Александр Клинге

Маннергейм и Блокада: Запретная правда о финском маршале

© Клинге А., 2017

© ООО «Яуза-пресс», 2017

© ООО «Издательство „Якорь“», 2017

К читателю

Табличка для русского генерала

16 июня 2016 года в Санкт-Петербурге появилась еще одна мемориальная доска. В отличие от множества своих малоизвестных «родственниц», счет которым в Северной столице России идет на сотни, если не тысячи, она с самого начала привлекла внимание общественности. Все дело в том, кому она была посвящена. На мемориальной доске, установленной на доме 22 по Захарьевской улице, значилось имя маршала Карла Густава Эмиля Маннергейма, которого заслуженно считают одним из отцов-основателей современной Финляндии.

Правда, в данном случае он был поименован на русский манер – Густавом Карловичем, да и о Финляндии не было, как ни странно, ни единого слова. Текст на табличке лаконичен: «Генерал-лейтенант русской армии Густав Карлович Маннергейм, служил с 1887 по 1918 г.». Да на знамени за возвышенным челом маршала (простите, генерал-лейтенанта русской армии) угадывается надпись «С нами Бог».

Открытие предполагалось торжественное, с военным оркестром. Интернет-издание «Фонтанка» передает диалог, состоявшийся между музыкантами военного оркестра: «В мучительном ожидании дирижер поправлял трубача: „Грязные перчатки – это криминал!“ – „Вот криминал“, – отвечал музыкант, указывая на доску той самой перчаткой. (…) Перед началом церемонии несколько его сокурсников сняли с формы нашивки с фамилиями». «Стыдно» – именно таким словом, не сговариваясь, комментировали событие офицеры, служащие в Военном инженерно-техническом институте (именно ему принадлежит дом 22 по Захарьевской улице).

Более высокопоставленные особы сомнениями не мучились. Торжественно открывать мемориальную доску приехал не кто-нибудь, а министр культуры России Владимир Мединский в компании главы Администрации Президента Сергея Иванова. Однако присутствие столь значимых фигур не смутило противников мероприятия, которые явились на Захарьевскую в весьма внушительном количестве и кричали: «Позор!» Мединский попытался дать им отповедь, сославшись на товарища Сталина: «Памятная доска Маннергейму – это попытка преодолеть произошедший после Октябрьской революции трагический раскол в обществе. А тем вот, кто сейчас там кричит, я хочу сказать: не надо быть святее папы римского и не надо стараться быть бóльшим патриотом и коммунистом, чем Иосиф Виссарионович Сталин, который лично защитил Маннергейма, обеспечил его избрание и сохранение за ним поста президента Финляндии и умел к поверженному, но достойному противнику относиться с уважением».

Было бы любопытно послушать версию господина Мединского по поводу того, как именно товарищ Сталин обеспечил избрание Маннергейма президентом 4 августа 1944 года, когда на советско-финском фронте вовсю продолжались бои. Возможно, после «Мифов о России» министр культуры готовится написать для наших северных соседей «Мифы о Финляндии». В любом случае его слова не слишком убедили собравшихся. По крайней мере, уже 19 июня первые лучи утреннего солнца озарили доску, залитую неизвестными красной краской. Видимо, это должно было символизировать пролитую маршалом кровь наших соотечественников. Доску завесили, но через некоторое время отчистили и открыли снова. Протестующие не сдались и снова покрасили Маннергейма. В конечном счете оборону возле доски заняли сотрудники частного охранного предприятия.

А дальше начался фарс. Появилось обращение в прокуратуру с просьбой проверить законность установки доски. Городские власти предпочли занять странную позицию, заявив, что официально с ними ничего не согласовывали, и открестившись от доски. Их можно понять: с одной стороны, не хотелось ссориться с Мединским, с другой – с горожанами. В последних числах августа появилась, наконец, информация о том, что с формальной точки зрения доска была установлена незаконно и поэтому будет снята до 8 сентября.

Однако листья на деревьях желтели и опадали, а финский маршал продолжал смотреть в пространство с дома на Захарьевской улице. Тогда его противники пошли на крайние меры.

Сначала доску облили каким-то едким составом, судя по всему, кислотой, поскольку внешний вид бравого офицера оказался основательно попорчен. Потом в голове маршала появились два отверстия, напоминающих пулевые ранения (каким инструментом их сделали, достоверно выяснить не удалось). Наконец, среди бела дня доску попытались разбить молотком, приставив к ней стремянку. В итоге поздно вечером 13 октября Маннергейм вынужден был отступить, потерпев поражение – как и много лет назад, в сорок четвертом. Доску тихо демонтировали. При этой акции не присутствовали ни Мединский, ни Иванов, и военный оркестр не играл торжественные марши.

Противники памятника смогли, наконец, вздохнуть спокойно. Но надолго ли? Ведь идея увековечить память Маннергейма появилась не вчера. В советское время фигуру маршала рисовали исключительно черной краской, и нет ничего удивительного в том, что после 1991 года маятник качнулся в обратную сторону. Появились многочисленные поклонники Маннергейма, начавшие лепить из него едва ли не святого. С 2003 года в гостинице «Маршал» на Шпалерной улице работает небольшой музей, посвященный этому весьма спорному деятелю, там же стоит его бронзовый бюст. Но это были цветочки: в конце концов, на частной территории владелец вправе ставить памятник кому угодно – хоть Маннергейму, хоть Свердлову или Володарскому. Более серьезный характер носила инициатива писателя Даниила Гранина, который проникся к маршалу теплыми чувствами и всерьез считает его спасителем ленинградцев. В 2009 году он предложил открыть мемориальную доску Маннергейму. Однако у городских властей хватило ума не подхватывать инициативу, особенно в ситуации, когда многие блокадники еще живы и имеют несколько иное мнение относительно деятельности финского маршала в годы Великой Отечественной войны. Впрочем, как я уже сказал, городские власти и сейчас стараются дистанцироваться от происходящего, отказываясь комментировать события вокруг доски. «А мы что? А мы ничего».

Первая серьезная попытка установить мемориальную доску была предпринята по инициативе господина Мединского в июне 2015 года. Операция, имевшая своей целью украсить (или обезобразить, тут уж кому как нравится) Маннергеймом один из домов на Галерной улице, готовилась по всем правилам военного искусства: в обстановке строжайшей секретности. Город должен был проснуться и узнать, что действие уже свершилось. Но, как это часто бывает в России, механизм дал сбой, о планируемом мероприятии узнали, и поднявшийся шум заставил министра культуры отменить операцию. Он отступил, но, как видим, не сдался.

Не очень сведущий в истории читатель вправе задаться вопросом: а из-за чего весь сыр-бор? Кто вообще все эти люди и почему они спорят до хрипоты про какого-то Маннер… как его там? Этой книгой я хочу попытаться ответить на подобные вопросы. Я не стремлюсь написать биографию Маннергейма. Моя цель проще и сложнее одновременно: понять, заслуживает ли финский государственный и военный деятель, генерал-лейтенант русской армии мемориальной доски, велики ли заслуги Маннергейма перед нашей страной, можно ли считать его патриотом России, действительно ли советское руководство признало его заслуги, на что любит ссылаться господин Мединский. И самое главное – какую роль сыграл финский военачальник в трагических событиях Великой Отечественной войны, и в особенности блокады Ленинграда.

Для этого нам надо будет ответить, в свою очередь, на ряд простых и одновременно сложных вопросов. Начнем по порядку.

Глава 1

Слуга царю, отец солдатам?

Сторонники Маннергейма (и посвященной ему мемориальной доски) упирают на то, что он в течение нескольких десятилетий честно служил царю-батюшке и Отечеству. «Его армейский путь был ровен и честен,  – писал (уже после снятия доски) Мединский в „Российской газете“. – Отличный кавалерист, требовательный командир. Добровольцем отправился на войну с Японией. В ходе Мукденского сражения сам повел драгун в бешеную атаку на японцев (под ним убили лошадь), чем, как писали в рапорте, спас от гибели 3-ю пехотную дивизию. Был произведен в полковники. Стал разведчиком. С отрядом китайских разбойников хунхузов совершил рейд по Монголии. А потом была удивительная экспедиция под грифом „Секретно“ – от Ташкента до Пекина. 3000 км верхом по Азии и Китаю под чужим именем. Рисовал карты, встречался с далай-ламой, сделал 1300 фото, описывал стратегически важные районы и гарнизоны, составлял план захвата двух северных китайских провинций в случае войны. Потом Первая мировая. Фронт. Отличился в Галицийской битве. Участвовал в прорыве, получившем имя его друга Брусилова. Помимо Георгиевского креста награжден за храбрость Георгиевским оружием. Кстати, царскими орденами гордился более всего, носил их на парадном мундире до конца жизни».

Забегая вперед, скажу: сам по себе факт честной и верной службы сомнений не вызывает. Однако вместе с Маннергеймом в русской армии служили тысячи офицеров, и далеко не каждому из них открывают мемориальную доску. Сделал ли будущий президент независимой Финляндии нечто такое, что выделяло бы его среди всех сослуживцев, высоко поднимало над самыми выдающимися из них? Или он был вполне типичным офицером царской России?

Карл Густав Эмиль Маннергейм родился в 1867 году в семейном имении неподалеку от Або (Турку) на территории Великого княжества Финляндского, входившего в состав Российской империи на правах широкой автономии. Его род принадлежал к местной элите. Когда-то Маннергеймы были шведскими дворянами, но после русско-шведской войны 1808–1809 годов, по итогам которой Финляндия и вошла в состав Российской империи, стали подданными Романовых. Они достаточно быстро смирились с этим фактом и стали сотрудничать с новой властью, что вызывало временами жесткую критику у других представителей местной аристократии. Как и сами Маннергеймы, аристократия эта была сплошь шведская – мнения простых финнов, естественно, никто в те времена не спрашивал.

Семью, в которой появился на свет будущий фельдмаршал, трудно было назвать крепкой и счастливой. Его отец, барон Карл Роберт Маннергейм, был вольнодумцем и любителем красивой жизни. На Хелене фон Юлин, дочери крупного магната, он женился не по любви, а в поисках крупного приданого. Хелена была богатой невестой, и Карлу Роберту пришлось приложить немало усилий, чтобы пустить по ветру ее состояние. Однако он блестяще справился с этой задачей и в 1880 году бросил семью, уехав в Париж с влюбленной в него придворной дамой. Его сыну Густаву было в тот момент 13 лет. Удивительно, но большого зла на отца он не держал и впоследствии установил с ним весьма дружеские отношения.

Дети в семье Маннергеймов воспитывались в спартанской обстановке. На этом особенно настаивала Хелена, которая была сторонницей так называемых «английских методов», призванных закалить душу и тело подрастающего поколения. Густаву такая жизнь была не по нраву, поэтому и к матери он относился без особой нежности. Он бунтовал против строгих порядков и демонстрировал свой скверный характер. В лицее в Гельсингфорсе (так на шведский манер называлась нынешняя финская столица) он также показал себя не с лучшей стороны, постоянно нарушая дисциплину и устраивая драки. Однажды Густав был на год исключен из лицея за то, что бил камнями оконные стекла. В учебе он также не проявлял особого рвения.

Сломленная предательством мужа и навалившимися материальными проблемами, Хелена скончалась в январе 1881 года. Опеку над ее детьми взяли на себя родственники – фон Юлины. Будущая карьера Густава к тому моменту уже смутно вырисовывалась: планировалось, что он пойдет по армейской стезе. Это, по большому счету, было стандартным решением для небогатых, но родовитых представителей российской элиты. Чтобы подготовиться к поступлению в кадетский корпус Фредриксгамна (Хамины), он должен был проучиться год в реальной школе. Ввиду указанных выше особенностей характера вместо одного года получилось два, и только в 1882 году юный Маннергейм стал кадетом. Вообще говоря, в кадеты зачислялись 12-летние мальчики, но правил без исключений не бывает (особенно для отпрысков аристократических семейств), и 15-летний Густав занял причитавшееся ему место за партой.

Обучение должно было продлиться семь лет. «Должно было» – поскольку довольно скоро Густав решил перебраться в столицу. Он полагал, что выпускнику Фредриксгамна сделать блестящую карьеру будет достаточно сложно и надо попытаться пробиться в элитный Пажеский корпус в Санкт-Петербурге. В этом его горячо поддерживали родственники по отцу, фон Шанцы, пустившие в ход свои связи в имперской столице. Родственники по матери, фон Юлины, были в ужасе, подсчитывая, во что обойдется жизнь молодого гвардейского офицера. Кроме того, они не слишком-то верили в способности молодого Маннергейма. И для этого у них имелись все основания.

За годы учебы в кадетском корпусе Густав не отметился ничем, кроме постоянных нарушений дисциплины. Он нередко коротал время в карцере, а высылаемые ему родней деньги легко и быстро проматывал. Впрочем, когда перед Маннергеймом замаячила реальная перспектива поступить в Пажеский корпус, он взялся за учебу и стал одним из первых по успеваемости. Это свидетельствует о наличии у него определенных способностей, которыми, однако, он в большинстве случаев предпочитал не блистать. Несмотря на приложенные усилия, отличной отметки по поведению Густав так и не получил, а это было непременным условием перевода в Петербург. Следующей серьезной помехой стал возраст – для поступления в Пажеский корпус элементарно прошли все мыслимые сроки. В итоге дорога в имперскую столицу закрылась, а весной 1886 года Густав был исключен и из Фредриксгамна за самоволку.

Встал вопрос о том, что делать дальше. Родственники дружно пытались устроить судьбу почти 20-летнего балбеса, предлагая ему наперебой различные варианты. Сам Густав толком не знал, чего он хочет. Попытался поступить в русский лицей в Гельсингфорсе (Хельсинки), но, как пишет его биограф Вейо Мери, «ему не удалось связаться с человеком, который мог бы устроить дело». Затем дядя Юнно фон Юлин почти сумел пристроить его в военно-морское училище, но полученный табель с оценками из кадетского корпуса поставил крест на этом проекте. В отчаянии дядя советовал Густаву стать инженером.

Однако сам Маннергейм мечтал о военной карьере в Российской армии. Чтобы подучить русский, он отправился в Харьков к другу своего дяди Юнно, Эварду Бергенгейму, владельцу керамического завода. Здесь он имел возможность наблюдать за военными учениями в Чугуевском лагере и остался весьма разочарован увиденным. Судя по всему, юноша рисовал себе весьма романтические картины военной службы, которые быстро разбились о суровую реальность. Дяде он писал, что служба в русской армии отличается однообразием, а жалованье попросту мизерное. Маятник его симпатий снова качнулся в сторону гражданского поприща.

Вернувшись в Гельсингфорс, Густав год проучился в последнем классе лицея и успешно сдал выпускные экзамены. Некоторые родственники надеялись, что он поступит в университет, но юноша опять передумал. Николаевское кавалерийское училище – так теперь называлась его мечта. Для реализации этого плана были задействованы все связи семьи. Главной «ударной силой» стала крестная мать Густава баронесса Скалон, обладавшая весьма обширными контактами в высших кругах Петербурга. Семейство Скалон будет покровительствовать Маннергейму в течение практически всей его карьеры в русской армии и, вероятно, сыграет решающую роль в том, что эта карьера окажется успешной.

Вот и сейчас усилия родственников принесли свои плоды. Начальник училища фон Бильдерлинг пообещал зарезервировать для него место. После этого успешная сдача экзаменов была уже делом техники. 16 сентября 1887 года Маннергейм принес присягу на знамени и вступил в Российскую армию, в которой прослужит три десятка лет.

Любопытно, что в своих мемуарах Маннергейм писал о сделанном выборе следующее: «Мое решение не вызывало никаких сомнений с патриотической точки зрения, поскольку отношения между Россией и автономным Великим княжеством Финляндским в те времена были хорошими». На склоне лет маршал говорит о своем патриотизме; но что он в данном случае понимал под «патрией», то есть Родиной? Явно не Россию – иначе вся эта фраза не имела смысла. Маннергейм, по сути, открытым текстом заявляет о том, что с самого начала являлся патриотом не России, а Финляндии! Этим он легко и изящно перечеркивает все потуги нынешних апологетов выставить его пламенным патриотом Российской империи. Но, к счастью для Мединского и ему подобных, мало кто читает толстые книги.

Итак, первые два десятка лет жизни будущего маршала не давали оснований заподозрить, что в дальнейшем он совершит нечто выдающееся. Перед нами – образ типичного молодого бездельника-аристократа, за которого хлопочет многочисленная родня. Я пишу это все не для того, чтобы создать у читателя негативное представление о Маннергейме. В конце концов, его поведение не было чем-то из ряда вон выдающимся в России конца XIX века. Однако важно отметить, что Густав ни в коей мере не являлся «человеком, который сделал себя сам». Его успех объясняется одним-единственным фактом – он принадлежал к дворянской элите Российской империи. Поэтому он мог бездельничать, плевать на дисциплину, совершать любые проступки. У него всегда был второй, третий, четвертый и далее шанс. Все это – благодаря связям и родственным отношениям, которые правили бал в тогдашнем российском обществе. С самого рождения одним было предначертано добывать свой хлеб тяжелым трудом, даже не мечтая о том, чтобы когда-нибудь намазать на него кусок масла; другим же по умолчанию доставались «лакеи, юнкера, вальсы Шуберта и хруст французской булки».

«Он твердо усвоил принцип, что в России есть только один способ сделать карьеру – с помощью связей» – так пишет о Маннергейме один из его российских апологетов Леонид Власов. Это не совсем соответствует истине; императорская Россия все-таки знала немало случаев, когда человек сравнительно простого происхождения делал карьеру благодаря своим способностям, трудолюбию и упорству. Один из примеров – знаменитый флотоводец, вице-адмирал Степан Осипович Макаров, сын выслужившегося из нижних чинов штабс-капитана и унтер-офицерской дочери. Так что фразу касательно Маннергейма следовало бы слегка отредактировать: «Он твердо усвоил принцип, что для него в России есть только один способ сделать карьеру – с помощью связей». Именно на связи Густав делал ставку в течение всей своей беспорочной службы в Российской армии.

Но вернемся в Николаевское кавалерийское училище – элитное учебное заведение, откуда лежал прямой путь в гвардейскую кавалерию. Здесь царили прекрасные, благородные нравы: только что поступивших называли «зверьми», и старшие юнкера (корнеты) могли глумиться над ними сколько душе угодно, использовать в качестве личных денщиков и заставлять выполнять любые поручения. Корнет, например, мог разбудить своего личного «зверя» среди ночи и заставить его нести себя в туалет. «Зверям» запрещалось ходить по тем же лестницам, по которым ходили «господа корнеты». Одним словом, неуставные отношения процветали здесь во всей красе, и начальство ничего не могло (или, скорее, не хотело) с этим поделать. Любители царской России обычно предпочитают не упоминать о подобного рода дедовщине, тем не менее она была реальностью.

Юноши из благородных семей были не чужды и земных удовольствий. Когда венерические заболевания приняли в училище массовый характер, генерал Бильдерлинг был вынужден предписать своим питомцам посещение конкретного публичного дома, в качестве персонала которого был уверен.

В этой прекрасной среде Маннергейм провел два года. Он быстро научился презрительно относиться к штатским, даже своим родственникам, не забывая при этом исправно брать у них деньги. Незадолго до выпуска, летом 1889 года, он умудрился чуть не испортить себе карьеру, во время увольнения устроив в пьяном виде скандал в вагоне поезда, а затем нагрубив дежурному офицеру. Спасли, как и следовало предположить, связи. Тем не менее без последствий происшествие не осталось. Маннергейм сдвинулся на несколько строчек вниз в рейтинге выпускников и лишился уже маячившего впереди места в гвардейской кавалерии.

В октябре Маннергейм, ставший корнетом, отправился в 15-й драгунский полк в польский городок Калиш (Польша в то время также входила в состав Российской империи). Несмотря на то что служебные обязанности отнимали у него от силы три часа в день, молодой офицер был недоволен. Пребывание в маленьком провинциальном городке его тяготило. В письмах родным он жаловался: «Офицеры здесь постоянно ругаются, доносят друг на друга. Командир полка – полное ничтожество, подчиненные его игнорируют. Возможности общения равны нулю. Офицерские жены низкого происхождения, необразованные, с плохой репутацией». Готовность служить стране на любом посту и в любых условиях – это явно не про Маннергейма. Он хотел служить с блеском и комфортом. Стоит отметить, что командир полка относился к молодому корнету хорошо и давал ему прекрасные характеристики. Естественно, это не удерживало Маннергейма от того, чтобы платить ему черной неблагодарностью.

Чтобы вырваться из Калиша, юному аристократу вновь пришлось задействовать свои связи. Семейство Скалон развернуло в Петербурге бурную деятельность. Крестная мать Густава побеседовала с самой императрицей, которая была шефом полка кавалергардов – «придворной» гвардейской кавалерии, в которой обычно служили сливки российской элиты. Императрица дала свое согласие на перевод молодого шведского аристократа. В декабре 1890 года Маннергейм с триумфом вернулся в имперскую столицу.

Родственники общими усилиями собрали 3500 рублей – огромную по тем временам сумму,  – чтобы экипировать молодого офицера. Служба в гвардейской кавалерии требовала денег, причем денег немалых. Скромное жалованье покрывало лишь малую часть необходимых расходов, что автоматически исключало из числа кавалергардских офицеров людей без достаточных материальных возможностей. Несмотря на постоянную помощь родственников, Маннергейм быстро влез в долги. Он не умел и не любил экономить деньги, просаживая большие суммы за карточным столом. Для гвардейских офицеров военная служба была синонимом активной светской жизни, и Маннергейм здесь не был исключением. Однако его финансы не выдерживали подобного образа жизни.

Из этой ситуации был только один выход: выгодная женитьба. Вскоре после своего прибытия в Петербург Густав познакомился с Анастасией Араповой, богатой сиротой, жившей в доме своих родственников. Относительно их знакомства существует много версий, одна из которых свидетельствует, что дело снова не обошлось без баронессы Скалон. Анастасия, девушка статная, но не очень красивая, влюбилась в высокого юношу с аристократическими манерами. Сам Густав, судя по всему, никаких глубоких чувств не испытывал, но приданое, составлявшее без малого миллион рублей, заставило его сделать выбор. Свадьба состоялась 2 мая 1892 года в присутствии примерно сотни гостей. Маннергейм смог быстро рассчитаться с долгами и начать с удовольствием проматывать приданое своей жены. Собственно, так же в свое время поступил его отец, женившийся не на девушке, а на ее капитале.

В том же 1892 году Маннергейм попытался поступить в Академию Генерального штаба. Это учебное заведение было предназначено для того, чтобы готовить интеллектуальную элиту Российской армии. Связи в данном случае значили не так много, и Карл Густав, лишившись привычной поддержки, успешно провалился на первом же экзамене. Впрочем, он не слишком сожалел об этом. Блестящая кавалергардская жизнь затянула его, а для балов и светских развлечений серьезная учеба могла быть только помехой. Судя по всему, попытка поступить в Академию была продиктована исключительно честолюбием – стремлением доказать себе и окружающим, что молодой офицер еще и умен. По этой же причине сегодня многие выпускники российских вузов, отнюдь не грезящие о научной карьере, поступают в аспирантуру, а отдельные чиновники (не будем показывать пальцем) защищают липовые докторские диссертации по истории.

Но вернемся к Маннергейму. Кавалергарды, как уже говорилось выше, были во многом «парадным» полком. Способность выполнять представительские функции находилась для них на первом месте. Карл Густав добросовестно выполнял свои служебные обязанности, оттачивая манеры, навыки светского общения, искусство наездника. Он часто ходил на балы и придворные празднества, крутил романы. Он участвовал в соревнованиях кавалеристов и нередко брал призы. Вместе с однополчанами принимал участие в коронационных торжествах по случаю восшествия на престол Николая II. В отпуск ездил с семьей в Западную Европу, в основном на французские курорты. Получал награды – например, в 1895 году Кавалерийский крест австрийского ордена Франца-Иосифа. Такие награды – не боевые, а чисто церемониальные – украшали грудь многих офицеров, служивших при дворах европейских монархов. В этом, собственно, и заключалась в основном его служба.

Да, когда мы слышим про три десятка лет военной карьеры, нам обычно представляется нечто иное, нежели «балы, красавицы, лакеи, юнкера, вальсы Шуберта и хруст французской булки». И вряд ли победа на скачках и статная выправка являются основанием для установки мемориальной доски. Хотя, конечно, не стоит думать, что служба Маннергейма была лишена всяких тягот. Вот, например, что пишет Леонид Власов об одном из эпизодов придворной службы:

«Маннергейм вернулся в свой полк и сразу был назначен в „тяжелый“ дворцовый караул, где кавалергарды находились сутки, а потом три дня „приходили в себя“. Причиной этого были – необходимый атрибут дворцовой формы, лосины. Их немного смачивали, посыпали внутри мыльным порошком, и затем два дюжих солдата „втряхивали“ в лосины голого офицера. Лосины великолепно облегали ноги, но когда они высыхали, начинались адские мучения, проблемы с туалетом. Все это продолжалось 24 часа».

Стоять на карауле во дворце в обтягивающих лосинах – это вам не с гранатой под немецкий танк, это на целый памятник тянет, не то что на мемориальную доску.

В 1897 году Маннергейм стал служить в Придворной конюшенной части, при этом место в Кавалергардском полку за ним сохранилось. Молодой офицер действительно прекрасно разбирался в лошадях и любил их. В его обязанности входила, в частности, покупка лошадей для императорских конюшен по всей Европе. Параллельно он занимался и своим небольшим конным бизнесом, покупая лошадей в западноевропейских странах и продавая их в России. Такие «побочные заработки» офицеров были в принципе нормой. При известной доле воображения можно провести параллель с бизнесменами, занимавшимися перегоном подержанных иномарок в Россию сто лет спустя. Впрочем, о своих основных обязанностях молодой офицер не забывал, и у начальства не было к нему претензий. Возникал ли при этом конфликт интересов между служебными обязанностями и бизнесом и как Маннергейм для себя решал этот конфликт, доподлинно неизвестно.

Известно, однако, что деньги от купли-продажи лошадей стали для него серьезным подспорьем. Дело в том, что и его семейная жизнь, и материальное положение к концу века не просто дали течь, а пошли ко дну. Молодой кавалергард вовсе не считал кольцо на пальце помехой для романов. В 1895 году началась его длительная связь с графиней Елизаветой (Бетси) Шуваловой, что, в свою очередь, никак не исключало мимолетных интрижек с другими светскими дамами. Разумеется, его жена не испытывала большой радости, наблюдая неверность мужа. Она родила ему двух дочерей, однако единственный сын оказался мертворожденным, что привело к сильному отчуждению супругов. Маннергейм, как и многие отцы, хотел бы иметь наследника мужского пола. К 1900 году Густав и Анастасия жили уже как чужие друг другу люди.

Приданое жены исчезало быстрыми темпами. Попытки Маннергейма организовать конный завод или рыбное хозяйство окончились неудачей и только ускорили этот процесс. В 1901 году жена, не сказав ему ни слова, отправилась сестрой милосердия на Дальний Восток, где русские войска участвовали в подавлении так называемого «боксерского восстания» в Китае. Вернувшись, она забрала обеих дочерей и уехала в Париж, чтобы никогда больше не вернуться в Россию. Фактически Маннергейм повторил судьбу своего отца – с той единственной разницей, что тот сбежал от жены, а Густав сам довел жену до того, что она предпочла от него сбежать. Действительно, ее приданое уже было растрачено, и теперь от нее не было никакой пользы.

В марте 1902 года Маннергейм попросил начальника офицерской кавалерийской школы генерала Алексея Алексеевича Брусилова взять его в свое учебное заведение. Незадолго до этого он получил травму при падении с лошади, и в Придворной конюшенной части ему все больше приходилось заниматься тяготившей его канцелярской работой. Брусилов согласился. Маннергейм с головой окунулся в новую работу, возможно, надеясь сбежать от проблем. Однако это не удалось: долги росли, будущий фельдмаршал все глубже погружался в депрессию. Графиня Шувалова, муж которой скончался, предложила ему вступить в гражданский брак. Это решило бы его материальные проблемы, но поставило бы крест на карьере, поэтому Маннергейм предпочел отказаться. Порой складывается впечатление, что к каким-либо сильным чувствам этот человек не был способен в принципе и единственным, в кого он был искренне и безоглядно влюблен, был он сам.

В конечном счете желанным выходом для молодого офицера стала русско-японская война. Маннергейм отправился на фронт далеко не сразу. Желание послужить Отечеству не только на придворном паркете и кавалерийском манеже охватило его только осенью 1904 года, спустя полгода после начала боевых действий. Как писал сам будущий маршал в своих мемуарах, «генерал Брусилов не одобрил мой поступок. Он считал совершенно бесполезным участие в такой незначительной войне и уговаривал меня отозвать прошение. Ведь скоро, считал Брусилов, начнется реальное противоборство, которое, возможно, перерастет в мировую войну – именно поэтому мне следовало поберечь себя. Однако я не сдался, поскольку прочно решил попробовать свои силы в настоящей войне».

Получив от Брусилова разрешение отправиться на фронт, Маннергейм стал собираться в дорогу. Он закупил все необходимое для комфортной жизни. Поклажи было столько, что друзья два дня помогали ему упаковывать вещи. Помимо трех больших чемоданов набралось еще около 90 килограммов прочего багажа. Война, с точки зрения ротмистра Маннергейма, вовсе не предполагала отказ от комфортной жизни.

Во Владивостоке свежеиспеченный офицер 52-го драгунского полка оказался только 31 октября. Он не особенно спешил на фронт, уделив целых два дня свиданию с графиней Шуваловой. Только 9 ноября Маннергейм добрался до Мукдена, откуда уже было рукой подать до расположения его части. Правда, 52-й драгунский полк в тот момент не принимал участия в боевых действиях, так что фатальных последствий его задержка не имела.

К чести Маннергейма нужно сказать, что сидение в резерве его не устраивало, и он при первой возможности отправился на передовую. «В период с 25 декабря по 8 января, – писал маршал в конце жизни в своих мемуарах, – я в качестве командира двух отдельных эскадронов принимал участие в кавалерийской операции, которую проводил генерал Мищенко силами 77 эскадронов. Целью операции было прорваться на побережье, захватить японский порт Инкоу с кораблями и, взорвав мост, оборвать железнодорожную связь между Порт-Артуром и Мукденом. Мы, участники этого сражения, еще не знали, что Порт-Артур уже находится в руках японцев, а армия генерала Ноги устремилась на север в сторону расположения войск генерала Куропаткина». Операция закончилась провалом, попытка взять Инкоу разбилась о японскую оборону. Эскадроны Маннергейма в непосредственной атаке на город не участвовали, поэтому отличиться в этой операции он не смог.

В первые месяцы 1905 года Маннергейм участвовал в основном в разведывательных кавалерийских рейдах. Данные источников о его действиях в этот период значительно расходятся, тем не менее очевидно, что почти сорокалетний офицер окунулся в стихию войны и проявил личное мужество. Иногда очевидцам казалось, что он ищет смерти. Во время одной из стычек с японской кавалерией под ним был убит его любимый конь Талисман. Ему пришлось пережить и паническое отступление из Мукдена, и болезни, на некоторое время приковавшие его к койке в лазарете. В конце войны он находился на крайнем правом фланге и командовал набранной из местных кочевников кавалерийской частью, совершившей разведывательный рейд в глубь монгольской территории. Весной 1905 года Маннергейм был представлен к званию полковника.

Война вскоре закончилась, причем далеко не самым благоприятным для России образом. Маленькая Япония, которую до этого в Петербурге считали варварской страной, одержала бесспорную победу. Маннергейм вернулся в Петербург, сожалея, что не отправился на войну раньше – она завершилась слишком быстро, и полковничий чин может заставить себя ждать. Он был недоволен, считая, что его заслуги не оценены по достоинству. Положа руку на сердце, заслуги эти были не столь и велики – всего несколько недель участия в реальных боевых действиях, причем в основном на сугубо периферийном театре. Объективно говоря, большой пользы Российской империи Маннергейм на Дальнем Востоке не принес.

В России бушевала революция. Затронула она и Финляндию. Старшего брата Маннергейма Карла выслали за границу за участие в антиправительственной деятельности. Густав и помыслить не мог о подобном. В этот период он вообще довольно презрительно отзывался о финнах и всем финском, называя их «чухонцами», а их язык – «языком чуди». Ничто не свидетельствовало о грядущем пробуждении в нем финского патриотизма. Финны, впрочем, платили ему взаимностью – подпольная газета сепаратистов опубликовала список сотрудничавших с царским режимом, в котором имя Густава Маннергейма красовалось на почетном месте. Это мало волновало подполковника – пока режим крепко сидел в седле, он хранил лояльность династии.

«Но Маннергейм же писал в мемуарах о своем финском патриотизме?!» – воскликнет внимательный читатель. Да, писал. В конце жизни. Мемуары – это не исповедь, они всегда пишутся с определенной целью, и часто их автор предпочитает что-то забыть, что-то придумать, а иногда и вовсе «переписать начисто» целые периоды своей жизни. В момент написания своих воспоминаний Маннергейму было выгодно представить дело так, словно он всю жизнь был горячим финским парнем. Это было неправдой, но это, в свою очередь, не означает, что он был горячим патриотом России.

В январе 1906 года Маннергейм все-таки стал полковником. Однако его личные и материальные проблемы так и не были решены, поэтому спустя пару месяцев он согласился отправиться по заданию Генерального штаба в экспедицию в Центральную Азию. Экспедиция, целью которой была разведка этого стратегически важного региона, продлилась два года. Для конспирации Маннергейм должен был двигаться вместе с французскими исследователями, однако достаточно быстро поссорился с ними. Нехитрая маскировка не удалась – все китайские чиновники на его пути прекрасно знали о том, кто перед ними на самом деле, и действовали соответственно. Тем не менее Маннергейму удалось собрать множество ценной информации – и с военной, и с научной точки зрения.

Эту экспедицию поклонники маршала достаточно часто преподносят в качестве едва ли не подвига с его стороны. Да, путешествие по западным и северным районам Китая не было комфортной туристической поездкой. Тем не менее сравнивать его с экспедицией Амундсена (да хотя бы того же Колчака) не приходится. Маннергейм двигался в основном по населенным (пусть и не очень плотно) районам, где были дороги и населенные пункты, где у него были местные проводники. По дороге он мог заниматься охотой в свое удовольствие. Подобные маршруты прокладывали для себя в начале ХХ века поклонники экстремального туризма того времени.

После возвращения из экспедиции Маннергейм был назначен командиром 13-го Владимирского уланского полка, дислоцированного в Царстве Польском. Как он отнесся к своему назначению? Сложно удержаться от соблазна и не процитировать проникновенные строки из мемуаров Маннергейма, в которых он описывал свое отношение к полякам:

«Как финн и убежденный противник политики русификации, я думал, что понимаю чувства поляков и их точку зрения на те вопросы, которые можно было считать взрывоопасными. Несмотря на это, поляки относились ко мне с предубеждением. Отрицательное отношение поляков к русским было почти таким же, как и наше».

Я специально подчеркнул те места, которые, как сказал бы Маннергейм, можно считать взрывоопасными. В начале ХХ века в Европе все выше поднимали голову национальные движения. И в Финляндии, и в Польше, которые входили в состав Российской империи, ширились ряды сторонников независимости. К ним можно относиться как угодно, но с точки зрения Петербурга это были мятежники, сепаратисты, которые покушались на территориальную целостность страны. Маннергейм на голубом глазу объявляет, что понимал и симпатизировал им, более того, сам испытывал совершенно такие же чувства. В небольшом абзаце он дважды подчеркивает свою принадлежность к финской нации – в противовес «русским». И говорит о том, что его («наше») негативное отношение к русским было, пожалуй, даже сильнее, чем у поляков!

Да, маршал на склоне лет серьезно усложнил задачу российскому министру культуры.

Конечно же, здесь снова встает все тот же важный вопрос: а насколько можно в данном вопросе доверять мемуарам Маннергейма? Возможно, на склоне лет он пытался представить себя большим финским патриотом, чем являлся на самом деле? Безусловно, так оно и есть. Как уже говорилось выше, к простым финнам в «имперский» период своей жизни Маннергейм относился с презрением, говорить на финском языке умел очень плохо. Однако это не означает, что у него была какая-либо симпатия к русским. Возможно, у него уже в ту пору закрадывалась мысль о том, что лучше быть первым в Галлии, чем вторым в Риме, то есть представителем узкого круга правящей элиты небольшого самостоятельного государства. Однако пока что судьба не предоставляла ему такого выбора, а бунтовать против действующей власти Маннергеймы не привыкли.

В Польше Густав провел несколько лет. Снова, как и в Петербурге, значительную часть его времени и сил поглощала светская жизнь. Варшава по своему значению, конечно, уступала имперской столице, но это все же был не провинциальный Калиш, откуда Маннергейм всеми правдами и неправдами постарался вырваться в начале своей карьеры. Он стал весьма популярен в светских салонах Варшавы, обзавелся тесными связями с ведущими аристократическими семействами, крутил романы. Одним словом, вел привычную ему жизнь. Неизвестно, как сложилась бы дальше его биография, если бы не начавшиеся вскоре масштабные потрясения.

Летом 1914 года началась Первая мировая война. Маннергейм, встретивший ее в должности командира гвардейской кавалерийской бригады, вскоре получил дивизию. В этот момент он был уже генерал-майором. Практически с самого начала его бригада участвовала в боевых действиях. Кавалеристам Маннергейма повезло: им достался более слабый противник – австрийцы. В то время как в Восточной Пруссии немцы безжалостно перемололи значительно превосходящие силы 1-й и 2-й русских армий, австро-венгерское командование не смогло добиться на своем участке фронта решающих успехов, а осенью и вовсе вынуждено было начать отступление.

Маннергейм действовал в ходе этих боев храбро, решительно, но на верную смерть предпочитал отправлять других. В сентябре в одном из боев он бросил в атаку эскадрон, в котором оставалось всего лишь 14 человек. Когда командир эскадрона ротмистр Бибиков доложил об этом Маннергейму, тот немедленно обвинил его в трусости. Ротмистр тут же ринулся в атаку во главе горстки людей и пал смертью храбрых, не причинив противнику никакого ущерба. На похоронах Маннергейм причитал, говоря, что лучше бы он сам погиб вместо Бибикова (что помешало ему с самого начала поступить таким образом, оставалось при этом неизвестным). Слухи о том, что в игре были не только военные соображения, поползли сразу же. Бибиков был красавцем, любимцем светской Варшавы, и многие в польских аристократических кругах обвинили Маннергейма в намеренном устранении конкурента на любовном поприще. Как пишет в своей биографии маршала финский исследователь Вейо Мери, «в светских кругах говорили, что он посылает своих людей на смерть. Речь, естественно, шла не о простых солдатах – их судьба светское общество не трогала. Возмущение вызвал инцидент с Бибиковым, человеком их круга. В этом кругу он был соперником Маннергейма. Не повлияло ли это последнее обстоятельство на действия Маннергейма? Возможно, его неразумные требования и презрительные слова были и впрямь вызваны неосознанным, издавна тлеющим соперничеством. Оба – любимцы светского общества, но Бибиков моложе и, вероятно, с более открытым, приветливым и веселым характером, то есть он обладал качествами, которые отсутствовали у Маннергейма. Судя по фотографии, Бибиков был хорошо сложен, хотя и коренаст, с черными вьющимися волосами и волооким взглядом больших глаз на красивом лице. Конкуренция между двумя любимцами – средних лет и молодым – была просто неизбежна».

Маневренные бои быстро закончились, война перешла в позиционную стадию, оставлявшую не так много места подвигу. Надежды на то, что кампания завершится быстро, таяли с приходом зимы. Месяц проходил за месяцем, а гигантская мясорубка продолжалась. Маннергейму такой расклад нравился все меньше и меньше.

«Июньские бои наглядно продемонстрировали, насколько развалившейся была армия: за все это время у меня в подчинении перебывало поочередно одиннадцать батальонов, причем боеспособность их раз от разу снижалась, и большая часть солдат не имела винтовок. Мне передавали в подчинение и артиллерийские батареи, но всегда с напоминанием, чтобы я не вводил их в действие одновременно. Снаряды надо было беречь!» Читатель, выросший на современных исторических мифах, может подумать, что речь идет о сорок первом и печально знаменитой «одной винтовке на троих». В крайнем случае разговор об июне семнадцатого года, когда страна была уже охвачена революцией. Поспешу разочаровать – речь идет о лете 1915 года, когда самодержец всероссийский еще прочно сидел на своем троне и армия, казалось бы, не должна была испытывать серьезных проблем. На самом деле, все было ровно наоборот – ситуация «одна винтовка на троих» была характерна именно для Российской армии времен Первой мировой войны.

Об участии Маннергейма в этой войне написано достаточно много. Леонид Власов посвятил этим годам едва ли не бóльшую часть своей биографии маршала. Однако, положа руку на сердце, нужно отметить: фронтовые подвиги своего героя ему приходилось едва ли не высасывать из пальца. В этом не было вины Маннергейма, такова была объективная реальность. Дело в том, что, командуя кавалерийскими частями, он имел не так много шансов проявить себя. Кавалерия в Первой мировой была не более чем рудиментом, пережитком прошлого – на полях боев царили пехота и артиллерия, новый «бог войны». Многокилометровые траншеи, ряды проволочных заграждений, убийственный ливень артиллерийских снарядов, сметавший с поверхности земли все живое и оставлявший «лунный пейзаж» – лихому рубаке на боевом коне просто не было места на этой картине. Кавалерийские части все чаще вынуждены были действовать в пешем строю, что делало их применение в значительной части бессмысленным.

Это ни в коем случае не значит, что будущий маршал отсиживался в тылу. Маннергейм принимал участие в операциях, в том числе и удачных, но ничем особенно не выделялся среди своих сослуживцев. На его долю не выпало громких побед – удачные бои тактического значения, не более того. Ничего из ряда вон выдающегося он совершить не смог, хотя и получил свою долю почестей и наград.

Собственно, это и есть ответ на вопрос, поставленный в начале главы. Карьера Маннергейма перед Первой мировой войной была типичной карьерой гвардейского офицера, в которой имелось несколько ярких, но далеко не экстраординарных эпизодов. Такие офицеры в царской России насчитывались тысячами, и у многих из них было не меньше заслуг, чем у Маннергейма. Зачем из их рядов выделять именно его одного? Может быть, дальнейшая биография маршала способна пролить свет на этот вопрос?

Что ж, вернемся к событиям Первой мировой. Новый, 1917 год Маннергейм встретил на самом южном участке фронта, в Румынии. Впереди были большие потрясения…

Глава 2

Патриот… какой страны?

Маннергейм был патриотом России. Так, по крайней мере, говорят все те, у кого руки чешутся установить ему памятник. И сразу встает неудобный вопрос: а кто может считаться патриотом?

Вот, например, генерал Алексей Алексеевич Брусилов. Пожалуй, самый известный не только в нашей стране, но и в мире русский офицер времен Первой мировой войны, автор знаменитого прорыва. О проведенном под его командованием летом 1916 года наступлении Юго-Западного фронта отечественные учебники и энциклопедии пишут только в превосходной степени: новое слово в военном искусстве, полный разгром противника, перехват стратегической инициативы, спасение французов, истекавших кровью под Верденом. Известное преувеличение во всем этом есть, но немцы и австрийцы до сих пор вспоминают «Луцкое наступление» русских (так у них называют «Брусиловский прорыв») как черные дни своей военной истории.

Что делал генерал Брусилов, когда в России началась революция? Продолжал служить ей так, как считал нужным. Занял пост Верховного главнокомандующего, но пробыл на нем недолго и был отправлен в отставку бурным летом 1917 года. Однако его служба Родине на этом не кончилась. В 1920 году Брусилов добровольно вступил в Красную армию и возглавил Особое совещание при главнокомандующем всеми вооруженными силами Советской республики, занимавшееся, по сути, подготовкой военной реформы. На разных должностях служил до самой своей смерти в 1926 году. При этом он негативно относился к большевикам, как свидетельствует из записей, ставших известными уже после его смерти. И тем не менее в решающий момент Брусилов предпочел быть на стороне России, пусть и «красной».

Его пример был отнюдь не единичным. Вот, например, генерал от инфантерии Андрей Медардович Зайончковский. Считался одним из самых выдающихся русских военных теоретиков, написал широко известный учебник по тактике. Однако кабинетным генералом Зайончковский не был: в русско-японскую войну командовал сначала полком, а затем дивизией, награжден Золотым оружием «За храбрость». С 1914 по 1917 год непрерывно командовал фронтовыми соединениями – сначала дивизией, затем различными корпусами. Заслуг перед страной у Зайночковского было на порядок больше, чем у Маннергейма. Отправленный в отставку Временным правительством, он уже в 1918 году попросился на службу в Красную армию. С лета 1919-го по весну 1920 года был начальником штаба 13-й армии, которая вела тяжелые бои на Юге России. После Гражданской войны преподавал в Военной академии, написал историю Первой мировой войны, сохранившую свою актуальность до сих пор.

Возможно, кое-кто из читателей, симпатизирующих «белым», воскликнет: «Не могут быть патриотами России люди, которые пошли на службу к большевикам! Я не буду спорить с ними и охотно рассмотрю другие кандидатуры. Вот, например, Антон Иванович Деникин. Тоже фронтовой офицер, отличившийся в Первой мировой войне. Революцию он не принял и уже в конце 1917 года организовывал сопротивление молодой советской власти. В 1918 году возглавил Добровольческую армию, которая стала главной ударной силой „белых“. В 1919 году стал командующим Вооруженными силами Юга России. Осенью того же года подошел к Туле и, казалось, находился на расстоянии вытянутой руки от Москвы. Не идя ни на какие компромиссы, требовал сохранения единой и неделимой России (хотя объективно, конечно, его действия никак этому не способствовали). Отправившись в эмиграцию после серии военных поражений в 1920 году, продолжал пристально следить за происходившими в России событиями, надеясь, что придет удобный момент для свержения большевиков. Однако после нападения Гитлера на СССР однозначно и решительно поддержал Советскую державу. Позиция „вместе с Гитлером против Сталина“, которой придерживались некоторые белоэмигранты, была для него неприемлема. Он категорически отказывался сотрудничать с нацистами, несмотря на их неоднократные предложения, и призывал других эмигрантов следовать своему примеру. Деникина можно упрекать во многом, но не в отсутствии патриотизма.»

Здесь, конечно, можно возразить, что Деникин, в отличие от Маннергейма, был исконно русским человеком без привязки к какой-либо национальной окраине. Что ж, возьмем Петра Николаевича Врангеля, происходившего из не вполне русского семейства. Ветвистое родословное древо Врангелей уходило своими корнями в Швецию; можно сказать, что в начале ХХ века у «черного барона» были родственники на всех берегах Балтики. Тем не менее Петр Николаевич после Октябрьской революции не побежал ни в Швецию, ни в Германию. Как известно, он сражался в буквальном смысле до последнего – находившийся под его контролем Крым в 1920 году оставался единственным плацдармом «белых». Когда и этот плацдарм был ликвидирован, Врангель отправился в эмиграцию и создал там Русский общевоинский союз (РОВС), задачей которого было сохранить потенциал Белого движения. До самой своей смерти он продолжал сохранять тесную эмоциональную связь с Россией, стремился действовать на благо своей Родины – так, как он лично понимал это самое благо. А мог бы спокойно коротать дни у родственников в благополучной Швеции.

Действия Зайончковского, Брусилова, Деникина и Врангеля были типичными для большинства царских генералов. Они сражались за Россию – так, как считали нужным и правильным, на стороне «красных» или «белых». В борьбе за свою страну они не страшились никаких опасностей, готовы были отдать жизнь. Что же делал в это время Маннергейм, горячий патриот России, как утверждают его поклонники?

А Маннергейм, говоря простым языком, уносил ноги из любимой России. Сражаться за ее будущее он не испытывал ни малейшего желания.

Февральскую революцию генерал-майор воспринял негативно. Можно видеть в этом доказательство его любви к царю-батюшке, можно предполагать, что он просто опасался крушения того старого мира, в котором ему было так комфортно жить. Правды, скорее всего, уже не узнает никто.

А началось все с того, что в январе 1917 года Маннергейм отправился в отпуск в Финляндию. По пути он заехал в Царское Село, чтобы пообщаться с императорской четой. Офицер, бóльшую часть своей карьеры прослуживший при дворе, никогда не упускал случая напомнить о себе в высших эшелонах власти. Однако его рассказы о румынском фронте не произвели должного эффекта. Складывалось ощущение, что монарху и его супруге сейчас не до него. Маннергейм уехал из Царского Села разочарованным. Это была его последняя встреча с Николаем II.

Проведя две недели в Финляндии с родными, Маннергейм отправился обратно на фронт через Петроград. Так он, неожиданно для самого себя, оказался в самой гуще революционных событий и даже подвергался опасности быть арестованным. В своих мемуарах он писал об этих днях:

«Перед гостиницей собралось множество народа. По улице двигалась шумная процессия, на рукавах у манифестантов были красные повязки, в руках – красные флаги. Судя по всему, эти люди пребывали в революционном опьянении и были готовы напасть на любого противника. У дверей гостиницы толпились вооруженные гражданские лица, среди них было и несколько солдат. Неожиданно один из них заметил, что я стою около окна, и принялся с воодушевлением размахивать руками, показывая на меня,  – ведь я был в военной форме. Через несколько секунд в дверь заглянул старый почтенный портье. Он задыхался, поскольку только что взбежал по лестнице на четвертый этаж. Совершенно потрясенный, старик, запинаясь, рассказал, что началась революция: восставшие идут арестовывать офицеров и очень интересуются номером моей комнаты. Надо было спешить. Форма и сапоги были уже на мне, я набросил на плечи зимнюю шинель, лишенную знаков отличия, сорвал шпоры и надел папаху, которую носили и гражданские, и военные. Чтобы не повстречаться с восставшими на главной лестнице или в вестибюле, я решил пройти через черный ход, а по дороге предупредил своего адъютанта и пообещал по возможности позвонить ему в течение дня».

Еще пару дней до отъезда из Петрограда Маннергейм успешно изображал из себя финского коммерсанта, переодевшись в более или менее подходящую одежду. Погибать геройской смертью он не имел никакого желания (в чем мы, конечно, не вправе его упрекать). Наконец он смог отбыть через Москву на фронт.

Маннергейм не принял революции и пытался вести разговоры о «восстановлении порядка» с другими представителями российского генералитета. Присягу Временному правительству он так и не принес. О причинах этого решения историки спорят по сегодняшний день. Как считает Вейо Мери, «Маннергейм не умел мыслить такими категориями. Современные идеи его нисколько не трогали, он не имел о них ни малейшего представления и не желал в них вникать. Он цеплялся за старое, за вчерашний день, считая, что его долг оставаться верным присяге, принесенной им царю. (…) Он оказался опаленным революцией. Это было для него тяжелой травмой, заставившей его еще враждебнее относиться и к революции, и к возникшему в результате ее государству, с которым он так никогда и не сумел примириться». И все же думается, что дело в верности не столько царю, сколько старой системе, в которой положение Маннергейма было прочным, гарантированным жесткой сословной системой, в которой одним с детства был предназначен хруст французской булки, а другим, подавляющему большинству, – хлеб из лебеды с крапивой. Именно этот мир рушился сейчас на его глазах. И это, естественно, внушало отпрыску аристократического семейства страх и неуверенность.

Тем не менее на первых порах дела шли неплохо. В марте 1917 года Маннергейм получил звание генерал-лейтенанта. В конце мая он был назначен командиром 6-го кавалерийского корпуса, дислоцированного в Бессарабии, на самом южном участке фронта. Здесь он был вдалеке от очагов революции, хотя ее волны, безусловно, докатывались и сюда. Между тем хаос в стране и в армии нарастал. Летнее наступление провалилось. То же самое случилось и с Корниловским мятежом, на который Маннергейм, судя по всему, возлагал немалые надежды. 5 сентября 1917 года генерал-лейтенант неудачно упал с лошади, повредив ногу, и под этим предлогом отправил прошение о зачислении в резерв. Прошение было удовлетворено. Служба в Российской армии для Маннергейма фактически закончилась.

«Ситуация в войсках ухудшалась с каждым днем, и это лишь укрепляло мое решение покинуть русскую армию. Но ведь нужно было придумать какую-то причину! Помог случай. Однажды во время лихой скачки мой горячий жеребец споткнулся и упал. При падении я повредил ногу, однако мне удалось вновь сесть в седло и доехать до штаба. Врач армейского корпуса подтвердил, что вывих очень серьезный. Мне следовало провести в постели как минимум два месяца. Ночью меня осенило, что этот счастливый случай предоставил мне редкую возможность. Я попросил отправить меня в Одессу. Там я найду повод для поездки в Петроград, а из Петрограда как-нибудь доберусь и до Финляндии. Направление было выписано. На следующее утро я с грустью попрощался с наиболее близкими мне людьми и поблагодарил их за службу».

Так писал Маннергейм в своих мемуарах. Любопытно, что решение покинуть и Российскую армию, и саму Россию созрело у него еще до «большевистского переворота». По сути, страна в тот момент представляла собой буржуазную республику, и ненависть к «красным» никак не могла служить поводом для отъезда.

Поэтому говорить, что именно «большевистский переворот» вынудил будущего маршала покинуть страну, не приходится. Он принял решение уехать из России, когда та еще не была Советской. Более того, были весомые основания полагать, что со временем ситуация войдет в нормальную колею. Однако проблема для Маннергейма заключалась в том, что его положение в обществе гарантировалось системой, которая рухнула в феврале. В императорской России он был частью узкого слоя правящей элиты. Самые большие тяготы, которые выпадали на его долю в мирное время, – стоять в почетном карауле в узких лосинах. Будет ли жизнь в республике столь же беззаботной? Маннергейм явно не хотел это проверять.

Некоторое время он провел в одной из фешенебельных одесских гостиниц, давая ноге возможность восстановиться и одновременно зорко наблюдая за ситуацией. Когда он уже был готов пуститься в путь, до его сведения дошли новости о том, что в столице произошла новая революция. Власть взяли большевики. Это были плохие новости. Тем не менее, чтобы добраться до «родового гнезда», нужно было проехать через город на Неве.

Наполненный трудностями и опасностями путь через всю Россию в Петроград и оттуда в Финляндию многократно описан в литературе, и останавливаться на нем подробно я не буду, тем более что к основным нашим вопросам он прямого отношения не имеет. В столицу Маннергейм прибыл 11 декабря и провел здесь почти неделю. В своих мемуарах он вспоминал:

«Я (…) встретился со многими старыми друзьями. Было совершенно очевидно, что все они в ужасно подавленном состоянии. Людьми владел страх, и они не проявляли никакого стремления к борьбе против нового режима. Как-то раз, обедая в „Новом клубе“, который был основан высокопоставленными членами Охотничьего общества, я оказался между двумя великими князьями. В это время пришло известие, что большевики провели обыск в Охотничьем обществе и арестовали несколько его членов, среди которых был мой товарищ – кавалергард Арсений Карагеоргиевич, брат короля Сербии. Этот инцидент вызвал горячие споры о вооруженном сопротивлении. Я сказал, что сопротивление необходимо и хорошо бы, если бы во главе движения стал кто-либо из великих князей. Лучше погибнуть с мечом в руке, чем получить пулю в спину или быть расстрелянным. Мои соседи по столу придерживались другого мнения и считали борьбу против большевиков безнадежным делом. Я был глубоко разочарован тем, что в столице и Одессе общественное мнение оказалось единым».

Возможно, великие князья несколько скептически восприняли призывы погибнуть с мечом в руке со стороны человека, который при первых признаках опасности сорвал с себя шпоры и переоделся в штатское. В любом случае Маннергейм не проявил особого рвения в стремлении «спасать Россию». Очевидно, он справедливо полагал, что этим должны заниматься в первую очередь сами русские. Он написал рапорт об отставке, без всякого удовольствия поглядел на то, что считал «большевистским беспределом», и 18 декабря прибыл в Хельсинки.

Получив здесь все необходимые документы, он уже в качестве финского гражданина вернулся в Петроград в последних числах декабря. У Маннергейма была надежда на то, что большевики смогут удерживать власть не дольше нескольких недель и их удастся сравнительно легко свергнуть. Однако встречи с представителями старой элиты снова не принесли никакого результата, и 30 декабря 1917 года генерал-лейтенант покинул Россию, на сей раз уже навсегда.

Давайте на минутку остановимся и оценим все произошедшее. Осенью 1917 года перед Маннергеймом встал выбор: продолжать служить России так, как он считал нужным, – или искать счастья в другом месте. Как известно, он без долгих колебаний сделал выбор в пользу второго варианта. Маннергейм принял решение покинуть Россию не тогда, когда это сделали лидеры Белого движения – в 1920 году, на фоне полной победы большевиков. Он уехал в Финляндию, провозгласившую свою независимость 4 декабря 1917 года, в те дни, когда многие обоснованно полагали, что Ленин с товарищами не продержится у власти и нескольких месяцев. Когда еще не начало свои заседания Учредительное собрание, но было известно, что у большевиков в нем нет большинства. Когда многие его сослуживцы готовились отстаивать единую и неделимую Россию от любого врага.

Маннергейм уехал. Он не хотел иметь дело со слабой, охваченной хаосом страной. Россия разочаровала его. Говоря модным сегодня языком, утратила его доверие. Причем внезапно вспыхнувшей любовью к «малой родине» решение бывшего кавалергарда объяснить нельзя. В царские времена он свысока смотрел на «чухонцев» и даже разговаривал по-фински с чудовищным акцентом. Заподозрить его в пламенном финском патриотизме было до 1918 года поистине невозможно.

И вот мы приходим к неприятному для апологетов Маннергейма выводу: он готов был служить России только до тех пор, пока она была могучей державой, в которой сам он занимал привилегированное положение. Пока он мог носить красивый мундир, жить в хорошем доме, проигрывать состояние за карточным столом, ухаживать за светскими львицами, танцевать на балах и отдыхать в «цивилизованной» Европе, на французских и германских курортах. Пока для него были «и вальсы Шуберта, и хруст французской булки». Когда с французской булкой начались проблемы, привязанность Маннергейма к России растаяла, как снег под майским солнцем.

Повернется ли у кого-нибудь язык при таких условиях назвать его патриотом? Думаю, что нет. Человек, который служит стране только в обмен на материальные блага и покидает ее, как только она оказывается не в состоянии предоставить ему желаемое, называется совершенно иначе. А именно – наемником.

Хочу сразу сказать: в данном случае я употребляю слово «наемник» без всякого негативного оттенка. Честные, добропорядочные иностранные наемники служили в России еще при московских царях, их активно привлекал на службу Петр Великий и его преемники. Многие из них немало сделали для нашей страны. Некоторые заслужили в том числе и мемориальную доску. Однако для этого нужно было все-таки совершить нечто выдающееся. Маннергейм же служил честно, но ничего экстраординарного, как мы уже выяснили, не совершил.

И самое главное – знаменитые иностранцы, прославившиеся на русской службе, впоследствии никогда не воевали против России. А как с этим обстоит дело у Маннергейма? И здесь мы открываем страницы его биографии, которые многие российские поклонники маршала хотели бы спрятать подальше от глаз заинтересованной публики.

«Революция оборвала его военную карьеру, лишила заслуженной ратными трудами пенсии и почетного положения в русском высшем обществе. Он стал врагом большевизма, но не русских людей» – так писал один из российских биографов маршала. Именно этот тезис – «враг большевизма, но не русских людей» – любят повторять апологеты Маннергейма. Давайте же посмотрим, как генерал-лейтенант русской армии, прибывший в Финляндию, относился в дальнейшем к русским людям.

Начнем с того, что Финляндия сразу же после провозглашения независимости была охвачена гражданской войной – точно так же, как и Россия. Финские «красные» стремились опереться на поддержку большевиков в Петрограде. Те, в свою очередь, оказались в сложном положении. С одной стороны, трудно было отказаться от искушения поддержать идейных соратников. С другой в обстановке поднимавшего голову Белого движения в самой России правильнее всего было бы не вмешиваться в происходившее в Финляндии и не наживать себе новых врагов. Собственно, советская политика в первой половине 1918 года представляла собой лавирование между двумя этими позициями.

Маннергейм, прибыв в Хельсинки, сразу же развернул бурную деятельность. Он собирался сыграть значимую роль в становлении молодого Финского государства. Поскольку больших симпатий к Финляндии за ним раньше не наблюдалось, объяснить это следует в первую очередь его личным честолюбием. Уже в середине января премьер-министр Пер Эвинд Свинхувуд назначил его главнокомандующим Вооруженными силами Финляндии. Маннергейму были даны широкие полномочия, и он, отправившись на север страны, приступил к формированию соединений, которые должны были дать отпор «красным». В первую очередь он разоружил остававшиеся на севере страны русские гарнизоны. За созданием вооруженных формирований (шюцкора) последовало несколько месяцев ожесточенных боев. Решающую роль, по мнению ряда историков, сыграли в конечном счете поставки оружия из Германии и прибытие немецких подразделений. Маннергейм был против сотрудничества с немцами, считая, что тем самым Финское государство скомпрометирует себя в глазах англичан и французов. Однако в реальной ситуации весны 1918 года ему не оставалось ничего иного, кроме как скрепя сердце принять немецкую помощь.

6 апреля части шюцкора захватили важный опорный пункт «красных» – Тампере, а 12 апреля немецкие части вошли в Хельсинки. Маннергейм лелеял надежду быстрым ударом захватить корабли Балтийского флота, стоявшие на рейде финской столицы. Однако командование своевременно увело флот в Кронштадт.

В конце апреля подчиненные Маннергейму подразделения пошли на штурм Выборга – последнего оплота «красных» на территории Финляндии. 29 апреля город был взят. То, что произошло дальше, стало одной из самых черных страниц гражданской войны в Финляндии – взявшие город «белые» устроили настоящую расправу не только над своими противниками, но и над мирными русскими жителями города, в том числе приветствовавшими их как освободителей. По подсчетам финского историка Ларса Вестерлунда, в общей сложности погибло около 400 русских жителей обоего пола – от подростков до стариков. Важно при этом отметить, что Выборг удалось взять практически без сопротивления и серьезных потерь, поэтому изображать действия финских егерей как реакцию на гибель товарищей было бы грубой ошибкой.

«Напротив нас жил русский торговец с женой и детьми. Как и многие буржуа, они радовались освобождению, но уже в первый день празднеств из казарм группами потекли мужчины. Вооруженные белогвардейцы явились к русскому и приказали идти с ними. Жена была безутешна. Ее страхи оправдались – тело мужчины принесли к дому на носилках. Его застрелили пьяные солдаты из Похъянмаа, которые ненавидели всех русских», – типичное описание происходившего, оставленное одним из свидетелей с финской стороны. Русских расстреливали как поодиночке, так и группами. «Первая картина, которая возникла перед нашими глазами на следующее утро, когда мы шли из наших, расположенных на Нейтсютниеми квартир к Абоскому мосту, – это большие груды трупов в углах нескольких рвов, – писал впоследствии другой очевидец. – Мы рассмотрели тела поближе. Там были люди разных приходов, бродяги и хорошо одетые джентльмены, русские гражданские лица и солдаты, женщины из батальона смерти и жены финнов и русских. Местами тела были свалены в груды, местами сложены в один ряд. Позы были самые разные. Кто лежал на спине, раскинув руки и ноги, кто на животе. Одни лежали на боку, обняв соседа, у других были видны только ноги, у третьих головы. Повсюду была кровь и покалеченные части тел. У многих была проломлена голова, у некоторых и другие части тела. Одни странно скрючились в предсмертной агонии, других смерть настигла внезапно».

Командир выборгского шюцкора Микко Турунен рассказывал: «Их расстреливали между рвами, где была уже часть расстрелянных, и часть как раз в эту минуту расстреливаемых русских, около нескольких сотен. Расстрел производило примерно сто финляндских солдат, среди которых были и офицеры. Согласно наблюдениям рассказчика, получилось так, что сначала стреляли перекрестным огнем из винтовок, затем палачи спустились вниз в ров и добили одного за другим оставшихся в живых пленных». Другой участник расстрелов вспоминал: «Пленных расставили во рву так, чтобы они образовали прямой угол. Охранявшим приказали выстроиться в цепочку перед пленными и стрелять. Первыми начали стрелять солдаты, находившиеся в начале процессии, затем все остальные, в том числе и рассказчик (…). Почти сразу, как только начали стрелять, бóльшая часть заключенных упала на землю. Несмотря на это, стрельба продолжалась еще примерно пять минут. На валах были военные, егеря (…). Через некоторое время человек в немецкой егерской униформе приказал поднять винтовки, и огонь прекратился, после чего мужчины подошли ближе к убитым. Затем сначала двое, один из которых был в немецкой егерской форме, начали из револьвера стрелять в головы раненых, но еще живых людей. Постепенно к ним присоединились и другие».

Один из финских красноармейцев вспоминал: «Мы пришли во двор выборгской центральной казармы, которая являлась одним из пунктов в шествии заключенных. Во дворе нас было по меньшей мере тысяча мужчин. Нам приказали выстроиться в ряды так, чтобы между ними можно было ходить, и после этого начался первый допрос. Между рядами с кровожадным видом сразу начали ходить егеря или кто они там были. В руках у них были большие маузеры, и они покрикивали строгим голосом, чтобы русские вышли вперед. Русских не помиловали и расстреляли сразу без следствия. Среди арестованных было несколько одетых в русскую форму и те, в ком белогвардейцы сомневались. Они начали задавать какие-то вопросы. Вот тогда все и выяснилось, так как русские никогда не научатся понятно говорить по-фински. Из них набрали группу русских, может несколько десятков, которых отвели на задний двор, откуда вскоре донеслись выстрелы из винтовок». Другой арестованный впоследствии рассказывал: «Когда передняя часть колонны приблизилась к концу Екатерининской улицы, нас остановили (…). Простояв там некоторое время, мы увидели, как из города идет шествие из сотен людей. Казалось, будто во главе шествия шел русский священник, рядом с ним остальные священнослужители. Затем следовали разные люди в военной и гражданской форме. Нашу цепь разорвали и шествие направили к территории между валами старой крепости. Прошло немного времени, и оттуда донесся грохот выстрелов. Мы поняли, что произошло».

Самым молодым из убитых был 12-летний Сергей Богданов, а в общей сложности в числе жертв оказалось более 20 подростков. Естественно, большинство из них не имели никакого отношения к «красным». Для финских егерей достаточным поводом являлось то, что их жертвы были русскими. «Пусть русские умрут!» – по свидетельству Вестерлунда, так звучал неофициальный девиз одного из финских подразделений.

Что же в эти дни делал Маннергейм, который, по мнению его доморощенных апологетов, до конца жизни продолжал тепло относиться к русским и России? В период штурма Выборга он находился в непосредственной близости от города и контролировал ход операции. Уже 30 апреля главнокомандующий оказался в Выборге и, по некоторым данным, наблюдал не только последствия расстрелов, но и их завершающую фазу. В любом случае 2 мая он получил от одного из своих офицеров телеграмму следующего содержания: «В первый день после взятия Выборга расстреляли примерно 200 русских, среди которых было много невиновных, как, например, находящиеся в Выборге офицеры, помогавшие белой гвардии. Причиной этого было то, что солдаты проводили расстрелы без контроля руководства. Предлагаю провести специальное расследование».

Реакция Маннергейма оказалась двоякой. С одной стороны, он приказал вывести из города все подразделения, необходимости в которых не было, и восстановить порядок. С другой – сразу же взял курс на то, чтобы замять дело. Эту задачу ему осложнял тот факт, что расправы в Выборге стали сразу же известны и русским, и финским газетам. В этой ситуации Маннергейм должен был, как говорят в наши дни, принять меры для ограничения ущерба репутации финской армии. 3 мая он распорядился прекратить расправы, а 12 мая выпустил официальное сообщение, гласившее: «Пресса, особенно русская, распространяет слухи о том, что, в связи со взятием города, в Выборге убивали невинных людей. Вследствие этих слухов сообщаю, что в некоторых случаях жертвами стали не участвовавшие в сражениях лица и те, которые во время уличных боев, несмотря на явную опасность, находились вне дома. В связи с этими случаями начато серьезное расследование, в ходе которого выяснится, было ли в пылу боя излишне применено насилие. Если это окажется правдой, виновных накажут». Маннергейм прекрасно знал, что «излишнее насилие» имело место, причем далеко не «в пылу боя». Как и следовало ожидать, начатое расследование не было доведено до конца. Какие-то убитые русские никого в те дни не интересовали, в том числе и финского главнокомандующего.

После того как гражданская война завершилась победой «белых», финское правительство решило вновь взять ситуацию под контроль. 30 мая Маннергейм, как мавр, сделавший свое дело, отправился в отставку. Уехав в Стокгольм, он пристально наблюдал за происходившим в Финляндии.

Расчет Маннергейма оказался верным. Финское правительство сделало ставку на сотрудничество с немцами и даже пригласило на престол немецкого принца. Однако, когда осенью 1918 года Германская империя потерпела поражение, эта карта оказалась бита. Нужно было как-то налаживать отношения с новыми властителями Европы – англичанами и французами. И для этого Маннергейм, изначально выступавший против ориентации на Германию, подходил как нельзя лучше. Его час снова пробил.

Уже в октябре Маннергейм по просьбе финского правительства отправился в Англию, где провел переговоры о сотрудничестве. Мгновенного успеха добиться не удалось, однако первый шаг был сделан. Англичане и французы колебались: в России шла Гражданская война, итог которой был неизвестен. И Лондон, и Париж в этой борьбе поддерживали «белых», которые были сторонниками сохранения территориальной целостности России. Санкционировать финский сепаратизм в этой ситуации представлялось англичанам и французам не вполне логичным.

А мы снова отметим: Маннергейм в очередной раз сделал выбор не в пользу реставрации Российской империи, а в пользу независимой Финляндии. Он был крайне недоволен активностью своих бывших соратников по балам и светским приемам: «В Париже было легко удостовериться, что зерна антифинляндской пропаганды, проводимой русскими эмигрантами, упали во Франции на благодатную почву. Эти эмигранты считали себя жертвами войны и революции, во французах видели своих военных союзников, у них по-прежнему были связи с газетами, через которые они вели кампанию против Финляндии (…) Русский комитет, созданный для соблюдения интересов царской России в Париже, зашел так далеко, что в 1919 году представил мирной конференции памятную записку. Там было сказано, что „Россия никогда не откажется от права на создание политической и юридической основы отношений между Россией и Финляндией“. Это „право“ основывалось на тех самых военных устремлениях, которые вновь обозначились в претензиях Советской России, выдвинутых осенью 1939 года». Любопытная параллель, показывающая, что на тот момент своими противниками Маннергейм считал не большевиков, а русских вне зависимости от их политической ориентации. И таких фраз в его мемуарах легион. Со многими из них мы еще встретимся на страницах этой книги.

Тем временем положение Маннергейма внутри страны укреплялось. 14 ноября председатель финского сената Юха Паасикиви предложил ему вновь стать главнокомандующим. Маннергейм обещал подумать, и спустя пару недель речь зашла уже о кресле регента, то есть, по сути, Верховного правителя страны. Этот пост он занял 12 декабря.

Перед свежеиспеченным регентом стояли две задачи: добиться признания со стороны держав Антанты и создать прочное Финляндское государство. Первая задача была в общем и целом выполнена к концу 1918 года. Вторая неизбежно ставила вопрос об отношениях с Россией – вернее, об отношении к происходящему в России.

Маннергейм занимал жестко антибольшевистскую позицию. Он, конечно, хотел бы видеть Россию освобожденной от «красной заразы». Однако это не означало для него автоматической готовности к сотрудничеству с антибольшевистскими силами. В отличие от Деникина или Врангеля, Маннергейм совершенно не готов был бороться за великую Россию. Его интересовала в первую очередь Финляндия. И поэтому сторонники «единой и неделимой» России не вызывали у него никаких положительных эмоций. Для «белых» это не являлось тайной; еще в конце 1918 года Деникин обратился к англичанам и французам с просьбой не разрешать Маннергейму взять Петроград. Опасались ли они этнических чисток по образцу тех, которые произошли в Выборге? Или боялись создания «Великой Финляндии» с границей по Неве? Основания, надо сказать, имелись и для того, и для другого.

Здесь нельзя не упомянуть о том, что, как и у многих молодых национальных государств, у финнов не было полной ясности относительно того, где должны были пройти их границы. Наиболее очевидным был вариант с рубежами Великого княжества Финляндского, однако он устраивал далеко не всех. Многие мечтали о создании крупного государства, на территории которого будут жить не только финны, но и родственные им народы – такие как карелы или ижора. Маннергейм, безусловно, находился в их числе.

Еще в феврале 1918 года, обращаясь к своим солдатам, главнокомандующий поклялся, что не вложит меч в ножны до тех пор, «прежде чем последний вояка и хулиган Ленина не будет изгнан как из Финляндии, так и из Восточной Карелии». Под Восточной Карелией понималась в первую очередь территория сегодняшней Республики Карелия в составе Российской Федерации с центром в Олонце. Был разработан план организации восстаний против «красных», за которым должно было последовать присоединение к Финляндии Кольского полуострова и территории к северу от реки Свирь вплоть до Белого моря. От активных действий финнов удержала только позиция германского руководства, которое после заключения Брестского мира не желало поддерживать конфликт своих протеже с Советской Россией. С мая 1918 года финские отряды тем не менее перенесли боевые действия на территорию Восточной Карелии.

Формально это происходило без участия Маннергейма. Однако, вернувшись к власти в конце 1918 года, он продолжал проводить политику, направленную на создание «Великой Финляндии». В апреле 1919 года, выступая в парламенте, он заявил: «Финляндия не может равнодушно смотреть на страдания соплеменных народов, еще находящихся под властью большевиков». Помощь «соплеменным народам» не замедлила явиться. В конце декабря финские подразделения высадились в Таллинне, чтобы помочь эстонцам в войне против Советской России. А 20 апреля 1919 года финские войска начали новое полномасштабное вторжение в Советскую Карелию.

В своих мемуарах Маннергейм оправдывал это необходимостью создать прочные рубежи против советской экспансии: «Со времени освободительной войны прошло всего лишь 18 месяцев, однако многое забылось, и, казалось, никто не замечал угрозу нападения с востока. Это говорило о том, что международное значение нашей освободительной войны не было оценено в достаточной степени. Широкие общественные круги не понимали, какое роковое значение имела революция в России для нашей страны. Она могла привести к еще более тяжелым последствиям. Теперь Советская Россия была отодвинута за исторические границы Севера, и это обстоятельство давало Финляндии возможность действовать в качестве независимого государства. Однако всякому, кто готов был смотреть правде в глаза, было ясно, что нам не дадут долго оставаться сторонними наблюдателями. Нам были крайне необходимы сильная государственная власть и эффективная оборонительная система. Я считал своим долгом ознакомить руководство страны с этими мыслями. Мое обращение не встретило понимания, и я был вынужден признать, что осведомленность о ситуации в России была в стране удивительно низкой. Несмотря на то что Финляндия в течение целого столетия была провинцией России, этот большой сосед оставался совершенно незнакомым финскому народу. Авторитетные источники распространяли суждения, что „освободительная война была для Финляндии последним кровавым поцелуем России“. Это было свидетельством не только незнания истории России, но и пугающей неспособности видеть действительные цели и методы большевизма». И опять хочется обратить внимание на то, что Маннергейм не связывает «российскую угрозу» только с большевизмом. Он, как и многие на Западе, считал, что Россия агрессивна по определению, вне зависимости от того, какой режим находится у власти. О том, что он сам на протяжении десятилетий лояльно служил этой «кровавой России», маршал предпочитал не вспоминать. Или, может быть, он уже в это время держал фигу в кармане?

Но вернемся в 1919 год. Летом в Карелии развернулись ожесточенные бои. Финнам удалось быстро занять Олонец и подойти к Петрозаводску. Однако затем наступление остановилось. Некоторое время боевые действия шли с переменным успехом. В конце концов Красной Армии с большим трудом удалось оттеснить финнов. Для Москвы, однако, проблема заключалась в том, что финны не были основными или даже первостепенными противниками. Гражданская война вступала в свою решающую, критическую стадию.

Маннергейм прекрасно понимал это. Понимал он и то, что при желании мог бы сыграть значительную роль в Гражданской войне. Финский регент продолжал поддерживать контакты с представителями российских «белых». Большинство из них были его давними и хорошими знакомыми, однако переговорам это помогало слабо. Маннергейм показывал, что совершенно не прочь взять Петроград, однако требовал взамен чего-нибудь весомого. Пока противники большевиков не согласятся признать Финляндию независимой окончательно и бесповоротно, никакой помощи они от бывшего сослуживца не дождутся. Бескорыстно бороться против Ленина во имя России Маннергейм вовсе не собирался. Это была мудрая позиция – разумеется, если мы говорим о финском государственном деятеле, а не о русском патриоте, каким его пытаются представить некоторые.

Весной 1919 года шли напряженные переговоры с Юденичем, который тем временем стал командующим Северо-Западной армией «белых» и готовился к очередному походу на Петроград. Видимо, до белого генерала постепенно начала доходить простая истина: в одиночку ему «колыбель революции» не по зубам. 19 июня был составлен проект договора, в соответствии с которым в обмен на захват финнами Петрограда Юденич обещал признание независимости Финляндии и признавал право на самоопределение населения Восточной Карелии (включая Олонец). Практически одновременно Маннергейм вел переговоры с Миллером, руководившим «белыми» на Русском Севере. Условия помощи были те же, что и в случае с Юденичем, плюс к ним добавлялся порт на Ледовитом океане (в районе Печенги). Казалось, можно снаряжать армию в поход (в успехе которого Маннергейм не сомневался), однако на его пути встали три крупные силы.

Первой было финское правительство. Маннергейм, хотя и сосредоточил в своих руках обширные полномочия, все же не был полновластным диктатором. Финские политики резонно полагали, что главное – это обустроить собственный дом, а лезть на Петроград совершенно незачем. Кроме того, они опасались, что успешный поход против большевиков позволит Маннергейму сосредоточить в своих руках еще больше власти.

Второй силой были державы Антанты. Здесь на Финляндию, недавнего сателлита побежденной Германии, все еще смотрели с некоторым подозрением. Ее чрезмерное усиление считали опасным. Кроме того, в Лондоне и в Париже не хотели конфликта с «белыми» по вопросу финской независимости.

И, наконец, третьей силой был адмирал Колчак, не желавший отказываться от идеи «единой и неделимой России». Недавно установленная в Петербурге мемориальная доска Колчаку вызвала новый виток споров в российском обществе; однако, как бы то ни было, у адмирала гораздо больше прав считаться патриотом, чем у шведского ландскнехта на русской службе, коим, если говорить откровенно, и являлся Маннергейм.

Впрочем, совсем отказываться от помощи финнов Колчак не планировал. Он просто не хотел давать им никаких обещаний. Попытки перехитрить друг друга продолжались несколько недель и окончились ничем. Правда, накануне президентских выборов в июле 1919 года Маннергейм всерьез рассматривал возможность установления диктатуры и похода на Петроград по собственной инициативе, во имя расширения Великой Финляндии. Однако даже у сторонников регента эта идея встретила довольно прохладный прием.

Здесь необходимо еще раз подчеркнуть: планируя поход на Петроград, Маннергейм собирался сделать это вовсе не из любви к России. Россия была для него теперь врагом, финская независимость – основной целью. Даже если бы каким-то чудом Николай II или его наследник вернулся на царский трон, это мало что изменило бы в позиции финского лидера. Как пишет Вейо Мери, «Финляндия должна была получить конкретную пользу от этой операции, чтобы пойти на нее. Россия, которой Финляндия окажет столь огромную услугу, окажется в великом долгу перед ней и навечно признает независимость Финляндии. Финляндцы купились на мысль о возможности одновременно присоединить и принадлежавшую России Восточную Карелию. Но мотивировка Маннергейма была не только тактической уловкой. Он хорошо знал истинную мощь России и уже в 1918 году думал о той великой державе, что вновь поднимется из руин. Кроме того, ему было известно, что в России вряд ли кто-нибудь согласится на отделение Финляндии. Поэтому Россию надо вынудить пойти на компромисс, представить выгоду как цену за выгоду». Лошадиный торг, не более того. Just business.

В своих мемуарах Маннергейм утверждал, что всегда был сторонником борьбы с большевизмом. Вину за то, что помощь «белым» так и не была оказана, он старался свалить на кого-нибудь другого, например на своих преемников у власти. «Я считал, что Финляндия, так же как и Польша, не имела причин оставаться в стороне от общей борьбы против большевиков. Участие в военных действиях, которые для Финляндии могли бы ограничиться захватом Петрограда, создавало предпосылки для прихода в России к власти твердого и здравомыслящего правительства, и такая „услуга“ стала бы основой для будущих дружеских отношений. Если сосед, который долго жил под гнетом России, был готов оказать ей рыцарскую помощь, это могло считаться высоким поступком. Я был твердо убежден, что до тех пор, пока правительство большевиков остается у власти, ситуация в России чревата опасными последствиями для всего мира, в первую очередь для Финляндии: чума, идущая с Востока, могла оказаться заразительной. Нельзя было терять ни минуты». На практике же Маннергейм не пошевелил пальцем, чтобы помочь «белым» – по крайней мере, пока они не были готовы согласиться на его условия.

В конце июля президентом Финляндии был избран Каарло Юхо Стольберг. Финские парламентарии признавали заслуги Маннергейма, но не хотели видеть главой своего государства шведского аристократа с диктаторскими замашками. Разочарованно пожав плечами, офицер с безупречной выправкой немедленно удалился в милый его сердцу Париж. Не оставаться же, в самом деле, в этой дикой холодной Финляндии?

После отъезда Маннергейма вялотекущий советско-финский конфликт продолжался. Финская сторона активно использовала такой прием, как создание марионеточных государств. Так, на Карельском перешейке севернее Петрограда была создана крошечная республика Северная Ингрия. Ее флаг, кстати, до сих пор использует группа «ингерманландцев» – петербургских националистов-маргиналов, выступающих за отделение Питера от России и выбор им «европейского пути». Несколько более серьезную силу представляло собой Временное правительство Карелии, базировавшееся в Ухте (ныне Калевала) под финским покровительством. Однако в октябре 1920 года финны, так и не добившись военного успеха и опасаясь втягивания в затяжную войну с победившей в Гражданской войне Советской Россией, предпочли заключить Тартуский мирный договор. Еще одна попытка отхватить кусок карельской территории была предпринята финнами в конце 1921 – начале 1922 года, однако и она успехом не увенчалась.

Это, строго говоря, происходило уже без прямого участия Маннергейма, однако являлось прямым продолжением начатой им политики и воплощением в жизнь его идей. Не случайно осенью 1919 года Маннергейм отправил из Парижа в Хельсинки письмо, текст которого целиком приводит в своих мемуарах:

«Господин президент! В тот момент, когда народ Финляндии стоит перед решениями, которые определят его будущее, я считаю своей патриотической обязанностью публично высказать твердое убеждение, к которому я пришел, тщательно изучив реальную ситуацию и общественное мнение в Париже и Лондоне. Развитие событий, по всей видимости, последний раз дает нашему народу возможность принять участие в решающем сражении против самой жестокой деспотии, какую только знал мир. Относительно малыми силами мы сможем обезопасить нашу свободу, обеспечить нашей молодой республике спокойное и счастливое будущее и доказать всему миру суверенитет государства Финляндии, что отвечает общим европейским интересам.

Никто из политиков не сомневается, что поражение советской власти только вопрос времени. Все европейское общество уверено, что судьба Петрограда находится в руках Финляндии. Освобождение Петрограда – это не чисто финско-русский вопрос, это всемирный вопрос окончательного мира. Если Петроград будет захвачен без нашей помощи, перед всем миром встанет проблема создания будущих отношений между нашей страной и ее восточным соседом… Если белые войска, сражающиеся сейчас под Петроградом, будут разбиты, то в этом окажемся виноватыми мы. Уже сейчас раздаются голоса, что Финляндия избежала вторжения большевиков только за счет того, что русские белые армии ведут бои далеко на юге и востоке.

Советское правительство знает, что сейчас армия Финляндии может решить судьбу Петрограда. Но если это правительство окрепнет, оно, без всякого сомнения, направит против нас свою гегемонию. Заключение мира с большевиками поставит нас в один с ними ряд в глазах мировой общественности и не даст ничего, кроме ложных надежд на будущее. Если мы предоставим русским белым силам оружие и военное снаряжение, которое мы добыли с таким трудом, это лишь самое время, когда мы должны быть готовы всеми силами защищать наши права. Но если вместо этого мы сами примем участие в военных действиях, то получим гарантии, что наш голос будет услышан в международном сообществе, и тем самым мы предопределим нашему народу прочное и уважительное международное положение.

Взгляды всего мира обращены на нас, и все друзья Финляндии беспокойно спрашивают: сможем ли мы, считающие себя свободным народом, внести свой вклад в достижение мира в Европе? Спрашивают: сможет ли наш народ, который год назад, будучи на грани поражения, просил их о помощи, отказать им в той просьбе, с которой они обратились к нам сейчас? Те решения, которые будут приняты в ближайшее время, покажут, сможет ли будущий мир обвинить наш героический народ в том, что он трусливо отказался от обязанности, которой требуют интересы всего человечества и забота о его собственном благе».

Почему Маннергейм столь горячо отстаивал решение, против которого сам же недавно выступал? На этот вопрос может быть несколько ответов. Наиболее очевидный – если бы Финляндия вступила в войну против Советской России, это практически гарантированно обеспечивало бы Маннергейма должностью главнокомандующего и, следовательно, практически всей полнотой власти. Выставленный «в дверь», он планировал вернуться «в окно». И опять же обратим внимание: в своем пространном письме Маннергейм ничего не говорит о «спасении России» и тому подобных вещах. Он говорит об интересах финских – и всего человечества, всей Европы, в состав которой он Россию, по всей видимости, не включает. Россия ему в лучшем случае безразлична. В конце 1919 года он отправился в Польшу – договариваться о совместных действиях против России с Пилсудским. Правда, никаких реальных полномочий для этого он не имел и действовал как частное лицо.

В Хельсинки подобные авантюры не поддерживали. Финские политики были реалистами, и в конечном счете история подтвердила их правоту. «Черный барон» Врангель оказался сброшен в море с теплого крымского берега, японцы уплыли из Владивостока к родным сакурам, а с Польшей Советская Россия заключила тяжелый, но все же окончательный мир в Риге. Горячие финские парни осознали, что с восточным соседом, даже когда он серьезно ослаблен внутренней смутой, ссориться бесперспективно. К сожалению, осознание не было ни полным, ни окончательным, и сам Маннергейм в немалой степени способствовал этому.

В заключение нельзя обойти вниманием еще одну страницу истории тех лет – судьбу российских беженцев в Финляндии. Уже в 1918 году достаточно большое количество жителей революционного Петрограда – в основном представителей «старой элиты» – попыталось выехать в Финляндию, спасаясь от «красного террора». В то время Маннергейм располагал очень широкими полномочиями. Если бы он действительно, как говорят об этом его апологеты, ненавидел большевиков, но любил русских, вполне логичным с его стороны шагом было бы помочь этим людям. Однако Маннергейм даже пальцем не шевельнул, чтобы сделать нечто подобное.

Финский историк Пекка Невалайнен написал целое большое исследование, посвященное судьбе русских беженцев в Финляндии после 1917 года. В нем он ясно показал: финские власти видели свою задачу в том, чтобы на территории страны было как можно меньше русских. Тех, кто в момент провозглашения независимости оказался в Финляндии, пачками высылали в Россию даже помимо их воли. Беженцев пускали крайне неохотно, временами полностью перекрывая границу. Особенно отличилась в этом отношении финская армия. Как пишет Невалайнен, «появление новых русских в Финляндии породило откровенное противодействие. Наиболее резко реагировали в военных и активистских кругах, исповедовавших „ненависть в рюсся“. Неустойчивость ситуации проявилась в том, что пропитанный духом русофобии и отвечавший за безопасность III отдел Генерального штаба осенью 1918 г., во время зарубежной поездки сенатора Стенруута, захватил в свои руки решение вопросов о предоставлении въездных виз. Результат сказался незамедлительно: легальный въезд русских в Финляндию прекратился как по мановению руки». Хотя впоследствии политика несколько смягчилась, но и в дальнейшем «русских, считавшихся в политическом плане опасными для общества и его обременявшими, изгоняли подобно змей в расселины». Делалось это с ведома, согласия и одобрения Маннергейма.

Подведем итоги. Как говорит народная мудрость, друзья познаются в беде. А истинные патриоты, соответственно, в годину бедствий и кризисов. Маннергейм был патриотом до тех пор, пока это подразумевало награды и почести. Как только страна, который он служил, стала погружаться в пучину хаоса, он предпочел бежать на ее окраину и приложил все усилия для того, чтобы создать там свою независимую вотчину, не замедлив начать отрывать куски от России.

И здесь было бы очень любопытно провести параллель между Маннергеймом и другим российским офицером, судьба которого на определенном этапе оказалась очень похожей. Он тоже верно и лояльно служил могучей стране, пока в ней не начался масштабный кризис. «Хорошо подготовленный офицер. Он окончил Академию имени Гагарина, достойно командовал полком и дивизией. Твердо управлял авиационной группой при выводе советских войск из Афганистана, за что был награжден орденом Боевого Красного Знамени. Его отличали выдержка, спокойствие и забота о людях. В его дивизии была оборудована новая учебная база, обустроены столовые и аэродромный быт, наведен твердый уставной порядок в гарнизоне», – вспоминал впоследствии один из его сослуживцев. Вернувшись на свою «малую родину» в 1991 году, он немедленно с оружием в руках стал помогать ее отделению от России, не останавливаясь в том числе и перед этническими чистками, изгоняя и убивая русских. В конечном счете ему удалось добиться независимости и стать главой нового государства. Имя этого офицера – Джохар Дудаев. Если учесть специфику Чечни конца ХХ века и Финляндии начала ХХ века, задачка «найди десять отличий» Маннергейма от Дудаева становится и вовсе нетривиальной. Тем не менее даже господин Мединский не спешит открывать мемориальную доску «генерал-майору советской армии». Любопытно было бы спросить его о причинах столь избирательного подхода к прошлому.

Глава 3

Патриот Финляндии?

У нас считается само собой разумеющимся, что в Финляндии Маннергейм имеет статус национального героя. И это более чем логично. В конце концов, он принадлежит к числу «отцов-основателей» Финского государства, он помогал отстаивать независимость страны в первые, самые тяжелые месяцы. На самом деле личность Маннергейма вызывает в финском обществе достаточно серьезные споры. Вдаваться в подробности мы не будем – в конце концов, это финская история, и пусть финны сами разбираются с ней. Это их святое право. Но некоторые штрихи к портрету Маннергейма этого периода с нашей, российской, колокольни просто необходимы.

При слове «Финляндия» в голове многих из нас возникает образ маленькой, но очень богатой и процветающей страны, где все живут в достатке и изобилии. В 20-е годы прошлого века ситуация была совершенно иной. Финляндия была скорее отсталой периферией Европы, ее медвежьим углом. Многие финны жили в бедности, граничившей с нищетой. Когда в Финляндии была введена всеобщая воинская повинность, многих офицеров поразило количество юношей с недостаточным физическим развитием, вызванным многолетним недоеданием. Их родители едва сводили концы с концами.

Маннергейм к их числу, разумеется, не относился. Финское правительство щедро обеспечило его финансовые потребности, и он мог вести привычную жизнь европейского аристократа. Отдыхать на лучших курортах Франции, путешествовать по Северной Африке, охотиться в Индии – подавляющее большинство финнов могли только мечтать о чем-то подобном.

Время от времени Маннергейм наведывался и в Финляндию. Он пристально следил за происходившим в стране, стараясь оставаться весомой силой в финской политике. Его симпатии, разумеется, принадлежали правому лагерю. Когда в 1929 году в Финляндии сформировалось резко антикоммунистическое и националистическое лапуаское движение, Маннергейм внешне дистанцировался от него, однако поддерживал контакты с его лидерами. Многие лапуасцы хотели бы видеть его диктатором страны и практически открыто говорили о необходимости государственного переворота. В начале 1930-х годов это движение стало значимой силой, с которой правительству приходилось считаться. Однако попытка государственного переворота, предпринятая в 1932 году, не удалась. Президент Свинхувуд жесткой рукой подавил выступление лапуасцев. Как писал Вейо Мери, «хоть Маннергейм и дал зеленый свет этому движению, но контакты с ним поддерживал через близких ему людей, не желая оставлять явных улик, и потому бросил движение, как только его официально призвали, чтобы немедленно вручить настоящую власть». Он хотел ставить только на ту лошадку, которая однозначно привела бы его к победе.

Активность Маннергейма не прошла бесследно. В финском руководстве решили, что популярного деятеля лучше держать поближе к себе и иметь в его лице друга, а не врага. Поэтому в 1931 году тот же Свинхувуд принял стратегически верное решение, предоставив Маннергейму государственный пост. Он был назначен председателем Совета обороны и в военное время должен был стать главнокомандующим финской армией. Его полномочия в мирное время не были четко определены, однако Маннергейм постарался воспользоваться ими максимально эффективно. В 1933 году ему было присвоено звание маршала финской армии.

Назначая Маннергейма на должность с громким названием, Свинхувуд рассчитывал, что полномочия председателя Совета обороны будут скорее символическими. Его целью было, с одной стороны, запрячь опасного противника в свою упряжку, с другой – лишить его даже тени реальной власти. Однако провести Маннергейма таким примитивным маневром было невозможно. Воспользовавшись расплывчатостью своих полномочий, он немедленно приступил к их расширению. В результате во второй половине 1930-х годов Маннергейм вновь приобрел значительное влияние на финскую политику. Как он воспользовался этим влиянием?

«Мы ничего не можем поделать с географией» – так сказал финский политик Юхо Паасикиви, ставший президентом Финляндии в 1946 году. Этими словами он обосновывал свой курс на поддержание дружественных отношений с Советским Союзом. Для того чтобы осознать эту простую истину, понятную при первом же взгляде на политическую карту Европы, финской политической элите потребовались две кровопролитные войны, потери десятков тысяч человеческих жизней и десятков тысяч квадратных километров территории. До Второй мировой войны в Финляндии преобладали резко антисоветские настроения. И Маннергейм был одним из главных их выразителей.

Справедливости ради нужно отметить, что Советский Союз 1920–1930 годов был не той страной, с которой было легко дружить капиталистическому государству. Москва всеми силами поддерживала коммунистические движения в европейских странах, громко заявлявшие о своих намерениях совершить революцию и загнать буржуев в гроб. Тем не менее в 1930-е годы в советской внешней политике возобладала линия на построение общеевропейской системы коллективной безопасности. И в этом вопросе советское руководство было искренне готово сотрудничать с «империалистами» ради обеспечения безопасности своей страны. Как известно, этот шанс оказался упущен – многие западные политики по-прежнему смотрели на СССР как на смертельную угрозу и были готовы сотрудничать скорее с Гитлером, чем со Сталиным.

Был ли у финнов в этой ситуации реальный шанс договориться с Москвой и избежать конфликтов, трагических для обеих сторон? Сложный вопрос – ведь история не знает сослагательного наклонения. Как бы то ни было, приходится констатировать, что Маннергейм даже не рассматривал такую возможность. С самого начала своей деятельности в 1930-е годы он готовил Финляндию именно к конфликту с восточным соседом. В своих мемуарах он назвал это время бегом «наперегонки с бурей». Однако не была ли эта буря в значительной степени вызвана самим бегуном?

В 1931 году, практически сразу же после своего назначения, Маннергейм инспектировал оборонительные сооружения на Карельском перешейке. Найдя их совершенно недостаточными, он потребовал от Министерства обороны срочно принять меры. Состояние армии он считал плачевным, военные расходы – недостаточными. Наверное, он был прав и в том и в другом. Но в то же время он не мог не понимать, что резкое усиление финской армии должно было вызвать болезненную реакцию в Москве, где страшились «совместного похода империалистических держав» против молодого Советского государства. Эти страхи следовало учесть и постараться развеять. Сделал ли Маннергейм хотя бы один шаг в данном направлении? Увы, нет.

Одновременно маршал начал искать союзников за пределами страны. Ему, видимо, не приходило в голову, что попытка опереться на противников СССР в Европе – в высшей степени опасная политика для маленькой страны, в результате которой она может оказаться втянутой в губительный и при этом совершенно не нужный ей конфликт. Судя по всему, Маннергейм считал СССР чудовищем, от которого исходит смертельная угроза и с которым не может быть компромиссов. «То, что Советский Союз добровольно согласится на эффективное сокращение вооружений и контроль над этим процессом, естественно, представлялось нам тогда столь же фантастичным, как и сейчас, когда я пишу эти строки», – писал он в своих мемуарах.

Глава финского Совета обороны побывал в течение 1930-х годов в столицах всех значимых держав Европы. Но наибольший интерес, как у историков, так и у общественности, вызывают его связи с гитлеровской Германией. После того как красное знамя было поднято над Рейхстагом, многочисленные апологеты Маннергейма начали наперебой доказывать, что он-де с самого начала понимал злодейскую сущность нацизма и сотрудничал с Гитлером лишь скрепя сердце, от безысходности. На самом деле все обстояло гораздо сложнее.

Маннергейм действительно не испытывал никаких симпатий к национал-социализму и лично к Гитлеру. Он был аристократом, и ему глубоко претило популистское движение, которое к тому же опасно заигрывало с «красными» идеями. Никакого энтузиазма не вызывала и личность Гитлера – вчерашнего ефрейтора и неудавшегося художника, умевшего только вызывать восторг у толпы. Такая позиция была распространена и среди германских аристократов, представителей традиционной элиты с неизменной приставкой «фон», владельцев имений и генералов в пятом поколении. Они в глубине души презирали Гитлера, но считали его полезным для достижения своих целей. Закончилось это, как известно, тем, что они сами стали послушными марионетками в его руках.

Гораздо симпатичнее, чем Гитлер, показался Маннергейму Герман Геринг. В этом тоже не было ничего удивительного – «наци номер два» был нужен национал-социалистам как раз потому, что придавал им респектабельности в глазах сильных мира сего и обладал обширными связями в тех кругах, где крутились большие деньги и вершилась большая политика. Геринг, человек из «хорошего общества», герой Первой мировой войны, был женат на шведской аристократке и любил шикарную жизнь. Уже в 1934 году, когда Маннергейм приехал в Германию, чтобы осмотреть новую авиационную технику, Геринг уделил ему большое внимание. Между двумя мужчинами возникло нечто вроде дружбы, они вместе охотились и много общались. «У Маннергейма и Геринга были общие шведские друзья и знакомые. Их отношения нельзя назвать поверхностными и формальными»,  – пишет по данному поводу финский исследователь Вейо Мери.

Впоследствии, в мемуарах Маннергейм пытался представить свои контакты с гитлеровской Германией в самом безобидном свете, показать, что они, по сути, не выходили за чисто технические рамки: «Летом Геринг, министр-президент Пруссии и одновременно командующий ВВС Германии, пригласил меня посетить немецкие авиационные заводы. Поскольку мне было желательно пополнить представления о развитии авиационной техники, полученные мной на выставке в Хендоне, я принял приглашение и в сентябре выехал в Берлин. Поездка оказалась весьма плодотворной, убедившей меня в том, что новые руководители Германии искусно и быстро создают вооруженные силы, и прежде всего ВВС. Благодаря ключевому положению Геринга именно воздушным силам выделялись самые крупные суммы. Начиная с шикарного, продолжавшегося строиться здания министерства авиации повсюду видно было только новое и современное. В особенности так обстояло дело с огромными и мощными заводами Юнкерса и Хейнкеля, а продемонстрированные мне типы самолетов были равноценны, если не сказать превосходили те типы, которые я видел год назад в Хендоне. Мне также предоставили возможность познакомиться с подготовкой летного состава. Здесь я впервые увидел, как на первом этапе летчиков обучают на планерах. Возвратившись домой, я поднял этот вопрос перед руководством наших ВВС и добился того, чтобы Союз содействия авиации также проявил интерес к этому дешевому и эффективному методу обучения». Совершенно очевидно, что маршал был кровно заинтересован в том, чтобы его тесные связи с Третьим рейхом не стали достоянием общественности. Поэтому всерьез принимать то, что он писал по данному вопросу в своих мемуарах, не приходится. Что же происходило в реальности?

А в реальности практически сразу же после возвращения из Берлина Маннергейм распорядился активизировать деятельность финского военного представительства в Германии. Маршал старался тщательно избегать односторонней ориентации на одну из европейских держав, однако финско-германские связи стали стремительно укрепляться. В 1935 году Геринг пригласил Маннергейма на охоту в Роминтен в Восточной Пруссии. Эти знаменитые охотничьи угодья ценились еще германским императором Вильгельмом II. Дни пролетели незаметно, Маннергейм чувствовал себя в близкой и родной для него среде европейской аристократии.

В своих мемуарах маршал описывал беседу с английским королем, состоявшуюся в 1936 году: «Король перевел разговор на проблемы Германии, спросил, был ли я там недавно и как я оцениваю развитие событий. Я заметил, что, какого бы мнения ни придерживались о национал-социализме, нельзя отрицать одного обстоятельства: он покончил с коммунизмом в Германии на пользу всей западной культуре. Король сказал, что придерживается того же мнения, а я, продолжив беседу, заметил, что нельзя поддаваться чувствам при оценке отношений к этой стране. Наступит день, когда национал-социалистическое руководство будет заменено другой системой, но несомненный факт останется неизменным: власть немецких коммунистов уничтожена. Король заявил, что считает коммунизм опасностью для всего мира». Какая прекрасная гармония! Как и многие западные политики, Маннергейм искренне считал, что нацисты лучше большевиков и уничтожение «коммунизма» – та заслуга, благодаря которой им можно простить все их недостатки. Не стоит давать этому слишком резкую оценку; он был «пособником Гитлера» не в большей, но и не в меньшей степени, чем другие представители тогдашней политической и военной элиты демократических европейских стран. Однако, думается, при установке мемориальной доски эту позицию маршала стоило бы учесть. Однако, как мы уже выяснили, мемуары тоже можно читать весьма избирательно.

Третий «охотничий» визит Маннергейма в Германию состоялся в 1937 году и также оказался весьма успешным. Радушный Геринг не только развлекал своего гостя, но и вел с ним серьезные политические беседы. Оба согласились в том, что большевизм крайне опасен, а Советский Союз наращивает свои силы. Военное сотрудничество набирало обороты – летом 1937 года Хельсинки демонстративно посетила большая группа германских подлодок. Это было явственным символом если не союза, то политического сближения двух стран.

«Очарованный приемами, охваченный охотничьим азартом, Маннергейм еще не знал, какие программы готовит Геринг по созданию лагерей смерти и систем принудительного труда граждан тех стран, которые в недалеком будущем оккупирует Германия. Вскоре фельдмаршал все понял и свел контакты с Герингом до необходимого государственного минимума»,  – пишет российский биограф фельдмаршала Леонид Власов. Фразу «я ничего не знал, а когда узнал, то сразу возмутился» в отношении гитлеровских преступлений после войны использовали многие из тех, кого обвиняли в пособничестве нацизму. На самом деле Маннергейму было глубоко неинтересно, какую внутреннюю политику проводит Гитлер. Все, что его интересовало, – готов ли Третий рейх помогать Финляндии в борьбе с коммунизмом. И здесь, безусловно, между маршалом и нацистами была прочная основа для сближения.

Тут еще важно вспомнить, что все это происходило на фоне обострения европейского кризиса. Германия открыто сбрасывала с себя ограничения, установленные Версальским договором. В 1938 году немцы присоединили Австрию, а затем (с согласия англичан и французов) – западные районы Чехословакии. Только из Москвы звучали призывы дать отпор фашистской агрессии. Но эти идеи не встречали на Западе, в том числе в Финляндии, ни понимания, ни согласия. Гитлер, даже сбросивший маску, был для многих по-прежнему милее Сталина.

Маннергейм понимал, что европейская война становится все более вероятной. На чьей стороне он собирался оказаться в этой войне? Мы можем точно сказать одно: маршал готовился воевать в первую очередь против Советского Союза. Осенью 1938 года он потребовал от правительства принятия неотложных мер по подготовке к обороне, а несколько месяцев спустя даже пригрозил уйти в отставку в том случае, если его голос не будет услышан.

В Москве международная ситуация тоже вызывала растущую озабоченность. Явное потакание Гитлеру со стороны англичан и французов тревожило советское руководство, опасавшееся, что капиталистические державы устроят совместный поход на СССР. В этой ситуации позиция соседних государств приобретала исключительную важность. Весной 1938 года советское руководство предложило финнам подписать соглашение, которое гарантировало бы, что финская территория не будет использована немцами как плацдарм для нападения на СССР. В своих мемуарах Маннергейм уделил этим переговорам большое внимание, стремясь представить дело так, будто виновницей их срыва являлась в первую очередь советская сторона:

«14 апреля второй секретарь советского посольства в Хельсинки Ярцев попросил срочной встречи для беседы с министром иностранных дел Холсти. Министр принял его в тот же день, и Ярцев сказал, что он получил от своего правительства широкие полномочия на переговоры о достижении большего взаимопонимания между Финляндией и Советским Союзом. СССР, заявил Ярцев, хотел бы уважать независимость и территориальную неприкосновенность Финляндии, но в Советском Союзе уверены, что Германия разрабатывает планы нападения на СССР, в которые входит высадка войск в Финляндии и дальнейшее продвижение их на восток. Как Финляндия относится к таким наступательным действиям? Если Германии будет дано разрешение на использование территории Финляндии для нападения на Советский Союз, то СССР не станет ждать, а выдвинет свои войска столь далеко на запад, насколько это окажется возможным, и Финляндия превратится в театр военных действий. Если же Финляндия, наоборот, займет позицию, препятствующую высадке немецких войск, то СССР будет готов предложить нам всю возможную военную и экономическую помощь и возьмет на себя обязательство по окончании войны вывести свои войска.

Далее Ярцев заявил, что его правительству известны намерения финляндских фашиствующих элементов (в случае, если финское правительство отнесется отрицательно к немецким планам) захватить власть и сформировать новое правительство, которое согласилось бы поддержать намерения Германии. Советское правительство хотело бы получить гарантии того, что Финляндия в случае войны не станет поддерживать Германию в борьбе против СССР. На вопрос, что собой представляют эти гарантии, министр ответа не получил. В конце беседы Ярцев попросил, чтобы по этому вопросу разговаривали только с ним одним.

Переговоры с Ярцевым продолжались в течение весны и лета. Советская сторона не выдвигала никаких конкретных предложений. 11 августа российскому дипломату вручили следующий проект договора между Финляндией и Советским Союзом: „Правительство Финляндии, придерживающееся нейтралитета северных стран, не позволит нарушить территориальную неприкосновенность Финляндии, а также не допустит, чтобы постороннее великое государство использовало бы территорию Финляндии для нападения на Советский Союз. Советское правительство, заверяя, что будет уважать территориальную неприкосновенность Финляндии в любой ее части, не будет противиться тому, что Финляндия уже в мирное время приступит к таким военным мероприятиям на Аландских островах, которые обусловливает территориальная неприкосновенность Финляндии и полный, наиболее возможный нейтралитет Аландского архипелага“. Правительство Финляндии, естественно, хотело получить согласие Советского Союза на мероприятия, направленные на обеспечение нейтралитета Аландов, о котором с начала года велись переговоры между Финляндией и Швецией. Ждать ответа долго не пришлось.

Уже 16 августа Ярцев сообщил, что если правительство Финляндии не считает возможным подписание секретного военного договора, то СССР мог бы удовлетвориться письменным обязательством, в котором Финляндия обязалась бы отразить нападение Германии и заявила бы о своем желании принять от России вооруженную помощь. Советский Союз готов согласиться с укреплением Аландских островов, если он сам примет в этом участие и будет осуществлять контроль над возведением укреплений и использованием оборонительных сооружений. В качестве возмещения Советский Союз хотел бы получить разрешение на строительство укрепленной военно-воздушной и военно-морской базы на острове Гогланд. На этих условиях Советский Союз готов дать гарантию неприкосновенности Финляндии и подписать выгодный для нас торговый договор.

В ответе финского правительства было сказано, что принятие предложения России нарушило бы суверенитет нашей страны, а также оказалось бы в противоречии с политикой нейтралитета Финляндии и других северных стран. Несмотря на отрицательную позицию, занятую нашим правительством, Советский Союз в начале октября выступил с новой версией относительно договора об острове Гогланд. Если Финляндия не желает согласиться с тем, чтобы строительство укреплений на нем вела русская сторона, то пусть это будет задачей финнов, однако проектирование следует осуществлять в сотрудничестве с русскими, и если Финляндия не может отвечать за оборону острова, то русские готовы такую ответственность взять на себя. Это исправленное предложение также было отвергнуто с прежними мотивировками. Что касается вопроса укреплений на Аландских островах, то финское правительство обещало изучить его. На этом дело было кончено, и переговоры о торговом договоре зашли в тупик из-за вопроса об острове Гогланд».

На деле финское правительство при полной поддержке Маннергейма, по сути, наотрез отказалось от конструктивного обсуждения советского предложения. Фактически финны пытались получить важные для них уступки, ничего не обещая взамен. Те, кто хочет серьезного соглашения, обычно так себя не ведут, и в Москве росли и крепли подозрения относительно намерений «северного соседа».

Эти подозрения становились еще сильнее, поскольку прогерманская линия в финской политике становилась все более явственной. На проходивших в это время празднованиях 20-летия независимой Финляндии германская делегация оказалась наиболее представительной. Когда министр иностранных дел Холсти нанес визит в Москву, от него потребовали «компенсировать» это визитом в Берлин. Некоторое время спустя Холсти позволил себе неуважительно высказаться о Третьем рейхе, и его немедленно отправили в отставку.

Одновременно Маннергейм всячески способствовал организации визита в Берлин в 1938 году командующего финской армией Хуго Эстермана. Как писал ведущий отечественный специалист по советско-финским отношениям этого периода Николай Иванович Барышников в своей книге «Маннергейм без ретуши» (которую, кстати, искренне рекомендую для прочтения), «финские дипломаты хорошо понимали направленность, определенную Гитлером командующему финской армией относительно Советского Союза». Гитлер, в частности, заявил своему финскому гостю: «Россия является колоссом, который (…) всегда будет представлять опасность, угрозу для всех северных соседей… Россию нужно разгромить, прежде чем она приобретет такую силу, что ее уже нельзя будет разбить». Эстерман согласно кивал. И он, и Маннергейм уже давно говорили о том же самом.

Визит Эстермана не остался незамеченным в Москве и вызвал тревогу у обитателей Кремля. У советского руководства в конце 1930-х годов было более чем достаточно оснований полагать, что финны с радостью поддержат любого противника Москвы. Идеи «Великой Финляндии» были все еще живы и популярны, в том числе среди финской политической элиты. Естественно, официально в Хельсинки не выдвигали никакие территориальные претензии восточному соседу, однако весьма влиятельные фигуры время от времени допускали высказывания, враждебный характер которых был очевиден.

Так, все тот же Свинхувуд, являвшийся до 1937 года президентом Финляндии, открыто говорил: «Любой враг России должен быть всегда другом Финляндии. Финляндский народ по существу своему является другом Германии». Финская пресса старательно создавала образ восточного соседа как врага, схватка с которым неизбежна. Нередко при этом допускались прямо-таки расистские высказывания по поводу «азиатских орд». Многие финские политики рассматривали свою страну как бастион, призванный защитить «европейскую цивилизацию» от «русского варварства». Да, именно защитить; но хорошо известно, что лучшая защита – это нападение. Ненависть к русским (не только к большевикам, а к русским как к нации) старательно культивировалась в Финляндии. Один из финских дипломатов впоследствии вспоминал: финское общественное мнение «было насыщено страхом и ненавистью к большевикам и русским. Было нелегко согласиться с тем, что Советская Россия по-прежнему должна охранять свои военно-политические интересы в районе Финляндии (…) Достижение примирения или прочного мира с великой державой на Востоке казалось невозможным, и следствием этого являлась холодная война. Политически передовая часть народа Финляндии в 20–30-х годах жила в духовных траншеях, готовая в любой момент встретить предопределенного смертельного врага с Востока».

Отечественные историки так писали об этом периоде в советско-финских отношениях: «Несмотря на уже существовавший мирный договор, правительство Финляндии продолжало вмешиваться в дела Советской России как с помощью вооруженных действий, так и дипломатическим путем, направляя бесчисленные ноты правительству РСФСР, апеллировало к Лиге Наций и Международному суду в Гааге. И в 30-х годах оно продолжало считать неурегулированными вопросы о Советской Карелии и так называемой Ингерманландии (отдельные районы Ленинградской области) и считало своим правом обращаться в этой связи чуть ли не в Лигу Наций. Наиболее активным проводником аннексионистских идей было Академическое Карельское общество – политическая организация студенчества и интеллигенции, претендовавшая на роль идейного авангарда нации. Влияние этого общества продолжало оставаться сильным вплоть до конца войны, так как большинство основных постов в государственном аппарате и политической жизни страны замещалось его членами. Оно было построено по военному образцу и ставило своей целью добиться „господства на севере Европы финской расы“, слияния всех „финноязычных народов между Балтикой и Уралом“, с тем чтобы начало третьего тысячелетия явилось „тысячелетием народов Ледовитых морей“». Журнал «Суомен хеймо» писал в 1937 году: «Академическое Карельское общество исходит из того, что финские племена в современной Европе составляют единственно здоровую и жизнеспособную расу, что только теперь они набирают силу и их задачей явится когда-либо представлять высочайшую западную культуру». Несмотря на то что официально финское правительство открещивалось от аннексионистских идей, могущественные силы в стране требовали присоединения к Финляндии как минимум Карелии и Кольского полуострова, как максимум – всех советских территорий, населенных финно-угорскими народами. Они заявляли об этом громко, и улучшению советско-финских отношений такие заявления явно не способствовали.

Что в этой ситуации сделал Маннергейм? Всеми силами готовил страну к войне. Возникает ощущение, что возможность улучшения советско-финских отношений им даже не рассматривалась всерьез. Осенью 1938 года он потребовал принять неотложные меры по усилению боеспособности финской армии. Следующей весной на Карельском перешейке состоялись беспрецедентные по своим масштабам военные маневры, на которых отрабатывалось отражение советского вторжения. Мало того что присутствовать на маневрах были приглашены все военные атташе, кроме советского, мероприятие еще и было синхронизировано по времени с германскими и итальянскими маневрами. Если усиление армии еще можно счесть вполне адекватным шагом, то подобные вещи однозначно являлись глупой и опасной провокацией в отношении восточного соседа. Финны явно показывали, что готовятся к войне и видят своей союзницей гитлеровскую Германию.

В своих мемуарах маршал заявлял, что весной 1939 года советовал правительству проявить уступчивость и отдать Советскому Союзу в аренду острова в Финском заливе: «Я же считал, что нам тем или иным образом следовало бы согласиться с русскими, если тем самым мы улучшим отношения с нашим мощным соседом. Я разговаривал с министром иностранных дел Эркко о предложении Штейна, но уговорить его мне не удалось. Я также посетил президента и премьер-министра Каяндера, чтобы лично высказать свою точку зрения. Заметил, что острова не имеют для Финляндии значения и, поскольку они нейтрализованы, у нас отсутствует возможность их защиты. Авторитет Финляндии, по моему мнению, также не пострадает, если мы согласимся на обмен. Для русских же эти острова, закрывающие доступ к их военно-морской базе, имеют огромное значение, и поэтому нам следовало бы попытаться извлечь пользу из тех редких козырей, которые имеются в нашем распоряжении». Поскольку речь идет об устных беседах, проверить слова Маннергейма невозможно. Вполне возможно, что он, исходя из тактических соображений, призывал быть осторожнее и выждать благоприятный момент для конфликта. Однако на каждой странице в той части его мемуаров, которая посвящена концу 30-х годов, рефреном звучит: приближалась война, угроза нарастала. При одном взгляде на карту становится очевидно: речь могла идти только о войне против Советского Союза.

Сам Маннергейм выставлял себя впоследствии в роли миротворца, желавшего сближения с СССР, и обвинял правительство страны в упущенных возможностях: «Условием сотрудничества Финляндии и Швеции явилось упрочение финско-советских отношений. Правительство могло бы попытаться, вступив в переговоры со Швецией, добиться согласия Советского Союза на первый шаг в развитии общей обороны северных стран, что, судя по всему, было бы предпосылкой некоторого успеха без очень больших пожертвований. Советское правительство в принципе, возможно, и не стало бы препятствовать ориентированию Финляндии на Скандинавию, как и осуществлению Стокгольмского плана, как заверяла посол СССР в Стокгольме госпожа Коллонтай. В переговорах о требованиях Советского Союза нам удалось устранить опаснейший момент – так называемую проблему военной взаимопомощи. Финское государственное руководство свободно могло предложить новые темы для переговоров, которые могли бы послужить делу укрепления нашей безопасности, например новые формы солидарности между Швецией и Финляндией, и которые могло бы одобрить советское правительство. Опасно было терять время, поскольку период 1938–1939 годов был благоприятным для переговоров, но недолгим, ибо Советский Союз чувствовал, что западные страны отвернулись от него, а со стороны Германии исходила угроза. Но время на ожидание у нас было, его хватало, чтобы руководство страны успело осознать, что свои позиции можно укрепить и с помощью уступок и что упрямый в конце концов проигрывает». В данном случае маршал был явно крепок задним умом: после двух проигранных войн ему хотелось объяснить своему читателю, что в поражениях виноват кто-то другой.

Летом 1939 года Маннергейм, узнав о переговорах между СССР, Великобританией и Францией (последняя попытка создать общими силами некую систему коллективной безопасности, которая могла бы сдержать Гитлера), выразил по этому поводу свое сожаление. Англичане и французы, полагал он, не должны сотрудничать с большевиками, которые и представляют главную угрозу миру. Тогда же Финляндию посетил с официальным визитом глава германского Генерального штаба Гальдер. Все эти детали, безусловно, необходимо учитывать при оценке советской внешней политики осенью 1939 года.

Как и многие европейские политики, маршал просчитался. Договор между Парижем, Лондоном и Москвой действительно так и не был заключен – однако вместо него на свет появился Пакт Молотова-Риббентропа. Этот документ начисто исключал возможность советско-германского конфликта в ближайшем будущем, и поэтому его в один голос проклинали все, кто рассчитывал полюбоваться схваткой между большевиками и нацистами со стороны либо принять в ней участие на выгодных условиях. Более того, секретный протокол, о котором Маннергейм не знал, фактически отдавал Финляндию в сферу интересов Советского Союза. Фактически финское правительство потерпело крупное поражение. Его политика, одним из вдохновителей которой являлся Маннергейм, полностью провалилась и грозила обернуться для страны катастрофой весьма серьезных масштабов.

Тем временем в Европе началась Вторая мировая война, а в Москве заговорили совершенно иным тоном. Если раньше финнам предлагали договориться по-хорошему, то теперь выдвинули куда более жесткие требования. Финляндия должна была не просто заключить с Москвой договор о ненападении, но и передать Советскому Союзу часть своей территории – полосу Карельского перешейка, близкую к Ленинграду, а также отдать в аренду полуостров Ханко поблизости от Хельсинки для создания там военно-морской базы. Взамен предлагалось отдать финнам вдвое большую территорию в Восточной Карелии. Фактически выполнение этих требований означало бы существенное ограничение финского суверенитета. Однако выбор у финнов был простой: либо уступить, либо воевать.

Маннергейм в сложившейся ситуации рекомендовал правительству пойти на частичные уступки и одновременно готовиться к войне. Неизвестно, насколько серьезно он рассчитывал, что Москва удовлетворится несколькими островами в Финском заливе. Возможно, маршал просто хотел потянуть время, чтобы успеть подготовиться получше. Как писал он сам в своих мемуарах, «я выразил уверенность в том, что Советский Союз, если только пожелает, не уклонится от применения вооруженных сил для достижения своих целей. Он унаследовал панславистские идеи царской России, хотя они ныне и замаскированы идеологией Коминтерна». Стоит опять отметить ту же мысль: агрессивные большевики – продолжатели дела своих не менее агрессивных предшественников. Маннергейм с недоверием и нелюбовью относился не к Советской России, а просто к России.

В любом случае в октябре Карельский перешеек превратился в большой военный лагерь. В стране началась мобилизация. Разразившаяся вскоре советско-финская война не была неожиданностью ни для кого. Обе стороны хотели бы ее избежать, но не могли поступиться своими интересами и принципами. Итогом стала кровавая драма, затянувшаяся на несколько месяцев.

Можно ли было предотвратить эту войну? Существовал ли для финнов иной путь, который позволил бы сохранить нейтралитет и избежать как территориальных потерь, так и кровопролития? Ответ на этот вопрос остается открытым. Однако в любом случае мы можем констатировать, что объективно деятельность Маннергейма толкала страну к войне. Он не просто готовился к возможному конфликту, он считал его неизбежным. Линия противостояния с Советским Союзом была выбрана Маннергеймом и другими финскими политиками вполне сознательно. Поэтому и за последующие события они несут пусть частичную, но ответственность.

Иногда приходится слышать, что Маннергейм был патриотом России и именно поэтому – непримиримым противником большевизма. «В этой кровавой войне для меня русский человек одно, а большевики с их политруками – совершенно иное»,  – писал сам маршал. Однако насколько приемлема такая позиция?

Тот же самый Мединский неоднократно подчеркивал, что российская история едина и Советский Союз – ее неотъемлемая часть. В соответствии с этой логикой получается, что, выступая против большевизма, Маннергейм объективно выступал против России. И посвященная ему мемориальная доска в этой связи кажется еще более сомнительным предприятием. Пресловутый генерал Власов тоже мог считать, что борется против Сталина, а не против своей страны – однако почему-то в Министерстве культуры это не считают достаточным основанием для того, чтобы увековечить его память.

Или уже считают?

Глава 4

Война и немцы

Пожалуй, ни один другой период в деятельности Маннергейма не окружен легендами до такой степени, как годы Великой Отечественной войны. Очень часто его, главнокомандующего армией, воевавшей против Советского Союза, называют едва ли не союзником русских. Дескать, именно он спас Ленинград и его жителей. Правда, это «спасение» почему-то обернулось массовой гибелью жителей блокадного города (по разным оценкам, от 700 тысяч до 1,5 миллиона человек). Но об этом по какой-то причине предпочитают не вспоминать.

Вот что об этом пишет все тот же министр культуры Мединский в своей недавней статье для «Российской газеты»:

«Итак, Маннергейм по факту:

– отказался участвовать в штурме Ленинграда, дойдя до старой, 1940 г., границы (в отдельных местах перейдя ее на глубину до 20 км) на реке Сестре осенью 1941 года, когда судьба города висела на волоске;

– отказался пропустить немцев для удара по городу с севера;

– не обстреливал Ленинград с Карельского перешейка. Д. Гранин: „Финны со своей стороны обстрел города не производили, и, несмотря на требование Гитлера, Маннергейм запретил обстреливать Ленинград из орудий“. Отсюда и знаменитые таблички на улицах Ленинграда времен блокады: „При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна“. То есть снаряд мог прилететь только от немецких позиций;

– дважды, осенью 1941 года и осенью 1942 года, отказывался от синхронного с немцами наступления на юг от Свири, чтобы замкнуть сухопутное кольцо блокады; фактически вялые действия финнов позволили держать „Дорогу жизни“ по Ладожскому озеру».

С этими «фактами» нам и предстоит разобраться. Разобраться, опираясь на сухие исторические документы, а не на слова «камертона совести города на Неве» (так Мединский назвал Гранина), который, безусловно, является большим экспертом в области финской дальнобойной артиллерии.

Но сперва зададимся другим вопросом: как вообще случилось, что летом 1941 года финны вместе с немцами начали войну против Советского Союза? Находятся люди, утверждающие, что виновата в этом только Москва, а финское руководство и лично Маннергейм изо всех сил старались сохранить мир. Нет ничего более далекого от реальности, чем подобные легенды. Финны самым активным образом готовились связать свою судьбу с Гитлером и не только вернуть потерянное в «зимней войне», но и оторвать от восточного соседа куски пожирнее.

Начнем с самого начала. Как известно, весной 1940 года советско-финская война завершилась однозначной победой Советского Союза. Надежда на англичан и французов не оправдалась, осудив Сталина и отправив некоторую материальную помощь, они тем не менее особо не спешили вмешиваться силой оружия. Гитлер и вовсе заявил, что надо было договариваться с Москвой тогда, когда были предложены умеренные условия, а теперь пусть финны пеняют на самих себя. Положа руку на сердце, в этом он был абсолютно прав. В результате войны Финляндия утратила весь Карельский перешеек с Выборгом и была вынуждена сдать Советскому Союзу в аренду полуостров Ханко. Фактически финны потеряли гораздо больше, чем требовала от них Москва предыдущей осенью. Плата за тупое упрямство Маннергейма и других руководителей страны оказалась очень высокой.

Возможно, Сталин в 1939 году хотел захватить Финляндию, и только героическое сопротивление финнов спасло маленькую гордую страну от неминуемого поглощения? Такую версию пропагандировал сам Маннергейм в конце своей жизни. Не отставали от него и другие финские политики. Оно и понятно: признать, что они довели дело до войны только ради того, чтобы не идти ни на какой компромисс с Москвой, было смерти подобно. Гораздо выгоднее было бы изобразить дело так, словно над страной нависала угроза полной потери своего суверенитета.

В реальности пока не найдены серьезные документальные подтверждения существования такой угрозы. Советские документы, в том числе сугубо внутренняя секретная переписка, рисуют совершенно иную картину. Александр Оганович Чубарьян, один из крупнейших специалистов по международным отношениям 1930-х годов, приводит содержание одной из записок 1938 года по «финскому вопросу». В ней говорится о том, что «создается реальная обстановка для нейтрализации немецкого влияния и вовлечения Финляндии в орбиту интересов Советского Союза, и предлагается следующий план действий. Мы даем финнам гарантию неприкосновенности Финляндии в ее теперешних границах; снабжаем ее вооружением и материально техническими средствами, необходимыми для укрепления тех стратегических пунктов, которые являются наиболее уязвимыми с точки зрения действий германского воздушного и морского флотов, и расширяем торговый оборот (в том числе и в сельскохозяйственной сфере). Взамен мы требуем заключения с Советским Союзом пакта о взаимной помощи, поддержку Финляндией позиций СССР в международных вопросах и реальных гарантий военного характера (которые могут быть разработаны НКИД и Генштабом). (…) На документе имеются пометки Сталина, из которых наиболее интересно предложение добавить к нашим гарантиям невмешательство во внутренние дела Финляндии». Действительно, в 1938 году, когда прошел первый раунд переговоров, о каком-либо вмешательстве во внутренние дела Финляндии в Москве не могли и мечтать.

Может быть, подобные планы появились после заключения пакта с немцами? В своей статье о советско-финских отношениях Николай Иванович Барышников пишет: «Существует предположение, что Сталин намеревался с помощью требуемых у Балтии и Финляндии баз отодвинуть границы Советского Союза до линии границ России 1914 г. или Петра Великого. Известно, что советское государство лелеяло идею о распространении мировой революции и что действия Сталина в 1939 г. также нацеливались на получение желаемых позиций для продвижения как можно дальше на запад, когда мировая война истощит крупные европейские державы. Следует, однако, отметить, что условий для осуществления таких замыслов в октябре 1939 г. еще не было». Да и сам характер советских условий показывает: основной целью Москвы было обеспечить безопасность своей страны, а не захватывать Финляндию.

Может быть, тяжелое поражение показало финскому руководству, что политику по отношению к восточному соседу надо менять? Ни в малейшей степени. Отношения между двумя странами оставались крайне напряженными. Являлся ли Маннергейм одним из авторов этого курса? Безусловно, да. Военное положение в Финляндии так и не было отменено, и Маннергейм оставался самым влиятельным человеком в государстве. «В Финляндии есть два правительства: правительство в Хельсинки, власть которого кончается на восточной окраине столицы; после этого есть только Маннергейм»,  – отмечал один из министров. Финская политика следующих лет была в первую очередь политикой маршала. И направлена она была в значительной степени на подготовку нового конфликта.

Что же делал маршал в этой ситуации? Маннергейм вновь активно искал союзников. Англичанам и французам ближе к лету 1940 года стало совсем не до Финляндии, и единственным остававшимся вариантом были немцы. Вариант «успокоиться и дружить с Москвой», как и прежде, не рассматривался по умолчанию.

«Финляндия, несмотря ни на что, была готова лояльно приспособиться к предписаниям Московского договора и попытаться рассеять возможное недоверие к Советскому Союзу. Отказавшись от помощи Запада, мы еще раз ясно показали, что хотим оставаться вне конфликтов между великими державами, и теперь Советский Союз мог принимать во внимание то обстоятельство, что отношение западных стран к Финляндии стало более прохладным»,  – писал маршал в своих мемуарах. В реальности никакой реальной помощи финнам западные державы в 1940 году предоставить уже не могли. И компенсировать это Маннергейм собирался не «лояльным приспособлением» к сложившейся ситуации, а ориентацией на другого могущественного врага Москвы.

В Берлине тем временем начали понемногу готовиться к войне с «большевистскими ордами», и финны вновь оказались для Гитлера весьма привлекательными союзниками. Летом 1940 года были заключены торговые соглашения, стимулировавшие товарообмен между двумя странами. Германия в результате превратилась в важнейшего торгового партнера Финляндии. К 1941 году финны оказались в экономической зависимости от немцев. Значение этой зависимости тем не менее не стоит преувеличивать. Она не была кабальной и не ограничивала свободу выбора внешнеполитического курса страны. Все дальнейшие действия были предприняты финским руководством сугубо добровольно.

В августе 1940 года из Берлина прилетел личный эмиссар рейхсмаршала Геринга Вельтьенс и попросил разрешения организовать транзит германских военных грузов через Финляндию в Норвегию. Эмиссар был направлен напрямую к Маннергейму. После недолгих переговоров разрешение было дано. Фактически это означало размещение первых контингентов вермахта на финской территории, и Маннергейм не мог не понимать значения этого шага. Формально решение принял президент Рюти, однако маршал ни единым словом не возразил против опасной затеи и, по некоторым данным, горячо одобрил ее. По крайней мере, вернувшийся в Берлин Вельтьенс рассказывал, что Маннергейм заявил о готовности воевать с русскими до последнего человека.

Ответственным за взаимодействие с немцами Маннергейм назначил генерал-майора в отставке П. Таалвела. После беседы с маршалом тот записал в своем дневнике: «Эта неделя была судьбоносной для Финляндии. Тогда мы сделали поворот, перейдя на сторону Германии». Простая фраза перечеркивает десятки страниц мемуаров Маннергейма, на которых маршал пытается доказать, что до июня сорок первого финны не вступали ни в какие соглашения с немцами. 22 сентября 1940 года первый немецкий военный транспорт пришел в финский порт. Сразу же после этого финнам было разрешено разместить в Германии военные заказы на 150 миллионов марок, которые были выполнены в рекордно короткие (для воюющей страны особенно) сроки. В декабре, к примеру, финны получили от немцев 161 тяжелую гаубицу и 54 легкие полевые гаубицы. Также было получено около 300 противотанковых пушек, более 100 зенитных орудий и значительное число противотанковых ружей. В начале 1941 года Германия осталась единственной страной – поставщиком военной техники в Финляндию.

Сам Маннергейм в своих мемуарах оправдывал решение о предоставлении немцам права транзита тем, что страна находилась под угрозой нового советского нападения: «Каждый понимал, что интерес Германии к Финляндии в существовавшей тогда обстановке был единственной соломинкой, хотя никто не имел представления о ее прочности. В середине сентября еще не было никаких признаков, указывающих на разрыв германо-советского пакта, также не было и ясности в вопросе о том, как эти две диктатуры договорились относительно деления Севера на сферы влияния. Ход событий в последующее время, и особенно то, что нам стало известно о визите Молотова в Берлин в ноябре 1940 года, убедило меня в том, что без интереса Германии и Финляндии, проявившегося в заключении соглашения о сквозной транспортировке, Финляндия уже осенью 1940 года снова могла бы стать жертвой нападения, отразить которое страна была бы не в состоянии». Однако, что ему, бедняге, оставалось делать после двух с треском проигранных войн, как не рисовать призрачную угрозу советского вторжения, от которого-де необходимо было защитить страну? Только так можно было выдать поражение за победу.

Финнов можно понять: стремительное ухудшение советско-германских отношений давало возможность взять реванш за недавнее поражение. Вполне логично, что страна начала готовиться к новой войне – войне, в которой на ее стороне был бы могущественный Третий рейх. Не случайно в Финляндии события 1941–1945 годов получили название «Войны-продолжения».

Отечественные (и не только отечественные) апологеты Маннергейма, правда, утверждают, что именно советское руководство повинно в том, что в 1941 году СССР и Финляндия вновь оказались в состоянии войны. Дескать, Сталин сначала предпринимал по отношению к маленькой стране недружественные шаги, а 25 июня 1941 года и вовсе отдал приказ бомбить Финляндию, буквально вынудив финнов присоединиться к немцам. В этом, конечно же, нет практически ни единой крупицы правды. И в Хельсинки, и в Москве изначально понимали, что, если Германия и Советский Союз столкнутся друг с другом, Финляндия вряд ли сможет остаться нейтральной.

Имелся ли альтернативный сценарий? Да, имелся. Финское руководство могло проявить дипломатическое искусство и потребовать от Советского Союза за свой нейтралитет в войне возвращения хотя бы части потерянных территорий. В той обстановке подобная инициатива имела некоторые шансы на успех. Во всяком случае, попробовать стоило, а вот безоглядно лезть вторично на те же грабли было не лучшим вариантом. Однако в Хельсинки решили рискнуть еще раз. Осуждать ли финнов и лично Маннергейма за это, пусть каждый решает сам. Однако, как бы то ни было, уже к началу 1941 года Финляндия прочно связала свою судьбу с нацистской Германией.

В своих мемуарах Маннергейм пытался всячески отрицать этот факт, говоря о том, что финны наотрез отказывались от сотрудничества с Третьим рейхом:

«Контакты с Германией в течение осени и зимы ограничивались лишь заботами о сквозной транспортировке и перевозке грузов. Более близкого соприкосновения не установилось и тогда, когда начальник Генштаба генерал-лейтенант Хейнрихс по приглашению германского Генерального штаба в феврале – марте прочитал доклад о нашей „зимней войне“. Во время официального визита докладчика к начальнику германского Генштаба генералу Гальдеру последний мимоходом бросил мысль, что Финляндия и Германия еще раз, как и в 1918 году, могли бы сражаться вместе и что естественной задачей финской армии было бы наступление на Ленинград. Генерал-лейтенант Хейнрихс резко отверг эту мысль, выразив уверенность в том, что ни правительство, ни главнокомандующий не согласятся на такую операцию, прежде всего потому, что русские постоянно обвиняют Финляндию в угрозе этому городу. Необходимо сказать, что генерал-лейтенанту Хейнрихсу не показали ни плана „Барбаросса“, ни каких-либо сопутствующих этому плану документов.

В конце февраля в Хельсинки прибыл начальник штаба немецких оккупационных сил в Норвегии полковник Бушенхаген. В связи со своим положением он пожелал получить возможность ознакомиться с нашими оперативными планами, касающимися Лапландии, а также побеседовать о транспортных линиях и линиях связи в северных районах. Он одновременно дал понять, что Германия не осталась бы пассивным наблюдателем в случае нападения Советского Союза на Финляндию. Раскрывать наши оперативные планы я категорически отказался, а также отказался от обсуждения вопроса о возможном оперативном сотрудничестве немцев и финнов».

В реальности уже осенью 1940 года Талвела находился в Германии и вел переговоры с представителями вермахта. Он заявлял: «После того как мы стали получать уже от Германии оружие и немецкие войска продвигаются через Северную Финляндию, мы обретаем смелость, поскольку судьба Финляндии неотделима от Германии. В силу этого надо, чтобы военные проблемы Финляндии интересовали и Германию, особенно в том, где интересы требуют взаимности». В декабре ему удалось встретиться с Герингом и Гальдером, который попросил его сообщить сроки приведения финской армии в готовность для наступления на юго-восток. Талвела, а следовательно, и Маннергейм не могли не понимать значения этого вопроса. «У Германии в конфликте с Россией едва ли есть более естественный союзник, чем Финляндия. Финляндия всегда была противником России, является она им также в настоящее время и будет всегда оставаться таковым»,  – заявил финский эмиссар Герингу.

После возвращения Талвела в Финляндию он доложил о результатах своей поездки Маннергейму. После этого финские военные незамедлительно приступили к планированию военной кампании против Советского Союза. Обрадованный успехом, 1 января 1941 года Талвела записал в своем дневнике: «Надеюсь, что наступивший год принесет возможности вместе с Германией разбить рюсся. Тогда, может быть, осуществится моя давняя мечта о Карелии». А несколько дней спустя Маннергейм лично отправил благодарственное письмо Герингу, выражая ему признательность за внимание к финским интересам. Одновременно финский военный атташе встретился в Берлине с главой Генерального штаба Люфтваффе генерал-лейтенантом Боденшатцем, который заявил, что немецкие войска не уйдут из Северной Норвегии и в случае чего будут сражаться вместе с финнами, а также выразил уверенность в том, что Финляндия в обозримой перспективе вернет себе потерянные территории. Намеки были яснее некуда. И в Хельсинки к ним с удовольствием прислушивались.

К этому моменту «Директива № 21», больше известная как план «Барбаросса», уже увидела свет. В ней, в частности, говорилось: «Важнейшей задачей 21-й армии во время Восточной кампании остается оборона Норвегии. Имеющиеся сверх того силы (горный корпус) следует использовать на Севере прежде всего для обороны областей Петсамо (Печенга) и ее рудных шахт, а также трассы Северного Ледовитого океана. Затем эти силы должны совместно с финскими войсками продвинуться к Мурманской железной дороге, чтобы парализовать снабжение Мурманской области по сухопутным коммуникациям. Будет ли такая операция осуществлена более крупными силами германских войск (две-три дивизии) из района Рованиеми и южнее его, зависит от готовности Швеции предоставить свои железные дороги в наше распоряжение для переброски войск. Перед основными силами финской армии будет поставлена задача в соответствии с продвижением германского северного фланга сковать как можно больше русских войск, наступая западнее или по обеим сторонам Ладожского озера и овладеть полуостровом Ханко». Вопрос о том, примет ли Финляндия участие в войне, для немцев даже не стоит. В Берлине уверены: примет, никуда не денется. По всей видимости, основания для такой уверенности имелись.

И действительно: вопреки распространенному мнению, движущей силой сближения двух стран во второй половине 1940 года были не немцы, а финны. Как писал в своей книге, посвященной германо-финским отношениям тех месяцев, финский историк Мауно Йокипии, «поток информации шел в это время только в одном направлении: от финнов, которые просили помощи, в сторону Германии». Талвела, практически постоянно находившийся в Германии, добивался встречи с высокопоставленными руководителями Третьего рейха и рассказывал всем, кто был готов его слушать, о тяжелой судьбе маленькой северной страны и о готовности к сотрудничеству. В каком-то смысле это немцы шли навстречу пожеланиям финнов, а не наоборот.

В конце января 1941 года военные обеих стран начали работу над составлением совместных планов операции против Советского Союза. С финской стороны этот процесс, разумеется, курировал Маннергейм. Начальник финского Генштаба генерал Хейнрикс вел переговоры с Гальдером по его прямому поручению.

Одновременно Маннергейм обрабатывал финских политиков, особенно тех из них, кто справедливо опасался участвовать в военной авантюре. Маршал предупредил главу финского правительства, что страна ни в коем случае не может оставаться нейтральной – ей все равно придется вступить в войну, но в более невыгодных условиях. Маннергейм рисовал перед политиками химерическую картину войны на два фронта – одновременно и против русских, и против немцев. Несмотря на то что подобная ситуация была страшно далека от реальности, ему удалось добиться своих целей. Усилиями маршала Финляндия стремительно двигалась навстречу союзу с Третьим рейхом.

Одновременно финны всячески помогали немцам на территории своей страны. Йокипии свидетельствует: «Маннергейм в первой половине января уже начал оказывать практическую помощь немцам в Лапландии. В письме (14 января 1941 г.) министру путей сообщения Вилхо Аннале маршал просил принять срочные меры по реконструкции автодороги Ивало-Инари-Кааманен, которую начали строить минувшей осенью, и продлить ее до Карикасниеми и Каарасйоки. В письме без обиняков сообщалось: „В нынешней ситуации эта инициатива имеет политическую подоплеку и может после окончания строительства дороги, при определенных условиях, приобрести крайне существенное значение, что подтверждается и тем обстоятельством, что немецкие военные круги дали ясно понять о своей заинтересованности в этой магистрали“. Главный штаб надеялся, что строительство дороги, по этой причине, начнется еще текущей зимой». Опять же финны не могли не понимать, для каких целей строятся стратегические дороги. По большому счету, масштабная подготовка к совместному походу на Восток началась.

Позднее в своих мемуарах маршал утверждал: «Что же касается случайных военных контактов с Германией, которые имели место в начальный период 1941 года, в том числе и поездки нашей военной делегации в Зальцбург, то на них с нашей стороны лежала печать сдержанности, находившейся в полном соответствии с политикой правительства. Контакты осуществлялись по инициативе германской стороны, и мы использовали их в целях ознакомления с политикой великих держав. Они не носили характера переговоров. Только в связи с приездом в Хельсинки полковника Бушенхагена в июне 1941 года, когда обсуждались формы будущего сотрудничества на случай развязывания войны, можно было говорить о переговорах, но и тогда, вплоть до начала войны, они носили лишь гипотетический характер». Однако опять же простые факты опровергают утверждения о «случайном» характере контактов и «печати сдержанности». И первыми свидетелями выступают в данном случае партнеры Маннергейма – немцы.

30 января 1941 года Гальдер записал в своем дневнике: «16.30 – Совещание с генералом Хейнрихсом. Для доведения войск на границе до штатов военного времени потребуется девять дней. Скрытая мобилизация. Однако ее нельзя сделать совершенно незаметной. Направление главного удара – по обе стороны Ладожского озера. Пять дивизий – южнее и три дивизии – севернее Ладожского озера». На «случайный военный контакт» без всяких последствий это, право слово, не тянет. Гальдер откровенно рассказал своему финскому визави, какие именно действия ожидаются от финской армии в ходе войны против Советского Союза. Хейнрикс ни в коем случае не отказывался от участия в немецких планах; его замечания касались только частных вопросов. К примеру, он считал первоочередной задачей захват полуострова Ханко. По словам одного из участников переговоров с немецкой стороны, «начальник Генерального штаба Финляндии генерал Хейнрикс находился в ОКХ, и ему намекнули о разрабатываемом плане „Барбаросса“. Все были поражены тем, с каким воодушевлением этот руководитель отнесся ко всем планам. Фюрер им покорен и верит в доброе братство по оружию; он делает общие замечания относительно Финляндии и ее политики». Очевидно, что воодушевление Хейнрикса было бы невозможно, если бы Маннергейм был настроен против союза с немцами. Маршал нес полную ответственность за избранный курс. И курс этот вел к войне против Советского Союза.

В феврале 1941 года обер-квартирмейстер Люфтваффе генерал Зайдель нанес визит в Финляндию. В ходе этого визита он встречался с Маннергеймом и обсуждал с ним вопросы базирования на финской территории германской авиации. Немецкого гостя наградили финским орденом и вообще принимали по первому разряду. Фактически к этому моменту германо-финский союз уже сложился. Финляндия вполне добровольно присоединилась к Третьему рейху в грядущем «походе на Восток».

Буквально через несколько дней после Зайделя в Финляндию прибыл уже упоминавшийся выше полковник Бушенхаген. Он встречался с Маннергеймом и несколькими высокопоставленными финскими военными и обсуждал с ними проблемы взаимодействия немецких и финских войск на севере страны. Об итогах переговоров читаем у Йокипии: «Вести борьбу за район Петсамо финны, по мнению Бушенхагена, не хотели. Все операции на самом севере Финляндии возлагались на немцев; у финнов там даже отсутствовали войска. В отношении района Рованиеми интерес проявлялся уже в большей степени. В случае войны удар русских ожидался с направления Салла-Кандалакша, как это имело место во время „зимней войны“. По этой причине возможная немецкая помощь в данном регионе приветствовалась с большой радостью. Если бы возникла такая ситуация, могли бы финны, спрашивает Бушенхаген, защитить сосредоточенные в этом районе немецкие войска? Финны ответили положительно. Они могли бы разместить близ Кемиярви одну-две дивизии из дислоцированного в Оулу V армейского корпуса. Позднее эти части все же потребовались бы в южных районах страны. Между Кандалакшей и Кемью отсутствовали дороги, и поэтому финны считали целесообразным и возможным продвижение к последней из Куусамо через Ухту. На Петрозаводск финны намеревались – как уже заявлял генерал-лейтенант Хейнрикс генерал-полковнику Гальдеру – продвигаться только своими силами. Относительно Аландских островов генерал Айро заметил Бушенхагену (точно так же, как в декабре Талвела и в мае Хейнрикс), что финны допустят их захват немцами».

Что в этой ситуации делало финское правительство? По большому счету, Маннергейму была предоставлена полная свобода действий. Ответственность за переговоры с немцами была неофициально возложена на него. Финский историк Вейо Мери писал: «В Финляндии по-прежнему было два правительства – одно в Хельсинки, чья власть простиралась до восточной границы города, и Маннергейм. За отношения с Германией отвечал в большей степени именно он, но таково было желание самих немцев. Они считали, что нельзя верить ни демократии, ни парламенту, ни парламентарному правительству. Судьба у этих учреждений одна – их распускают, душат и свергают. В них и причина, и следствия упадка и разрушения нации. Отношениями с Москвой занималось правительство страны, которое согласовывало свои действия с послом Финляндии в Советском Союзе Паасикиви. Было подсчитано, что с сентября 1940 года по май 1941-го семьдесят финских офицеров побывали в Германии в качестве эмиссаров Маннергейма для ведения переговоров или обмена посланиями. Столь же регулярно немецкие офицеры и гражданские агенты Геринга посещали Финляндию».

Весной 1941 года количество встреч и совещаний немецких и финских военных на разных уровнях возросло в разы. Даже их простое перечисление через запятую заняло бы целую страницу. Иногда в Германии находилось сразу несколько финских делегаций. Переговоры вели представители военных разведок, военно-морского флота, военно-воздушных сил, Генеральных штабов двух стран.

В конце марта немцам было дано разрешение вербовать добровольцев в финский батальон СС. Вербовочный пункт был открыт в Хельсинки 9 апреля. В мае началась отправка добровольцев в Германию группами по 100–300 человек. Здесь тех, кто уже имел за плечами боевой опыт, немедленно отправили в состав моторизованной дивизии СС «Викинг». Остальных – почти тысячу человек – привезли в Вену, где и был создан тот самый финский батальон. Участие в боевых действиях он принял уже в 1942 году в составе все той же дивизии «Викинг».

Одновременно финны начали активно готовиться к участию в «Восточном походе» вермахта. Еще в начале февраля финский Генеральный штаб начал сбор информации о Восточной Карелии, которой предстояло стать едва ли не основным театром боевых действий. Обороняться финны не планировали, задача была наступать. В Генеральном штабе началась лихорадочная подготовка планов боевых действий.

В конце апреля – начале мая в Германию отправилась группа финских морских офицеров. Обсуждались, помимо всего прочего, вопросы сотрудничества двух флотов в Балтийском море, в том числе поставки немецких морских мин в Финляндию. Финские гавани должны были стать важной базой для Кригсмарине, позволяющей выйти в глубокий фланг советскому Балтийскому флоту уже в самом начале войны.

Решающая стадия военных переговоров пришлась на май. В начале месяца германская сторона составила памятную записку, в которой говорилось буквально следующее:

«1. Надо подчеркнуть, что концентрация (войск) на границах Советского Союза вынуждает Германию к ответным мерам.

2. Задача – напасть самим, прежде чем это успеет сделать противник. Захват Прибалтики и Ленинграда лишит Балтийский флот Советского Союза его опорных баз. Отдельной операцией будет обеспечена безопасность Петсамо и захвачена важная опорная база в Мурманске. Это произойдет, с одной стороны, прямо из Петсамо, с другой – наступлением из Саллы на Кандалакшу с последующим продвижением на север „вдоль канала к Ледовитому океану“. Поскольку для этой операции необходимо перебросить морем усиленную немецкую дивизию в порты на Ботническом побережье (Финляндии), а оттуда железнодорожными составами в район Рованиеми, требуется подготовить сотрудничество с немцами, чтобы оно могло начаться около 15 мая.

3. На армию Финляндии возлагаются следующие задачи:

а) с помощью предстоящей в ближайшее время скрытой мобилизации следует повысить обороноготовность на случай контрмер на восточной границе;

б) вместе с немцами необходимо сначала предпринять меры по обороне района Петсамо и выделить, по крайней мере, 2 дивизии для совместного наступления в районе Салла;

в) позднее, продвижением по обеим сторонам Ладоги к Ладожскому каналу и Свири, следует присоединиться к наступлению северной армии Германии. В этом наступлении должны принять участие главные силы финской армии, и оно должно начаться, когда продвигающиеся из Германии на Ленинград войска перейдут Двину;

г) как можно раньше ударить по Ханко и захватить эту базу Балтийского флота Советского Союза. С этой целью сразу же, как только будет развит успех в наземных операциях против Ленинграда, будет оказана поддержка немецкими пикирующими бомбардировщиками;

д) военно-воздушные силы Финляндии должны поддерживать операции финской армии, прикрывать города и промышленность. Большой помощи авиацией, по крайней мере, вначале оказать не удастся;

е) финский флот вместе с Военно-морскими силами Германии должен сражаться против флота Советского Союза и оборонять побережье. Возможно, что он примет участие в операции против Ханко. Если необходимо оккупировать Аландские острова, то для этого следует продумать германо-финское взаимодействие.

4. Общими операциями с территории Финляндии руководит главнокомандующий финской армией. Участвующие в них немецкие части подчиняются его распоряжениям. Если некоторые операции проводятся совместно (например, против Мурманска), то финские войска действуют под местным немецким руководством.

5. Положение Швеции не ясно. Германия надеется на получение в будущем права по использованию прибрежных дорог для пополнения и снабжения немецких войск. Финны ни под каким видом не должны допустить участия шведов в каких бы то ни было приготовлениях.

6. Для обеспечения связи с руководством финской армии Германия предлагает образовать штаб под названием „Немецкий генерал в Главном штабе вооруженных сил Финляндии“. Ему придается поддержка со стороны всех родов войск. Время формирования зависит от развития ситуации».

Как видим, в Берлине финскую армию уже воспринимали едва ли не как часть собственных вооруженных сил. Действительно, основания для подобного подхода имелись в изобилии.

В конце мая 1941 года высокопоставленная финская военная делегация посетила Германию. Во главе делегации Маннергейм поставил Хейнрикса. Ключевые переговоры состоялись 25 мая в Зальцбурге. С немецкой стороны переговоры вел Йодль. Немцы поставили своих союзников в известность о скором начале войны против Советского Союза. Была достигнута договоренность о том, что финны вступят в войну через две недели после немцев. При этом немцы были готовы согласиться на сравнительно скромные наступательные операции своего союзника, учитывая, что Финляндия еще не оправилась от «зимней войны». Йодлю было бы достаточно, если бы финны просто связали боем противостоящие им советские войска. Однако Хейнрикс демонстрировал готовность взять на себя более значительные обязательства. Наступление на Олонец, по его словам, планировалось осуществить в любом случае, поскольку «именно здесь центр финляндских интересов, и поэтому финские войска не будут ожидать, а начнут наступление, исходя из своих возможностей». Финны назвали срок, необходимый им для мобилизации – 9 дней – и запросили дополнительные поставки военных материалов. Было решено, что масштабные переброски немецких войск на территорию Финляндии начнутся уже в первой половине июня.

26 мая финны продолжили переговоры в Берлине, на сей раз с Гальдером. Рассматривался широкий круг вопросов – от совместных операций в районе Ладоги до поставок военных грузов. От финнов Гальдер просил вести наступление по обе стороны Ладожского озера для соединения с частями группы армий «Север». Финны обещали разработать план этой операции, а также назвали конкретный срок начала мобилизации – 16 июня.

В тот же день в Берлине прошли переговоры, касавшиеся военно-морских вопросов. Немцы и финны обменялись мнениями по поводу возможностей советского Балтийского флота. Особенно подробно рассматривалась операция против Аландских островов и против Ханко.

Одновременно в мае германская сторона запросила финнов о том, какими они хотели бы видеть границы своей страны. Финские военные дали достаточно осторожный ответ, назвав пять возможных вариантов в зависимости от того, насколько ослабленным был бы Советский Союз по окончании конфликта. Мауно Йокипии так суммировал эти варианты:

«1. Если бы Советский Союз по-прежнему оставался серьезным фактором, то в таком случае Финляндия хотела бы только скорректировать свою восточную границу между Ладогой и Куусамо. Это было бы компенсацией за передаваемую территорию на Карельском перешейке, необходимую для обеспечения безопасности Ленинграда (около половины перешейка). (…)

2. Во втором варианте исходили из того, что победившая Германия возьмет себе Кольский полуостров. В этом случае Финляндия могла бы присоединить Беломорскую Карелию, в которой от Кандалакши до Кеми население было почти целиком финноязычным (за исключением территории вдоль железной дороги). Финляндия, таким образом, вышла бы к Белому морю, но линия канала „Нева – Ладога – Онежское озеро – Белое море“ полностью осталась бы в обладании Советского Союза. На Карельском перешейке уступили бы вышеуказанную территорию.

3. При полном крахе Советского Союза Финляндия должна была просить границы 1939 г. на Карельском перешейке, по южному течению Свири, чтобы агрессор не мог в условиях мира начать неожиданные приготовления к наступлению. В районе Масельгского перешейка по этим же соображениям линия проходила немного восточнее канала Сталина.

4. В четвертом варианте стратегическая полоса обороны на юге Восточной Карелии простиралась бы к востоку от Онежского озера, т. е. на чисто русской территории.

5. При пятом варианте указанная выше полоса обороны расширялась бы к северу таким образом, чтобы новая граница Финляндии в районе Белого моря подходила бы к Нименге, западнее города Онего. В таком случае предполагали, что Архангельская область станет своего рода „лесной провинцией“ под непосредственным управлением Германии».

Как видим, финны хотели далеко не только вернуться к границе 1939 года, а ставили перед собой гораздо более масштабные задачи. Без полномасштабного участия в германской агрессии решить их было невозможно. Примечательный факт: еще в конце мая в финских правительственных кругах началось оживленное обсуждение системы управления Восточной Карелией – советской территорией, которую еще только предстояло оккупировать!

3-6 июня военные переговоры продолжились в Хельсинки. Йокипии характеризует их следующим образом:

«Что же, собственно, было решено в Хельсинки? Там договорились о далеко идущем, проработанном до деталей, военном сотрудничестве. На практике, буквально через несколько дней, оно вылилось в переброску (с 7 июня по суше и с 10 июня морем) немецких войск в Лапландию, количество которых значительно превышало соглашение о транзите; тайное прибытие немецких кораблей в финляндские шхеры (14 июня) и, наконец, появление немецких самолетов на некоторых аэродромах Финляндии (20 июня). Формально это было сделано на том основании, что „в результате совместных переговоров сторон была прояснены политические вопросы“. Такого политического соглашения между странами, несмотря на интенсивные поиски, обнаружить не удалось, и поэтому можно предположить, что между Германией и Финляндией отсутствовал формальный союз. Но в Финляндии целиком следовали духу и букве Хельсинкских протоколов. Кажется вполне очевидным, что политический документ решили не вырабатывать, поскольку он одинаково плохо вписывался в политическую ситуацию и Германии, и Финляндии. И все же, исходя из реального развития событий, необходимо признать существование политического взаимопонимания, сложившегося между странами. Никто из финляндского руководства не протестовал против развития событий, политика содействовала военным акциям, которые вели к войне. Выше уже было отмечено, что даже при отсутствии „большого договора“ неоднократно принимались отдельные политические акции, которые известным образом компенсировали отсутствие общего соглашения. В ходе подготовки к нападению политическая сторона дела разом была приведена в порядок ради подобного неоформленного договором сотрудничества, которое наилучшим образом отвечало интересам обеих стран. К такому политическому сближению следует причислить и проявленное военными переговорщиками Германии понимание существовавшей у финнов „технической“ процедуры, когда, например, они говорили о „государственно-правовых прерогативах“ президента (имея в виду парламент, решающий вопросы войны и мира); указывали на важность того, чтобы русские выглядели агрессором или отмечали фатальное влияние правительства Квислинга на совместное сотрудничество. Специалисты государственного права называют подобные отношения, которые нередки в мировой истории, коалицией. Хотя и нельзя сказать, что в ходе переговоров в Хельсинки юридически была оформлена коалиция Германии и Финляндии, следует все же считать, что, согласно достигнутым договоренностям, названные страны в течение следующих ближайших недель на практике стали компаньонами по коалиции».

Это очень важный момент. Йокипии справедливо указывает на то, что, невзирая на отсутствие полноценного формального союзного договора, можно говорить о существовании военно-политического союза между Финляндией и Третьим рейхом. К этому вопросу мы еще вернемся. А пока продолжим наблюдать за развитием событий.

В июне число солдат вермахта на финской территории неуклонно росло. Сухопутные войска из Норвегии заняли позиции на севере страны. В финские гавани пришли немецкие торпедные катера, на аэродромы перебазировались немецкие самолеты-разведчики. Фактически Финляндия превратилась в важный германский плацдарм. В книге Мауно Йокипии более ста страниц посвящено развертыванию немецких войск и взаимодействию военного руководства двух стран в последние недели перед войной.

Так, уже 10 июня в Рованиеми – административный центр Северной Финляндии – прибыла ставка германской армии «Норвегия», в зоне ответственности которой находился самый северный участок будущего Восточного фронта. Фактически север страны финны полностью предоставили в распоряжение немцев. На этом участке действовал и III армейский корпус финнов, переданный под командование германской стороны. В середине июня немецкие офицеры, переодетые в финскую форму, отправились на границу и приступили к подробной рекогносцировке района будущего наступления. «Прибытие штаба армии „Норвегия“ в Рованиеми должно было по крайней мере уже за неделю до начала войны (наряду с имевшейся утечкой информации на более раннем этапе) убедить финнов в реальности наступательных намерений Германии. Для совместной обороны, если бы подобные планы являлись изначальной целью, был бы достаточен более скромный штаб – уровня армейского корпуса. Или же все оборонительные операции могли остаться в ведении финских штабов, которые прекрасно ориентировались в местных условиях»,  – справедливо отмечает Йокипии.

С 10 июня в Финляндию стали прибывать подразделения германского 36-го армейского корпуса, которые должны были вместе с финнами наступать в направлении Салла и перерезать Мурманскую железную дорогу. Совместное планирование этой операции началось еще в апреле. Окончательный план был разработан в середине июня, а в день начала «Барбароссы» была установлена и дата начала германо-финского наступления на северном участке: 1 июля.

В первой половине июня немцы и финны обсуждали также вопрос совместной операции против советской военно-морской базы на полуострове Ханко. Сначала стороны считали возможным штурмовать базу силами 163-й пехотной дивизии вермахта, однако в ходе рекогносцировки выяснилось, что этих сил будет явно мало. Впоследствии от уже согласованного плана решили отказаться, поскольку он потребовал бы слишком большого числа ресурсов. 163-я дивизия была направлена в Карелию, где, как ожидалось, ее действия будут более эффективными.

В начале июня на всей восточной границе Финляндии началась подготовка к наступательным действиям. Йокипии в своей книге пишет об этом: «Хотя общие планы финнов, разработанные в начале июня, не сохранились, имеющиеся разрозненные документы свидетельствуют о том, что армия Финляндии сменила ориентиры уже на достаточно ранней стадии – во всяком случае, до подчинения немцам, которое произошло 15 июня. И когда утверждается, что нейтральная Финляндия узнала и отреагировала на передвижения немцев лишь в самый последний момент, то факты все же говорят о другом: о достигнутой уже в начале июня (3 -6.06.) договоренности военных относительно взаимного сотрудничества». В III армейском корпусе уже в первых числах июня началась спешная подготовка к наступательным операциям, у Генерального штаба была запрошена разнообразная информация, касавшаяся намеченной полосы наступления корпуса.

18 июня финский Генштаб отдал подразделениям финской армии серию приказов, которые однозначно ориентировали их на наступательные действия. Общий оборонительный план, созданный в декабре 1940 года, в середине июня был заменен наступательным. В соответствии с этим планом основное наступление должно было развернуться к северу и к югу от Ладожского озера. Полуостров Ханко было решено просто блокировать, не тратя ресурсы на его штурм. Началась лихорадочная переброска дивизий из внутренних районов страны к границам, в районы сосредоточения.

Уже эти факты демонстрируют со всей очевидностью, насколько нелепыми являются утверждения о том, что Финляндия могла бы остаться в стороне от конфликта, если бы советская авиация не нанесла удар по ее территории 25 июня. Действительно, в день начала Великой Отечественной войны финское правительство заявило, что сохраняет нейтралитет. Однако Гитлер в тот же день недвусмысленно назвал Финляндию в числе стран, воюющих в Союзе с Германией.

И еще более недвусмысленными выглядели действия немецких военных кораблей и самолетов с финских баз. Возьмем для примера флот. Незадолго до начала вторжения в территориальные воды Финляндии прибыли две группировки немецких боевых кораблей. В районе Хельсинки базировалась 1-я флотилия торпедных катеров, группа минных заградителей «Кобра» и половина 5-й флотилии тральщиков. В районе Турку находилась 2-я флотилия торпедных катеров вместе с группой минных заградителей «Норд» и второй половиной 5-й флотилии тральщиков. При этом в Финляндии оказалось сосредоточено большинство торпедных катеров, которыми немцы располагали на Балтике. Закономерно, что и штаб командующего флотилиями торпедных катеров капитана цур зее Бютова находился в Хельсинки. «Тайное пребывание германских минных заградителей в шхерах Финляндии уже за неделю до начала войны является лучшим подтверждением существовавшей коалиции между Финляндией и Германией»,  – пишет Мауно Йокипии. В общей сложности к началу войны на финских базах находилось около 40 немецких боевых кораблей. В их число необходимо включить как минимум две подводные лодки, находившиеся с ведома и согласия финнов в территориальных водах страны в районе Турку.

Несколько сложнее оказалось взаимодействие в сфере авиации, хотя и здесь сотрудничество развивалось в целом успешно. Немецкие самолеты-разведчики начали полеты с финских аэродромов за несколько недель до начала войны. Стороны обменялись представителями в штабах военной авиации. К размещению большого числа немецких бомбардировщиков на финских аэродромах в Хельсинки отнеслись скептически, однако были готовы позволить немецким эскадрам использовать свою территорию для промежуточной посадки и заправки.

Немецкие корабли вышли в море в ночь на 22 июня. В их задачи входила постановка минных заграждений на выходе из Финского залива. Операция была проведена успешно. Уже в ночь на 23 июня на одно из этих минных полей попал отряд кораблей Балтийского флота, состоявший из легкого крейсера «Максим Горький», эсминцев «Гордый», «Гневный» и «Стерегущий». При этом «Гневный» был потерян, «Гордый» серьезно поврежден, «Максиму Горькому» оторвало носовую оконечность, однако крейсер остался на плаву и впоследствии огнем своей артиллерии защищал блокадный Ленинград. После этих событий по всем мыслимым и немыслимым международным стандартам ни о каком нейтралитете Финляндии не могло быть и речи.

Только случайность позволила избежать более крупных потерь с советской стороны. Командир одной из немецких подлодок, прикрывавших минные постановки, увидел на рейде Таллина линкор «Октябрьская революция» и запросил по радио разрешения на атаку. Разрешение было дано, однако из-за сбоев радиосвязи германский подводник его не услышал, а действовать по собственной инициативе побоялся.

Сами финны тоже действовали активно. Финские войска уже вечером 21 июня, за считаные часы до начала «Барбароссы», начали высадку на демилитаризованных Аландских островах. Советская авиация нанесла удар по финским кораблям. Проводная связь между Ханко и Таллином была перерезана по приказу финского командования.

Финские подлодки начали установку мин в территориальных водах СССР. Германский военно-морской атташе в Финляндии фон Бонин в своем дневнике записал: «Находившиеся сегодня в Финском заливе на задании финские подводные лодки получили разрешение командующего военно-морскими силами наносить удары, если им попадутся в высшей мере достойные цели (линкоры!) или возникнут очень благоприятные возможности для атаки». Мауно Йокипии описывает происходившее следующим образом: «В приказе, полученном финскими субмаринами, сформулированы задачи как по минированию вод на минимальном удалении от вражеского берега (иными способами выполнить эту задачу незамеченным было невозможно), так и определена наступательная тактика торпедных ударов. Приказ на его исполнение командирам подводных лодок был отдан капитаном третьего ранга (впоследствии командующим подводным флотом Финляндии) Арто Кивикуру. Он был отдан устно, на картах, доставленных из штаба военно-морских сил, были очерчены лишь районы действия. О выполнении секретного задания нельзя было даже делать запись в корабельном журнале. Когда командиры подводных лодок сравнили полученные ими задания, которые означали не что иное, как начало войны, в их головы закрались сомнения: нет ли здесь какой-то ошибки? Ведь германо-советская война еще не началась, не говоря уже о вступлении в нее Финляндии. И когда Киянен в качестве представителя командиров прибыл к Кивикуру для выяснения дела, он получил резкий ответ: „Выполняйте задание без всяких вопросов, за спиною стоит очень высокий начальник!“ Офицеры повиновались».

Фактически необъявленная война началась.

В своих мемуарах Маннергейм писал: «Нас прижали к стене: выбирайте одну из альтернатив – Германия или Советский Союз. Я вспомнил слова, произнесенные Сталиным осенью 1939 года в беседе с нашей делегацией: „Хорошо понимаю, что вы хотите остаться нейтральными, но уверяю вас, что это невозможно. Великие державы просто не позволят“. Не позволят, в этом мы уже убедились. Финляндия больше не может распоряжаться своей судьбой. И она, после того как было нарушено равновесие в Европе, была не первой страной, с которой случилось такое. Возможностей остаться вне ожидаемого конфликта практически не было. Первой предпосылкой такого чуда был бы отказ Советского Союза от нападения на нас даже в случае, если немецкие войска через Лапландию подошли бы к Мурманску, а второй – то, что Германия ни экономическим и никаким иным образом не вынуждала бы Финляндию выбирать сторону». Собственно, этими словами маршал опровергает утверждения о том, что его страна могла бы остаться нейтральной, если бы не советское нападение. 17 июня была мобилизована финская армия. По сути, в первой половине ХХ века мобилизация армии рассматривалась как пролог к практически неизбежной войне.

И все же выбор у финнов был. И этот выбор они сделали вполне самостоятельно, связав свою судьбу с судьбой Германии. Стоит оговориться: «они» – это не весь финский народ. «Они» – это узкая группировка финской военной и политической элиты во главе с маршалом Маннергеймом. Не случайно Йокипии писал: «Зарубежные страны отчетливо осознавали, куда склоняются события в Финляндии в июне 1941-го. Посол Швеции в политическом плане „знал все“ и ежедневно докладывал в Стокгольм о положении в стране. Накануне войны у нашего самого крупного торгового партнера, Англии, также имелись точные и верные сведения о развитии событий в Финляндии. Как же после этого можно утверждать, что Финляндия неожиданно вступила в войну? Потому, что народ Финляндии не знал о происходящем. Он являлся единственной стороной, которую не информировали, в какую сторону развиваются процессы, замалчивание успешно продолжалось и после войны. И может быть отчасти по этой причине многие финны до сих пор внутренне не осознали реального положения вещей».

Знаменитая операция советской авиации, в результате которой Финляндия якобы вступила в войну, была не более чем ответом на боевые действия, уже начавшиеся с финской территории. Советские бомбардировщики, поднявшиеся в воздух 25 июня, должны были нанести удар по аэродромам, на которые, как считали в Москве, базировались «Юнкерсы» (и которые действительно использовались Люфтваффе). Финские города были указаны в качестве запасных целей, и часть самолетов сбросили на них свой бомбовый груз. После этого финны могли со спокойной совестью объявить войну Советскому Союзу.

Почему же финны медлили и не напали 22 июня? Да по этой самой причине: война должна была выглядеть как можно более справедливой. Не только в глазах финского населения, но и для западных держав. Маннергейм не хотел окончательно рвать связи с Лондоном и Вашингтоном. Частично это ему удалось: США так и не вступили в войну с Финляндией. Англичане на протяжении примерно полугода пытались уломать финское руководство и лично Маннергейма прекратить авантюру и договориться с русскими. Маннергейм наотрез отказался – хотя, без всякого сомнения, в конце 1941 года мог бы выйти из войны на весьма благоприятных условиях.

Вторая причина финской «задержки» также лежит на поверхности. Сознавая численную слабость своей армии, финское командование вовсе не горело желанием нести большие потери. В идеале предполагалось вступить в войну уже тогда, когда немцы выполнят значительную часть работы. Финны изначально оговаривали свое более позднее вступление в войну во всех соглашениях с немцами. Предполагать, что Финляндия сохранила бы нейтралитет, в этой ситуации сложно.

В отданном 25 июня приказе № 1 Маннергейм прямо заявлял: «Заключенный мир был лишь перемирием, которое теперь закончилось». Немцы назывались здесь же «братьями по оружию». Вполне очевидно, что, если маршал рассматривал договор 1940 года как простое «перемирие», о возможности остаться в стороне от начавшейся советско-германской войны не могло быть и речи.

Еще один широко распространенный миф, связанный с «Войной-продолжением», – тезис о «параллельной войне». Дескать, финны не были союзниками Гитлера, а вели войну исключительно сами по себе и для достижения своих собственных благородных целей. А именно – возвращения утраченной в 1940 году территории. И снова в этом заявлении каждое слово – неправда.

Во-первых, если Финляндия не была союзницей Германии, то кого в этом случае можно назвать союзниками? «Параллельная война» подразумевает, что две страны сражаются против одного и того же противника, но практически не взаимодействуют друг с другом. Такую «параллельную войну» вели финны и белогвардейцы против Советской России в 1918–1921 годах. Стороны никак не координировали свои действия, не могли договориться друг с другом и не помогали друг другу. Попавшие в Финляндию русские белогвардейцы находились под жестким контролем, их деятельность всячески ограничивалась, а их самих старались поскорее куда-нибудь сплавить. С другой стороны, сторонники «единой и неделимой» даже не хотели признавать право Финляндии на существование в качестве независимого государства. Вот тут можно с уверенностью сказать: союзником «белых» Маннергейм не был!

А как обстояли дела с немцами? Мы только что рассмотрели ситуацию во всех подробностях. Переговоры, успешно завершившиеся соглашениями о совместном нападении на СССР. Поставки финнам германского оружия. Действия немецких войск с финской территории. Подчинение финских подразделений немцам, а немецких – финнам. Какая же это, к черту, «параллельная война»?

Другое дело, что Финляндия не зависела от Германии в такой же степени, в какой, например, Румыния или Словакия. Но эти страны принято называть сателлитами, а не союзниками. Сателлитом Третьего рейха Финляндия не была, что не мешало ей выступать в роли полноценной – и до поры до времени верной – союзницы Гитлера. Точка зрения финского историка на этот вопрос уже приведена выше, и с ней можно только согласиться. Однако финские историки некоторым российским апологетам явно не указ.

Разберемся теперь со второй частью мифа – о том, что финны хотели лишь «вернуть свое». Вообще говоря, «свое» – понятие весьма растяжимое. И Маннергейм, используя в пропаганде тезис о сугубо оборонительной войне и возврате финской территории, на деле строил гораздо более смелые планы. «Во время Освободительной войны 1918 года я обещал карелам Финляндии и Беломорья, что не вложу меч в ножны до тех пор, пока Финляндия и Восточная Карелия не будут свободны. 23 года Беломорье и Олония ждали выполнения этого обещания, и вот новый день наступил»,  – заявил он в июле, когда финская армия перешла в наступление. «Свободная Карелия и Великая Финляндия озаряются перед нами в огромном водовороте всемирно-исторических событий»,  – пафосно провозглашал маршал в своем приказе по армии. А в октябре финское руководство на переговорах с немцами четко обозначило свои цели: Кольский полуостров и граница по линии Белое море – Свирь – Нева.

Что ж, подведем итоги. Решение финского руководства примкнуть к Третьему рейху было вполне осознанным и добровольным. Маннергейм лично несет главную ответственность за это решение. Сотрудничество с гитлеровской Германией являлось полноценным военным союзом, и финские войска приступили к намеченным операциям еще до того, как прозвучали первые выстрелы на рассвете 22 июня. В каком-то смысле Финляндия вступила в войну против СССР даже раньше, чем сама Германия. И целью этой войны было на самом деле не возвращение к «старой границе», не отвоевание потерянного, а реализация планов «Великой Финляндии».

И здесь мы плавно переходим к следующему мифу: о том, что Маннергейм своими действиями спас Ленинград. Вернее, не Ленинград, а милый его сердцу Петербург, где он провел столько лет на балах и в любовных интригах. Дескать, финские войска не перешли старую границу, остановившись на ней, и не реагировали на призывы немцев атаковать город. Так ли это было в действительности?

Глава 5

Спаситель Ленинграда?

Прежде чем рассмотреть эту легенду, нужно вспомнить, что представляла собой наступавшая на Ленинград финская группировка летом 1941 года. Юго-Восточная армия, действовавшая на Карельском перешейке, состояла из 6 пехотных дивизий и одной бригады. В ее составе практически не было ни тяжелой артиллерии, ни танков. Военно-воздушные силы Финляндии насчитывали около трех сотен боевых самолетов, в том числе всего один полк легких бомбардировщиков «Бленхейм» британского производства. Летом 1941 года финские бомбардировщики находились значительно севернее Ленинграда, далеко в Карелии.

Тем не менее поначалу наступление развивалось успешно. В июле – августе финны разгромили противостоявшие им силы 23-й армии, частично окружив и уничтожив, а частично отбросив советские войска к Ленинграду. 31 августа они вышли на линию старой советско-финской границы. Останавливаться на ней, однако, никто не собирался. В своем приказе Маннергейм заявил: «Старая государственная граница на Перешейке достигнута (…) нам надо вести борьбу до конца, установив границы, обеспечивающие мир». Финские дивизии прошли на некоторых участках еще добрых два десятка километров по направлению к Ленинграду. Впоследствии это будут объяснять тем, что старая граница была неудобна для обороны, то есть продвижение диктовалось чисто тактическими соображениями. Это, мягко говоря, не так.

На подступах к Ленинграду финнов остановили не какие-либо благородные мотивы их командующего, а Карельский укрепленный район.

Карельский укрепрайон (КаУР) был построен в 1928–1939 годах. Этот мощный оборонительный пояс, сегодня заброшенный и полузабытый, включал в себя добрую сотню пулеметных и два десятка артиллерийских дотов, не считая укреплений других типов. По большому счету, это был советский аналог знаменитой линии Маннергейма, по многим параметрам превосходивший ее. Именно перед этой укрепленной линией оказались в начале сентября финские войска.

Советские солдаты полутора годами раньше грубой силой проломили финскую линию укреплений, используя крупные танковые и авиационные соединения и располагая множеством крупнокалиберных орудий, которые попросту смешивали с землей позиции финнов. У финской армии таких возможностей не имелось по определению. Опыта штурма укрепленных полос, который к тому моменту в изобилии имелся у немцев, у них тоже не было. Тем не менее они бесстрашно ринулись на штурм.

Взять укрепления КаУРа с ходу не удалось, и дальше началось самое интересное. Маннергейм повел достаточно тонкую игру, стремясь угодить всем. В Лондон шли сигналы о том, что финские войска не собираются переходить старую границу (что было неправдой) и не преследуют завоевательных целей (что было откровенной ложью). На переговорах с немцами финны играли роль стеснительной девицы, отказывающей не в меру ретивому ухажеру. В своих мемуарах маршал писал: «В момент самых жестоких боев на Карельском перешейке я получил от начальника Генштаба вооруженных сил Германии генерал-фельдмаршала Кейтеля письмо, в котором он предлагал, чтобы финская армия пошла в наступление на Ленинград с севера одновременно с наступлением немецких войск с юга. В письме также говорилось, что финским войскам следовало бы перейти в наступление на востоке Ладожского озера и форсировать реку Свирь с целью соединения с немцами, сражающимися на направлении Тихвина, но для обороны юго-востока Ладоги надо оставить мощную маневренную часть. Когда по моей просьбе президент республики прибыл в Ставку, я доложил ему об обращении военного руководства Германии, повторив, что принял на себя обязанности главнокомандующего с тем условием, что мы не предпримем наступления на Ленинград. Я также подчеркнул, что, по моему мнению, форсировать Свирь едва ли в интересах страны. Президент Рюти согласился со мной, и я 28 августа отправил отрицательный ответ генерал-фельдмаршалу Кейтелю. Что касается форсирования Свири, то немцы удовлетворились этим ответом, однако продолжали еще более настойчиво держаться за план нашего участия в наступлении на Ленинград. Поскольку я не мог выехать из Ставки для доклада президенту Рюти, я был вынужден попросить его приехать ко мне снова. Результатом переговоров с ним и на этот раз явилось письмо с отрицательным ответом, датированное 31 августа».

Маннергейм, как всегда, мешает правду с полуправдой и откровенным враньем. Действительно, Кейтель в течение августа дважды требовал от финнов проявить больше активности в наступлении на Ленинград. Маннергейм, однако, ответил твердым, но решительным отказом. Как финский командующий аргументировал свой ответ? «От Финляндии вы требуете слишком много. Мобилизовано полмиллиона человек, а наши потери уже превысили те, что были в зимней войне»,  – заявил он.

Собственно, в этом и кроется разгадка финской сдержанности. Маннергейм вовсе не хотел отправлять на верную смерть тысячи, если не десятки тысяч молодых парней – без танковой, авиационной и артиллерийской поддержки. Уровень потерь, вполне приемлемый для вермахта и РККА, был для маленькой Финляндии попросту недопустим. Маршал хотел предоставить немцам честь проливать кровь при штурме большевистской твердыни, которую русские явно будут защищать с фанатичным упорством. Если немцы добьются успеха – финны триумфально войдут в город с севера. Если не добьются – ложиться костьми ради прорыва северного рубежа обороны Ленинграда тем более бессмысленно. В своих мемуарах Маннергейм писал: «Сопротивляясь участию наших войск в наступлении на Ленинград, я исходил прежде всего из политических соображений, которые, по моему мнению, были весомее военных». Однако, судя по всему, в данном случае он изрядно лукавил. Если бы Маннергейм изначально не рассчитывал на немецкую победу, финнам не имело никакого смысла ввязываться в новую войну против СССР. Если же немецкая победа представлялась неминуемой, то «политические соображения» требовали бы как раз участия в немецком проекте. А вот военные соображения требовали поберечь армию, которая и так включала в себя практически всех мужчин призывного возраста, способных носить оружие. Возместить понесенные потери финнам было бы банально нечем, и это вынуждало к осторожности.

И все же финская армия попробовала Карельский укрепрайон на зуб. Всю первую неделю сентября шли тяжелые бои, пока финский командующий не отдал приказ о переходе к обороне. Тем не менее на некоторых участках (например, в районе Белоострова) бои продолжались. Отдельные укрепления несколько раз переходили из рук в руки. Один из ведущих российских историков Великой Отечественной войны Алексей Исаев пишет об этом следующее:

«Если у армии не было хотя бы грубой силы, укрепления становились непреодолимыми. Этот факт был хорошо продемонстрирован самими финнами, когда они вышли к советскому Карельскому УРу. Тяжелой артиллерии у финнов не было, и все сложилось симметрично декабрю 1939 г. Обойти Карельский УР летом невозможно, зимой – берега вокруг крутые, высокие и политые водой. Далеко обходить – отрываться от коммуникаций. Попытка штурма 29 октября 1941 г. привела к громадным потерям, а для финнов потери в несколько сот человек были очень ощутимыми. Маркку Палахарийю писал, что русские оборонялись очень жестко и наносили громадные потери своей артиллерией в момент любого движения на фронте. При этом заметим, что Карельский УР не был каким-то чудом техники, был построен в 1929–1933 гг., достраивался в 1933–1935 гг. и 1936–1937 гг. Модернизировался в 1933, 1934, 1938 гг. Только в отношении артиллерийского вооружения он был совершеннее линии Маннергейма, его составляли трехдюймовки на станках Дурляхера обр. 1904 г. Новейшие капонирные 76,2-мм „Л-17“ поставить не успели. К 1 сентября УР был дополнен капонирными и башенными установками с 45-мм пушками обр. 1932 г. Всего было дополнительно установлено 46 пушек. Эти силы и остановили финнов в 1941-м, и УР являлся ядром обороны Ленинграда с севера до 1944 г.».

Зачем же финны несли «громадные потери», если они не собирались штурмовать Ленинград? Более того, сами немцы еще в середине сентября фактически отказались от штурма города, решив вместо этого сковать его железным кольцом блокады и взять измором. Финнам об этом, разумеется, было известно. И все же они пытались найти благоприятную возможность для того, чтобы продвинуться дальше. Наиболее вероятный ответ – финское командование стремилось создать в районе Белоострова плацдарм для возможного рывка к Ленинграду впоследствии, когда для этого выпадет хороший шанс.

Сам Маннергейм писал в своих мемуарах: «Финский народ, возможно, ожидал, что армия сначала захватит Выборг и Карельский перешеек. Я не говорю о тех кругах общества, которые питали надежды на дальнейшее продвижение войск вплоть до Ленинграда! Поскольку я всегда считал, что такая попытка не в интересах нашей страны, то с самого начала ясно заявил президенту республики: ни в коем случае не буду руководить наступлением на Ленинград. Наступательная операция на перешейке, проведенная на такой ранней стадии, заставила бы противника полагать, что целью ее является захват Ленинграда, и при этом одними лишь нашими силами, поскольку немцы в это время находились далеко от этих мест. Можно было полагать, что русские сосредоточат против нас крупные силы и нанесут сокрушительный удар. Кроме того, наступление, не имеющее превосходства в численности и в технике, могло захлебнуться на столь узком участке фронта, и в дополнение к этому значительной части наших войск угрожала опасность быть связанными с флангов – как с севера, со стороны Вуокси, так и со стороны Финского залива, особенно с направления Койвисто». Чисто военные соображения, никакого политического благородства или наивной романтики, которую порой приписывают маршалу его почитатели. В начале сентября командование финской армии направило в Министерство иностранных дел разъяснение следующего содержания: «Наступление на петербургские укрепления, имеющиеся между границей и Петербургом, потребует, вероятно, много жертв, поскольку сильно защищены, и не лучше ли брать его с юга или же не заставить ли вообще капитулировать жителей города с помощью голода».

Таким образом, никаких свидетельств того, что финны и лично Маннергейм решили остановить наступление и пощадить Петербург из благородства или сентиментальных соображений, нет. Налицо лишь стремление сэкономить силы и желание переложить основную тяжесть операций на немцев. Желание, вполне понятное для маленькой страны с маленькой армией, где на счету каждый солдат. И вполне осознанное желание уморить ленинградцев голодом. Это очень важный момент. Стратегия медленного убийства стариков, женщин и детей в осажденном городе была стратегией не только Гитлера, но и Маннергейма.

Существовал и еще один фактор, о котором предпочитают умалчивать: значительное число финских солдат попросту отказалось пересекать старую границу. Они считали, что «освободительный поход» закончен. Явление принимало массовый характер и вынудило Маннергейма вмешаться лично. «Некоторые лица обращали внимание Маннергейма на это дело, надеясь на его вмешательство в данном случае. Он все же назначил небольшую комиссию с задачей изучить положение в некоторых соединениях, прибегнув, в крайнем случае, к использованию в срочном порядке и полевых судов, а также предложил изыскать на будущее другие меры воздействия»,  – писали впоследствии финские историки. Однако перегибать палку, по понятным причинам, маршал не мог.

Именно этими причинами объясняется и отказ Маннергейма от совместной с немцами операции в направлении Тихвина. 7 сентября финские войска вышли к реке Свирь и в нескольких местах форсировали реку. Однако на предложение Кейтеля продолжить наступление в южном направлении Маннергейм ответил отказом. Этот отказ становится понятен, если еще раз посмотреть на имевшиеся силы: к Свири вышел только один, 6-й армейский корпус, часть сил которого к тому же предполагалось задействовать в наступлении на Петрозаводск. Для наступления на Тихвин этого было явно недостаточно. Бросать свои силы вперед на сотни километров, не имея возможности защитить свои фланги и организовать нормальное снабжение, было бы очевидным стратегическим идиотизмом.

Поэтому ни о каком «сознательном спасении» Ленинграда бывшим генерал-лейтенантом русской армии не может быть и речи. Существуют и достаточно многочисленные данные, свидетельствующие о том, что в августе, в разгар немецкого наступления, Маннергейм считал захват города на Неве практически свершившимся фактом и предпринимал соответствующие приготовления. На финской территории разместилась германская команда «Хела», которая должна была совместно с финнами «решать военно-хозяйственные задачи» в Ленинграде после его захвата. Приближенные Маннергейма из числа финского военного руководства зафиксировали в своих дневниках и воспоминаниях ряд высказываний маршала, в которых он выражал уверенность в необходимости решения «ленинградской проблемы»: «Ленинград мы все-таки не сможем в мирное время удерживать. Если опять-таки граница пройдет по Неве, Ленинград окажется совсем прямо перед нами». У этой проблемы оставалось только одно решение, и ничего хорошего городу и его жителям оно не сулило.

«После войны много говорилось о том, что Финляндия зависела от Германии. Помимо экономической стороны, которую правительство вынуждено было учитывать, определяя свою позицию по отношению к предложениям немцев, не существовало никакой зависимости, базирующейся на каких-либо договорах или организованных совместных решениях, и прежде всего в военном отношении. Свидетельством этого являются многие случаи, описанные в настоящих воспоминаниях, когда я в интересах нашей страны относился отрицательно как к оперативным, так и к иным предложениям германской стороны»,  – писал впоследствии Маннергейм. Насчет «никакой зависимости» маршал, разумеется, явно погорячился. Зависимость была, и довольно значительная. Другой вопрос, что не все немецкие планы встречали у финского командования восторженный прием. Но действовал Маннергейм при этом, как он сам написал, «в интересах страны» – своей собственной, Финляндии, а не России.

Николай Иванович Барышников, говоря о причинах остановки финского наступления на Ленинград, говорит буквально следующее:

«Анализ событий показывает, что причиной срыва задуманного являются серьезные обстоятельства военно-политического характера:

– Во-первых, в результате ожесточенных боев войск Ленинградского фронта с немецкой группой армий „Север“ последней не удалось осуществить взятие Ленинграда с юга. В ставке Маннергейма, в Миккели, чутко реагировали на весь процесс замедлившегося наступления немецких войск в августе и делали для себя соответствующие выводы. О позиции маршала ясно сказал начальник Генерального штаба генерал Э. Ханель германскому представителю в финской ставке генералу В. Эрфурту. Он сообщил, что Маннергейм нанесет удар с Карельского перешейка в том случае, если немецкая армия, возможно, „громко и ясно постучит в двери Ленинграда“ (…)

– Во-вторых, важным фактором являлось возросшее противостояние финским войскам со стороны защитников Ленинграда, после того как наступавшие перешли старую государственную границу и стали приближаться к Сестрорецку. Командованием Ленинградского фронта и Балтийского флота использовались максимально возможные резервы, которые вводились в действие на наиболее опасных участках. Свидетельством тому были ожесточенные бои за Старый Белоостров, переходивший из рук в руки. Главнокомандующий финской армией был хорошо осведомлен об увеличивающемся количестве своих потерь, и он высказал германской стороне свою озабоченность таким положением. По некоторым расчетам, количество убитых и пропавших без вести в финской армии составляло в среднем до 7 тыс. человек в июле – сентябре 1941 г. ежемесячно.

– В-третьих, в финских войсках стремительно падал моральный дух. Особенно это наблюдалось после перехода ими старой государственной границы. (…)

– В-четвертых, опасение больших потерь при прорыве Карельского укрепленного района, простиравшегося от Финского залива до Ладожского озера. В письме к Кейтелю 27 августа Маннергейм сообщил, что русские имеют у старой границы такие сильные укрепления, что для прорыва их у финнов нет необходимых в данном случае боевых средств, используемых обычно при штурме.

– В-пятых, в высших государственно-политических и военных кругах Финляндии наблюдалась серьезная озабоченность тем обстоятельством, что правительства США и Англии настоятельно требовали от финского руководства прекращения Маннергеймом наступления в глубь территории Советского Союза и возвращения войск за пределы старой государственной границы».

Достаточно часто говорится о том, что финны не бомбили и не обстреливали Ленинград из тяжелых орудий. Так, к примеру, известный писатель Даниил Гранин заявлял: «Войска Маннергейма составляли часть блокадного кольца. Но есть и другое очень важное обстоятельство, о котором многие забывают. Финны со своей стороны обстрел города не производили, и, несмотря на требование Гитлера, Маннергейм запретил обстреливать Ленинград из орудий». Эту цитату любит повторять Мединский и его сторонники, забывая о том, что даже самый хороший автор художественной литературы может оказаться полным профаном в вопросах истории, особенно когда речь идет о военно-технических проблемах.

Даже если Маннергейм и отдавал такой приказ, то объяснять его чисто гуманными соображениями нет никакого резона. Проще задать вопрос: а были ли у финнов силы, необходимые для того, чтобы осуществлять бомбежки и обстрелы? Финская бомбардировочная авиация, как уже говорилось выше, состояла из четырех десятков устаревших «Бленхеймов». В ленинградском небе этот полк сгорел бы, как свечка, за считаные недели. После этого Финляндия осталась бы без бомбардировочной авиации. Учитывая, что бомбежки города сами по себе не могли дать непосредственный эффект, эта жертва была бы абсолютно бессмысленной. Кроме того, реальной проблемой могли стать боевые столкновения немецких и финских самолетов в ленинградском небе – так называемый «дружественный огонь» был во Второй мировой войне весьма распространенным явлением. В связи с этим уже 5 сентября 1941 года было достигнуто соглашение о зонах действия германской финской авиации. В соответствии с ним Ленинград находился в сфере ответственности немцев, у которых были гораздо более масштабные возможности для того, чтобы нанести ущерб городу на Неве.

С тяжелой артиллерией у финнов ситуация также была крайне напряженной. По сегодняшний день не существует единого мнения по вопросу о том, имелись ли в распоряжении финнов в принципе орудия, способные обстреливать Ленинград. Даже если такая возможность имелась, начать обстрел значило расположить остро дефицитную тяжелую технику рядом с фронтом и буквально подставить ее под огонь советских батарей. Причем, как и в случае с авиацией, без какого-либо видимого смысла (финны не могли надеяться, что огонь нескольких пушек может принудить к сдаче большой город).

В своем открытом письме Даниилу Гранину отечественный историк, крупнейший на сегодняшний день специалист по советско-финским конфликтам середины ХХ века Баир Иринчеев подробно разобрал тезис о «добровольном» отказе Маннергейма от обстрелов города на Неве. В первую очередь он отмечает, что финская полевая артиллерия обладала недостаточной дальнобойностью для того, чтобы накрыть Ленинград своим огнем. Единственные орудия, снаряды которых могли долететь до города, – трофейные советские железнодорожные орудия. К их числу относились в первую очередь огромные 305-мм морские пушки, оставленные советскими войсками на полуострове Ханко. Однако при эвакуации они были выведены из строя и не могли быть использованы финнами немедленно. Финская сторона приложила большие усилия для их восстановления, однако до пробных стрельб дело дошло только в конце 1942 года. Официально на вооружение финской армии эти орудия так и не были поставлены, и в 1944 году, после подписания перемирия, их возвратили Советскому Союзу.

Несколько сложнее дело обстояло с двумя 180-мм орудиями на железнодорожных платформах, которые финны смогли захватить неповрежденными летом 1941 года на Карельском перешейке. Эти орудия, образовавшие отдельную батарею, были поставлены на вооружение финской армии уже осенью. Баир Иринчеев тщательно изучил журналы боевых действий батареи и пришел к выводу о том, что физически она обстреливать Ленинград была не в состоянии:

«Согласно справочной информации, которую читатель без труда найдет в Интернете, дальность стрельбы у этих орудий до 38 километров при угле возвышения ствола в 49 градусов. (…) Однако 1-я железнодорожная батарея вела эффективный огонь максимум на 26–28 километров. Если предположить, что финны подвезли бы одно орудие в Куоккалу (Репино) и произвели выстрел по Ленинграду, то при стрельбе на 28 километров из Куоккалы финны могли достать только до парка 300-летия Санкт-Петербурга и аквапарка „Питерлэнд“. Они тогда отсутствовали как класс. Равно как и Приморский район города Ленинграда – Санкт-Петербурга. При стрельбе на максимальную дальность 37 километров они могли бы накрыть только Петроградскую сторону. Если же предположить, что 1-я железнодорожная батарея решила совершить красивое самоубийство и приехала на передовую в Белоостров, то ситуация меняется. Предположим даже, что все полотно выдерживало вес установки в 150 тонн (…).

Железнодорожный мост через реку Сестра был подорван советскими частями при отступлении в сентябре 1941 года и финнами не восстанавливался. Таким образом, самая близкая к Ленинграду точка, откуда финны могли бы произвести выстрел, – севернее моста через Сестру в Белоострове.

Если бы они действительно это сделали: приехали к мосту, встали на необорудованную огневую позицию на глазах у советских бойцов на передовой, поставили бы рядом вагон с боеприпасами и вагон с зенитными автоматами, успели бы за 30 минут перевести орудие в боевое положение и сделать хоть один выстрел по Ленинграду, то можно сказать следующее:

1) При дальности стрельбы в 26–28 километров они могли бы накрыть Петроградскую сторону, северную часть Васильевского острова и, возможно, дотянулись бы до Петропавловской крепости. При максимальной дальности стрельбы они действительно перекрыли бы почти весь город, доставая до Дома Советов на Московском проспекте.

2) Из Белоострова они бы больше никуда не уехали. При расположении огневой позиции столь близко к передовой они попадали под огневое воздействие не только фортов Кронштадтской крепости, но и полевой артиллерии 23-й армии, оборонявшей Карельский перешеек. Использовать дорогостоящие, штучные орудия таким образом – безумие со всех точек зрения.

В связи со всем вышеизложенным можно утверждать, что финская артиллерия в период с 1941 по 1944 год фактически не имела возможностей обстреливать Ленинград. Даже если мы возьмем в расчет трофейные 180-мм железнодорожные транспортеры, которые действовали на железной дороге Терийоки (Зеленогорск) – Койвисто (Приморск).

Также отметим, что до Кронштадта (ныне – части Санкт-Петербурга) финские артиллеристы доставали и абсолютно не стеснялись его обстреливать. То, что 30 апреля 1944 года финны не открыли огонь по центру Кронштадта, – только счастливое для жителей города и несчастливое для финнов стечение обстоятельств».

Одним словом: в ситуации, в которой находилась финская армия (отсутствие собственного производства тяжелой техники, проблемы с ее приобретением), обстрелы и бомбежки Ленинграда были бы форменным идиотизмом с чисто военной точки зрения. Здесь незачем множить сущности сверх необходимости и изобретать какие-то сентиментальные мотивы, якобы имевшиеся у Маннергейма.

Даниил Гранин, как и другие не слишком сведущие в военной истории люди, допускают одну и ту же распространенную ошибку. Они просто не учитывают принципиальную разницу между финской армией с одной стороны и вермахтом и Красной армией – с другой. У финнов не было мощного мобилизационного потенциала, не было развитой тяжелой промышленности. Каждый потерянный солдат, каждая единица вооружения (особенно тяжелого) была в самом буквальном смысле слова невосполнимой утратой. Танки, артиллерийские орудия, боевые самолеты ценились на вес золота, больших потерь старались избегать как огня. Это естественным образом диктовало осторожность в ведении операций. И хвалить финнов за то, что они не обстреливали и не бомбили Ленинград, – все равно что хвалить кастрата за то, что он никого не изнасиловал.

Финны не стреляли и не бомбили, зато в полной мере использовали другое оружие, имевшееся в их распоряжении: голод. Именно голод стал самым страшным и самым смертоносным врагом окруженных ленинградцев. Вопреки всему, что говорят и пишут Гранин и Мединский, Маннергейм сделал все, что мог, для того, чтобы этот враг унес в могилу как можно больше жителей города на Неве.

Блокада Ленинграда началась в сентябре 1941 года, когда немецкие танки вышли к Ладожскому озеру в районе Шлиссельбурга. Однако она была бы неполной, если бы с севера ее не замкнули финны. Более того, даже при беглом взгляде на карту становится ясно, что не вермахт, а доблестная финская армия во главе с Маннергеймом контролировала бóльшую часть путей, по которым в осажденный город могло поступать продовольствие.

В первую очередь речь идет о водном пути из Онежского озера через Свирь в Ладогу. Несмотря на все очевидные недостатки, в теплое время года этот путь широко использовался. До войны именно по нему, через Волго-Балтийскую водную систему, в Ленинград поступала бóльшая часть грузов. Использование этого маршрута могло бы в значительной степени компенсировать потерю сухопутных коммуникаций. Однако, как уже говорилось выше, в сентябре финны вышли на реку Свирь и перерезали этот жизненно важный маршрут. Только после этого блокаду Ленинграда можно было считать по-настоящему завершенной.

Для снабжения города на Неве оставался только один вариант: по железной дороге через Тихвин, перегрузка на корабли (или на грузовики в зимнее время) и отправка по Дороге жизни через Ладогу. Разумеется, немцы очень хотели бы перерезать и эту тоненькую ниточку. А финны помогали им в этом, чем могли. Другой вопрос, что сделать это было не так-то просто.

В последнее время широкую известность приобрела операция, проведенная в 1942 году совместно немцами, итальянцами и финнами с целью захвата острова Сухо. Сухо – небольшой островок в южной части Ладоги, с помощью которого можно было контролировать значительную часть этого района. Захват острова Сухо еще больше осложнил бы снабжение Ленинграда.

Подготовка операции, получившей название «Бразиль», началась весной 1942 года. На финской территории, в Лахденпохье, была создана немецкая военно-морская база. По железной дороге сюда были переброшены немецкие десантные паромы «Зибель» и итальянские торпедные катера. Финская сторона всячески содействовала подготовке операции. Маннергейм не только не «отказался пропустить немцев», как об этом любит писать Мединский, но и помогал им – финские катера прикрывали флотилию. В ночь на 22 октября десант попытался захватить остров Сухо. Гарнизон острова при поддержке авиации и кораблей Ладожской военной флотилии смог отбиться. Никакой заслуги Маннергейма в этом, насколько известно, не было.

Николай Иванович Барышников в своей книге приводит весомые аргументы в пользу того, что и планирование операции осуществлялось в первую очередь финнами. Им же принадлежит и сам замысел – перекрыть Дорогу жизни с помощью атаки на Сухо. Барышников пишет:

«Реализацией замысла относительно перекрытия пути доставки продовольствия и других грузов в Ленинград через Ладогу Талвела стал заниматься с конца марта 1942 г., когда побывал в Лахденпохья (у северного побережья озера) и обсудил этот вопрос с командиром Ладожской береговой бригады полковником Э. Ярвиненом. Возникла мысль о необходимости привлечь для этого кроме финских судов также флотские силы из Германии и Италии, сформировав таким образом специальную группу торпедных и иных небольших судов для последующих действий с поставленной целью. Обо всем этом было доложено германскому военному командованию, которое, в свою очередь, предложило финскому военному руководству начать подготовку к действиям по захвату острова Сухо. 17 мая 1942 года последовал приказ маршала Маннергейма о создании на Ладожском озере специальной морской воинской части „К“ под командованием капитана 3 ранга К. Киянена. В нее должны были войти прибывшие из Германии и Италии суда типа минных и торпедных катеров, а также финские торпедные катера „Сису“. Эта часть, подчиненная полковнику Э. Ярвинену, получила конкретные указания относительно целенаправленной подготовки к ведению боевых действий на трассе, по которой осуществлялось снабжение блокированного Ленинграда советской ладожской флотилией».

В том же 1942 году финны собственными силами провели другую операцию против советских войск, оборонявших Ленинград. На сей раз никакого участия немцев не было в принципе. Речь идет о захвате острова Гогланд в Финском заливе, который, по сути, являлся одним из передовых рубежей обороны Ленинграда на западном направлении. Сам Маннергейм в мемуарах рассказывал об этом так:

«Вторая инициатива немцев, касавшаяся предприятия, проводимого в интересах Финляндии, а именно – возвращения островов Финского залива Гогланда, Лавансаари и обоих Тютярсаари,  – встретила у нас понимание. От Гогланда русские уже однажды отказались в связи с их уходом с мыса Ханко, и после этого островом овладело небольшое финское подразделение. В начале января 1942 года русские внезапной атакой вновь захватили Гогланд и с того момента прочно удерживали его. Вскоре стало ясно, что немцы испытывают недостаток в войсках и что на их участие в планировании этой операции рассчитывать нельзя. Острова надо было освобождать только своими силами. Если Гогланд окажется в наших руках, там можно будет расположить важную для обороны столицы и Южной Финляндии наблюдательную станцию, а русские потеряют базу легкого флота. 9 марта я принял решение о наступлении на Гогланд и острова Тютярсаари». Операция была успешно проведена финскими войсками в последних числах марта, гарнизон острова Гогланд атакован превосходящими силами и разгромлен. Это было не очень сильным, но все же весьма ощутимым ударом по позициям защитников Ленинграда, в первую очередь передового Ораниенбаумского плацдарма.

В более крупных наступательных действиях Маннергейм действительно принимать участие отказывался. «Мы больше не наступаем»,  — заявил он германскому дипломату в феврале 1942 года в ответ на попытки немцев побудить финскую армию к большей активности. Однако в основе опять же лежали отнюдь не благородные мотивы. После разгрома вермахта под Москвой Маннергейм понял, что все может закончиться далеко не столь благополучно, как он надеялся. Начались долгие метания между желанием вовремя спрыгнуть с тонущего корабля и стремлением сохранить захваченную добычу. Правда, летом, после успешного немецкого наступления на юге, Маннергейм стал смотреть на происходящее с несколько большим оптимизмом. Однако о том, как финский маршал пытался забраться на елку и при этом ничего себе не ободрать, мы еще поговорим. А пока подведем промежуточный итог.

Итак, нет никаких документальных свидетельств и никаких оснований полагать, что финский главнокомандующий хотел спасти город на Неве. Зато есть документы, которые позволяют представить себе будущее города в том случае, если бы он все же был захвачен. На финско-германских переговорах предполагалось провести границу по Неве. Сам Ленинград должен был исчезнуть, по крайней мере, в качестве крупного города. Немецкий порт на южном берегу Невы – вот что должно было остаться на месте имперской столицы.

Именно таков был план. И Маннергейм прикладывал все усилия для того, чтобы этот план реализовать. Он был осведомлен о немецких замыслах с самого начала войны. Николай Иванович Барышников пишет об этом: «Ему с самого начала стало известно о чудовищном замысле германского руководства относительно Ленинграда. Здесь уместно затронуть вопрос о том, повлияло ли в этот момент на Маннергейма известие о намерении германского руководства уничтожить Ленинград, когда уже должны были осуществляться финским командованием оперативные планы, выработанные совместно с германским Генштабом сухопутных сил. Известно, что имеет хождение в исторической литературе и в публицистике мнение, что Маннергейм „любил город на Неве“ и не был сторонником не только его уничтожения, но и овладения им. Перемен в подходе маршала относительно намеченных планов не произошло».

Поэтому установка ему мемориальной доски в Петербурге – злая насмешка не только над подвигом ленинградцев, но и над самим городом в целом, над каждым его зданием и улицей. Маннергейм с удовольствием взял бы город штурмом и стер его с лица земли, невзирая ни на какие реальные или вымышленные романтические воспоминания, если бы у него для этого имелась реальная возможность. Финская армия под его командованием сыграла решающую роль в формировании блокадного кольца и, таким образом, несет прямую ответственность за смерть сотен тысяч стариков, женщин и детей в окруженном Ленинграде. Смерть, которая, повторюсь, была результатом не стечения обстоятельств, а вполне сознательной политики как с немецкой, так и с финской стороны. Поэтому Маннергейм – не «спаситель Ленинграда», а убийца его жителей, который только по не зависящим от него причинам не смог довести свой замысел до логического финала. Стойкость и мужество ленинградцев сорвали планы финского главнокомандующего.

На этом в принципе можно было бы и закончить. Однако, на мой взгляд, нужно привести еще одну причину того, почему Маннергейм не рвался наступать на Ленинград и брать вместе с немцами Тихвин. Дело в том, что основная цель финской армии находилась для него не на юге, а на востоке. В Восточной Карелии.

Глава 6

«Освободитель» Карелии

Как мы уже говорили в прошлой главе, захватнические аппетиты финнов в 1941 году были выражены предельно ярко. Провести границу по Белому морю, Свири и Неве – ни больше ни меньше. Наконец-то для реализации этих давних планов представился благоприятный случай! Естественно, на публику Маннергейм и другие политики предпочитали говорить об «оборонительной войне» и стремлении вернуть «старую границу». На практике их действия, однако, свидетельствовали о прямо противоположном.

К северу от Ладожского озера финская армия сосредоточила летом 1941 года свой главный ударный кулак. Наступление началось 10 июля, и уже 16 июля финны вышли к Ладоге у Питкяранты. В конце июля советские войска смогли остановить противника на реке Тулокса, но вскоре финны вновь перешли в наступление. 5 сентября был взят Олонец – первый крупный город за пределами «старых» границ Финляндии. Пару дней спустя финны вышли к Свири и переправились через нее восточнее Лодейного Поля. Однако главной целью их наступления являлась столица Карелии – Петрозаводск.

В середине сентября развернулись тяжелые бои за поселок Пряжа – важный узел дорог. Несколько раз он переходил из рук в руки. В конечном счете, однако, части Петрозаводской оперативной группы были вынуждены отойти. 22 сентября финны вышли к Онежскому озеру южнее Петрозаводска. Удержать карельскую столицу не удалось – 3 октября финны вошли в город. Они немедленно принялись называть улицы на свой манер и, как водится, сбросили с постамента памятник Ленину. Сам Петрозаводск был переименован в Яанислинну. Финны всячески показывали, что это их земля и они пришли сюда всерьез и надолго.

Советским войскам удалось остановить дальнейшее финское наступление на Медвежьегорск, однако в декабре и этот город оказался взят. Но к тому моменту ситуация значительно изменилась.

В конце осени стало ясно, что германский блицкриг провалился. Покончить с Советским Союзом до наступления холодов не удалось. Для финнов это было особенно печально, учитывая, что они тоже готовились к короткой войне. Ценой невероятных усилий в армию летом 1941-го удалось мобилизовать около 650 тысяч человек – все население страны насчитывало к тому моменту 3,7 миллиона. Это был рекордный уровень в мировой истории, и поддерживать его на протяжении длительного времени было попросту невозможно. Финской экономике, лишившейся львиной доли рабочих рук, угрожал коллапс. Уже осенью 1941 года пришлось начать частичную демобилизацию – опять-таки практически уникальный случай в истории войн ХХ века. К концу года стало ясно, что на крупномасштабные наступательные операции Финляндия больше не способна. В ноябре Маннергейм отдал приказ о строительстве оборонительной линии на Карельском перешейке и к северу от Ладоги.

Попытка перерезать Мурманскую железную дорогу также не удалась. Ключевую роль здесь играла немецкая группировка в Северной Финляндии, которой был подчинен финский 3-й армейский корпус. Как писал в своих воспоминаниях Маннергейм:

«План немцев нанести через Петсамо и Салла решающий удар по Мурманской магистрали, столь важной для связи между СССР и его союзниками, потерпел крах. Поскольку усилить войска оказалось невозможным, военное руководство Германии решило здесь перейти к обороне. 2 августа до моего сведения был доведен приказ немцев, в котором ясно было сказано, что Гитлер решил отказаться от запланированного ранее наступления на Кандалакшу. Одновременно в приказе говорилось, что все же от мысли перерезать Мурманскую магистраль не отказываются и что приказ касается лишь избранного первоначального направления. Немцы предложили 3-й армейский корпус, поддержанный немецкими войсками, направить на магистраль через Лоухи. Если же это окажется невозможным, то имеющиеся в распоряжении германские войска можно бы было перебросить южнее для усиления Карельской армии. Мне эти рекомендации пришлись не по душе, ибо, по моему мнению, наступление на более южном направлении со временем стало бы и опасным, и обременительным. Южнее, может быть, и было бы легче проникнуть к Мурманской железной дороге, но я был уверен в том, что реакция противника окажется ожесточенной, и именно это и было внутренним стимулом моей отрицательной позиции. Вопрос стоял не о временном захвате какого-то пункта магистрали, а и об удержании того, что в свое время было захвачено. (…)

Несмотря на факт подчинения 3-го армейского корпуса немцам, я был вынужден все же указать генералу Эрфурту на то, какие неприятности повлекло бы за собой осуществление немецких предложений. Мое предчувствие, что попытка наступления на Мурманскую магистраль вызовет немедленные контрдействия, полностью оправдалось. Перебросив подкрепления в полосу 3-го армейского корпуса, немцы перешли в наступление через Кестеньгу на железнодорожную станцию Лоухи, но и русские усилили свои войска, в связи с чем наступление захлебнулось».

Среди почитателей Маннергейма есть и такие, которые утверждают, что маршал сознательно не стал перерезать Мурманскую железную дорогу, чтобы не допустить полной победы немцев. Если бы это было правдой, то подобные соображения свидетельствовали бы о наличии у маршала развитой формы шизофрении. В конечном счете именно от немецкой победы зависела реализация поставленных финнами целей. И в своих мемуарах Маннергейм опять же свидетельствует: дело было в военных соображениях, в нежелании проливать финскую кровь. Когда в конце осени англичане вежливо порекомендовали маршалу остановить дальнейшие наступательные действия, Маннергейм столь же вежливо послал их подальше. О том, как его действия будут восприняты на Западе, он стал всерьез задумываться значительно позднее.

Теперь финнам оставалось только ждать, чем окончится титаническая битва от Баренцева до Черного моря. Все, что они могли сделать, – надеяться на лучшее и готовиться к худшему. «Дружеский совет» Черчилля – договариваться с Советским Союзом – Маннергейм отверг, заявив, что это создаст угрозу оккупации Финляндии германскими войсками. После этого англичане, сплюнув с досады, все-таки объявили финнам войну – хотя с их стороны это был скорее демонстративный жест, который не повлек за собой никаких немедленных последствий.

Между тем на «освобожденных» территориях Карелии устанавливался новый порядок. Местная администрация планировала сделать эти земли неотъемлемой частью Финляндии. А это значило – насаждать финскую культуру и язык. Карелам всеми силами внушали, что они – часть финского народа. А как поступать с русскими? Для финнов они явно были нежелательным элементом, для которого оставался один путь: в концлагеря. По сути, новые власти проводили на оккупированных территориях политику апартеида.

Всего в «освобожденной» Карелии действовало 24 концлагеря, из них семь – в Петрозаводске. По подсчетам финских историков, там содержалось около 20 тысяч человек из 85 тысяч, оставшихся на оккупированных территориях. По другим данным, только через петрозаводские лагеря в 1941–1942 годах прошло 35 тысяч человек. В концлагерях были собраны все «нежелательные элементы» – русские мужчины, женщины, даже маленькие дети. Многие из них физически не могли представлять никакой реальной угрозы для оккупантов.

В Финляндии тема концлагерей долгое время замалчивалась, и только в конце 1980-х годов увидела свет работа военного историка Хельге Сеппяля «Финляндия – оккупант». В ней были названы страшные цифры: смертность в финских концлагерях была выше, чем в немецких. Это были настоящие лагеря смерти, где люди умирали от голода, болезней и непосильного труда.

Знал ли об этом Маннергейм? Конечно, знал! В конце 1941-го и начале 1942 года он неоднократно посещал Восточную Карелию. Как пишет Леонид Власов, в январе маршал «посетил концлагерь № 5 для гражданского населения города. После осмотра лагеря Маннергейм встретился здесь со стариками – ветеранами Первой мировой войны. Фельдмаршал расспрашивал их, на каких фронтах и в каких полках они воевали, есть ли среди них кавалеристы. В конце встречи выпили по фронтовой рюмке водки».

Идиллическая картинка, не правда ли? А вот что вспоминали те, кому не повезло оказаться за колючей проволокой финских лагерей:

«Много лет после освобождения, да и теперь еще иногда, как только закрою глаза, вижу перед собой ряды колючей проволоки с часовыми на вышках. Передо мной проходят исхудалые лица женщин и изможденных мужчин, детей с потухшими глазами, одетых в тряпье. Вижу страшную вывеску с предупреждением о расстреле. Из дома, что и сегодня стоит на улице Олонецкой в Петрозаводске, время от времени доносились страшные крики. Там истязали и пытали людей. Туда доставляли виновных в нарушении лагерного режима или тех, кого охранники считали таковыми по своему усмотрению. Новоявленные палачи, не считаясь с девической стыдливостью, не слыша детского плача, срывали со своих жертв одежду и избивали резиновыми плетками. Такому избиению мог подвергнуться каждый, ибо никто не мог предвидеть, к чему придерется надзиратель»…

«Был декабрь 1941 года. Крики, гам, стоны, солдаты финские с винтовками. Вещи все отобрали, разрешили взять только то, что смогли унести в руках – одежду и одеяло. Назавтра погнали мать на разгрузку дров, на разборку кирпичных разбитых зданий. Однажды послали на переборку картошки… Из продуктов главный продукт, конечно, была мука. Но это была не мука! Это была молотая белая бумага с добавкой муки. Хлеба, коржа из нее нельзя испечь, хоть ты удавись, не получалось. Мы варили эту муку, глотали серый клейстер, который щелкал на зубах, прилипал к небу. Как мы ждали весну! Скорее бы увидеть, сорвать травинку, съесть. Когда трава пошла, ее тут же всю съедали, огороды были голые, черная земля. Первой съедали крапиву, затем клевер. От голода, от грязной травы началась дизентерия. В лагере появился врач Богоявленский. Его палка ходила по спинам тех, у кого плохо убран двор, грязно в уборной. Маму стали гонять на рытье траншей. Рядом с кладбищем рыли, а затем возили туда мертвых. Утром по лагерю едет телега-ящик, собирает умерших за ночь. Летом парней, которым исполнилось 15–16 лет, финны отправили на лесозаготовки. Вернулись к зиме – кожа да кости. Многие после померли от чахотки»…

«Мама была беременной уже на последнем месяце и в деревне родила двойню девочек. А через некоторое время нас разместили в домах барачного типа, которые были уже обнесены колючей проволокой. Семья наша выросла. Нас было уже пятеро, и с нами из деревни приехали бабушка и дедушка. Поселили нас в комнате на 15 квадратных метрах, и было в ней пять семей. В общей сложности 21 человек. В условиях голода, холода, без медикаментов люди вымирали целыми семьями. Не обошло это горе и нас. Один за другим умерли бабушка и дедушка. Организм мамы тоже ослаб, и она заболела куриной слепотой и малокровием. Мои маленькие сестрички Галя и Нина, не получая даже материнского молока, тоже умерли. Мы с мамой остались вдвоем. И не знаю, что было бы с нами, если бы не девочка-подросток 14-летняя Римма Гуляева, ныне Иванова, родом из той же деревни Шангостров. Вместе со взрослыми она тоже выходила на работы. Благодаря своей сноровистости умела найти то у финнов, то среди местного населения что-нибудь съестного. И непременно делилась с нами…»

«Когда мне исполнилось 11 лет, я с семьей оказалась в 6-м петрозаводском лагере на Перевалке. Чтобы не умереть с голода, приходилось проникать в город. У кухонь или солдатских казарм нам, детям, иногда что-либо перепадало. А в город проникали разными путями. Иногда пролезали через проволоку, а когда у ворот стоял добрый охранник – пропускал. Невдалеке от леса находился финский госпиталь. Подойдем к окну и начнем просить хлебушка. Иногда солдаты бросали, а бывали случаи, когда над нами смеялись и вместо куска галеты бросали бог знает что. Однажды мы возвращались из города в лагерь. Выпустил нас через ворота охранник, который особых препятствий не чинил. А вот когда мы вернулись обратно, на вахте стоял уже другой охранник, и он сдал нас в комендатуру. Нас отвели в сарай, где стояли длинные скамейки, положили на них и резиновыми плетками нанесли кому по 15, кому по 25 ударов. После такой порки матери нас на руках относили в бараки. Не выдержав голода и жестокостей лагерной жизни, некоторые из моих братьев и сестер умерли…»

«Родом я из деревни Кут-Лахта Лодейнопольского района Ленинградской области. Из дома нас привезли в лагерь Ильинский 17 сентября 1941 года. Из вещей у нас было то, что на себе, а хлеба, как говорится, что в животе. Все, что осталось в доме, взяли финны. А дома разобрали и увезли на сооружение землянок и укреплений. Скот отобрали для своего пользования. Территория нашего лагеря была огорожена колючей проволокой. Охранялась патрулями, а на вышках по периметру стояли дозорные. Жило нас в комнате 16 человек. Клопы и тараканы не давали покоя. Когда в доме был покойник, появлялись крысы. Умирали многие, особенно в конце 1941-го и в начале 1942 года. Комната отапливалась дровами, а вечерами освещалась лучиной. Хлеба давали по 100 граммов в день и по 300 граммов картофеля. Сколько-то крупы. Одежда и обувь изнашивались до такой степени, что люди ходили босыми и полураздетыми. Годы детства для нас были не просто трудными, а мучительно унизительными. Детей к работам привлекали с 12 лет и как могли унижали. Красный Крест, может быть, кому-то и помогал, но наша семья, как и все население барака, этой помощи не видела. И лишь когда немцы под Сталинградом потерпели сокрушительное поражение, отношение финнов к лагерникам несколько изменилось. После выхода из лагеря я весил 40 кг…»

«Мы собирали мох, сушили, толкли и делали лепешки. Из березовых опилок варили кашу, из соломы пекли хлеб. Такая пища истощала организм, и люди умирали целыми семьями. Голодной смертью погибла семья Калининых из деревни Есины, умерли Николай Лукин, Андрей Стафеев, Андрей Фепонов и много других. Большинство жителей деревни Типиницы умерли от голода. Весной 1942 года смертность в Яндомозере была настолько великой, что не успевали выкапывать могилы. В деревне Усть-Яндома тела покойников долгое время лежали непогребенными. Финны глумились над голодными. Когда истощенные люди приходили просить хлеба, они избивали их. Колхозника Чуркина финны поставили на пахоту. 12 дней он работал без куска хлеба, падая от истощения. „Дайте хоть немного рыбы“,  – попросил он у коменданта. Комендант Липасти рассвирепел. Он схватил человека за шиворот и выбросил со второго этажа. Затем сбежал сам с лестницы и избил лежащего до крови. Потом Чуркина отправили в концлагерь, где он и умер…»

Тем, кто оставался вне лагерей, тоже жилось несладко. Вот один из типичных рассказов, записанных после войны:

«Мы, Политовы Оля и Петя, жили в д. Пегрема Заонежского района Карело-Финской ССР, в семье. У нас были отец и мать. Они работали в колхозе им. Калинина – мать телятницей на ферме, а отец ловил для колхоза рыбу.

Осенью 1941 г. к нам в деревню пришли финны и начали отбирать хлеб у колхозников. У нас хлеб был закопан в землю и так замаскирован, что финны не могли бы скоро его найти. Наш хлеб не нашли, хотя искали вооруженные финские солдаты.

Во второй раз финские грабители пришли откапывать хлеб с собаками и оружием. Грозя пристрелить отца, они потребовали отдать им хлеб. Начали копать, и собаки нашли весь хлеб, и финны несколько раз ударили отца по лицу.

Хлеб финны вывезли, отобрав его с помощью собаки также и у других колхозников.

Женщины со слезами просили отдать хлеб для детей, а финны не дали и начали бить плетьми тех, кто подходил близко к сваленному в кучу хлебу.

Население получало от финнов муки по 200 граммов на человека, но мука была с опилками. Мы из этой муки варили кашу и, хоть невкусно, ели.

В октябре мы с мамой пошли в другую деревню – в Ламбасручей – получать норму. Мы стояли в очереди, вдруг подошел финн, начальник по лесному делу, и стал ругаться, зачем стоим в очереди, и погнал женщин на две стороны. Потом схватил нашу маму под руки и с лестницы выбросил на мерзлую землю; мать без сознания лежала на земле, я начала плакать, а он наставил на меня револьвер. До лодки мать несли на носилках, а в барак она еле-еле дотащилась и сразу заболела. У нее болела грудь, и она обижалась, что колет в легких,  – она ушиблась при падении на мерзлую землю. Врачей не было близко, и поэтому матери помощи оказано не было. Когда мы пошли к начальнику-финну просить свезти мать в больницу, в Великую Губу, за 50 километров, он закричал, что „русской собаке нет у нас лошадей, умрет – так и надо…“

Через две недели мама умерла, мы ее схоронили.

А отец у нас еще раньше матери умер. Умер он от истощения, потому что сильно голодал, так как, кроме 200 граммов хлеба, ничего финны не давали. Получать норму было трудно – приходилось переезжать через 2 озера, перетаскивать лодку через гору. Мы ослабли от голода и не могли ходить за нормой и по 2 недели жили без кусочка хлеба. За пять километров от нашей деревни была финская столовая; мы с отцом пошли в столовую, стали умолять накормить нас. Отцу было 62 года от роду, он обессилел и ходил с палочкой в руках. Его накормили. Он с жадностью съел супу-баланды и 3 комочка хлеба. После обеда мы пошли обратно; отец прошел половину дороги и упал в снег. Я побежала домой сказать матери, с помощью других колхозников его довели до дома. Пролежав на печи 3 дня, отец умер.

Сейчас мы остались без отца и матери.

Мы видали, как финны издевались над советским народом.

Когда отобрали хлеб у Федоровой Марии Федоровны, то ее и мужа так пороли плетью, что муж на второй день умер. Один финн держал, а другой порол на снегу лежащего Федорова, от чего Федоров так кричал, что мы все разбежались по домам.

Тут же пороли Овчинникова Михаила Егоровича. Его вывели на озеро, в морозную погоду, приказали раздеться и пороли, пока не упадет, а потом велели одеться. Через полчаса снова продолжалась порка, пока Овчинников не потерял сознания.

Когда у нас умерли мать и отец, мы пошли в деревню просить хлеба, по дороге патрули стали стрелять вслед, мы испугались и остановились, нас задержали и за то, что я самовольно пошла в деревню, сняли с меня пиджак и кофту, начали пороть, дали мне 14 плетей. Через неделю я снова пошла просить хлеба для братишки, меня снова задержали и снова дали 14 плетей.

Мы пошли в другую деревню просить хлеба; нас финны увезли в Великую Губу, посадили в холодную „будку“, продержали 2 недели и отправили в Петрозаводск в 7-й лагерь, где мы и прожили до прихода Красной Армии».

Таких рассказов сотни, ими можно было бы заполнить целую книгу. Еще раз отмечу: за колючую проволоку сажали не «фанатичных комиссаров» и даже не мужчин призывного возраста. Сажали стариков, женщин, детей. По сути дела, в Восточной Карелии с ведома и при полном одобрении Маннергейма проводились этнические чистки. Конечно, в присущем демократической республике стиле – без массовых расстрелов, всего лишь с помощью голода и болезней, а также непосильного труда.

В том же петрозаводском лагере № 5, который посетил Маннергейм, за 1942 год умерло около 2 тысяч человек. Их хоронили в братских могилах. Общее число жертв финской оккупации неизвестно. По некоторым подсчетам, оно могло составлять до 50–60 тысяч человек. Даже если эта цифра серьезно завышена, количество погибших явно составляет пятизначное число. «В общей сложности за время оккупации в Яанислинне умер примерно каждый двадцатый из свободно проживавших жителей и примерно каждый пятый из находившихся в лагерях. Следует упомянуть, что в финляндских лагерях для военнопленных смертность в период с 1941 по 1944 год поднялась еще выше, составив почти треть от общего числа заключенных»,  – пишет современный финский историк Юкка Куломаа. Для одного только Петрозаводска он называет цифру в 4–7 тысяч человек, умерших в лагерях во время войны. Фактически Маннергейм санкционировал создание этого «конвейера смерти» и несет за него полную ответственность.

Финны любили говорить о том, что они «освободили» Карелию. «Освободили» не только от советской власти, но и от русского населения. Когда-нибудь, после войны, его планировалось выселить за пределы финской территории. Впрочем, Гитлер тоже сперва собирался отправить евреев на Мадагаскар… Маннергейм в этом отношении во многом пошел по стопам своего германского союзника.

Сам маршал, конечно, после войны писал о том, что русские сами все разрушили при отступлении и оставили местное население без средств к существованию, но факт наличия лагерей для гражданских лиц он все-таки вынужден был признать. В своих мемуарах Маннергейм говорил следующее:

«Когда финские войска в 1941 году оккупировали части Восточной Карелии, то им досталась территория, сильно пострадавшая от войны, но еще больше от разрушений, которые русские осуществляли при отступлении. Как на других театрах военных действий, так и здесь по приказу советского правительства на практике проводилась тактика выжженной земли, в которую входили эвакуация населения и уничтожение населенных пунктов, дорог и движимого имущества, если его не успевали увезти раньше.

Что касается эвакуации людей, то ее удавалось осуществлять лишь частично. Те карелы, которые в предвоенные годы не стали жертвами массовых репрессий, оставляли свою родную местность против своего желания. Во многих местах отъезд откладывали настолько, что военные действия успевали сделать эвакуацию невозможной или же население защищалось от нее, прячась в лесах. Оставшимся позволяли вернуться в свои родные края, или, если это было невозможно из-за близости фронта, их помещали в лагеря. Там содержалась четвертая часть первоначальной численности населения, или 90 000 человек, из которых половину составляли карелы, а другую – люди, высланные из внутренних районов Советского Союза. Лучшая и работоспособная часть населения была призвана на военную службу или эвакуирована, так что большинство оставшихся были либо старики, либо совсем молодые люди.

Лучше всего русские справлялись с разрушительной работой и вывозом движимого имущества. Колхозы по большей части остались без рогатого скота и лошадей, в дополнение к чему запасы зерна были либо сожжены, либо увезены. Население было оставлено на пороге голода. Из деревень сгорели лишь некоторые, а в городах и промышленных центрах разрушения были огромны. Когда мы взяли Петрозаводск и Кондопогу, то разрушения в этих городах, произведенные с особой тщательностью, показали, что в первом городе из всей жилой площади осталась лишь половина, а во втором – едва 20 процентов. Поскольку из семи электростанций пять было уничтожено, а из семи крупных лесопилок осталась только одна в более или менее пригодном состоянии, промышленность, практически говоря, была парализована.

Поскольку не работали органы местного управления, а в производстве и распределении продуктов питания не существовало никакого порядка, то перед оккупационными властями встала трудная задача, выполнение которой сначала поручили командирам корпусов и дивизий на основе спущенных им специальных инструкций. В соответствии с ними систему управления оккупированными территориями необходимо было по возможности в большей степени сделать такой же, какая существует в Финляндии. В инструкциях обращали внимание на то, что управленческие мероприятия в Восточной Карелии должны носить такой характер, чтобы они показывали и населению этих районов, и иностранцам стремление Финляндии возродить благосостояние этой территории вне зависимости от национальности или политических взглядов жителей. Необходимо, чтобы население по своей воле и желанию включилось в производительную работу.

Эти принципы предполагали доверительную работу с населением. Уже первые контакты в этом плане дали куда более значительные результаты, чем мы ожидали, принимая во внимание те противоречившие международным правилам инструкции по развертыванию партизанского движения, которые советское правительство передавало населению. Ни с карельским, ни тем более со славянским населением не возникло никаких трений».

Действительно, население, сидевшее по лагерям и умиравшее от голода и непосильной работы, не имело элементарных физических сил на какие-либо «трения» с оккупантами. Только в 1942 году, когда стало очевидно, что война может закончиться для Финляндии далеко не так радужно, как предполагалось изначально, финны начали постепенно улучшать положение заключенных. Однако смертность продолжала оставаться высокой.

Если такова была участь гражданских лиц, то какие тяготы выпали на долю советских солдат, оказавшихся в финском плену? Условия содержания советских военнопленных в Финляндии также не сильно отличались от немецких. В своих мемуарах Маннергейм постарался убедить читателя, что финская сторона делала все, что было в ее силах. О своем общении с представителями Международного Красного Креста он рассказывал: «В письме от 1 марта 1942 года, адресованном председателю комитета, я писал, что, хотя Советский Союз и не присоединился к Женевской конвенции и нет гарантий тому, что с финскими военнопленными в России обращаются справедливо и гуманно, мы со своей стороны, несмотря на многочисленные трудности, точно соблюдаем положения о военнопленных, предусмотренные конвенцией. После этого я рассказал об огромных трудностях с продуктами питания в Финляндии и о том, как это сказывается на пайках для военнопленных. Несмотря на то что пайки для гражданского населения Финляндии мы были вынуждены сократить до минимума, калорийность питания, выдававшегося военнопленным, и калорийность продуктов, которые получали люди физического труда, была почти одинаковой».

То, что финское гражданское население испытывало сложности с продовольствием, сомнению не подлежит – это была первая цена, которую пришлось заплатить за повторную встречу с граблями в виде совершенно авантюрной, ненужной войны против СССР. Однако если посмотреть на смертность советских военнопленных и финского гражданского населения, то картина получается очень разная. В годы Великой Отечественной войны в финский плен попало 67 тысяч советских солдат. Из них умерло более 20 тысяч, то есть каждый третий. Ничего даже отдаленно похожего не наблюдалось среди финских граждан. Уже эти простые цифры опровергают слова Маннергейма относительно «одинаковой калорийности продуктов».

Сегодня финские историки наконец-то всерьез занялись не слишком приятной и удобной для финского общества темой обращения с советскими военнопленными. Одна из них, молодая исследовательница Миркка Даниэльсбакка, говорит буквально следующее: «Аргумент о нехватке продовольствия – хороший аргумент, все верно. Военнопленные были последними в цепи продовольственного обеспечения. Нехватка продовольствия сказывалась и в других закрытых учреждениях, например в психбольницах, где смертность также росла. Но финские власти могли влиять на уровень смертности, на то, умирает ли пленных 10 или 30 процентов. Недоедание было причиной смертности, но еще большей причиной стал тяжелый труд. Финны в общем-то поняли это зимой 1941/42 года, когда пленные стали умирать от полного истощения. По этой причине я считаю, что нехватка продовольствия не является единственной или главной причиной высокой смертности. Да, это была часть причины, но если бы она была настоящей причиной, то тогда бы у нас росла смертность и среди гражданского населения».

Проводили ли финны политику целенаправленного истребления советских солдат? На этот счет нет однозначного ответа. Известны факты тайных расстрелов военнопленных, хотя они и не носили массового характера (современные исследователи оценивают их примерно в 5 % от общего числа погибших). Финны предпочитали, чтобы пленные умирали сами. До начала 1942 года их не слишком волновали условия, в которых содержались советские солдаты, хотя объективные возможности снизить смертность были (как это оказалось впоследствии). Как пишет Даниэльсбакка, «когда летом 41-го года отправлялись на войну, думали, что она закончится быстро, к осени, но этого не произошло. Уже к началу 42-го года стали возникать мысли о том, что война не закончится окончательным поражением Советского Союза, и в Финляндии стали готовиться к длительной войне. Разгром немцев в Сталинграде стал окончательным подтверждением этого. После этого финны стали готовиться к будущему и к тому, что Советский Союз всегда будет рядом. Также международное давление сыграло свою роль. В Финляндии стали думать о том, как негативные новости повлияют на репутацию страны».

Иначе говоря, пик смертности советских военнопленных пришелся на 1941 год. В дальнейшем финское руководство поняло, что ситуацию надо менять: война явно затягивалась, обещанная Гитлером победа была все так же далека, и разумная осторожность требовала не раздражать сверх необходимости мировое общественное мнение, а также Советский Союз. Поэтому к пленным начинают относиться более человечно. Подчеркну еще раз – не из человечности, а из простой и эгоистичной предусмотрительности.

После Великой Отечественной войны в Советском Союзе было издано несколько книг, рассказывающих о финских преступлениях на территории Советской Карелии. Сегодня они почти забыты. Разумеется, собранные там свидетельства достаточно тенденциозны и однобоки, целиком доверять каждому из них в отдельности нельзя… и все же фактов, свидетельствующих о тяжелой участи попавших на финскую территорию тем или иным путем советских граждан, более чем достаточно.

Так, в изданном по горячим следам войны сборнике документов приводится рассказ попавшего в советский плен финского капрала Свена Эрика Тейфольга:

«В феврале и марте 1942 года я служил охранником в лагере военнопленных Раутакорпи у города Виипури. Пленные были распределены в бригады по 32 человека. Они работали на лесозаготовках по 10–12 часов в сутки. От бараков до места работы было семь километров, и, таким образом, измученные тяжелой работой пленные проходили ежедневно 14 километров. Их кормили гнилым, неочищенным картофелем, но и его давали так мало, что люди голодали. Во время работы они часто падали в обморок. Все были обуты в ботинки с деревянными подошвами и одеты в изорванное летнее обмундирование, без шинелей, хотя тогда стояли сильные морозы.

Начальник лагеря ротмистр Паунанен приказал нам избивать или пристреливать пленных за малейшие проступки. Один пленный отошел без разрешения в сторону от места работы. Я его пристрелил. Если пленный уставал и не мог работать, его били. Охранник Эриксон и многие другие пристрелили по нескольку пленных. В моей бригаде служил переводчиком пленный по имени Николай. Я избил его, потому что мне казалось, будто он хотел организовать paбoтy не так, как я приказал.

Как-то один пленный остановился, чтобы передохнуть. За это его поставили на более тяжелую работу. Когда он уже не мог работать наравне с другими, его избили. Вскоре он умер. Однажды начальник лагеря вызвал нас к себе и начал ругать за то, что мы не умеем обращаться с пленными. Он сказал: „Я вам сам покажу наглядный пример“.

Всех охранников и всех пленных выстроили на улице. Начальник лично выбрал одного пленного и начал бить перед строем.

Он бил его деревянной палкой до тех пор, пока тот не потерял сознание. Изо рта и из носа у него струилась кровь. Спустя несколько часов пленный умер».

Другой финский солдат рассказывал:

«Я добровольно поступил в финскую армию 16 июля 1941 года и был зачислен в шюцкоровскую роту, которая находилась в Восточной Карелии, в октябре 1942 года меня перевели в 18-ю пехотную дивизию. Находясь в шюцкоровской роте в Виелярви, мы охраняли лагерь советских военнопленных. Пленные влачили жалкое и голодное существование. На завтрак они получали воду и крошечный кусочек хлеба с большой примесью древесной муки. После этого пленных угоняли на работу. Надсмотрщики подгоняли их и избивали. На обед пленным выдавали несколько ложек несъедобной каши из отходов ржаной муки или похлебки из картофельных отбросов. Только очень изголодавшийся человек мог есть такую пищу. Из числа солдат, охраняющих лагерь, я знаю Пааво Оландер и Эркки Ехюдениус из Оулункюля, Бертол Нюмаш из Хельсинки.

Они могут подтвердить, что я говорю правду. Лагерь военнопленных имеется также около Маткаселька. Заключенные в этом лагере работают на лесозаготовках. Проездом я видел их за работой. У пленных был крайне изможденный вид. Несмотря на сильный мороз, они были одеты в тряпье. О расстрелах русских военнопленных мне рассказывали многие финские солдаты».

А вот свидетельства с советской стороны, рассказы солдат, побывавших в лагерях «гуманных финнов»:

«В финских лагерях для советских военнопленных я находился с 4 ноября 1941 года по 5 сентября 1942 года. За это время я побывал в Петрозаводском и Томицком лагерях для военнопленных. Условия жизни советских людей в этих лагерях невыносимы. Военнопленные содержались в жутких антисанитарных условиях. В баню нас почти не водили, белье не меняли. Спали мы по 10 человек в комнате, имеющей площадь в 8 квадратных метров. Вследствие этих жутких жилищных условий у военнопленных было множество вшей. В сутки военнопленным выдавалось по 150 граммов недоброкачественного хлеба. Питание было таким, что военнопленным приходилось летом тайком от администрации лагерей ловить лягушек и этим поддерживать себе жизнь. Люди питались травою и отбросами из помойных ям. Однако за срыв травы, ловлю лягушек и сбор отбросов из помойных ям военнопленные жестоко наказывались.

На работу выгонялись все – и раненые, и босые военнопленные. В лагерях был введен рабский труд. Зимой военнопленных запрягали в сани и возили на них дрова. И когда обессилевшие люди не могли тянуть воза, то финские солдаты нещадно избивали их палками, пинали ногами. Все это пришлось испытать мне лично в Петрозаводском лагере, когда я работал на погрузке дров в вагоны.

На военнопленных финны также возили воду и другие тяжести. Ежедневно мы работали по 18 часов в сутки. Военнопленные в этих лагерях не имели никаких прав, кто из финнов хотел, тот их и избивал. Без всякого суда и следствия в лагерях расстреливали ни в чем не повинных людей. Живых, но обессилевших, выбрасывали на снег. Я был очевидцем таких фактов:

1. В январе 1942 года красноармейца Чистякова перед строем избили за то, что он нашел где-то рваный сапог и принес в расположение лагеря. По распоряжению начальника лагеря Чистяков был раздет и избит прутьями до бессознательного состояния. Начальник лагеря и исполнители-солдаты после каждого удара посматривали друг на друга и улыбались. Удары делались строго по времени. В каждую минуту наносился один удар.

2. 29 апреля 1942 года в Томицком лагере № 5 военнопленный Бородин был забит финскими живодерами до смерти.

3. В первых числах февраля 1942 года в Петрозаводском лагере одного из военнопленных расстреляли на глазах у всех военнопленных за то, что он, будучи в уборной по естественным надобностям, задержался, как показалось начальнику лагеря, слишком долго. После расстрела труп военнопленного отвезли на свалку и бросили его там.

4. В первой половине февраля 1942 года я работал на погрузке дров на станции Петрозаводск. В это время мимо дровяного склада из Деревянского лагеря провозили двух обессилевших красноармейцев. Не доезжая до склада, этих военнопленных, еще живыми, финский солдат выбросил с саней на снег и оставил их замерзать.

5. В июле 1942 года на сенокосе в Томицком лагере № 5 за срыв щавеля финский солдат натравил собаку на военнопленного Суворова, которая изгрызла Суворова до неузнаваемости.

6. В конце июля 1942 года в этом же лагере военнопленный Морозов во время сенокоса солил сено и взял щепотку соли. За это его финский солдат жестоко избил.

7. В первых числах августа 1942 года по распоряжению начальника Томицкого лагеря № 5 на двух военнопленных (фамилии последних не знаю) натравили стаю собак, которые сильно искусали советских людей. Бандиты затем расстреляли военнопленных и трупы их бросили на территорию лагеря для всеобщего обозрения военнопленных. За что эти люди были подвергнуты таким чудовищным пыткам и расстрелу – никому не известно.

8. В этом же лагере военнопленного Чума в июле 1942 года так избили, что он не мог подняться. Били Чума, как объявил начальник лагеря, за то, что он взял из помойной ямы шелуху от картофеля.

9. В апреле 1942 года привели в баню больных военнопленных и посадили на полок. Финский солдат зачерпнул из бочки кипятку и стал вместо каменки поливать кипятком военнопленных, в результате чего многие из них были ошпарены.

Все эти зверства над красноармейцами чинились по распоряжению начальников лагерей…»

«За шестимесячный период пребывания в финском плену я побывал в трех лагерях: Лахтинском пересыльном, Кемском и Лесном, расположенном в 300 километрах севернее гор. Рованиеми по Петсамской железной дороге.

В Лахтинском пересыльном лагере военнопленные были размещены в гараже для автомашин. Гараж этот совершенно не отоплялся, люди спали на сырой земле.

В баню военнопленных совершенно не водили, вследствие чего у нас было много вшей. В Кемском лагере военнопленные были размещены в холодном бараке и спали на голых нарах в три яруса.

Зимой финские солдаты, несмотря на то что в помещении военнопленных было и так холодно, открывали настежь двери барака и держали их открытыми примерно два-три часа. В результате таких действий больные военнопленные погибали, а здоровые заболевали и впоследствии также погибали. В бараке было настолько холодно, что военнопленные не имели никакой возможности просушить свои портянки.

В Лесном лагере военнопленные ютились в маленькой лесной избушке. Во всех названных мною лагерях помещения для военнопленных содержались в жутких антисанитарных условиях. Белье не менялось. Военнопленных морили голодом. На сутки выдавалось всего-навсего 250 граммов хлеба, да и те были с примесью древесных опилок.

Во всех этих лагерях существовал каторжный труд. Люди работали по 16 часов в сутки. На работу выгонялись все, в том числе обессилевшие и босые военнопленные. Не было ни одного дня, чтобы кого-нибудь из военнопленных не избивали. Военнопленных подвергали мучительным пыткам и расстреливали без всякой вины. Зимою обессилевших людей выбрасывали на снег, где они замерзали, а затем уже специальные похоронные бригады, созданные финнами при каждом лагере, раздевали их наголо и зарывали в траншею. Медицинской помощи военнопленным никакой не оказывалось.

Советские люди в финском плену были обречены на голодную смерть. Дело иногда доходило до того, что голодные люди скрытно от администрации лагерей ели трупы. Так было в ноябре 1941 г. в Кемском лагере для военнопленных.

В указанных мною лагерях шло массовое истребление советских военнопленных.

В ноябре 1941 г. в Кемском лагере в один из дней около кухни работала бригада военнопленных на распиловке дров. В состав этой бригады входил и я. Во время нашей работы из кухни вышла одна финская женщина, по-видимому, работавшая на кухне, подошла к конвоиру и, взяв у него винтовку, прицелилась и выстрелила в работавших военнопленных. В результате один из военнопленных был убит, а второй тяжело ранен. Увидев результат выстрела, женщина рассмеялась, возвратила конвоиру обратно винтовку и ушла в то же помещение, из которого вышла.

В том же лагере в декабре 1941 г. военнопленного по имени Абрам финские солдаты, по распоряжению начальника лагеря, неизвестно за что вывели перед строем всех военнопленных, раздели наголо, положили вниз лицом на деревянный топчан, накрыли мокрой простыней, а затем распаренными прутьями нанесли двадцать ударов. При избиении начальник лагеря смотрел на часы. Удары наносились строго по времени. В каждую минуту наносился один удар. После побоев финский солдат ногой столкнул военнопленного с топчана и в бессознательном состоянии волоком потащил его в барак, где он через несколько часов скончался.

В первой половине января 1942 г. в Кемском же лагере военнопленного Тимофеева (жителя города Ленинграда) живым вынесли из барака и положили на снег, где он и замерз. Каждую ночь финны выносили на снег до 10–15 обессилевших и больных военнопленных.

В январе за попытку побега были избиты перед строем два военнопленных, фамилий которых не знаю. После избиения финские солдаты бросили военнопленных на автомашину и вывезли за зону лагеря, где расстреляли. Но, однако, один из них был только тяжело ранен и привезен обратно в помещение, где жили военнопленные. Этот раненый красноармеец без всякой помощи мучился двое суток, а потом умер. В конце января 1942 г. меня лично избили за то, что, разутый, я не мог идти на работу. После избиения финские солдаты предложили мне обмотать ноги тряпками и выйти немедленно на работу. Я вынужден был в таком виде выйти на распиловку дров. В Кемском лагере в конце января 1942 г. был расстрелян военнопленный Герзмала. Поводом к его расстрелу послужило то, что он из помойной ямы взял для себя шелуху от картофеля.

Начальник Лесного лагеря в пьяном виде входил в помещение, где жили военнопленные, и открывал по ним стрельбу из пистолета. В результате подобных упражнений он одного из военнопленных убил, а второго, по имени Семен, тяжело ранил.

В августе 1941 г. в Лахтинском пересыльном лагере финские солдаты, по распоряжению начальника лагеря, обошли бараки и больных военнопленных сбрасывали с нар вниз лицом, а затем обливали водой, приговаривая при этом: „Приводим в сознание“.

Все эти зверства над военнопленными проводились с ведома и по распоряжению начальников лагерей».

Жительница деревни, расположенной по соседству с одним из лагерей для военнопленных, делилась не менее страшными подробностями:

«Я хорошо помню, что в феврале 1942 года в деревню Кондопога финны доставили русских военнопленных в количестве до 300 человек. Дом, в котором мы жили, они заняли для размещения русских военнопленных. В последующем в лагерь прибыло еще несколько партий. Лагерь числился под № 8062.

Я лично знала военнопленных: Валентина (фамилии не знаю, ранее работал в г. Медвежьегорске), Андрея (фамилии не знаю, по национальности эстонец), которые в первое время часто посещали нашу квартиру, а в последующем мылись в нашей бане. От этих лиц мне стало известно, что в лагере военнопленных существовал очень тяжелый режим. Русских военнопленных финны морили голодом, избивали и расстреливали за самые малозначительные проступки, в частности, за невыход на работу. Я лично видела много военнопленных, которые от голода и слабости не могли двигаться и на работе, шатаясь, падали. Их потом отвозили на лошадях в лагерь и там избивали, отчего вскоре они умирали.

В лагере был голод. Работая на бирже, зимой 1942 года я видела лично, как русские военнопленные, греясь у огня, ели дохлых кошек, или ходили по помойкам, ямам и брали помои, вернее, всякую грязь и употребляли ее в пищу. Летом 1942 года военнопленные собирали траву и ели. Они находили на улице разные остатки мяса убитых или дохлых животных, от которых сильно воняло, и ели. Помню еще, что летом 1942 года советские военнопленные на двух лошадях возили в лагерь дохлое мясо павших лошадей. Я шла тогда в магазин и видела это мясо. Мне не только тогда, но и сейчас становится страшно, когда вспомнишь о том, как могли люди есть гнилое и сильно пахнущее мясо. Я спросила у военнопленных, что они везут, военнопленные ответили, что везут падаль и будут ее кушать.

Мясо советские военнопленные везли в сопровождении охранников лагеря, которые дорогой смеялись над тем, что русские военнопленные везут дохлое и страшное мясо для пищи. Охранники говорили: „Русские все съедят“.

Я видела много раз, как на бирже финские охранники Лайне и Алатало, сержант и другие систематически избивали до смерти советских военнопленных.

Однажды у лагеря лежал советский военнопленный, который сам не мог дойти до лагеря. Когда я спросила у охранника Кусти Раутавуори, то он ответил, что военнопленный подстрелен. Это было зимой 1942 года. Через некоторое время я лично видела, как трупы трех расстрелянных советских военнопленных на лошади везли по дороге на дер. Новинка.

Массовым уничтожением советских военнопленных занималась финская администрация лагеря: младший сержант Ристо Миккола, лейтенант Вирранкоски, старший сержант Яакко Алатало, старший сержант Сааристо и другие».

В книге много подобных свидетельств. Повторюсь, не все факты следует принимать на веру, многое (и это нормально в военных условиях) преувеличено, что-то, вероятно, было просто придумано. Но холодные цифры высокой смертности в финских лагерях говорят о том, что выдумано здесь далеко не все.

Иногда бывает сложно представить себе, как вполне обычные люди превращались в зверей, издевавшихся над советскими пленными и гражданскими лицами. Разгадка, однако, лежит на поверхности – на протяжении многих лет в Финляндии культивировался образ «диких русских варваров», которые непременно уничтожат цивилизованных финнов, стоит им только дать волю. По словам Миркки Даниэльсбакка, «в Финляндии (…) встречалось крайне негативное отношение к русским, так называемая ненависть к русским, „ryssäviha“. В этом отношении Россия была для Финляндии „удобным врагом“, и военной пропаганде было легко создать образ врага. То, что пленных рассматривали как массу, снизило степень эмпатии к ним, и именно в этом ярко проявляется воздействие среды».

Какое отношение это имеет к Маннергейму? Не он же лично морил голодом, избивал, издевался над советскими военнопленными. Конечно, нет. Но странно было бы предполагать, что он ничего не знал о происходящем в лагерях. При этом он пальцем о палец не ударил для того, чтобы как-то исправить ситуацию. Его попытки оправдаться в мемуарах говорят в пользу того, что маршал был прекрасно осведомлен о том, почему русские солдаты умирают тысячами.

Более того, сами военнопленные время от времени обращались к нему с жалобой на нечеловеческие условия. Так, в конце декабря 1942 года письмо отправили пленные из лагеря № 1. Ответ Маннергейма был выдержан в стиле, который знаком, пожалуй, всем современным россиянам: «Вы держитесь там». Судьба русских солдат, попавших в финский плен, совершенно его не волновала. «Врагом большевизма, но другом русских» маршал может предстать разве что в воспаленном воображении своих почитателей.

Итак, в какой степени маршал может (и должен!) нести ответственность за происходившее на оккупированных территориях? С одной стороны, он был практически полновластным правителем страны. С другой – известно, что Маннергейм возражал против особенно поспешных мер активистов «Великой Финляндии». Так, стремительное переименование Петрозаводска вызвало его недовольство. Здесь самое время обратиться к тексту, который написал (и разместил в Интернете на своем сайте) петербургский историк Николай Власов. Текст называется «Правитель: возможности и ответственность». Напрямую с Маннергеймом он никак не связан, но в контексте нашего разговора заслуживает того, чтобы процитировать его целиком:

«Оценивая того или иного правителя, мы должны принимать во внимание ряд важных моментов, которые очень часто упускаются из виду. В первую очередь речь идет о вещах, связанных с возможностями и ответственностью.

Речь идет о следующих моментах:

1. Ни один правитель не может нести полной и абсолютной личной ответственности за все, что происходит в стране. Он не является богом, который все видит, все знает и все может. Он – обычный человек, возможности которого ограничены. Он вынужден считаться с элитами и общественным мнением, на него влияют люди, поставляющие ему информацию. Выполнение его распоряжений – это тоже дело других людей, которые далеко не всегда находятся под его полным контролем и могут иметь собственные интересы.

2. Далеко не все, что происходит в стране, совершается по воле правителя. Очень многое совершается помимо или вопреки его воле. В первую очередь это касается всего, что связано с долгосрочными тенденциями на макроуровне – глобальной экономической конъюнктурой, климатическими изменениями и т. п. Максимум, на что способен правитель, – это модифицировать последствия данных процессов в ту или иную сторону. Поэтому правитель не всегда является творцом экономических чудес и виновником экономических провалов, которые пришлись на время его правления.

Кроме того, часто встречаются ситуации, когда власть правителя слаба и ограничена либо законодательно (значительная часть полномочий находится в руках других органов власти, как в современной Германии), либо фактически (власть находится в руках мощных группировок, и правитель удерживается во главе государства только за счет уступок им, как в Польше XVIII века). В этом плане знаменитая присказка про „хорошего царя и плохих бояр“ может быть правдой – иногда складывается ситуация, когда правитель действительно хочет лучшего, однако лишен возможностей воплотить свои желания в действительность. Что, впрочем, оправдывает его лишь отчасти.

Поэтому первое, с чего необходимо начать оценку деятельности правителя, – это оценка его возможностей. Они могут быть как весьма широкими (самодержец), так и достаточно узкими, но никогда не бывают ни абсолютными, ни нулевыми.

3. Необходимо учитывать, что ни один правитель, какой бы абсолютной властью он ни обладал, не в состоянии произвести одномоментные изменения. Требовать от правителя, чтобы на следующий день после его прихода к власти все стало хорошо, – глупость. Впрочем, справедливо и обратное – если прошло уже много лет, а правитель продолжает кивать на „тяжелое наследие“, впору поставить его слова под сомнение. Вообще нужно учитывать, что изменения в разных сферах можно произвести с разной скоростью. Где-то достаточно издать новый указ, где-то нужны десятилетия упорного труда.

4. Теперь – едва ли не самый сложный вопрос, касающийся ответственности правителя. Не неся личной ответственности за каждое конкретное событие или процесс, происходящие в государстве, правитель тем не менее несет общую, „рамочную“, а также символическую ответственность за результаты своего правления.

Чем отличаются общая и символическая ответственность?

Начнем с того, что правитель является фигурой, которая олицетворяет и возглавляет существующую систему власти, режим. В этом смысле мы говорим о „николаевской России“, „сталинской системе“, „ельцинском режиме“ и т. д. Символическая ответственность практически не зависит от того, какие возможности имел правитель: встав во главе государства, ты становишься его олицетворением. Если ты в период правления не контролируешь происходящее в стране – это, может, не твоя вина, но уж точно и не заслуга. „Царь был очень добрый и хороший, но обстоятельства оказались сильнее него“ – не оправдание.

Общая ответственность – это ответственность за то, что происходит в стране, возможно, без прямого ведома и указания правителя, но является в конечном счете результатом его действий или бездействия. Общая, „рамочная“, ответственность усиливается в зависимости от того, каковы возможности правителя влиять на сложившуюся в стране политическую и общественную систему. Многое из того, в чем правитель лично не участвует (не несет прямой личной ответственности), становится возможным благодаря его действиям. В этом смысле Сталин, безусловно, несет ответственность за репрессии, Ельцин – за разгул преступности, а Медведев – за успехи и неудачи борьбы с коррупцией в России.

Именно поэтому оценивать деятельность человека, стоящего во главе страны, – занятие достаточно непростое и требующее серьезного и вдумчивого анализа».

Мысли вполне разумные – давайте посмотрим, как все это соотносится с Маннергеймом. Будучи главнокомандующим финской армией, он нес не только «символическую», но и общую ответственность за все происходившее. Его возможности на оккупированных территориях были исключительно широки, его приказ имел статус закона. Разумеется, он был не в силах разрушить ту атмосферу ненависти к русским, которая на протяжении долгих лет формировалась националистической пропагандой в финском обществе. Но, с другой стороны, он даже не пытался это сделать. И фактическое уничтожение советских военнопленных в лагерях, и этнические чистки на оккупированной территории не вызывали у него никакого протеста, никакого желания хоть в чем-то улучшить ситуацию. Судьба русских была ему попросту безразлична. И мы можем с уверенностью констатировать: маршал несет прямую ответственность за гибель десятков тысяч наших соотечественников на территории Восточной Карелии. К счастью, пока еще никто не додумался устанавливать ему мемориальную доску в Петрозаводске или в Олонце.

Глава 7

«Быть святее Сталина»

Итак, все аргументы поклонников Маннергейма развеялись как дым. Дым лжи, за которым нет никакой исторической правды. Остался один, последний – апелляция к авторитету. Нет, не к авторитету Даниила Гранина или Михаила Пиотровского, а к гораздо более крупной фигуре.

Сам Сталин признал заслуги Маннергейма и всячески его поддерживал, относился к нему с глубоким уважением. По крайней мере, так утверждает Мединский и некоторые его соратники. Помните? «Не надо быть святее папы римского и не надо стараться быть бóльшим патриотом и коммунистом, чем Иосиф Виссарионович Сталин, который лично защитил Маннергейма, обеспечил его избрание и сохранение за ним поста президента Финляндии и умел к поверженному, но достойному противнику относиться с уважением».

Но так ли это на самом деле?

Начнем с того, что никаких признаков симпатии или даже элементарного уважения со стороны Сталина к финскому маршалу до 1944 года мы обнаружить не сможем при всем желании. Когда в конце 1940 года в Финляндии должны были пройти очередные президентские выборы, из Москвы поступил четкий сигнал: Маннергейм принадлежит к числу нежелательных кандидатов и его избрание будет рассматриваться как открытый вызов. Сталин относился к Маннергейму (вполне справедливо, как мы уже знаем) как к заклятому врагу советской власти, от которого не приходится ждать ничего хорошего. «Под оболочкой тишины и спокойствия контрреволюция не дремлет, готовясь к новым битвам. Отставка Свинхувуда и назначение Маннергейма означают отказ от „реформ“ внутри страны и проектируемый Англией поход на Петроград через Финляндию»,  – писал Сталин в конце 1918 года.

Может, он не любил Маннергейма, но хотя бы уважал его? Что ж, давайте вернемся в октябрь 1940 года, когда советская военно-морская база на полуострове Ханко отбивала атаки финской армии. Маннергейм обратился к защитникам базы с призывом капитулировать на почетных условиях. В ответ советскими пропагандистами была выпущена широко известная листовка следующего содержания:

«Его высочеству прихвостню хвоста ее светлости кобылы императора Николая, сиятельному палачу финского народа, светлейшей обер-шлюхе берлинского двора, кавалеру бриллиантового, железного и соснового креста барону фон Маннергейму.

Тебе шлем мы ответное слово!

Намедни соизволил ты удостоить нас великой чести, пригласив к себе в плен. В своем обращении, вместо обычной брани, ты даже льстиво назвал нас доблестными и героическими защитниками Ханко.

Хитро загнул, старче!

Всю темную холуйскую жизнь ты драил господские зады, не щадя языка своего. Еще под августейшими ягодицами Николая кровавого ты принял боевое крещение.

Но мы – народ не из нежных, и этим нас не возьмешь. Зря язык утруждал. Ну, хоть потешил нас, и на этом спасибо тебе, шут гороховый.

Всю жизнь свою проторговав своим телом и совестью, ты, как измызганная старая шлюха, торгуешь молодыми жизнями финского народа, бросив их под вонючий сапог Гитлера. Прекрасную страну озер ты залил озерами крови.

Так как же ты, грязная сволочь, посмел обращаться к нам, смердить наш чистый воздух?!

Не в предчувствии ли голодной зимы, не в предчувствии ли взрыва народного гнева, не в предчувствии ли окончательного разгрома фашистских полчищ ты жалобно запищал, как загнанная крыса?

Короток наш разговор:

Сунешься с моря – ответим морем свинца!

Сунешься с земли – взлетишь на воздух!

Сунешься с воздуха – вгоним в землю!

Красная Армия бьет вас с востока, Англия и Америка – с севера, и не пеняй, смрадный иуда, когда на твое приглашение мы – героические защитники Ханко – двинем с юга!

Мы придем мстить. И месть эта будет беспощадна!

До встречи, барон!

Долизывай, пока цела, щетинистую жопу фюрера.

Гарнизон Советского Ханко.

Месяц октябрь, число 10, год 1941».

К подобным приемам можно относиться по-разному, но, как видим, уважение здесь и рядом не ночевало. Казалось бы, при чем тут Сталин? При том, что он лично рекомендовал ЦК одобрить текст листовки. Обращение было по своей сути настолько хамским (некоторые слова я здесь смягчил, поскольку они относятся к категории непечатных), что даже Черчилль рекомендовал советскому лидеру быть более вежливым к противнику. Сталин пожелание британского премьера попросту проигнорировал. И советская пропаганда продолжала отрываться на Маннергейме на всю катушку. В своей статье «Образ Маннергейма в советской военной пропаганде на Карельском фронте» российский историк Михаил Марков пишет:

«Критика Маннергейма в советской пропаганде имела особое значение с самого начала Великой Отечественной войны, так как на протяжении 1941 года и первой половины 1942 года на Карельском фронте создавался двойственный образ врага: при его конструировании реакционное финляндское правительство противопоставлялось простым трудящимся-финнам, обманом втянутым им в войну против СССР. Финский главнокомандующий был идеальным объектом для персонификации всех негативных качеств, которые приписывались вражеской правящей верхушке. (…) Отождествление „старых“ и „новых“ врагов было характерно для советской пропаганды начального периода войны, но именно в образе Маннергейма оно сохранялось дольше всего и оказалось наиболее ярко выраженным. (…) Советские пропагандисты старались показать, что он всегда оказывался на стороне правящей верхушки независимо от ее национальности. На основе этих установок выстраивались и другие черты образа Маннергейма. Он изображался не просто как слуга правящего класса, но и как предатель национальных интересов Финляндии. (…) По делам барона пропагандисты судили и о его личных качествах. Он представал в их изображении, с одной стороны, безжалостным и жестоким человеком („палач“, „мясник“), с другой – трусом и подхалимом, некомпетентным руководителем, который боится отвечать перед народом и поэтому опирается на иностранцев».

Однако об этом сторонники доски предпочитают не вспоминать. А было бы любопытно увидеть текст «ответа защитников Ханко» на памятнике Маннергейму. Но разговор сейчас не об этом, а о том, что со временем изменения в отношении к финскому главнокомандующему действительно произошли.

Уже в конце 1941 года финнам стало ясно, что происходит что-то не то. Немецкое командование, разумеется, ободряло своего союзника как могло, обещая, что еще чуть-чуть, и «красная зараза» будет раздавлена. В июне 1942 года, сразу же после 75-летнего юбилея маршала, Гитлер и Маннергейм обменялись визитами. Сначала фюрер прилетел в Финляндию, потом финский главнокомандующий – в его Ставку. Хотя Маннергейм пытался дистанцироваться от немцев, в реальности сделать у него это не получалось. Не получалось еще и потому, что Финляндия зависела от военных поставок из Третьего рейха.

Сам Маннергейм в мемуарах так описывал свой визит в Германию:

«27 июня я в сопровождении пяти офицеров отправился в путь – рейхсканцлер любезно предоставил в мое распоряжение вместительный самолет. После спокойного перелета самолет приземлился вблизи Ставки германского главнокомандующего, на некотором расстоянии от восточнопрусского города Голдап. На аэродроме гостей встретили генерал-фельдмаршал Кейтель, а также почетная рота и оркестр. До поезда рейхсканцлера, который стоял на одной из ближайших станций, нас доставили на автомашинах. Стряхнув с себя дорожную пыль, мы вышли на перрон ожидать прибытия рейхсканцлера, который вскоре прибыл в открытом автомобиле. Он подошел бодрым шагом и крепко пожал мне руку, после чего я от своего имени и от имени армии поблагодарил Гитлера за его визит в Финляндию, а также передал ему привет от президента республики.

С железнодорожной станции рейхсканцлер увез меня на автомашине в Ставку. Она находилась в обширном лесном массиве, где ее отделы были расположены в тщательно замаскированных зданиях и в защищенных помещениях. Наиболее важные органы работали в огромных бункерах, и в одном из них состоялась довольно продолжительная беседа с глазу на глаз между рейхсканцлером и мной. Я в принципе ожидал, что он снова поднимет старый вопрос о совместных операциях против Ленинграда и Мурманской железной дороги, но, к моему удовлетворению, хозяин пожелал побеседовать о военном потенциале Финляндии. Представленные мной статистические сведения убедили его в том, что бремя, которое война возложила на плечи народа Финляндии, оказалось тяжелым, даже более весомым, чем напряжения, выпавшие на долю Германии. Это дало рейхсканцлеру повод еще признательнее говорить о наших военных успехах.

После этого генерал Йодль в большом бункере оперативного отдела рассказал об общей обстановке на различных театрах военных действий, в заключение чего рейхсканцлер произнес резюмирующую речь, свидетельствовавшую как о знании дела, так и о доверии. Наступление, шедшее в это время в Ливии, которое, как казалось, идет к победному концу, дало ему повод похвально отозваться об искусном командующем генерал-фельдмаршале Роммеле. Рейхсканцлер также сообщил нам, что наступление немецких войск на Восточном фронте, видимо, начнется в ближайшие дни и он уверен, что прерванная зимой военная акция будет доведена до решающего конца: последней ее стадией станет наступление на кавказскую нефть. Именно нефть прежде всего нужна Германии для продолжения борьбы! Очень важным, несомненно, было заявление о том, что скоро начнется наступление на Ленинград».

Как видим, нарисованная Маннергеймом картина демонстрирует вполне гармоничное общение двух союзников. Одно из двух: либо немцы были дурачками, которые не замечали, что финский гость держит фигу в кармане, и рассказывали ему о своих планах, либо никакой фиги в кармане толком и не было. Действительно, на момент визита финское руководство все еще целиком и полностью делало ставку на Германию, хотя и начало принимать меры «на всякий случай».

Но, может быть, хотя бы личные отношения Маннергейма с Герингом испортились, как пишет об этом Леонид Власов? Ничуть. В мемуарах маршал рассказывал: «Рейхсмаршал Геринг пригласил нас на обед в свой охотничий дом, расположенный неподалеку от Ставки. Я познакомился с Верховным командующим ВВС Германии еще до войны, когда был его гостем на охоте, а также во время познавательной поездки, которую совершил по его приглашению в Германию в 1935 году. Сейчас мне представилась возможность поблагодарить его за то, что по его инициативе с некоторыми моими друзьями, поляками, бельгийцами, австрийцами, содержащимися в качестве политических заключенных в германских концлагерях, стали обращаться лучше обычного. Присущие Герингу качества гостеприимного хозяина были полностью проявлены в тот вечер непринужденного общения. Ночь я провел в том же охотничьем доме».

Летом 1942 года высокопоставленные германские деятели то и дело намекали Маннергейму на то, что скоро предстоит штурм Ленинграда и очень желательно, чтобы финская армия приняла в нем участие. Первые разговоры подобного рода начались еще в ходе июньского визита Маннергейма в Германию. Более конкретные очертания германские предложения приобрели в августе, когда в Ставку Гитлера в Виннице прибыл глава финского Генштаба. Гостю сообщили, что начало немецкого наступления на Ленинград назначено на 14 сентября. Финское руководство вновь оказалось перед сложным выбором – особенно с учетом того, что из Вашингтона звучали призывы не помогать немцам, а окончательно портить отношения с США в Финляндии не хотели. В конечном счете было принято компромиссное решение – Маннергейм обещал помочь немцам под Ленинградом, если те возьмут на себя основную часть работы, а также активно участвовать в наступательных операциях в районе Онежского озера. 2 сентября финский Генштаб сообщил германскому командованию, что участие финских войск в захвате Ленинграда «не исключается», однако будет довольно скромным. Игра «подставь товарища» продолжалась.

Гармония в германо-финских отношениях постепенно и неумолимо уходила в прошлое. Вообще говоря, положение, в котором финны оказались в 1942 году, завидным не назовешь. Надежда на успех в войне против Советского Союза таяла на глазах, особенно после Сталинграда. Но и открыто пойти на разрыв с немцами означало рисковать германской оккупацией страны. Кроме того, по словам одного из приближенных маршала, в конце 1942 года он «все-таки желал успеха немцам, поскольку от этого зависело спасение Финляндии». В итоге позиция финского руководства в целом и Маннергейма в частности лучше всего описывается модным нынче словом «прокрастинация». Для тех, кто не в курсе, – так называют состояние, когда человек знает, что ему нужно делать что-то важное и срочное, но чувствует себя не в силах взяться за дело и попросту убивает время. «Поскольку положение и дальше остается неясным, надо ждать и проявлять хладнокровие» – так говорил в этот период Маннергейм. В конечном счете финнам пришлось-таки и воевать с немцами, и понести дополнительные (по сравнению с 1940 годом) территориальные потери в войне против Советского Союза. Прокрастинация обычно ничем хорошим не заканчивается, и данный конкретный случай только подтвердил общее правило.

В 1943 году, правда, наметились некоторые подвижки. Государственное и военное руководство не раз собиралось на совещания, где речь шла о путях выхода из войны. Как писал об этом впоследствии Маннергейм, «3 февраля, то есть на следующий день после того, как немцы сдались в плен в Сталинграде, в Ставку прибыли президент Рюти, премьер-министр Рангелл, а также министры Вальден и Таннер, чтобы узнать мою точку зрения на общую ситуацию. В процессе беседы мы пришли к единому мнению, что большая война подошла к решающему поворотному моменту и что Финляндии при первой подходящей возможности необходимо попытаться найти способ выхода из войны. Одновременно мы констатировали, что мощь Германии пока еще препятствует осуществить это решение на деле».

Однако дискуссии напоминали хождение по заколдованному кругу не только из-за страха перед Германией: финны хотели мира, но не хотели отказываться от своих завоеваний. В Советский Союз через Стокгольм была направлена информация о том, что на границы 1940 года финны ни в коем случае не согласны. Но и идея возвращения к «старой границе» 1939 года одобрялась не всеми. Даже в условиях, когда германский Восточный фронт неумолимо покатился на запад, в Хельсинки все еще не могли умерить свои аппетиты. К числу сторонников удержания Восточной Карелии принадлежал и Маннергейм. Хотя особо ярые адепты «Великой Финляндии» были в 1943 году удалены из правительства, прокрастинация продолжалась.

Иногда казалось, что на горизонте забрезжила надежда. Как вспоминал Маннергейм, «летом 1943 года финское правительство изучало возможности заключения мира при посредничестве посольства США в Лиссабоне. В результате этих переговоров министр иностранных дел Рамзай направил в госдепартамент США письмо с заверением, что финская армия не станет выступать против американцев в том случае, если они после высадки в Северной Норвегии перенесут боевые действия на территорию Финляндии. Конечно же, я одобрил это обязательство. Я не располагал сведениями о том, насколько серьезно обсуждался вопрос о высадке американцев в Северной Норвегии, но, естественно, переговоры в Лиссабоне пробудили надежду на то, что на заключительном этапе войны в расстановку сил вмешается новый фактор, который умерит экспансионистские устремления Советского Союза». Высадка американцев в Северной Норвегии была химерой с военной точки зрения, но, как известно, утопающие склонны хвататься за соломинку. А к концу 1943 года все очевиднее становилась простая истина: Третий рейх тонет и маленькая Финляндия вот-вот уйдет под воду вместе с ним.

В начале 1944 года финское руководство решило-таки наконец установить контакты с Советским Союзом. Однако время уже было упущено. Под Курском вермахт навсегда утратил стратегическую инициативу. Блокада Ленинграда была прорвана, а затем и снята окончательно. Советские войска освободили Украину и нацелились на Балканы. В этой ситуации у Сталина не было ровным счетом никаких стимулов идти на уступки финнам. Именно он был хозяином положения. Поэтому его условия были просты: финны должны признать свое поражение и действовать соответственно.

Переданные в Хельсинки советские предложения показались финскому руководству, все еще грезившему о почетном мире, ошеломляющими. В апреле они были отклонены. Значительную роль в этом сыграл опять же Маннергейм, все еще надеявшийся непонятно на что и отказывавшийся взглянуть в глаза реальной действительности. Вместо того чтобы искать пути выхода из войны, маршал форсировал строительство оборонительных рубежей. «Мира можно было достигнуть. Если бы Маннергейм, Рюти и правительство поддержали эту позицию, то финский народ одобрил бы ее»,  – писал впоследствии один из ведущих финских политиков. Однако ни Маннергейм, ни Рюти не собирались уступать. После этого обе стороны стали готовиться к решающей схватке.

«После прорыва блокады Ленинграда я почувствовал беспокойство по поводу того, что основная часть наших сил дислоцировалась в Восточной Карелии. Даже после того, как оттуда была переброшена группа частей на Карельский перешеек, в Восточной Карелии насчитывалось в целом девять дивизий и три бригады, тогда как на Карельском перешейке были шесть дивизий и две бригады, включая и бронетанковую дивизию. Однако ослабить войска в Восточной Карелии означало отказаться от всей этой территории, стратегическое значение которой было очень велико и передача которой была одним из наших козырей при заключении мира. В основе этих расчетов лежала понятная сама по себе надежда, что инженерные укрепления на перешейке окажутся достаточно сильным подкреплением небольшой численности войск, находящихся там»,  – писал Маннергейм в своих мемуарах. При чтении этого отрывка вспоминается знакомая с детства история про ловушку для обезьян. Засунув лапу в дупло, чтобы схватить банан, обезьяна была уже не в состоянии вытащить ее оттуда. То есть, конечно, она могла освободиться, но для этого надо было отпустить банан. На такую жертву обезьяна была неспособна и поэтому грустно сидела с засунутой в дупло лапой, пока не приходил охотник. Точно так же и финны крепко держались за Восточную Карелию, с грустью ожидали прихода советского «охотника», но отпустить добычу было выше их сил.

9 июня советские войска на Карельском перешейке перешли в наступление. Это была уже далеко не та армия, которая не смогла с ходу прорвать линию Маннергейма осенью тридцать девятого. Финская оборона рухнула в считаные дни. 20 июня начался штурм Выборга. На следующий день наступление советских войск началось и в Карелии.

Маннергейм в этой ситуации выступал против всяких переговоров с противником. Надо сначала остановить русское наступление, запросив помощь у Германии, считал он. В тех условиях подобные размышления были чистой воды химерой. Германская помощь явно была бы недостаточной для того, чтобы остановить русских, но окончательно превратила бы Финляндию в подконтрольную Гитлеру территорию. Правда, спустя несколько дней маршал переменил свое решение и через Стокгольм запросил у Москвы условия перемирия. Советский ответ был прост: капитуляция. На это Маннергейм готов не был.

28 июня советские войска освободили Петрозаводск. В июле тяжелые бои развернулись на севере Карельского перешейка и в районе Питкяранты. Не менее тяжелые политические бои развернулись в Хельсинки. Перевес сторонников мира становился все более ощутимым. Президент Рюти, который от имени Финляндии заключал соглашения с Третьим рейхом, ушел в отставку. 4 августа финский парламент избрал Маннергейма президентом. Нет никаких свидетельств того, что Сталин как-то повлиял на этот выбор. Скорее речь шла о том, что человек, который пользовался в Финляндии огромным авторитетом и являлся уже несколько лет фактическим руководителем страны, взял ответственность за происходящее в свои руки. Целью был разрыв с Германией и заключение мира. Поступок, без сомнения, достойный, но к маршалу Сталину никакого отношения не имевший.

Немцы честно пытались помочь своему не слишком надежному союзнику. Как вспоминал Маннергейм в своих мемуарах, в середине лета германское командование попросило «вернуть им 122-ю пехотную дивизию и бригаду самоходной артиллерии, что указывало на их огромную потребность иметь все резервы сил в своем распоряжении. Эти обе воинские части хорошо выполняли свои задачи, в особенности бригада самоходной артиллерии, отважно участвовавшая в боях, помогая ликвидировать критические моменты в обстановке на линии Выборг – Купарсаари – Тайпале. Они отправились домой в конце июля – начале августа».

17 августа в Финляндию прилетел Кейтель – поздравить Маннергейма с избранием и заодно прощупать лояльность маршала. Новый президент встретил его холодно, прозрачно намекнув, что финны не связаны более никакими соглашениями. Параллельно он вновь отправил запрос об условиях перемирия в Москву через Стокгольм. Ответ в этот раз был еще более жестким: финны должны не только прекратить сопротивление, но и самостоятельно выставить немцев со своей территории, причем в кратчайшие, совершенно нереальные сроки. Фактически требованием Сталина было вступление Финляндии в войну против Германии. И это было условием даже не перемирия, а просто начала переговоров!

Финны могли утешать себя тем, что советская сторона не требовала безоговорочной капитуляции (об этом писал впоследствии и Маннергейм). В реальности подобные утверждения – не более чем попытка выдать нужду за добродетель. Даже в условиях безоговорочной капитуляции требования, которые пришлось бы реально выполнить финнам, вряд ли оказались бы более жесткими.

Но выхода не было. 2 сентября финский парламент одобрил начало переговоров. Отношения с Германией были разорваны, немецкому послу вручено требование убрать все части вермахта с финской территории в двухнедельный срок. Учитывая достаточно масштабную немецкую помощь летом 1944 года, которая во многом и помогла финской армии избежать полного разгрома, это было черной неблагодарностью по отношению к союзнику. Но обвинять маршала в предательстве, наверное, не стоит. Маннергейм всего лишь поставил государственную мудрость выше союзнической верности. Жаль, что эта мудрость заговорила о себе только тогда, когда советские танки вошли в Выборг, а не двумя годами раньше.

7 сентября Маннергейм отдал приказ о прекращении огня и отводе войск на линию границы 1940 года. В Берлин он отправил составленное в сентиментальном ключе послание, в котором просил Гитлера «понять и простить» его. «Память о немецких братьях по оружию в нашей стране будет жить. Ведь в Финляндии немцы были не представителями чужеземного ига, а помощниками и братьями по оружию»,  – писал Маннергейм. Германскую сторону все это не сильно впечатлило. Рендулич, командовавший немецкой группировкой на севере Финляндии, прозрачно намекнул на то, что немцы вовсе не собираются беспрекословно убираться восвояси. Маннергейм и рад был бы что-нибудь сделать, но никаких реальных возможностей избежать столкновения с вчерашним союзником у него не было. «Шаг, который мы были вынуждены предпринять сейчас, был мучительным. Но выбора у нас не было!» – писал маршал в своих мемуарах. Попытка воевать с немцами понарошку, не мешая им эвакуироваться, была пресечена окриком из Москвы. Немцы, отступая, в отместку фактически превратили в руины север Финляндии. Ситуация, унизительнее которой для Маннергейма сложно себе представить.

Поход, начавшийся три года назад, закончился бесславно. Конфликт с Советским Союзом в очередной раз не принес Финляндии ничего, кроме потерь. 19 сентября было подписано соглашение о перемирии. Несколько дней спустя финские войска начали бои против немцев на севере страны – эта малоизвестная война между недавними союзниками затянется на несколько месяцев.

В Хельсинки приступила к работе Союзная контрольная комиссия. Главную роль в ней играл Жданов, однако советская сторона должна была считаться со своей союзницей Англией, а также с Соединенными Штатами, которые так и не вступили в войну с Финляндией, но проявляли к ее судьбе деятельное участие. Поэтому особо суровой участи финны могли не бояться. Портить отношения с западными державами из-за маленькой северной страны Москва явно не собиралась.

В середине ноября под давлением Союзной контрольной комиссии действующее правительство Финляндии ушло в отставку. Новым премьер-министром стал сторонник дружбы с Советским Союзом Юха Паасикиви. В его правительство вошли в том числе и коммунисты. Маннергейм горячо возражал против этого, но поделать ничего не мог. Ему приходилось нести символическую ответственность за происходившее в стране, не располагая никакими возможностями изменить положение дел. Он все больше превращался в лишенную реальных полномочий одинокую фигуру.

Ему приходилось приспосабливаться к ситуации. 7 ноября он отправил в Москву поздравления с очередной годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции. Думается, обитателей Кремля немало развлекло, что последовательный противник и непримиримый враг советской власти поздравляет их с главным революционным праздником. Поздравление Маннергейма было напечатано в центральных газетах. Сталин словно хотел незаметно, но в то же время как можно более сильно унизить старого врага советской власти.

В следующие месяцы маршал вынужден был терпеть одно унижение за другим – согласиться на суд над «военными преступниками» (фактически – своими недавними соратниками), по требованию советской стороны отправлять в отставку преданных ему надежных людей… 18 октября 1945 года он наконец сложил с себя обязанности президента Финляндии.

Советское руководство заявило, что сам Маннергейм не будет привлечен к суду как военный преступник. Ему позволили спокойно уехать в Португалию, чтобы подлечить свои болезни. Надо сказать, что сам Маннергейм очень боялся привлечения к суду и сжег значительную часть своего личного архива. Действительно, список возможных обвинений против него был весьма обширен – от подготовки захватнической войны до жестокого обращения с мирным населением. Председательствовавший на судебном процессе Онни Петяус открыто заявил, что Рюти можно назвать военным преступником № 1, а Маннергейма – военным преступником № 1а. Тем не менее советское руководство позаботилось о том, чтобы Маннергейм получил статус свидетеля.

Именно на эти шаги Сталина обычно ссылаются те, кто утверждает, что советский лидер питал к Маннергейму глубокое уважение. Но давайте снова разберемся по порядку.

Да, Сталин после подписания перемирия не стал требовать немедленной отставки Маннергейма. Говорит ли это об уважении и признании заслуг? Скорее о том, что в Кремле знали и учитывали популярность Маннергейма в стране. Сталин был реалистом. Он прекрасно понимал, что отправить маршала в отставку – значит фактически получить в его лице лидера оппозиции. Гораздо выгоднее было сохранять его на посту президента, бессильного и вынужденного плясать под советскую дудку. При известной доле фантазии можно предположить, что Сталин и Жданов избрали наилучший метод изощренного издевательства над престарелым Маннергеймом, вынудив его брать на себя полную ответственность за все унижения, которые пришлось претерпеть побежденным, да еще и поздравлять ненавистных большевиков с их праздником.

Не стал Сталин и требовать привлечения Маннергейма к суду. Зачем это было нужно? Престарелый маршал уже не представлял никакой угрозы. В политическом отношении он был трупом. Слишком жестокое (с точки зрения финнов) преследование могло бы, наоборот, привести к превращению Маннергейма в «мученика» и рост его популярности в финском обществе в качестве символа антисоветского сопротивления. Отказавшись от преследования Маннергейма, советское руководство убивало двух зайцев – успокаивало финскую общественность и одновременно демонстрировало западным союзникам, отношения с которыми были по-прежнему важны, свою умеренность и готовность к компромиссам.

Впрочем, сам Маннергейм не стремился быть мучеником. Он на голубом глазу старательно отрицал даже вполне очевидные и доказанные факты. Маршал не хотел больше никаких руководящих постов; все, что ему было нужно, – чтобы ему спокойно позволили дожить последние годы в какой-нибудь комфортной стране. Такую возможность советское руководство ему предоставило. Радостно предоставив финнам разгребать заваренную во многом им самим кашу, Маннергейм убыл в Швейцарию. Здесь он в тиши и спокойствии писал свои мемуары – приглаженную, тщательно отретушированную и избавленную от «темных пятен» версию своей жизни. Но даже Маннергейм не пытался так бесстыдно лакировать собственную биографию, как это несколько десятилетий спустя будут делать его российские поклонники. Мог ли он в те годы мечтать о том, что когда-нибудь в Ленинграде, где по его милости погибли от голода сотни тысяч людей, в его честь будет открыта мемориальная доска? Нет, маршал все-таки был реалистом, и подобный абсурд не мог ему даже присниться.

Подводим итог

Мемориальная доска Маннергейму исчезла из Петербурга. Исчезла не совсем – она переместилась в Царское Село, в Музей Первой мировой войны. Без всяких шуток, она может занять там достойное место. Как живое свидетельство того, к чему может привести попытка калечить историю в угоду чьим-то личным политическим пристрастиям.

Две «атаки» Маннергейма на Ленинград-Петербург, таким образом, захлебнулись. Будет ли третья? Вопрос остается открытым. Про французскую королевскую династию Бурбонов как-то сказали, что они ничего не забыли и ничему не научились. Сброшенные с трона Великой французской революцией, Бурбоны после возвращения на престол стали проводить все ту же реакционную политику, которая однажды уже стоила им короны. За что очень быстро и поплатились.

Похоже, и сторонники установки доски относятся к той же категории людей. По крайней мере, об этом свидетельствует опубликованная в «Российской газете» статья Мединского, из которой явственно следует, что министр так ничего и не понял. Не понял, почему доску обливали краской и кислотой, почему ее пытались уничтожить при полном одобрении большинства петербуржцев. Почему ветераны войны, историки, просто неравнодушные граждане единым строем выступали против увековечивания памяти маршала – и даже городские власти не рискнули взять на себя ответственность за сохранение доски. Почему офицеры Российской армии говорили, что им стыдно видеть этот памятник.

А причина, как мы уже убедились, далеко не одна. Маннергейм действительно честно служил Российской империи, пока получал за это чины, награды и привилегии. Как только Россия оказалась в огне революции, он, не мешкая, покинул ее. После этого судьба страны, патриотом которой он якобы являлся, его мало интересовала. Он начал строить Великую Финляндию. И строил ее, естественно, за счет российских земель.

На протяжении 1920–1930 годов Маннергейм последовательно делал все от него зависящее для того, чтобы советско-финские отношения оставались враждебными. Он с радостью сотрудничал с любым потенциальным противником Москвы, отвергая возможность нормализации отношений со восточным соседом. Не идеализируя ни советскую, ни финскую политику, необходимо сказать: именно эта линия в конечном счете привела к двум кровопролитным войнам между нашими странами. Войнам, за которые Маннергейм несет частичную, но вполне ощутимую ответственность.

После поражения 1940 года Маннергейм прочно связал свою судьбу с Гитлером. Финляндия стала союзницей Германии – ни о какой «параллельной войне» в реальности не могло быть и речи. В годы войны Маннергейм делал все от него зависящее для того, чтобы обеспечить разгром СССР и гибель Ленинграда. И если он не во всем шел на поводу у немцев, причиной тому было отнюдь не желание спасти город на Неве – маршал просто хотел сберечь жизни финских солдат и предоставить вермахту право сломить советское сопротивление.

Маннергейм был врагом. На его совести – жертвы Ленинградской блокады: старики, женщины и дети. На его совести – этнические чистки в оккупированной Карелии, тысячи и тысячи погибших в финских концентрационных лагерях. Забывать об этом – значит плевать на могилы наших соотечественников. Именно таким плевком и стала доска Маннергейму, установленная не где-нибудь, а в Ленинграде, городе, больше всего пострадавшем от рук маршала. Городе, который согласно немецко-финским планам должен был быть стерт с лица земли.

«История наша едина и непрерывна, не может быть в ней лишних фигур и потерянных звеньев»,  – заявил Мединский в своей статье в «Российской газете». В том-то и дело, господин министр, в том-то и дело. Советский период – это тоже часть нашей истории. И поэтому враг Советской России и Советского Союза (подчеркну – именно страны, а не конкретного режима!) не может не считаться врагом России в целом. Даже если этот враг ранее находился на российской службе.

Жизнь Маннергейма невозможно, как бы ни лезли из кожи вон его апологеты, разделить на два периода. Генерал-лейтенант русской армии и союзник нацистского фюрера – одно и то же лицо, один и тот же человек. Ставить ему памятник – все равно что чествовать «молодого художника и солдата-фронтовика» Гитлера, «талантливого молодого ученого» Геббельса или «выдающегося летчика-аса» Геринга.

Неужели те, кто с маниакальным упорством устанавливает памятники Маннергейму, это не понимают? Есть предположение, что они понимают это очень хорошо. Однако образ «элитного патриота», который в случае больших потрясений имеет полное право покинуть страну и уехать на поиски лучшей жизни, им лично глубоко близок и понятен. Им точно так же близка дореволюционная Россия – и совсем не близок Советский Союз, против которого воевал Маннергейм. Это, конечно, всего лишь предположение. Но иначе объяснить стремление обезобразить лик Петербурга мемориальной доской в честь человека, стремившегося уничтожить этот прекрасный город, попросту невозможно.

Избранная литература для российского читателя

1. Барышников Н.И. Блокада Ленинграда и Финляндия 1941–1944. 2002.

2. Барышников Н.И. Маннергейм без ретуши 1940–1944. 2004.

3. Барышников Н.И., Барышников В.Н., Федоров В.Г. Финляндия во Второй мировой войне. 1989.

4. Вестерлунд Л. Мы ждали вас как освободителей, а вы принесли нам смерть. 2013.

5. Власов Л.В. Маннергейм. 2005.

6. Зимняя война 1939–1940. Под ред. А.О. Чубарьяна, О. Вехвиляйнена. 1999.

7. Иринчеев Б. Оболганная победа Сталина. Штурм линии Маннергейма. 2009.

8. Йокипии М. Финляндия на пути к войне. 1999.

9. Карелия в период Гражданской войны и интервенции. Петрозаводск, 1964.

10. Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска. 2006.

11. Маннергейм К. Мемуары. 2011.

12. Мери В. Карл Густав Маннергейм. Маршал Финляндии. 1997.

13. Невалайнен П. Изгои. Российские беженцы в Финляндии 1917–1939. 2003.

14. Таннер В. Зимняя война. Дипломатическое противостояние Советского Союза и Финляндии 1939–1940. 2003.

15. Чудовищные злодеяния финско-фашистских захватчиков на территории Карело-Финской ССР. Сборник документов и материалов. 1945.

16. Юссила О., Хентиля С., Невакиви Ю. Политическая история Финляндии. 1998.

Content

Александр Клинге
Маннергейм и Блокада: Запретная правда о финском маршале

К читателю Табличка для русского генерала

Глава 1 Слуга царю, отец солдатам?

Глава 2 Патриот… какой страны?

Глава 3 Патриот Финляндии?

Глава 4 Война и немцы

Глава 5 Спаситель Ленинграда?

Глава 6 «Освободитель» Карелии

Глава 7 «Быть святее Сталина»

Подводим итог

Избранная литература для российского читателя