ну выманил малость металла блестящего – так у тебя он все одно мертвым грузом лежал, а нам для дела. И потом, все ж честно было, как и уговорились – насыпали твои утоплые шапку золота, ты сам им на то добро дал. И Царь Морской нас с тобой рассудил, вины с нас снял, если какие были. Но хочешь если, я сейчас сызнова повинюсь перед тобой, на колени встану даже, поклонов земных набью сколько скажешь. И Иванушка вот тоже встанет, не погнушается.

– Не погнушаюсь! – выкрикнул княжич, забыв о гордости.

– А то хочешь, снова в бабки сыграем, или еще во что…

– Нет уж, перевертыш, играть я с вами боле ни во что не стану, – хмыкнул довольный водяной. Унижения Яромира слегка его размягчили. – Но так уж и быть, позволю вам у меня это яйцо выкупить.

– Отлично! – просветлел ликом оборотень. – Чего хочешь-то взамен?

– Да все того же! Злата! Захочешь вернуть свою цацку, перевертыш, принесешь мне золота вдвое против того, что украл! Сорок пудов!

– Да где ж мы столько возьмем-то?! – возопил Иван.

– Не мое дело, хучь рожайте! – снова разозлился водяной.

Яромир пихнул Ивана в бок и успокоительно крикнул:

– Ладно, договорились! Только ты здесь обожди! Завтра будет тебе золото!

– До завтрашнего заката жду, и ни часом более! – пробулькал водяной, уже погружаясь. – Потом на Придонный Тракт – и напрямки к Кащею!

У Ивана поникли плечи. А вот Яромир почему-то огорченным не выглядел – только лоб морщинами пошел, словно оборотень напряженно думал.

– Яромир, ты это… где ж ты ему к завтрему столько золота добудешь? – растерянно спросил Иван.

– А ты головой подумай. Буян-остров – это ж какое место! Здесь спокон веку все подряд чудеса разные хоронили. Тут тебе и камень Алатырь, и смерть Кащеева, и у птицы Гамаюн, вон, гнездо. Быть того не может, чтобы здесь хоть одного золотого клада не сыскалось!

– Может, и сыщется, конечно… – призадумался Иван. – Только как ты его найдешь-то, клад этот? Наугад везде копать, что ли? Так остров-то немаленький!

– Цветок папоротника этой ночью добывать будем. С его помощью любой клад взять можно.

Глава 27

До ночи делать было особо нечего. Иван с Яромиром прошли вдоль речки, наловили малость рыбки, развели костер и поснедали. Откуда-то из кустов с независимым видом выбрался Баюн и невозмутимо, словно так и надо, принялся тоже есть рыбу. Гнать его не стали, поделились.

Жадно урча, волшебный кот между делом рассказал очередную сказку – про глупую царевну и трех добрых молодцев. Закончилась сказка ужасно похабно, и Иван аж запунцовел.

Яромир тем временем ушел в лес, а вернулся только когда совсем уже смерклось. Велел идти с ним и привел Ивана в самую глухую чащу. Папоротника там и впрямь росло богато, но цвести он покамест и не думал.

Ночь выдалась беззвездной, безлунной. Все небо заволокло тучами, подул ветер, за ним хлынул и дождь. Чем темнее становилось, тем мокрее, тем ветренее. Буря самая настоящая началась, да с грозою! Закоченевший Иван поплотнее завернулся в мятель и сидел, зубами стучал… покуда Яромир у него этот самый мятель не отнял.

– Дай-ка сюда, заместо покрывала будет, – осклабился волчара, расстилая дорогой княжеский плащ рядом с особо пышным кустом папоротника. – Ты садись в круг и жди полуночи. А я стеречь буду. Да не спи ни в каком разе!

Упомянутый круг оборотень тут же очертил заговоренным ножом. Аккурат вокруг Ивана и куста.

– Вот еще б здорово было плакун-траву найти, – задумчиво молвил Яромир, жуя травинку. – Только здесь ее нету… А жаль.

– А для чего она нам? – спросил Иван.

– Плакун-трава – это как адамова голова, только в десять раз сильнее. Она нечисть усмиряет и покорной делает. Если б нам ее добыть, так водяной сам бы это яйцо вернул, да еще с поклоном. Только на Буяне плакун расти не может – жарко здесь для него, он холод любит.

Сидя под проливным дождем и слушая, как над головою гремит гром, Иван мерно постукивал зубами. Яромира видно не было – схоронился где-то во тьме. Интересно, где-то сейчас Баюн – прижухался верно в норе какой-нибудь, дрожит от ужаса.

Но вот уж пришла и полночь. Иван ее сразу распознал, ибо на кусте папоротника словно огонек зажегся – да ярый такой, сильный! Золото с кровью вспыхнуло, ослепило, заставило отшатнуться.

– Хватай цветок! – донесся хриплый возглас Яромира.

Иван протянул руку. Огонь-цвет горел во тьме, разливал вокруг желтые и красные лучи. Но вот Иван его сорвал… и тот потух было на мгновение, но тут же снова замерцал, засиял мерно и спокойно.

– Вот он!.. – завертелся Иван. – Теперь чего…

– На месте стой! – гневно рыкнул Яромир. – Из круга не выходи ни в коем случае!

Иван и не собирался. Он крепко стискивал живой огонек и с ужасом глядел на то, что творится вокруг. Сорвав цвет, Иван словно распахнул врата ада – земля колебалась, гром гремел втрое сильнее, сверкали молнии, выли ветры.

Вот стали слышны неистовые крики, дьявольский хохот и звуки хлыстов. Ивана обдало адским пламенем и удушливым запахом серы. Из воздуха высунулись синие рыла с раздвоенными языками.

– Он наш!.. наш!.. – визжали и верещали бесы. – Он взял цвет!.. взял цвет!..

– Пошли вон! – рычал Яромир, сверкая когтями. – Вон пошли!..

– Он взял цвет! – прохрюкала страшная свиная морда. – Он взял цвет, а мы возьмем его!

– Убирайся, Жаждущий Крови! – пропищала еще какая-то гадина с харей-дудочкой. – Не мешай нам!

– Не так меня зовут! – рявкнул Яромир. – Перепутали с кем-то!

В покое его бесы не оставляли. Тянулись мохнатыми ручонками, пытались схватить, затянуть к себе. Ан волколак тоже был не лыком шит – вертелся, крутился, отбивался что есть мочи. Иван аж трясся от бессилия – до смерти хотелось выхватить меч, ринуться в сечу, подсобить… но Яромир запретил строго-настрого.

Уж верно знал, что говорит. Серый Волк всегда все знает.

Однако в серьезную драку бесы вроде как не лезли. Больше пугали – высовывали рыла, тянули лапы, пучили глазища.

Похоже, не властны они силу-то проявить!

Но и уходить не спешили.

Час шел за часом. Иван сидел с горящим цветком под дождем. Яромир бранился с нечистой силой, обходя колдовской круг дозором.

– Не спи! – время от времени напоминал он. – Не вздумай уснуть, Ванька!

– Да не сплю я, не сплю… – огрызался Иван, щипая себя за бока. – Долго ль еще?!

– Отдай цвет!.. – шипели беси. – Отдай!.. Отпусти, брось!.. И сразу уснешь, отдохнешь!.. Сразу же, сразу!..

– Не слушай их! – перекрикивал Яромир. – Уснешь – утянут! Дожидай третьих петухов!

Иван и так дожидал. Тоскливо думал, что волчара мог бы и упредить, что за кошмар будет этой ночью. Княжич-то наивно полагал, что все пройдет так же просто, как и вчера, со всеми прежними травами. А тут вона что повылазило-то!..

Но все на свете когда-то кончается – подошла к концу и эта ночь. Петухи рассвет не пропели – откуда им взяться-то на Буяне? – но заря за деревьями заалела. И бесы с воплями и проклятиями убрались восвояси, а вусмерть уставший Яромир уселся на задницу.

– Сладили, похоже… – выдохнул он. – Можешь выходить теперь.

Черту Иван перешагивал неохотно. Ноги стали как вареные – попробуй-ка, просиди вот так ночь-то целую! Но Яромиру приходилось еще хуже, так что княжич смолчал.

– Что теперь с этим делать-то? – спросил он, с некоторым даже отвращением глядя на приугасший цвет папоротника.

– Дай-ка руку, – велел Яромир.

Взяв Ивана за ладонь, он без всякого предупреждения полоснул ее ножом. Иван возмущенно вскрикнул, а подлый волчара спокойно, будто так и надо, сунул в разрез добытый цветок… и мир изменился.

Боль исчезла бесследно, а все вокруг словно замедлилось. Как будто сызнова одолень-травы нажевался, только еще сильнее. Голос Яромира утих, удалился в необозримую даль. Земля стала прозрачной, как стекло – Иван с легким удивлением понял, что видит и древесные корни, и всякие руды, и чьи-то древние кости…

А еще он заметил что-то… странное что-то… вроде золотого мерцающего шарика… но далеко, очень далеко…

– Виииииииидииииишшшшь шшштоооооо?.. – донеслось до Ивана глубокое, почти неслышное.

– Там… – медленно поднял руку Иван, указывая на золотой шарик. – Там…

– Веееееееедиииииии…

Ну Иван и повел. Шел он медленно, как во сне, а вокруг все шаталось и плыло. Иван словно обрел волшебное зрение – так сразу много открылось очам. Над каждой травинкой, над каждым кустиком стояло цветное марево, вокруг витали духи и призраки, а из-за древесных стволов высовывались зеленые рожицы.

Лешие, что ли?

Яромир тоже стал выглядеть иначе. Он как будто представал в обоих обликах разом, да еще третьем – промежуточном. Человек плавно переходил в волколака, а волколак – в волка. И его тоже окружило марево – только поцветнее, побогаче, чем у растений.

Манящий золотой шарик привел Ивана на самый полуденный край Буяна, где лес редел, а там и вовсе сменялся лугом. Здесь стояли высокие изумрудные травы, а в воздухе витали душистые ароматы. Пошатываясь, Иван добрел до искомого места, снова вытянул руку и промямлил:

– Вот он… Здесь…

И едва он это сказал, цвет папоротника выскользнул из руки, истаивая сухой пылью. Все дивные видения тоже рассеялись, мир снова стал обычным и прежним. Остался только золотой шарик – но и он тут же преобразился, обернувшись… барашком!

Самый настоящий барашек – уж не ягненок, но еще не взрослый баран. Руно не белое, не серое, а золотое, искрящееся. При виде Ивана с Яромиром он насмешливо заблеял и поскакал прочь.

– Хапай его, хапай! – выкрикнул Яромир. – Убежит ведь!

Хотя далеко барашек не убежал. Так и кружил по лугу, вертелся на одном месте – не даваясь, впрочем, в руки. Иван с Яромиром заходили с разных сторон, а барашек все юркал между пальцев, струился ручейком.

– Валюсь, рассыпаюсь! – ехидно блеял он. – Валюсь, рассыпаюсь!

– Вались, рассыпайся! – гаркнул Яромир, ударяя наотмашь.

Барашек издал визгливый писк, подпрыгнул в последний раз, метнулся в сторону и… рассыпался. Рассыпался звонкими медяками. Было их тут не меньше пуда, но все сплошь медь – а медь дешева. Вряд ли водяной согласится принять такое вместо обещанных сорока пудов злата.

Иван взял одну монету, повертел – медяк и медяк. Старый совсем, покрытый патиной. На одной стороне вычеканен колос, на другой – чья-то голова со стрижкой под горшок.

– Обол это, греческий, – сказал Яромир, тоже осмотрев медяк. – Да древний какой! Таких уж лет с тыщу не чеканят, наверное.

– И это что – все?! – обиженно отшвырнул дурацкий обол Иван.

– Для дурака – все. А мы здесь копать будем – сам клад на глубине сокрыт.

– А-а-а… – протянул Иван. – А баран этот… э-э…

– Да то блазня была, – равнодушно ответил Яромир, очерчивая на земле новый круг. – Они часто клады стерегут. Рой давай.

Рыть оказалось не так-то просто – лопат, как и косы, в дорогу не прихватили. За неимением лучшего Иван ковырял землю Самосеком – умный меч аж вибрировал от возмущения. Яромир, у которого был только нож, оборотился волком и принялся работать просто лапами.

– Покуда копаем – не оглядывайся ни в коем разе, – предупредил оборотень. – И читай молитвы про себя.

– Какие?

– Да как всегда – любые, какие знаешь. Любым богам, без разницы. Тут любая защита лишней не будет.

Иван послушно принялся бормотать все, что приходило на ум. И не оглядывался, конечно. Но слышать ничего особенного не слышал – видимо, клад бесов интересовал не так, как цветок папоротника. Или они просто торчали за спиной молча, выжидая, когда Иван обернется… от этой мысли по коже пробежал морозец.

Рылось медленно, трудно. С вечера не съевший ни крошки Иван втихомолку бурчал. Спать тоже хотелось все сильнее, но солнышко поднялось уж высоко, а водяной дал времени только до вечера. Не полентяйничаешь тут.

Когда яма стала уж в полсажени глубиной, на ее краю показалась усатая кошачья морда. Баюн, всю ночь дрыхнувший в дупле, разыскал своих ненавистных спутников и принялся любопытничать, чем это они занимаются. Услышав, что клад копают – тут же взялся глумиться.

– Клад захотели найти! – противно фыркал котейко. – Золото до добра не доводит, дурачье! Вот знаешь ли сказку про царя Мидасиуса, у которого даже говяшки были золотые?

– Не-а, – утер нос рукавом Иван.

– А вот послушай!

Баюна дважды упрашивать не понадобилось. С удовольствием стал говорить сказку о жившем в стародавние времена царе, что однажды обидел игравшего на жалейке Даждьбога, гадостей всяких о нем наплел, за что крепко схлопотал. Зато Ярилу он, наоборот, порадовал – вернул ему сатира-виночерпия, который с пьяных глаз заблудился в лесу. Ярило так оказался за то благодарен, что пообещал Мидасиусу выполнить любое желание – ну а тот не придумал ничего умнее, как пожелать, чтобы в золото превращалось все, чего он коснется.

– Ишь ты, хитрый какой! – восхитился Иван.

– Точно, хитрый, – усмехнулся Яромир. – Прямо как ты…

– А чего? – не понял Иван. – Что не так-то?

– Нет, ну поначалу-то Мидасиус был очень даже рад открывшимся возможностям, – воодушевленно излагал Баюн. – Казна теперь пустовать точно не будет, долги все раздать можно и даже челяди жалованье повысить… хотя это уже перебор, обойдутся. Но потом оказалось, что Ярило таки не предупредил о большой каке – в золото будет превращаться ну вот вообще все. И Мидасиусу это здорово подпортило жизнь.

– Чем?! – упорно не понимал Иван.

– Да всем! Кушать стало трудно, жена к себе не подпускает, до ветру ходить – сущее мучение. Одежу носить тяжко – ровно в доспехах ходишь. До хлеба овального дотронулся – тот золотым стал, а на площади-агоре что-то народ сразу зашумел. Цыганка на улице попросила ручку позолотить – тоже очень удивилась. Как так жить вообще?

Иван подумал-подумал и сказал:

– Да ладно, мы-то всего один клад добудем. Маленький. У нас ничего превращаться не будет.

– Ага, клад, – снова сунул морду в яму Баюн. – Клад они ищут. Суки. А вы этот клад хоронили? Вы его тут закапывали? Почем вам знать, кому он принадлежал? Может, его на три дюжины покойников заговорили, и вас двоих как раз до ровного счета не хватает! А может, проклятый он! Может, его нечисть какая стережет злокозненная?! Может, она за этим кладом охотиться потом будет?!

– Да ничего, мы ж не себе, – пожал плечами Яромир. – Отдадим водяному – пусть он и разбирается. Ему что, он сам дух нечистый.

– Кстати, котейка, а посмотри-ка – нет ли у меня чего за спиной? – вспомнил Иван.

– Дурь твоя у тебя за спиной, – холодно ответил Баюн. – Целое море дури.

– Ну и то ладно, что за спиной, – поуспокоился Иван. – Пусть там и остается.

Был уже почти полдень, когда Иван с Яромиром выволокли наверх тяжелую, потемневшую от времени скрыню с бронзовыми заклепками. Была она чем-то похожа на Кащеев сундук, что еще вчерась висел на дубу, только поменьше. Да и замок похлипче – разрыв-трава не понадобилась, Иван просто мечом его сбил.

– На лугу немного положено – мне приходится взять, – произнес Яромир заклиналку, отворяя крышку. – Отойди же ты, нечистая сила, не вами положено, не вам и стеречь.

Золота внутри оказалось гораздо. Стоило ради такой добычи столько промучиться, страху среди бесей натерпеться! Старый металл блестел тускло, но дух захватывало при одной мысли о том, сколько же за него можно купить. Стада коров! Табуны лошадей! Хлеба целые поля! Теремов полсотни, а то и больше!

– А это кто ж такие богатства тут схоронил-то, а, Яромир?! – загорелись глаза Ивана. – Тут же целая княжеская казна! Тем десять златников!.. а то и вся дюжина!..

– Да мало ли, – пожал плечами волколак. – Оно тут уже тьму веков лежит, должно. Может, сам Александр Македонский прикопал, али из бояр его кто.

– Эх, и все водяному отдавать, впустую… – огорчился Иван. – Ведь не на доброе дело ему это злато надобно! Просто чтоб под корягой лежало мертвым грузом…

– Да пусть подавится, – отмахнулся Яромир. – Нам перво-наперво надо Кащеево яйцо добыть, да расколоть. А там, глядишь, и пожирнее кубышку добудем…

– Это где ж? – заинтересовался Иван. – На Буяне-острове, я видел, клад один только. А в других местах мы цвет папоротника так легко не сыщем…

– Да у Кащея же, – хмыкнул Яромир. – Он когда сгинет – казна его считай что без охраны останется. Вот и соберем ватагу удальцов, наведаемся в Костяной Дворец. Братишку моего прихватим меньшого, того же Ваську Буслаева, дружков его, ушкуйников…

– И то! – загорелись глаза Ивана. – У Кащея-то казна – и-и!.. Богатейшая казна-то!.. Хорошо придумал, волчара!

– Но для того, чтоб такое провернуть, нам перво-наперво надо от самого Кащея избавиться, – строго заметил Яромир. – А для этого нужно водяному отступного заплатить. Так что берись за скрыню и пошли.

Ох и тяжка же оказалась скрыня! Княжича Иванушку силенками бог не обидел, Яромир Серый Волк вовсе звериной мощью обладал, но все едино волокли они этот клад с преогромным трудом. Такую ношу впору влечь дюжине молодцов, а не только двоим, пусть даже богатырям. Чуть не надорвались, пока дотащили до сговоренного места.

Но все-таки дотащили. Уже к вечеру, уже в сумерках, но дотащили.

– Эгей, водяной! – закричал Яромир, входя в озеро по колено. – Здесь ли ты еще?! Нашли мы для тебя золото! И не сорок пудов, а все пятьдесят! Вылезай!

На поверхности показался серо-сизый купол – плешивая макушка. Медленно, как-то даже неохотно водяной появился весь и подплыл к берегу.

– Принесли таки? – пробурчал он. – Под самый закат поспели, я уж уходить собирался. Меня здешний хозяин затуркал совсем – когда да когда. Загостился, мол…

– А в этом озере что, тоже водяной есть?! – поразился Иван.

– Водяной в любом озере есть, – рассеянно ответил Яромир. – Вот оно, золото, гляди! Давай яйцо теперь!

– Сначала золото мне сюда давай! – потребовал водяной. – Не верю я вам больше, хитники! Небось черепками скрыню набили, а сверху златников горсть сыпанули!

– Да вот, гляди, гляди же! – обиженно распахнул скрыню Иван. – Полна доверху, проверяй!

– Вот и проверю! Давайте сюда!

– Пообещай, что вернешь яйцо! – потребовал Яромир. – Клятву дай!

– Лопни мои глаза, коли обману! – буркнул водяной.

Иван с Яромиром переглянулись. Иван по-прежнему не верил этому злопамятному пузану, что устроил им столько пакостей. Зато Яромир спокойно подтолкнул скрыню к воде – там ее накрыло огромной волной и… будто и не было ничего!

Иван про себя порадовался, что успел таки рассовать несколько горстей по карманам. Все не с пустыми руками домой ворочаться.

– Подавись, крохобор! – крикнул Яромир. – Вертай теперь яйцо взад!

– Забирай свою цацку! – гулко хохотнул водяной. – В расчете!

Из озера вылетело нечто, похожее на округлый камень. У Ивана отлегло от сердца – не обманул водяник! Сдержал слово!

До самого берега он, правда, яйцо недокинул. Шлепнулось то где-то в паре саженей, среди ряски – и Яромир, сердито ворча, полез его искать. А было там довольно глубоко – еще не с ручками, но уже по шейку.

Ивану раздеваться показалось лениво, а мочить одежу не хотелось, так что он остался на берегу. Сосредоточенно ковыряя в носу, он спросил у сидящего рядом Баюна:

– А как же это вот Кащей додумался свою смерть в яйцо запхать?

– Ну он просто однажды тяпнул крепенького и где-то в пять утра, безумно хихикая, совершил какой-то ритуал, – охотно ответил кот. – Вечером пришли его звать на пир, а он щурится так недобро и скамейками из окна швыряет. Одну старушку даже насмерть зашибло. Посмотрел Кащей потом, как ее хоронят, и подумал – а ведь однажды и меня вот так скамейкой зашибить может. Надо, что ли, способ какой придумать, чтоб если что, так не до конца помереть. Ну вот и придумал способ хитрый.

– Врешь ведь, киса? – удивленно заморгал Иван.

– Да поди знай.

– Ну ладно, способ не до конца помереть он хитрый придумал, ладно, – скрепя сердце признал Иван. – И спрятал хорошо, надежно. Но вот зачем он яйцо в утку запихал, утку в зайца, зайца в медведя… зачем, а главное – как? Как он так умудрился, вот скажи мне на милость?

– Да я же говорю, тяпнул он однажды крепенького, – ехидно мяукнул Баюн. – Забористого такого.

Яромир тем временем нашарил наконец на дне яйцо и выбрался на берег. Мокрый с головы до ног, тиной заляпанный, но довольный – не описать.

Конечно же, Иван с Яромиром тут же принялись это самое яйцо разбивать… да оказалось это внезапно сложней, чем думалось. Сначала просто руками разломать пытались, о лбы друг дружке тюкали – ничего. Потом о все камни, что только ни попадались – ничего. Колотили со всех сил – ну ровно дед с бабой из сказки про курочку. Яромир ножом поковырялся – ничего. Иван Самосек взял, да со всей дури шарахнул – ан опять ничего!

– Сильны чары Самосека, да тут, видать, еще посильней, – вздохнул Яромир.

– А разрыв-травой если?! – вспомнил Иван.

– Разрыв-трава только металлы разрушает. Против камня ее сила – не сила.

Для очистки совести разрыв-травой все-таки попробовали – да только с тем же успехом могли б обычным лопухом водить. Осталось каменное яйцо целехоньким, и вид у него стал как будто насмешливый.

– Да там точно ли что внутри-то есть?! – взвыл наконец Иван. – Может, это простой камень?! Обманул всех Кащей, может?!

– Простой камень мы б давно уже в щебень раздробили, – устало возразил Яромир. – Скрыня это, яйцо каменное. Просто зачарованное.

– Дюже крепко зачарованное! – посетовал Иван. – Как же его раскокать-то?!

– Ну что, котейка, говори, – обратился к Баюну Яромир.

– Не знаю.

– Врешь ведь. Признайся, что врешь.

– Правду говорю. Чары на этом яйце Кащеевы, не знаю я, как их преодолеть.

– Да врешь ведь, врешь! – повысил голос Иван. – Ты же все на свете знаешь! Любую сказку рассказать можешь!

– Сказку, то-то и оно! – повысил голос Баюн. – Свойства у меня нутряные такие, что рассказать-то я могу что угодно, но только если с этим чем угодно история какая-никакая интересная связана! Коли б Кащей это самое яйцо без выкрутасов просто в землю закопал – я б и знать не знал, где оно хранится! А он, вишь, навертел как – на дубу сундук, в сундуке медведь, в медведе заяц, в зайце утка… чудищ железных еще на охрану поставил… Вот у меня в голове еще одна сказка-то и прибавилась об этом обо всем. А чары он, видно, уж просто так накладывал, сука. Поколдовал просто, поворожил, да и все. Без выкрутасов. Потому и сказку я про эти чары не знаю.

– Как у тебя все сложно-то, – хмыкнул Яромир.

– Пошел ты, сука, – огрызнулся кот.

Солнце уж закатилось, а каменное яйцо по-прежнему надежно берегло Кащееву смерть. Ни единого скола на нем не появилось. Яромир еще некоторое время вертел его так и сяк, а Иван расспрашивал волшебное зеркало Синеглазки – но и оно ничем помочь не смогло.

– Ладно, что ж делать, – наконец оставил попытки Яромир. – Будем пробовать еще, а воротимся домой – у бабушки Овдотьи совета спросим. Она уж наверняка знает.

– Так мы что, домой теперь? – вздохнул Иван.

– Ну так больше-то нам на Буяне делать нечего. Завтра начнем челн мастерить или плот какой. А пока спать ложимся – утро вечера мудренее…

Глава 28

Заснуть ни Иван, ни Яромир никак не могли. У обоих бурчало в брюхе. Весь день же почитай ничего не ели – так, плодов несколько пособрали, покуда скрыню к озеру волокли, вот и все пропитание. Это Баюн где-то бегал, мышковал, так что смотрел сыто и довольно.

Иван пытался разыскать тушу медведя из сундука, но ее то ли растащили падальщики, то ли успела истлеть. Под дубом не нашлось ни косточки, ни жилочки.

– Может, тут лоси водятся? – с тоской спросил Иван. – Или зайцы… только правильные зайцы, а не мираги.

– На Буяне охотиться не след, – проворчал Яромир. – Особенно ночью. До утра уж дотерпим, а завтра ягод каких наберем или корешков сладких. А там до моря дойдем, рыбки наловим.

– А вот хотите, я вам сказочку расскажу занимательную, чтоб лучше спалось? – сладко промурлыкал Баюн.

– Ну валяй… – вяло согласился Яромир.

– Значит, такое дело. Жил да был в некоем великом княжестве предобрый боярин Лука Ульяныч. Многими своими делами был он славен, но особливо тем, что зело любил пожрать. Такие уж пиры закатывал, что и великим князьям не стыдно! И вот как-то повелел он своим холопьям накрыть пир на весь мир, да только не на весь мир, а на себя одного. Еще и похвалялся – мол, лучших гостей ему и не сыскать! Лука Ульяныч обедает у Луки Ульяныча! И вот, значит, уселся он за стол, и начали ему холопья блюда носить. И чего только на том столе не было! Были на нем и кисели, и меды, и квасы, и сбитни, и березовицы, и сайки, и баранки, и сочни, и пышки, и блины, и оладьи, и пироги, и пряники, и коврижки, и щи, и борщи, и ухи, и ботвиньи, и окрошки, и затирухи, и заварихи, и болтушки, и саломаты, и каши, и окорока, и ветчины, и котлеты, и жаркое, и буженина, и пряженина, и няня, и печень, и перепеча…

– Киса, вот что ты все время врешь?! – простонал Иван, держась за живот. – Что ты все время врешь?!

– Не любо – не слушай, а врать не мешай! – фыркнул Баюн. – Была на том столе и севрюжина, и белужина, и осетрина, и стерлядка, и караси, и ерши, и пескари, и щуки, и сомы, и рябчики, и перепелки, и куропатки, и тетерева, и оленина, и зайчатина…

Пока Баюн долго и смачно перечислял, чем угощал себя преславный Лука Ульяныч, Яромир ворочался все сильнее. А когда подлый кошак дошел до дичины, оборотень вовсе вскочил и рявкнул:

– Не могу больше! Пойду хоть барсука какого затроплю!

Баюн глумливо замяукал. Иван поднялся было следом, да Яромир уже скрылся во мраке. Разыскивать волка в ночном лесу – дело не самое простое. Так что княжич решил остаться, да обождать – уж верно Яромир не всего барсука сожрет, принесет и ему хоть пару косточек поглодать.

– Эх, котейка! – сладко потянулся Иван. – Вот раскокаю я это яйцо, так на весь мир прославлюсь! Всяк будет говорить об княжиче Иване, что самого Кащея одолел!

– Прославится он, ага, – фыркнул Баюн. – Был вот один такой город, которому тоже предсказывали, что он прославится. Ох уж они радовались, ох и радовались! Все, мол, про наш город знать будут! Все в мире – даже через тыщи лет!

– И чего? – стало интересно Ивану. – Прославился?

– Конечно, прославился. Как Везувий на них харкнул, так и прославился. Кто ж теперь про Помпеи-то не знает?

– Я не знаю.

– Ты не показатель.

Иван даже не особо обиделся. Попривык уж к вечной Баюна желчи. Что ж делать, коли он такой сварливый котенок.

Хотя и не котенок уже. За время путешествия Баюн заметно подрос, повзрослел. Все еще далеко до прежней матерости, но теперь уж на руках долго не потаскаешь – здоровущий стал. Три четверти пуда, не менее.

Ивану грустно подумалось, что еще немного, и придется его утопить. Жалко, а ничего не поделаешь – больно злобы в Баюне много. Небось снова людей харчить станет, когда в прежние размеры вернется. Их же с Яромиром и загрызет первыми – это сейчас у него силенок еще мало.

– Прославится он, – продолжал насмешничать Баюн. – Прославится, ага. Ты на себя-то посмотри, кто ты есть?

– А ты сам-то кто? – хмыкнул Иван.

– Я-то?! – возмутился Баюн. – Я кот! Да еще и ученый. Думаешь, подобных мне на свете много? Один и есть! А вот ты чего добился в жизни, Иван?

– Так я того!.. этого!..

– Ничего ты не добился. И ни на что ты сам по себе и не способен. Во всем тебе волчара этот помогает. А без него ты кто? А без него ты дырка от бублика!

– А вот неправда! – вскинулся Иван. – Я сам себе бублик! И без дырки!

– А как же ты до ветру-то ходишь, без дырки?

– Чо?.. – заморгал Иван.

– Их-ха-ха-а!.. – покатился Баюн. – С тебя даже смеяться стыдно, дурак.

Иван насупился и громко шмыгнул носом. Может, прямо сейчас кота и утопить? Когда-то все равно же придется…

Однако тот вдруг посерьезнел и молвил:

– Сука ты, Иван, ненавижу я тебя. Но все же пожалел ты меня, сука, жизнь мне оставил. Так что решил и я тебе теперь помочь.

– Это как же? – заинтересовался Иван.

– Дам тебе совет полезный.

– Опять, что ли, как правильно миски мыть? – покривился Иван, вспомнив деда Молчана.

– Да не такой! – разозлился Баюн. – Про яйцо каменное. Пойди к великому камню Алатырю. Под ним меч чудесный лежит, Камнелом. Им только это яйцо расколоть можно…

– Ты ж сказал, что не знаешь.

– Соврал.

– Ага, соврал все-таки! – погрозил пальцем Иван. – А я ж говорил, что врешь! Говорил же!

– Ну говорил, говорил! – огрызнулся кот. – Но я же все-таки Кащею служу, нельзя мне было его предавать. Ну я и молчал…

– А теперь что же признался?

– А теперь совесть во мне заговорила…

Обрадовался Иван несказанно. И устыдился. Вот ведь как, раскаялся кот Баюн, добром отплатил за добро. А он его топить хотел. Нехорошо…

Яромир с охоты еще не воротился. Но каменное яйцо было при Иване, дорогу до Алатыря он помнил… ну и решил не дожидать волколака. Что ж он в самом-то деле – без этого волчары и не способен ни на что?!

А вот способен!

До камня Алатыря Иван добрался без труда. Помнил дорогу-то. Баюн семенил рядом, держа хвост трубой, и весело помуркивал.

Иван гладил пригревшееся за пазухой яйцо, уже предвкушая, как расколотит его чудесным мечом Камнеломом. Будет у него теперь два кладенца – как раз для обеих рук! Самосеку, правда, эта мысль явно не нравилась – он дергался в ножнах, тянул за перевязь.

А вот и камень. Белеет посреди ночного луга, даже в звездном свете хорошо виден. Иван подошел поближе, опасливо оглядываясь – не шумят ли крылья Гамаюна… ах да, у него ж крыльев-то и нет. Как он так летает, в самом-то деле?

Гамаюна нигде не было. Зато на земле свернулась огромная белая змея – она почему-то лизала камень, словно сладкий леденец.

– Е-ма!.. – схватился за меч Иван. – Ты что еще за диво такое?!

– Я мудрая змея Гарафена, страж Алатыря, – величаво молвила змея, пристально глядя на Ивана.

– Погоди, а где Гамаюн? Тут же Гамаюн был, точно помню!

– Мы посменно стережем. Он днем, а я ночью.

– Ла-адно… – протянул Иван. – А ты что, тоже будешь загадки загадывать? У Гамаюна я все разгадал.

Гарафена окинула Ивана еще более пристальным взглядом. Немигающие змеиные очи светились зеленым, и от этого становилось как-то жутко.

– Не, не буду, – наконец решила Гарафена. – Ну тебя в дупу.

Вильнув хвостом, белая змея уползла в нору, что скрывалась где-то в траве. Иван почесал в затылке, пожал плечами и повернулся к Алатырю. Не до змей ему сейчас было говорящих.

Тут, на Буяне, чуть не все подряд говорящие. Иван уж боялся с деревьями разговаривать – а ну как ответят?

– Где он, твой Камнелом? – спросил княжич у Баюна.

– Да где-то там должен быть, – ответил тот. – Я сам-то его никогда не видел… вот сказку могу рассказать, как его туда прятали. Жил да был, значит, в древности преславный богатырь…

– Сказку потом расскажешь, – перебил Иван. – Не до сказок мне сейчас.

Княжич обошел вокруг Алатыря, прикинул его размеры и решил, что проще всего будет просто отвалить его, да забрать меч. А потом на место поставить.

Иван поплевал на руки, взялся за белый валун поудобнее, да принялся корячиться. Однако Алатырь оказался тяжелехонек, сидел глубоко – даже на вершок не стронулся.

Иван надавил еще сильнее, плечом. Сосредоточился так, как еще никогда в жизни. Даже венка на виске набухла, заколотилась часто.

Ан опять без толку.

Тогда он запихал в рот одолень-траву. Совсем мало уж ее осталось, надо будет потом еще подсобрать. Полезное растение, хоть и слабость после него во всем теле.

Но это после. А сейчас Иван Берендеич ого как силен!.. Десятерых богатырей могута в нем, пожалуй! Небось даже Муромца на руках заборет!

Отчаянно жуя одолень, Иван вновь навалился на Алатырь. И вот теперь он пошел, как миленький пошел!.. Стал вывертываться из земли, приподыматься!..

– Понатуужься, Ваанька, понатуужься! – тягуче мяукал издали Баюн.

– Господи, помоги!.. – взвыл Иван, нажимая что есть мочи.

И Алатырь сразу вывернулся из земли. Да так вывернулся, что Иван шлепнулся наземь и пропахал носом грязь.

– Господи, перестарался!.. – с упреком промычал он.

Действие одолень-травы как раз закончилось, так что пару минут княжич просто лежал, тяжело дыша. Ух и слабость же навалилась! Он валялся, разглядывал упавший на бок Алатырь-камень и пытался нашарить меч Камнелом.

Тот почему-то не нашаривался.

Зато земля почему-то становилась все влажнее. Еще минута – и Иван уж не на земле лежит, а в луже.

– Ой, что-то мокро… – заворочался он. – Котейка, почему так мокро-то?..

– Ах-ха-ха-ха-а!.. – залился хохотом Баюн. – Ой, уморил!.. Чтоб мир спасти, чтоб не было войны, Иван-Дурак надул себе в штаны! Ха-ха-ха-ха-ха-а-а-а!..

– Да это не я! – обиделся Иван. – Это… а правда, откуда воды столько?! Ключ забил, что ли?!

– Ага, ключ, щас… – глумливо хохотнул Баюн. – Ты на руку-то свою глянь!

Иван и то уж глазел на нее, раззявив рот. Омытый лазурной водицей, на левой руке взрастал отрубленный мизинец. Он прорвал закрывший рану кожаный лоскут и полз, полз вверх, словно по волшебству!

– Ух ты, живая вода! – догадался Иван.

Тут из норы выползла змея Гарафена. Увидев, что Иван содеял с Алатырем, она забилась, поднялась на хвосте и гневно зашипела:

– Ты что наделал, лоб толоконный?!

– Да я что, я ничего… – забормотал Иван, продолжая шарить вокруг себя. – А где меч-то?!

– Какой еще, к бесу, меч?! – взвыла Гарафена.

Живой воды прибывало. Иван, уже весь мокрый, выбрался из ямы и недоуменно заморгал. Никакого меча под Алатырем явно не было. Зря старался…

И тут его словно толкнуло в пятки. Весь остров как будто… вздохнул. Дернулся кверху и снова опустился, точно опара в кадке.

– Это чего?.. – снова не понял Иван.

Гарафена не ответила. Она стремглав уползала прочь. А покатывающийся со смеху Баюн окинул княжича счастливым взглядом и противно мяукнул:

– Ну ты и дурак, Ивашка! Ну и дурачина! Сука тупая!

– Что?.. Чего?.. – растерянно моргал Иван.

А земля под ногами тряслась все сильнее. Живая вода уж переполнила края и выплескивалась из ямы, текла по лугу. Ясно теперь стало, отчего на Буяне все так лихо растет и цветет – с таким-то ключом в недрах. Может, если поискать, так и молодильные плоды тут найти можно.

Но Ивану не до живой воды было, не до плодов молодильных. Он испуганно озирался, пытаясь понять – что же он наделал?!

– Голова твоя дубовая, Ванька, ты что натворил?! – донесся как раз чей-то вопль.

То вынесся из лесу Яромир. В волчьем обличье, с окровавленной мордой – похоже, затропил все-таки кого-то. Подлетев к Ивану и увидев вывернутый из земли Алатырь, он тут же обернулся волколаком и принялся ставить камень обратно.

– Помогай давай! – рявкнул он. – Ну!..

Иван торопливо присоединился. Вдвоем ворочать эту глыбу оказалось полегче – не понадобилось даже одолень жевать. А пока ворочали, Иван без умолку тараторил, сказывал, как так вышло, что он злосчастный камень из земли вывернул. Про обещанный меч Камнелом и все остальное.

– Да откуда ж в тебе дури-то столько, Ванька?! – простонал Яромир. – Ты кого слушал?! Ты кому поверил?!

– Котику говорящему…

– Ох, дурак!.. Он же кот – он же до гробовой доски злобу таить будет!

– Так откелева мне знать было, что этакое паскудство приключится?!

– Ох, повторно дурак!.. Не знать, что камень Алатырь трогать пальцем нельзя!..

– Ну вот не знал! – возмутился Иван. – Откуда мне знать-то?! Ты вот чего не упредил?!

– Так разве ж от всего упредишь?! Что нельзя руки в костер сувать, я тебя тоже не упреждал – чего ж не суешь?!

Поставили они наконец Алатырь на место. Да только пользы в том немного оказалось. Держаться в прежнем положении тот уже не хотел, заваливался то на один бок, то на другой. Качался в своем гнезде, точно зуб расшатанный.

И весь остров Буян качался вместе с ним.

– Ай, лапку намочил! – мяукнул Баюн, припуская прочь.

– Все, поздно, – мертвым голосом произнес Яромир, глядя на брызжущие из-под Алатыря струи. – Не поправить уже. Бежим.

– Куда? – не понял Иван.

– Куда угодно, лишь бы отсюда!.. а, да куда мы отсюда убежим-то, с острова…

На минуточку Яромир еще задержался – торопливо наполнил живой водой лагунец. Уж больно ценное это снадобье – случись у Яромира при себе бадья, он бы и ее наполнил.

Ну а потом уж дал деру – вслед за Иваном да Баюном.

Только бежать и в самом деле оказалось почитай что некуда. Уже весь остров трясся и дрожал, как осина в бурю. Повсюду раскрывались преширокие трещины – и то за счастье, что хлестало из них не пламя, а просто вода. Буян как будто не на дне морском стоял, а просто плавал поверху этакой огромной пробкой – и теперь лопался во многих местах сразу.

Лес словно сходил с ума. Многовековые деревья колыхались и падали гнилыми соломинами. Из крон вспархивали истошно кричащие птицы. Из-под корней выползали и струились по земле целые змеиные выводки. Где-то среди птиц был злобно ругающийся Гамаюн, а среди змей – такая же Гарафена.

– Что происходит-то, Яромир?! – панически выкрикнул Иван.

– Что происходит, что происходит! – закатил глаза Яромир. – Исторжение происходит, во тьму внешнюю!

– Чего?..

– Того! Буян-остров медным тазом накрывается! Весь остров, понимаешь ты это?! А все из-за тебя, дурак!

– Да я ж не знал! – чуть не заплакал Иван. – Не знал же! Я ж как лучше хотел! Как лучше!..

– Хотел он как лучше! А подумать-то не судьба была сначала?! Или меня спросить?! Куда ты, едрить, спешил-то так?!

– Да… не подумал вот…

– Не подумал он! Ты ни бельмеса не смыслишь, ни аза в глаза! Не смыслишь ни бельмеса, а суешься бесом! И мы теперь из-за того загибнем тут ни за так!

Бежали Иван с Яромиром по большей части куда глаза глядят. Просто на открытое место – чтоб подальше от падающих деревьев. Но до морского берега было далеко, и вышло так, что привела их дорога все к тому же злосчастному дубу у озера.

Озеро тоже стало неспокойно. Клокотала в нем водица, через край переливалась. Опередивший ненавистных двуногих кот Баюн пометался, помяукал истошно и взобрался на дуб. Походил там, походил кругом и уселся на нижней ветке, боязливо вниз поглядывая.

– Конец нам пришел, – угрюмо молвил Яромир. – И не то плохо, что нам. Плохо, что и яйцо Кащеево с нами сгинет.

– Так то ж хорошо, что сгинет! – обрадовался Иван.

– Дурак! – зло глянул Яромир. – Что проку, если оно на морское дно канет?! Разбиться-то оно там не разобьется – мы его, вон, кладенцом разбить не сумели! Так и будет там лежать-полеживать, а Кащей спокойно жить-поживать! И никто уж его с того дна морского вовек не достанет, понимаешь ты это?! Понимаешь, дубина ты стоеросовая?!

– А ты на меня голос-то не повышай! – обиделся Иван. – Ну дурак, ну и что?! Сам понял уже, что неладно сделал – так я в том уже повинился! И не ори на меня, а то я и врезать могу!

– Ты – и мне? – искренне удивился Яромир. – Вот так вот прямо и врезать?

– А что? Думаешь, не смогу? Думаешь, побоюсь?

– А то ли нет?

– А то ли да!

– Ну так попробуй, – недобро прищурился Яромир. – Давай, попробуй.

– И попробую!

– Попробуй.

– А вот попробую! – от души заехал кулаком Иван.

Яромир аж опешил. Он до последнего не верил, что княжич такое посмеет. Да только у того тоже, видно, накипело. А дать кому-то леща Иван Берендеич никогда не робел.

Где плюха – там и две. Иван от души огрел Яромира еще разок, теперь уже с левой. И как-то неожиданно оказалось, что на кулачках-то Иванушка покрепче будет! Яромир начал, ясно, отбиваться, да был он и в плечах поуже, и ростом пониже – прямо-таки свалился под градом ударов!

А Иван так уж вошел в раж, что принялся бить и ногами – да только и Яромир всерьез осерчал. Всем телом извернулся хитро, кувыркнулся на одном месте – и поднялся грозным волколаком!

Вот теперь-то Ивану несдобровать стало – этакое чудище разве голыми руками заборешь?! Обхватил его Яромир поперек тулова, сдавил своей звериной силищей – у Ивана разве кишки не вылезли. А тут стиснул ему оборотень и глотку, дыхание перехватил.

– Пусти, волчара… задухшшшш… – захрипел княжич.

– Не будешь больше свориться?! – прорычал Яромир. – Не будешь?!

– Не буду… пусти…

Потирая изъязвленную шею, Иван исподлобья проворчал:

– Так нечестно. Нечестно. Конечно, заломал меня своими волчачьими ухватками… А коли б я меч взял? Понравилось бы?

– Так ты не бери, – хмыкнул Яромир.

Пока эти двое дрались, они особо вокруг-то ничего и не замечали. А теперь утихомирились, в себя пришли – и до того не по себе стало! Буян-остров разве что не ходуном ходил! Озеро совсем через края выплеснулось, река бурным потоком понеслась, трещинам в земле счету нет!

И трясет, трясет все сильнее! Уже просто на ногах стоять трудно!

А сверху истошно голосит перепуганный кот Баюн.

– А вот эту пушистую гадину я теперь точно придушу, – решительно заявил Яромир, тоже полезая на дуб.

– А я тебе помогу! – присоединился Иван.

– Поймайте сперва, суки! – огрызнулся Баюн, карабкаясь еще выше.

По земле пробежал особо широкий раскол.

Глава 29

С самого утра в Кащеевых чертогах стоял дым коромыслом. Хлебосольный царь-батюшка созвал гостей на пир. Всех придворных своих, всех верных приспешников. С самого утра безостановочно поднимались братины и говорились здравицы.

В огромной трапезной собрались все, чье имя что-то значит в Кащеевом Царстве. За расставленными покоем столами сидели знатные татаровья, важные людоящеры, чванные псоглавцы. Старосты шуликунов сидели, караконджалов и горных карл. Крылатые сестры Лихорадки сидели – все двенадцать, да Коровья Смерть при них. Три брата-велета сидели – Горыня, Дубиня и Усыня. Великий Тодор сидел со своими дружинными. Сам Змей Горыныч три главы в окна просунул, лакомое мясо уписывал.

А уж прочим чудищам и счету не было. По велению Вия из Нави явились кошмары всех мастей, видов и обличий. Зловонные упыри, веющие могилой навьи, призрачные мары. Все те злокозненные духи, коим обычно нету хода в Явь и лишь изредка удается проскользнуть, просочиться в щелочку.

Вот хоть мерзкие старухи-богинки. Не так уж много сыщется на свете тварей плоше. Ночами, когда все спят, богинки ходят везде и шепчут-бормочат, щедро делясь тем, что у них в избытке – старостью. Дотронется старуха морщинистой лапкой до дерева – и перейдет в него часть ее морщин. До дома дотронется – в дом перейдет. Землю под ногами погладит – растрескается земля, сохнуть начнет.

А слаще всего для богинки до ребенка дотронуться. Погладить по головке, передать часть своей нескончаемой старости, забрав взамен крошку его детства. Самых малых богинки вовсе крадут из зыбок – и обратно младенчики уже не возвращаются.

В этом злом деле не уступают богинкам одни Бабаи. Эти огромные, закутанные в шубы старики никогда не показывают лиц. Ходят они в потемках, рыщут в закоулках, ищут заплутавшего ребятенка. Взрослых обычно сторонятся, но если нет другой добычи – Бабай и взрослого утянет в свой бездонный мешок, не побрезгует.

Не явился на пир только сам Вий. В Костяном Дворце его не видали уж больше месяца. Тяжек Старому Старику воздух Яви, ушел на зиму обратно в Навь. Весной воротится… и тогда-то уж…

– Скоро. Совсем уже скоро, – негромко произнес Кащей, оглядывая едящих и пьющих.

Ели и пили его подданные вволю, туго набивали черева. Братья-велеты особенно налегали – громче этих детин чавкал разве что Горыныч. Не отставали и псоглавцы – молотили мясо прямо с костями, грызли собачьими зубищами.

А людоящеры хоть костями и брезговали, да зато жаркой и варкой мясо не утруждали – сырым лопали. И не говядину, не баранину – ящериц жрали огромных, ломтями напластованных. Запивали их дивьим медом, заедали мозговой кашей.

Но они все-таки ели свежатину. Перед навьями и упырями же стояли блюда с падалью, гнилой мертвечиной. Черви-опарыши там так и копошились – а едокам такое только в радость, хрумкают, да нахваливают, Кащея славят.

Но они все-таки хоть что-то ели. Диковинный народ самояди и того не делал. Эти просто так сидели, за компанию. Мычали что-то ртами на темени, будто запахи вкусные втягивали. Говорить ни с кем не говорили – да и не знает самоядь людских-то наречий. Дюже странный народ.

А пир-то Кащей Бессмертный сегодня не просто так задал, не ради пустого обжиралова. Чествовал он послов хазарских, что явились в Костяной Дворец челом бить. Нижайше просили под свою руку их народ взять – всех, сколько ни осталось на свете.

Хотя по правде-то сказать, осталась их сущая малость – одного свитка пергаментного хватит, чтоб поименно перечислить. Поредели хазары, поизмельчали. Давненько уж. С той поры, как Святослав-князь разорил каганат и захватил Белый Дом, не стало у них больше величия. Мыкались еще какое-то время у Хвалынского моря, к Владимиру-князю подольститься пытались, да тщетно. А там половцы пришли, остатки разграбили…

С тех пор хазар становилось все меньше и меньше, разбредались они все шире и шире, таяли среди других народов, забывали о корнях, о вере дедовской. Ныне на берегах Итиля сохранилась лишь жалкая горсточка людей, что еще зовут себя хазарами – а в следующем поколении, уж верно, и того не станет.

Вот эти последние крохи и решили предаться под власть Кащея. Стало им ведомо, что собирает он вот таких же всех – забытых, потерянных, почти вымерших. Нелюдей в основном, да нечисть разную, но людям в его державе тоже не обидно – тем же татаровьям.

Так и стояли послы хазарские перед железным Кащеевым троном, согнув спины, с трепетом ожидая решения бессмертного царя.

– Я услышал вас, – холодно произнес тот. – Вы хотите переселиться в мое царство. Хотите обрести здесь уверенность в завтрашнем дне. Снова сделать свой народ великим и многочисленным. И я дам вам это.

– О, благодарим тебя, владыка!.. – разогнулись хазары.

– Я еще не закончил, – поднял костлявую длань Кащей. – Дам – но не за так. Принеся мне клятву верности, вы примете те же обязательства, что приняли все прочие мои подданные. Вы будете служить мне верой и правдой.

– Мы готовы к этому, владыка.

– Вы будете платить мне дань.

– Само собой разумеется.

– Вы будете воевать за меня.

– И к этому мы готовы.

– А главное, что я потребую – вы будете убивать для меня. Убивать людей, своих сородичей – и во множестве. Ибо твердо уже решено, что в этом году я отправлюсь на закат великим походом, дабы истребить либо ввести в ничтожество людские народы. К этому готовы ли вы?

– Готовы, владыка, – твердо ответил самый старый хазарин. – Эти самые народы, сородичи наши, без жалости истребили и ввели в ничтожество нас самих. Отчего нам их жалеть? Отчего не отплатить тем же? Мы прекрасно помним, как все эти Святославы, Владимиры и прочие Олеги ходили к нам набегами, чтоб взять полон. Свои-то холопы у них вечно мерли все, вот они за нашими-то парнями и девушками и ходили, чтоб работой их тяжкой пригнуть, да к непотребствам всяким принудить!

– Я знаком с историей вашего народа, – безразлично ответил Кащей. – Она меня не интересует. Просто помните, что пока вы мне верны – вы будете жить. Измените мне – умрете.

– Умрем с радостью, коли будет воля твоя, владыка, – снова склонились хазары.

– Хорошо. В таком случае садитесь, где пожелаете, ешьте и пейте с моего стола. С этого момента вы мои подданные, а я ваш государь.

Хазары хором прокричали здравицу Кащею Бессмертному и присоединились к общему пиру. Лица их осветились радостью.

Хазарина-старика, оказавшегося не кем-нибудь, а последним из их беков, пригласили за ближний стол – туда, где сидели Кащеевы наперсники. Баба-яга крякнула, подвигаясь ближе к колдуну Джуде. Бек Завулон уселся рядом с ней со смущением, неловко комкая высокую шапку. Ему было не по себе в столь причудливом обществе.

– Не тушуйся, касатик, не тушуйся, – приветливо цыкнула зубом Яга Ягишна, подливая старику чего-то зеленого, источающего зловоние. – Здесь все свои, никто не обидит, никто грубого слова не скажет. Вот испей бражки моей – сама варила, сама настаивала! Скусная – страсть!

Завулон чуть отхлебнул, и его перекосило. Крепких медов да вин он никогда не чурался, но такого адова пойла, как брага бабы-яги, доселе не пробовал.

– А то кисельком угостись – тоже сама варила, – хлебосольничала старуха. – Вот тебе ватрушечка еще, яхонтовый, кушай.

Завулон нехотя надкусил. В отличие от браги, ватрушка вкус имела чудный, так и таяла во рту, растекалась по нёбу сладким творожком.

– Хорошо печево у тебя, Яга-ханым, – вежливо кивнул бек.

– Хорошо, хорошо, куда как хорошо! – обрадованно закивала старуха. – А вот, касатик, подивись-ка, какое чудо я для нашего царя-батюшки взрастила! И вы, родненькие, подивитесь!

Застольные сидельцы сгрудились вокруг, любопытно разглядывая берестяной туесок, устланный влажной травой. Баба-яга пошарила там скрюченной ручонкой и достала какое-то крошечное страшилко. Головенка у тварюшки была индюшиная, очи жабьи, а хвост змеиный. Имелись и крылышки – точно как у нетопыря.

– Эй, старая, ты что ж такое делаешь, зачем на людях-то такое доставать?! – аж шарахнулся Соловей-Разбойник.

– Ух, давно я этих гадин не видывал!.. – поежился Джуда. – Яга, душенька, не повертывай ко мне его, прошу сердечно!

Сам-с-Ноготь же вовсе свалился с лавки, пряча безбородое теперь лицо.

– Да вы не пужайтесь, не пужайтесь! – хихикнула Яга Ягишна. – У него глазки-то еще не открылись, ничего он вам покамест не сделает! Днесь только из яйца вылупился. И вот мы его сейчас еще и колпачком накроем…

Старуха ласково надела чудищу колпак-клобучок, что надевают на охотничьих соколов. Было это и в самом деле не лишним – ведь в руках у нее сидел не кто-нибудь, а самый настоящий василиск. Немного сыщется на свете более опасных бестий – его взгляд смертелен, а дыхание ядовито. Немудрено, что даже Кащеевы соратники малость перетрухали.

Ягу Ягишну же это порядком рассмешило. Баюкая в ладонях новорожденного василиска, она язвительно зафыркала:

– Ай, и боязливы же у Кащеюшки слуги! На змее трехглавом летать не боятся! Супротив всей владимирской дружины выступить не боятся! А козявочку в три вершка – устрашилися! Храбрецы, что уж!..

– Оскорбительно слышать такое от тебя, красавица! – гневно вспрыгнул на стол Джуда. Его саженная борода взметнулась, точно живая. – Я, верно, не желаю смотреть в глаза василиску! А кто желает?! Кто здесь так бесстрашен, что рискнул бы такое сделать?! Взгляда василиска я видеть не желаю, но разве кто посмеет упрекнуть меня в трусости?! Я Джуда, колдун из колдунов! Моя мать, прекрасная Дедабери, была грозной кундиани, вся Тушетия пред ней трепетала! Правила людьми и каджи, летать умела, зверем любым обернуться могла, вешапи ручного на цепи водила! А отец мой, великий Белобородый, был царем испов, когда те еще не ушли в земные глубины! Сколько он дольменов построил – не счесть! Дэвы-иныжи ему служили! На зайце верхом ездил! Так-то вот!

– На зайце?.. – заморгал Сам-с-Ноготь. – Это как? Слышал я о батюшке твоем, хоть сам не встречался. Добрый был карла, славный. Но неужто он настолько мелок был, что на зайца мог взгромоздиться?

– Испы особенных зайцев разводили, больших и сильных, – снисходительно объяснил Джуда. – Человека, понятно, они не поднимали, да и меня вряд ли б смогли, а вот испы на них ездили, точно на лошадях.

Сам-с-Ноготь хмыкнул. Полукровка Джуда и впрямь повыше, покрупнее нормального горного карлы. В нормальном-то всего три пяди, а в Джуде – четыре с гаком. Сразу видно, что по матери он человек.

– Эй, карлы, о чем вы там балаболите? – сварливо спросил хан Калин. – По-человечески глагольте, чтоб всем ясно было!

Яга Ягишна пересказала остальным суть разговора. Колдун Джуда, не зная русского, говорил на каджвархвали – а кроме него здесь этот язык понимали только баба-яга и Сам-с-Ноготь.

И еще, конечно, Кащей, но он безучастно восседал на троне, не вкусив еще даже малой толики яств. Хазары, не ведающие пока местных порядков, поглядывали на него с беспокойством – не болен ли чем бессмертный царь?

А Сам-с-Ноготь кашлянул в бороду… место, где еще не так давно росла борода, и раздумчиво сказал:

– Хороша у тебя родословная, мудрый Джуда, величественна. И отец у тебя незауряден, и мать знаменитая была женщина. Да только наша вашим не уступит! Нет, не уступит! Я тоже не лыком шит, тоже из рода хорошего происхожу! Отец мой, Сам-с-Локоть, росточку малого был, да зато силами волшебными на всю Русь славился, много великих дел свершил. А дед, Сам-с-Грибок, и того пуще был, того сильнее, хоть и спятил под старость, стал шапку носить, с огромного гриба-боровика снятую. Но волшебников сильней его не знаю ни единого. Весь мой род такой.

– Хороший и у тебя род, Сам-с-Ноготь, – подал голос хан Калин. – Но и мне будет чем похвастаться. Отцом моим был Калин Толстый, хан татаровьев. А дедом – Калин Глупый, тоже хан татаровьев. Прадедом – Калин Кривой, опять-таки хан татаровьев. Прапрадедом – Калин Хитрый, снова хан татаровьев. Прапрапрадедом – Калин Злой, вместе со всеми хан татаровьев. Прапрапрапрадедом – Калин Коварный, непременно хан татаровьев. Прапрапрапрапрадедом – Калин Поганый, самый славный хан татаровьев.

– А что это он самый славный-то? – спросил Сам-с-Ноготь.

– Так он самую большую орду татаровьев собрал, из сорока беев, да сорока тысяч батуров. На Русь ее водил, Киев осаждал, Владимира-князя портки обмочить заставил. Или Ярослава?.. – усомнился Калин. – Не помню уж, кто там у русов правил в то время, надо в книгах справиться.

– Но Киев же он таки не взял?

– Не взял, – помрачнел Калин. – Илья Муромец его убил. Собака русская. Но ничего, Калин Коварный ему за то хорошенько отомстил…

– А что это у вас все Калины да Калины? – фыркнул Тугарин. – Других имен придумать не суждено?

– Это называется стабильность, – поднял палец Калин. – Если есть хорошее имя – зачем другое? Только голову зря замусоривать. Я Калин. Мой отец Калин. Мой дед Калин…

– А различать вас как?

– По прозвищам различай.

– Кстати! – оживилась Яга Ягишна. – А у тя самого-то какое прозвище-то, касатик?

– Калин Рогатый, – нехотя процедил татаровьин.

Старуха залилась противным мелким смехом, Калин гневно насупился. Не любил он свое прозвище, никогда его вслух не упоминал. И уродства врожденного, рога на темени, стеснялся до смерти, всегда шапку носил, даже на застолье.

– У меня в роду-то не только татаровья, – пробурчал он. – По материнской линии род мой к половцам восходит. В шестом колене, например, у меня половецкий хан Боняк числится – изрядный был муж, доблестный. А в седьмом колене среди предков моих по материнской линии сам хан Тугор ходит, что половцев на Русь водил, на бумажных крыльях летал. Алеша Попович его убил. Собака русская.

Калин отхлебнул браги, немного подумал и добавил:

– Какие все-таки сволочи эти богатыри русские. Хлебом не корми, дай кого-то из моих предков убить. Что они им сделали-то плохого?

– И не говори, – поддакнула баба-яга. – Житья от них нет. Еще и женщин невинных пожилого возраста живьем в печах жгут. Твари как есть.

– Мои предки тоже немало от них настрадались, – мрачно добавил Тугарин. – Я-то сам из Древнего Народа, вы все меня тут знаете…

– Знаем, каган, знаем! – загомонили соратники.

– Да, спасибо. Я не люблю хвастаться происхождением, но род у меня длинный и знатный. Я Тугарин, сын Змиулана, сына Уссенара, сына Лестрида, сына Осторбека, сына Стурокса, сына Скельтебрука, сына Дарема, сына Ыштока, сына Кострака, сына Морастока, сына Петракора, сына Сосластона… будет, впрочем. Я могу перечислить своих предков до сорокового колена, но боюсь утомить собравшихся. И заметьте, всех их зовут по-разному.

Калин, в чей огород был камешек, заворчал, поджимая губы. Но ничего не сказал.

Не желая отставать от остальных, попытался похвалиться происхождением и Репрев, вожак псоглавцев. Трапезную наполнил его невнятный рык, сквозь который лишь изредка пробивалась человечья речь.

– Аррм!.. Аррм!.. – взлаивал могучий псоглавец. – Я!.. аррм!.. тоже роду знатного!.. знатного!.. Аррм!.. Мои отцы-матери!.. Аррм!.. были псоглавцами!.. все!.. были!..

– Ой, да нишкни! – махнул в его сторону Соловей-Разбойник. – Неохота лай твой слушать. Вот меня лучше послушайте, други. Я-то и в самом деле уродился всем на зависть. Батюшка мой, Рахман Многомудрый, из самой земли Индийской на Русь пришел, кудесам наученный! Не поладил там с какими-то шатриями, да и бросил их прозябать во тьме и ничтожестве. А матушка моя вовсе велеткой была, самому Позвизду дочерью приходилась! Вот уж какого я славного происхождения!

Все уважительно покивали. Взгляды скрестились на бабе-яге – она одна тут еще про себя не сказала. Видя к себе такое внимание, старуха даже несколько зарделась, но все же поведала, что отца своего она знать не знает. Может, князем он был светлым, а может, голью перекатной – ничто не исключено.

Зато уж про мать знает куда как хорошо. Мать-то ее тоже ведь была бабой-ягой – Ягой Усонишной, дочерью велета Усони и допрежней бабы-яги. Она-то, Яга Ягишна, не то что эта чувырла Овдотья, что из простых смердок – ее-то род уж тридцать веков клюку бабы-яги передает от матки к дочке! Потому и имя гордое носит, благородное. И отчество у нее потому не отчество, а материнство.

– Вот оно как заведено-то у вас, вот оно как… – покивал Калин. – А сама-то ты чего бездетная-то, старуха? Сама кому клюку передавать собираешься?

На этот вопрос баба-яга зашипела зло, бешено. Она и сама прекрасно видела, что просрочила время, когда еще могла обзавестись дочерью. Безнадежно устарела для материнства. И хотя помирать ей еще не скоро – ой, не скоро! – однажды ее час неизбежно придет.

И что тогда?.. Неужто середульней ягой станет проклятущая молодка Овдотья, а меньшой… кто станет тогда меньшой? Опять некая случайная девка, дура набитая, истинных постановлений не ведающая?!

Нет уж, не бывать по сему!

Только вот как такое исправить? Была у Яги Ягишны надежа удочерить подходящую девчонку, родной кровью признать… да все как-то не попалось подходящей. Все были то глупы, то ленивы, а то своенравны. Все рано или поздно отправлялись в печь… все, кроме одной… ох уж эта стервь ненавистная!.. Вот уж кому б Яга Ягишна глазыньки-то выцарапала бы с радостью!

– А что это наш пресветлый царь молчком помалкивает, ни слова не говорит? – ехидно осведомился Соловей, поднимая огромную братину. – Пусть бы тоже похвалился со всеми! Твое здоровье, Кащеюшка!

Кащей Бессмертный только кивнул, обводя всех равнодушным взглядом. Кому-кому, а ему хвастаться происхождением не требовалось. Вряд ли здесь сыщется кто знатней его. Он ведь богорожденный, сын Вия Быстрозоркого и Живы Красопани. Выше уж подыматься некуда, потолок.

– Или, быть может, Горыныч пожелает слово молвить… а то три? – продолжал Соловей.

Три головы громадного дракона оторвались от трапезы, переглянулись и хором проревели:

– МЫ ДЕТИ ГОРЫНА, ПОСЛЕДНЕГО ЦАРЯ ВЕЛИКИХ ЗМЕЕВ. А ЕГО РОДОСЛОВНУЮ ВЫ ВСЕ ЗНАЕТЕ.

– Ну не все, положим… – возразил Соловей. – Я вот не знаю.

– А КОЛИ НЕ ЗНАЕШЬ – ТАК И НЕ НАДО ТЕБЕ ЗНАТЬ, – рыкнул на три голоса Горыныч.

– Ну коли нет, так и нет… А вот что-то за столом нашим не всех хватает? Где тот вонючий козлище, Очокочи?

– Мертв, – разомкнул бледные губы Кащей.

– Ну не то чтоб я по нему сильно скучал… – почесал в затылке Соловей. – Только как же это так вышло-то, Кащеюшка? Вроде ж не болел ничем. Чего он, грибочков, что ль, каких покушал по ошибке?

– Его убил Илья Муромец.

– Что, и его тоже?! – чуть не сорвал сгоряча шапку Калин. – Харын та нарыг бух зендее нь!.. Эхма!..

– Это что ж, Илейка-то Муромский по сей день жив, что ли? – тоже малость опешил Соловей. – Вот ведь бес старый, никак его Морана не приберет!

– А с котиком-то нашим что, с котиком? – встряла баба-яга. – Очокочи ж с Баюном вместе отправлялся, верно помню? Котик-то жив ли?! Беспокоюсь!

– Жив, – снова сухо ответил Кащей. – Но помолодел.

Соратники как один решили, что чего-то недослышали, и попросили растолковать. А когда Кащей поведал им, что стряслось с котом Баюном – долго утирали слезы. Так уж громко хохотала вся трапезная.

– Ну что ж… за новорожденного выпьем тогда! – снова поднял братину Соловей.

– И за павшего соратника, – встал Тугарин. – Очокочи.

– Очокочи, – поднялись другие людоящеры.

– Да вот уж потеря-то, было бы за что пить… – фыркнул Джуда, которому слова остальных перетолмачила баба-яга. – Встречался я с тем Очокочи, он у меня двух красивых девок схитил, подлюка. Когда я его настиг, он их уж снасильничать успел и сожрать. Скотина редкая, не жалко ничуть.

Но остальные за упокой рикирал дака все-таки выпили. Какой ни есть, а все же соратник.

– Ладно, а где… – обвел взглядом стол Соловей. – Где… так, ну Пущевик в зимней спячке, Полисун тоже… Невею вижу… что-то она там тихо как сидит… а вот Карачун где прохлаждается?

И тут, легок на помине, в трапезную ворвался порыв ледяного ветра. Распахнулись сразу все окна, с грохотом застучали ставни, в древних стенах стало даже холоднее, чем всегда. Гневно рявкнул Горыныч, чью спину припорошило снежком.

Среди столов Карачун кружил довольно долго. То поднимался к потолку, то вновь спускался. Закручивался смерчем, мел половицы поземкой, ненароком смахнул несколько блюд и кувшинов. Все никак не принимал человечьего облика – а когда наконец принял, оказался сам на себя не похож. Куда бледней обычного, полупрозрачный, с глубокими синими шрамами на лице.

Похоже, подрался с кем-то зимний демон. С кем-то серьезным подрался. По трапезной пошли шепотки – все гадали, кто же это оказался столь могуч, что сумел так порвать самого Карачуна.

Через минуту из его собственных уст стало известно – кто. Старшая баба-яга, Буря Перуновна. Та древняя ведьма, что живет далеко на полуночи. Полыхая страшным хладом, Карачун осыпал ее бранью, честил на все корки… пока не поднялась костлявая длань Кащея. Царь нежити разомкнул уста и процедил:

– Для чего ты напал на нее, Карачун? Разве я не предупреждал, чтобы никто здесь не трогал Бурю? Уговор у нас с ней, древний и нерушимый. Ты нарушил мое повеление – теперь пеняй на себя.

Карачун аж посинел от сделанной выволочки. Недобрым взглядом Кащея смерил.

Он не считал себя одним из его холопьев. Не считал ровней всем этим, что за столом сидят. Он много веков был Кащею верным соратником, преданным вассалом, разделял его взгляды и убеждения, но он все-таки Карачун! Древний бог зимы, мороза и холодных ветров! Ему нельзя просто приказывать, словно смерду-татаровьину!

Но Кащей приказывал. И хотя смотрел он на Карачуна со всегдашним равнодушием мертвой рыбы, в трапезной стало как-то неуютно. Все уткнулись в блюда, осунулись, стараясь не привлекать к себе царского внимания.

– Сядь, Карачун, – велел Кащей. – Я спущу тебе с рук эту провинность, но берегись поступить так еще раз.

Карачун хотел было сказать еще что-то, напомнить о беспорочной своей службе, о том, что побуждения у него были только самые лучшие… но в конце концов просто молча сел.

Кащей же поднялся с места и поднял тяжелый золотой кубок. Бессмертный царь оглядел своих верных слуг и… замер. Все терпеливо ожидали, но он не говорил ни слова. На изрытом струпьями лице не дрожал ни единый мускул.

– Случилось что, Кащеюшка? – наконец справилась баба-яга.

– Случилось, – холодно ответил Кащей. – Только что кто-то вывернул Алатырь-камень.

Трапезная сразу наполнилась шумом. Татаровья, нечисть, люди дивия – все загомонили, повскакивали с мест. Алатырь, белый камень Алатырь!.. Средоточие древнего волшебства, стержень чудесной силы, пронизывающей весь мир!

Как такое возможно, кто осмелился?

Кащей Бессмертный взирал на этот переполох безучастно. В омертвевшей душе царя нежити не было места чувствам, и ни единый огонек сейчас там не горел. Зато ледяной безжалостный разум шелестел мыслями, искал ответы, перебирал варианты.

Конечно, сам по себе Алатырь Кащея не беспокоил. Сам по себе он ему даром не нужен. Но именно Алатырь делает дивным местом Буян. Именно ради Алатыря Кащей избрал сей остров местом хранения своей иглы. Теперь, когда Алатыря нет, она, конечно, не утратит своих свойств – Кащей по-прежнему бессмертен и никто во всем мире ему не противник.

Однако чуть-чуть он все же ослабел. Малая часть безмерного могущества его оставила. Он именно потому и узнал, что Алатырь покинул свое гнездилище – ощутив легкий, но несомненный упадок сил. Другой причины у сего быть не может.

И это далеко не самое худшее. Само по себе это ничто – не так уж и велика разница. В мире остались и другие дивные места – с островом Буяном ни одному из них не равняться, но схоронить там Кащееву иглу можно, отличий будет немного.

Только вот на месте ли все еще игла? На самом острове Буяне никто Алатырь пальцем не тронул бы. Значит, это кто-то извне. Попасть на остров Буян очень непросто, люди высаживаются там редко и обычно случайно. Но редкий случайный корабельщик опять же не дошел бы до Алатыря – просто не позволили бы чудища, что его стерегут.

Значит, это кто-то знавший, что делает. Знавший, зачем и для чего плывет на Буян. Знавший, зачем и для чего ему убирать Алатырь. Сумевший преодолеть стражей белого камня.

И вполне возможно – нет, почти наверняка – целью его был не сам Алатырь.

Цель его – дуб, на котором висит древний сундук.

Недолго Кащей гадал, кто в этом повинен. Все кусочки сложились моментально. Конечно, это княжич Ивашка с середульним Волховичем. Теперь понятно стало, куда они так спешили, куда так рвались. Дознались, где хоронится его, Кащея, смерть.

Интересно только, откуда дознались. Никто же о том не знает. Никто. Только сам Кащей, да еще вот Василиса Премудрая, которой он все рассказал из-за козней Симтарин-травы. Больше о том неведомо никому в целом мире.

Неужто Василиса каким-то образом передала им весточку? Не через Финиста ли она это сделала?

Впрочем, не так уж сие важно. Гораздо важнее – выяснить, успели вороги утянуть каменное яйцо или оно сейчас на морском дне.

И поручить это дело нельзя никому. Даже среди самых доверенных Кащеевых бояр настолько доверенных нет.

Конечно, расколоть каменное яйцо Ивашке с Яромиркой не удастся. Нет на белом свете такой силы, чтобы смогла его расколоть. Но все одно оставлять его в чужих руках не годится.

Кащей чуть наклонил голову, произнес тихо несколько слов, и огромный дивий с лязганьем вышел из трапезной. Совсем скоро он вернулся, держа в железных ладонях чудесное всевидящее блюдо. Соратники, его завидев, стихли, собрались полукругом. Сверху нависла одна из головищ Змея Горыныча – две другие ее слегка поталкивали, пытались тоже что-то разглядеть.

– Покажи мне остров Буян, – повелел Кащей, касаясь гладкой поверхности.

Ничего не отразилось в блюде. Осталось оно белым и спокойным. Кащей положил на него и вторую руку, полуприкрыл глаза и принялся думать, вспоминать о том месте, где Буян находится. Отчетливо представил Русское море, словно узрел его с высоты птичьего полета, представил ярко-зеленое пятно, прикрытое словно туманной шапкой…

И снова в блюде ничего не отразилось. Соратники зачали перешептываться. Кащей представил нужное место еще отчетливее, представил море, омывающее теплый берег, представил волны с белыми барашками, представил… и вот наконец в блюде что-то показалось.

Только был это не остров Буян.

Была это просто водная гладь.

Глава 30

Море все еще бурлило. Тут и там крутились водовороты, отмечая места, где погружались куски Буяна. Воду сплошь покрывала листва, ветки и целые древесные стволы. В небе кружили и возмущенно кричали стаи птиц.

Иван уныло держался за узловатый комель. Громадный дуб, на котором они с Яромиром сидели, выворотило из земли с корнями, а потом еще и разломило надвое – но на дно он уходить не собирался. Плыл себе и плыл.

Уцелели они в той тряске каким-то чудом. Еще б чуть-чуть – и поминай как звали. Уже под самый конец Ивана так приложило башкой о дерево, что едва череп не раскроило.

Но все же не раскроило. Крепка оказалась голова младого княжича.

Но теперь все вроде бы закончилось. Остров ушел на дно, наступило утро, и они угрюмо сидели в сырости и холоде.

– Нам еще повезло, что сейчас не древние времена, – нарушил молчание Яромир. – Тогда на Алатыре держался весь мир – ну а теперь вот только Буян. Хотя в древние времена ты бы Алатырь и не сковырнул, даже с одолень-травой…

– Это почему? – вяло спросил Иван.

– Потому что Алатырь тогда был размером с хорошую гору. Это к нашим временам он… усох.

– Предивно как все в мире устроено! – поразился Иван.

– И не говори.

Неподалеку от них, на другой половине ствола преспокойно умывался кот Баюн. Иван с Яромиром так и не сумели поймать злобного гаденыша. Теперь тот выглядел предовольным и даже забыл, что боится воды.

Время от времени наглый котейка брызгал в сторону глупых двуногих лапкой, пристально при этом поглядывая – а ну попытаются подплыть? Они, впрочем, не пытались. Понимали, что Баюн-то с легкостью перепрыгнет на другой ствол, а вот они запросто окажутся в ледяной воде. Холод стоял зверский, Иван даже слегка постукивал зубами.

Постепенно половинки ствола все больше расходились. Ивана с Яромиром уносило на полуночь, Баюна – на полудень. Он в последний раз брызнул в их сторону водичкой и презрительно сказал:

– Тоните, суки ненавистные. А я про вашу гибель сказку сочиню. Или песенку. Ля-ля-ля, ля-ля-ля, сука-сука, сука… – дальше пошло уже вовсе неподобное пение.

– Куда поплывешь-то теперь, котейко? – окликнул Баюна Яромир.

– А в Цареград, как хотел! – важно заявил тот. – Там уж, верно, котов ценят по достоинству, не то что здесь! Буду басилевсу песни петь, да сказки слагать, а он меня будет мышами засахаренными потчевать и персиянскими кошками одаривать! Буду каждый день в молоке купаться и цепочку золотую на шее носить! Там же писать научусь, да летопись сложу великую, про вас про всех, сук поганых!

– Ну удачи тебе, – хмыкнул Яромир.

Течение относило их все дальше и дальше. Вот уж кота Баюна и не видно стало, вот уже и ствол его исчез из виду. Волнение на море совсем стихло, и ничто не выдавало недавнего присутствия целого острова – причем немаленького.

Чудесный Буян сгинул безо всяких следов.

Птицы тоже разлетелись, отправились искать других пристанищ. Все… хотя нет, не все. Одна птаха все еще кружила, спускаясь все ниже и ниже. Яромир некоторое время смотрел на нее недоверчиво, а потом приподнялся, радостно вскрикнул, руками замахал.

Через минуту на огромный дуб уселся крупный златоперый сокол. Он щелкнул клювом, глянул совершенно человечьими глазами и устало сказал:

– Ф-фух, насилу сыскал вас!

– Финист, братушка! – заулыбался Яромир. – Какими судьбами?

– Да уж известно какими, – ворчливо ответил фалколак. – Бречислав меня до вас направил. И я тут гляжу… вы… э-э…

– Сам знаю, – вздохнул Яромир. – Обмишулились мы малость, напортачили. Буян-остров, сам видишь… того.

– Да уж вижу… не вижу, вернее. Это вы как же так умудрились-то? – недоверчиво спросил Финист. – Целый остров на дно пустить… рассказать кому – не поверят.

– Да это вот Иванушка у нас… подвиг свершил, – покосился на княжича Яромир. – Силушку богатырскую показал.

– Зело силен парнище! – уважительно присвистнул Финист. – Богатырь, как есть богатырь!

Иван сидел красней вареного рака и сердито сопел в две дырочки. Братья-оборотни потешались над ним в неприкрытую – разве что пальцами не тыкали.

– Ну а яйцо-то вы хоть добыли? – посуровел вдруг Финист. – Или оно того… на дно ушло?

– Спрашиваешь! – осклабился Яромир. – Вань, покажь братке, что мы достали.

Иван охотно вытащил из-за пазухи каменное яйцо. Было то по-прежнему цело и невредимо, без малейшей трещинки. Финист вспорхнул в воздух, облетел вокруг, постукал клювом тут и там и спросил:

– И что, не бьется?

– Сам видишь, – ответил Яромир. – Кабы билось, мы б его зазря не таскали. Давно бы кокнули.

– А кладенцом…

– Пробовали.

– А если разрыв-траву поискать… хотя это вроде как камень…

– Камень. Но мы все равно попробовали. Не помогает.

– А у вас разрыв-трава есть?! – удивился Финист. – Где взяли?!

– Да на Буяне же и нашли. Остров же заветный… был.

– Ах да, запамятовал. Хм… Ну я тогда не знаю, что еще попробовать-то… Может, Бречислав что подскажет?

– Или он, или баба-яга, – согласился Яромир. – Старика Филина тоже поспрошаем, деда Бояна… котяра вот не знал…

– Врал наверняка, – надувшись, сказал Иван. Он все еще крепко злился на Баюна.

Каков подлец оказался, это ж уму непостижимо!

– Да не, не врал вроде… – задумчиво сказал Яромир. – Хотя… не, точно не врал. Хотя…

– Ну ладно, братка, давай-ка, расскажи мне все ладком, – попросил Финист, ударяясь о дерево пернатой головенкой и едва не падая в воду, став уже человеком.

– А то. Все расскажу. Времени-то много впереди – это ты у нас с крыльями, а нам с Ванькой до берега еще грести и грести. Отломи-ка мне, Вань, ветку вон ту, широкую.

Иван кинул Яромиру указанную ветку и себе тоже сломал одну. Не весло, конечно, но все лучше, чем совсем ничего.

– Ну что, мужики, до берега-то догребем? – окликнул Финист.

– Аль мы не русские? – подбоченился Иван. – Догребем, конечно.

– Сейчас бы вот только еще пожрать что-нибудь… – вздохнул Яромир. – А то у меня в брюхе кишка за кишкой с дубьем гоняется…

– Ну, этому горю нетрудно помочь, – усмехнулся Финист, доставая из-за пазухи свернутую холстину и расстилая ее на широченном стволе. – Накорми, скатерочка!

Впряженный в колесницу огненный змий несся над Русским морем. Поводья держал бессмертный царь нежити. В тяжелых доспехах, с обвившимся вокруг пояса Аспид-Змеем, он летел так уже много часов. Быстры его крылатые змии, но от Костяного Дворца до острова Буяна почти две тысячи поприщ. Дальняя дорога даже для летучей твари.

Кащей пристально рассматривал водную гладь. Он уже достиг нужного места и видел, что чудесное блюдо не соврало, ничего не перепутало. Там, где еще только вчера был большой остров, ныне плескались волны. И лишь туманная дымка все еще держалась, все еще колебалась слабехонько.

Похоже, вывернутый Алатырь-камень Кащей почувствовал не сразу же. Не мог ведь Буян уйти на дно за несколько минут – все-таки целый остров, да и немаленький. Наверное, именно тогда до Кащея это и донеслось – когда над Алатырем заплескались волны.

Описав несколько больших кругов, Кащей так и не заметил ничего интересного. Только множество всплывших древ, да огромное расползающееся пятно грязи. Страшно представить, сколько мути поднялось со дна, когда на него легла этакая махина.

Но больше ничего не видать. Нигде ни зверя, ни человека. Вообще никого живого.

Скверно, что всевидящее блюдо нельзя выносить из Костяного Дворца. Ослабевает его сила вне чародейских чертогов, скрывается в тенях зеркалица – волшебный всезнающий дух.

А пока-то Кащей в этакую даль добирался, да еще кружным путем, чтоб миновать власть Мороза-Студенца, Иван и Серый Волк сто раз уж успели исчезнуть. Вопрос только, куда. Уплыли на чем-нибудь? Или потонули? Если потонули, то и шут с ними, а если уплыли – то в какую сторону? За столько времени они могли уплыть очень далеко.

Рыскать в их поисках по всему морю Кащею не хотелось. Кабы знать еще наверняка, что они добыли яйцо – а то ведь это вовсе не доподлинно. Кустодия при дубе стояла надежная, замок на сундуке висел заговоренный, чары на него наложены были сильные. Да и чудовища внутри были захоронены такие, чтобы любого богатыря изничтожить.

Скорее всего, русские тати так и не сумели добраться до каменного яйца, вот с отчаяния и сковырнули Алатырь. Решили, что если загубить остров Буян, то и смерть Кащеева с ним сгинет. Ну или хотя бы части сил Кащей лишится.

Иного объяснения столь дурному поступку Кащей придумать не мог.

Значит, сундук покоится где-то на дне моря – и нужно его оттуда достать. Жаль, здесь уже волшебство не поможет. Кащей желал, чтобы никто и никогда не смог отыскать его смерть, а потому наложил такие мощные чары, чтобы никакая иная волшба не смогла сказать, где та находится. Ни блюдо чудесное его иглы не видит, ни гадания, ни духи вещие.

И сам Кащей тоже не видит, к сожалению. Не видит и не чувствует.

Но он прекрасно помнит, где та должна находиться. Прямо здесь, внизу, под колесницей.

Или немного в сторону.

Кащей произнес несколько слов, отпустил поводья и перешагнул борт. Воздушные полозья заискрились, размываясь еще сильнее, змий издал тонкий вопль, развернулся и замахал крылами, уносясь на закат, к Болгарскому царству. Там он будет дожидать хозяина.

Хозяин же невозмутимо шел ко дну. Сам Кащей весил чуть более высохшего скелета, но тяжеленные доспехи тянули его вниз, как наковальня. В носоглотку уже хлынула соленая вода, но Кащей хранил вечное свое равнодушие. Ледяной взгляд царя нежити высматривал во тьме знакомые очертания.

Скорее всего, искать заветный дуб придется долго. А идти обратно – еще дольше, причем по морскому дну.

Но ничего страшного. Кащею совершенно некуда торопиться.

Он же бессмертный.

Вечерело уже, когда до Глеба прибежал тиун. Весь взъерошенный, он странным образом выглядел одновременно перепуганно и восхищенно.

– Там, княже!.. там!.. – выкрикнул он, беспорядочно маша руками.

– Ворог к стенам подступает?! – нахмурился князь.

– Да вроде нет, но… не разберешь их! Ты сам глянь лучше!

Глеб и то уж поднялся, накидывал теплый кафтан. Видно было, что не ради пустяка от дел отрывают.

Хотя какие уж там дела… в тавлеи князь сам с собой резался. Раздумывал, как в следующий раз Бречиславу-боярину отпор давать станет.

Но вышел на стену – и забыл о тавлеях. К Тиборску подъезжали верховые. И не десяток, не сотня – целые тысячи всадников.

Показалось сначала, что то половцы али кипчаки, диво взяло – откуда вдруг здесь-то? Тиборск среди больших городов самый полуночный, кругом леса, до степи далече. Мордва да булгары, было, являлись с набегами. Чудины те ж, марийцы. И татарва, разумеется, с людьми дивия.

А вот чтоб из степняков кто… не, Глеб такого и не помнил. Ни разу не добирались.

Но чуть приглядевшись, всмотревшись пристально – понял, отчего тиун пребывал в столь смешанных чувствах. Не всадники вовсе к Тиборску подъезжали… а всадницы.

Целые тысячи конных баб. Были совсем еще девчонки, были поспелые красавицы, были внушительные матроны, были даже и морщинистые старухи. Одеты по-мужски, ладно вооружены, в седлах сидят уверенно, смотрят дерзко.

Поляницы. Полусказочный народ, живущий где-то далеко на полудне, за Бугом, у самых морских берегов. Глеб в младости как-то порывался отправиться туда, сыскать их, даже провизии котому собрал, да на конюшне поймали.

Тятька самолично потом высек…

Встречать эту орду князь выехал лично, с малой дружиной и ближними боярами. Далеко от ворот не отъезжал пока – неизвестно, что там у поляниц на уме, зачем явились. Им до Тиборска еще ведь и подале, чем половцам или кипчакам – немало дней поди скакали, да все по насту.

Сами поляницы к городским стенам тоже пока близко не подступали. Но от них отделилась дюжина всадниц – особо богато одетых, да разукрашенных. Не иначе, боярыни их, воеводши, а то сами княгини.

Или ханши?.. Глеб не знал точно, кто там у поляниц всеми верховодит. О них на Руси вообще мало кто что знает доподлинно – хотя слышать-то слышали все.

Самой передней девой князь невольно залюбовался – хороша, чертовка! Одета по-мужски, как и все, но из-под шлема выбиваются златые кудри, лик ясен и светел, а глаза большие-пребольшие, синие-пресиние… Словно пара озер на лице – так и хочется утонуть в них.

– Приветствую у врат града моего, красавицы! – громко окликнул Глеб, не подъезжая пока вплотную. – Что за дело вас ко привело? С миром, али с войною?

– С миром, князь, с миром! – звонко ответила княгиня поляниц.

Это услышав, все невольно выдохнули. Не то чтобы кого-то так уж страшила битва с бабьим войском… но их тут все-таки целые тысячи. Побольше всей тиборской дружины.

Да и некстати это совсем. Тут Кащей на носу, лишние враги уж точно ни к чему.

– С миром – это хорошо, – разомкнул губы в улыбке Глеб. – Как звать-величать тебя, милая? Что за дело тебя ко мне привело… да в таком числе великом…

– Э, да разве это великое, – пренебрежительно махнула рукой поляница. – Здесь со мной треть только – остальные с обозами тянутся, позже подъедут.

– Даже вот так, – пробормотал Глеб.

– А звать-величать меня Синеглазкой, – гордо вскинула подбородок дева. – Царица я сего народа.

– Аж сама царица, – еще тише пробормотал Глеб. – Что ж, хлеб-соль сейчас вынесут, гостям мы рады всегда. Но для чего ты здесь все-таки, не случайно же?

– Конечно, не случайно! – фыркнула Синеглазка. – Прослышали мы, князь, что у тебя тут война большая затевается… правду ль бают, что ты с Кащеем Бессмертным биться замыслил?

– Не я с ним биться замыслил, а он со мной, – мрачно поправил Глеб. – Но в остальном чистая правда.

– В таком случае радуйся, князь. Мы здесь, дабы помочь тебе силой нашей. Гордись! Не кто-нибудь – сами поляницы с тобой на рать выйдут!

Это услышав, все невольно обрадовались. Понятно, бабы, хоть и при оружии – они все равно бабы… но все едино подспорьем это будет немалым, серьезным. Войско же целое, не заяц чихнул!

– Приятно это слышать, прекрасная царица! – восхищенно молвил Глеб. – Добрую ты мне весть принесла, благодарствую! Но… позволь узнать, что тебя заставило так поступить?

– Подвиг совершить желаем, славой себя покрыть, – холодно ответила Синеглазка. – И… будет у меня еще одно к тебе условие. Просьбишка малая. Исполнишь ее – присоединимся к тебе, нет – распрощаемся по-хорошему.

– Ну, коли просьбишка и в самом деле малая, так уж верно не откажу, – осторожно заметил Глеб. – Выскажи ее, прекрасная царица.

– Выдай мне твоего брата, Ивана! – выпалила Синеглазка.

– Зачем он тебе? – изумленно заморгал Глеб.

– Казню лютой смертью!

– Забирай, – мгновенно ответил князь.

– Э-э-э… вообще-то, это я шутковала, – опешила Синеглазка. – На самом деле он должен на мне жениться.

– Это мне нравится меньше, – помрачнел Глеб. – Но ладно уж, забирай, коли надобен. Дерьма не жалко. Только… нет здесь брата-то моего. Второй месяц как не дома он, уехал куда-то.

– Знаю об этом, – скрипнула зубами Синеглазка. – Но он ведь когда-нибудь вернется. Я подожду.

– Ну как только вернется – сразу тебе его вручу, лентами цветными перевязанным, – ухмыльнулся Глеб. – А покамест бери боярынь своих, да заезжай в мой славный Тиборск. Пир для вас устрою, попотчую от души!

Синеглазка отдала несколько распоряжений своим первым богатыркам и вместе с Глебом поехала в городские врата. Там уже собралась тьма народу – люд так и выливался наружу, сгорал от любопытства при виде этакого дива. Особенно радостно скалился здоровенный детина в расшитой петухами рубахе.

Царица поляниц довольно ухмыльнулась, слыша восхищение, с каким взирают на нее эти русы. Однако в душе у нее почему-то жила тревога. Здесь, вдали от родных степей, от берегов теплого моря, среди дремучих лесов и холодных снегов, поляницам было изрядно не по себе. Недобрым чем-то веяло с восхода и полуночи, опасным, гнетущим.

И солнышка совсем не видно. Все небо заволокли черные тучи…

Content

Александр Рудазов
Былины сего времени

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30