Александр Пиралов

Снежинка

Лизе

Все, о чем рассказывается ниже, – от начала и до конца плод фантазии автора. Любое сходство героев с реальными людьми, равно здравствующими, так и ушедшими из жизни – дело чистого случая.

Александр Пиралов

Завтра познает любовь не любивший ни разу,

И тот, кто уже отлюбил, завтра познает любовь.

Джон Фаулз. «Волхв»

Часть первая

1

И тогда в своем желтом осеннем пальтишке она вдруг напомнила мне струйку апельсинового сока…

Пройдет некоторое время, и я буду воспринимать ее прежде всего именно в цвете нарцисса. Вне этого цвета она будет уже не совсем моя дочь.

Впрочем, это уже из области фантазий.

Как бы то ни было, но с этой минуты все, что я буду покупать ей – кошельки, перчатки, сумочки, куртки, – будет именно желтым. Кроме кроссовок. Увлекаясь спортом, она потребляла массу кроссовок всех мастей и покупала их только сама. Меня ее страсть к спорту никогда особенно не радовала, и я не уставал повторять, что мне бы больше нравилось, если бы она училась танцевать, чтобы преодолеть некоторую угловатость, которая сохранилась в ней с нежного возраста.

Однако, как ни странно, именно эта угловатость позволила мне сразу узнать ее, и я, чувствуя, что мое горло начинают сдавливать какие-то неведомые, но доброжелательные силы, сумел выдавить из себя лишь:

– Снежинка!

Она, видимо, не расслышала, а я даже не сразу сообразил, что перепутал имя, но когда понял, то для поправок было поздно, поскольку я уже успел сесть в машину времени и переместиться в прошлое, на четырнадцать лет назад, к тому родильному дому, в ту рождественскую ночь.

… Кружил тихий елочный снег, и я, напевая что-то, вот уже несколько часов терпеливо ждал известий оттуда и топтался, прыгал, поколачивал себя, чтобы не замерзнуть окончательно. То, что родится девочка, я был уверен, как та знаменитая бабушка из Давида Копперфилда, причем с той самой минуты, как был удостоен сообщения, что стану папой.

Сколько я себя помню, мне всегда хотелось дочку. Психоаналитики наверняка объяснили бы это каким-нибудь комплексом. Ну и пусть, на то они и аналитики. А мне просто хотелось хохотушку-златовласку, с которой я буду играть и петь, а когда она подрастет – гордо дефилировать под руку, танцевать и вообще оберегать от разной мрази…

В этой мозаике не хватало только имени. Я твердо решил – ничего заезженного, банального… Нужно было что-то особенное, даже штучное, то, что отличало бы мою девочку от всех остальных. Я позволял себе, конечно, неслыханную дерзость, поскольку моя половина будет вне себя от того, что была отделена от процесса имянаречения. Однако я твердо решил настоять на своем и даже, если потребуется, хлопнуть кулаком по столу. Иногда, кстати, у меня это выходило. Но только иногда.

Моя жена вообще не терпела возражений, считая, что ее слово единственно правильное и не допускает двойного толкования, а так называемый плюрализм – это не более чем красивая химера. В коммунистические времена из нее получился бы прекрасный секретарь горкома или, на худой конец, парторг, и стоит только удивляться, как умудрились просмотреть столь ценного кадра. Но вот что касается имени, тут я имею право на инакомыслие.

Словом, творческие муки продолжали терзать меня даже здесь, у роддома.

Вообще-то муки эти я ненавижу, потому как они порядком осточертели мне в редакции, особенно когда надо было маяться из-за всякой ерунды вроде репортажей о приездах сановных персон, что должно было вызывать у восторженной челяди чувство глубокого удовлетворения. Но тут эти муки воспринимались совсем иначе, чуточку тревожно, но в целом радостно, и мне скорее нравилось мучиться.

Итак, я нервно расхаживал, разговаривал сам с собой, в чем-то себя убеждал, с чем-то спорил и до того доспорился, что полетел в сугроб и получил изрядную порцию снега за шиворот. Другой бы на моем месте стал бы ежиться, ругаться, поносить коммунальные службы и жизнь вообще… А я вдруг начал смеяться, да так радостно, что на меня начали с недоумением посматривать прохожие.

Я смеялся, потому что знал, как назову дочь. Спасибо падению, минус двадцати, снегу, снежку, тающему на моей спине…

Я назову ее Снежана.

И тут все вдруг разом удивительно совпало, осветилось каким-то чудесным светом, каким-то особенным, неизвестным музыковедам мажором. Спустя несколько минут мне сообщили, что у меня родилась дочь.

Наверное, все это из разряда чудес, свойственных Рождественской ночи. Но самое чудесное состояло в том, что чуть позже произошло второе чудо. Моя жена, уставшая то ли от трудных родов, то ли от собственного авторитаризма, пожалуй, впервые проявила демократический централизм и согласилась на Снежану без всяких оговорок и условий. Как я сейчас понимаю, она это сделала с дальним прицелом, надеясь на скорый реванш.

Так я стал папой Снежаны.

А теперь – уже вновь в настоящем – она стала для меня еще и Снежинкой, в то время как для всех остальных оставалась только Снежаной или, в крайнем случае, Снежанкой.

Вот так мы и стояли на перроне днепропетровского вокзала, обнимая друг друга и чувствуя себя то ли в каком-то вакууме, то ли замороженными во времени… Мимо шли люди, отстукивали такты поезда, что-то объявляли дикторы, а мы жили в своем измерении, для нас все остановилось, замерло…

Видимо, у нее тоже что-то происходило с горлом – она вроде бы пыталась что-то сказать, но слова застревали в ее гортани, и вместо них я слышал нечто среднее между хрипом и шорохом. Кажется, она плакала, но совсем не исключено, что плакала-то не она, а мое представление о ней, и все слышимые мною звуки были результатом временного искривления моих органов чувств под влиянием сильнейшего стресса.

Мы бы еще долго стояли так, обнявшись, и не замечали никого и ничего, но тут прямо над моим ухом послышался сдержанный, но настойчивый кашель. О том, что здесь должен быть еще и Григорий, я, признаться, как-то успел забыть, а обернувшись, увидел родной голливудовский лик, который дало смешение армянской и польской кровей наших родителей, хотя и крепко потускневший и обрюзгший. По всему было видно, что он чувствует себя не в своей тарелке, не зная, как себя вести, что уж совсем было не в его стиле. Мы неуклюже обнялись, и я наконец сообразил, что пора знакомить.

– Снежинка, это мой родной брат и твой дядя Гриша.

– Гурген (со школьной скамьи я называл его на армянский манер, и он совсем не возражал, поскольку получал дополнительную порцию колорита, до которого всегда был охоч) – это моя дочь и твоя родная племянница Снежана.

Гурген изобразил на лице восхищение – из чего следовало, что порох в пороховницах все-таки еще не иссяк, – после чего они со Снежинкой неуклюже обменялись троекратным целованием. Меня это скорее раздосадовало. Мы с ним всегда были соперниками по женской части и даже в свое время вели счет, кто у кого больше отобьет девиц. Преимущество неизменно было на его стороне. Причем подавляющее.

Кроме женщин Гурген любил генетику, пиво и поговорку «Своего г… не перетаскать», которую, как я полагаю, придумал он сам, но тем не менее выдавал за народную. После двух катастрофических женитьб и устав от перетаскивания своего «г…», он, по его же собственным словам, послал все и всех и уехал в Днепропетровск. Здесь он отдавал свои силы повышению урожайности зерновых и зернобобовых, постепенно дичая, матерея, плесневея и превращаясь в полного мизантропа в своей однокомнатной квартире, полученной от НИИ, где трудился.

Собственно, едва ли не все мужчины в нашем роду были склонны к мизантропии, хотя Гурген был по этой части самой колоритной персоной. Жены убежали от него в связи со склонностью мужа на все смотреть мрачно, поскольку больше всего ждали от жизни радостей и острых ощущений, а Гургена к любителям перченого было никак не отнести. Ему нужна была, как он выразился, «тихая домашняя сволочь, которую сейчас невозможно отыскать, поскольку все тихие домашние сволочи уже давно превратилась в громких».

Тут я готов был с ним, пожалуй, согласиться.

По случаю моего приезда он усмирил свойственную ему прижимистость и разорился на лихача. Я не лишил себя удовольствия высказать ему по этому поводу восхищение. В ответ он что-то буркнул и, взяв обретенную племянницу под руку, чем вызвал мое крайнее неудовольствие, галантно открыл для нее переднюю дверцу такси. Племянница послушно села.

2

Сказать, что мы со Снежинкой были похожи, – равносильно тому, что не сказать ничего. Мы были одним лицом. На трюмо в прихожей, служившим чем-то вроде персонального капища моей жены, были выставлены наши со Снежинкой фотографии в четырехлетием возрасте. Это было еще до того, как все мои снимки дружно повылетали из альбомов, кляссеров, книг, ящиков и прочих хранилищ, и все, кто приходили к нам, видя это поразительное сходство, издавали дружное кудахтанье.

Моя жена изображала по такому делу удовольствие, хотя, будучи по природе болезненно ревнивой, в глубине души была крайне уязвлена жестокостью природы, поскольку знала, что второго ребенка у нее не будет, а потому узурпировала власть на Снежанку, чем, как я полагаю, компенсировала свою уступку по части имени.

Моя жена чем-то напоминала Ребекку из знаменитого романа Дафны дю Морье. Она удивительно тонко умела располагать людей своим анфасом, где сахара было, пожалуй, даже больше, чем нужно, притворной участливостью и набором расхожих, припасенных для каждого подходящего случая фраз, ловко скрывая за этим искусно созданным образом болезненное тщеславие и эгоизм. Я не виню людей, попавших под влияние ее чар. В свое время я сам пал жертвой этих иллюзий, да так, что мне срочно потребовалась помощь невропатолога.

Она служила переводчицей в отделе работы с иностранными специалистами одного из столпов отечественной индустрии, что придавало особый колорит моей семейной жизни. В нашем доме вечно торчали ее товарки, такие же изустные толмачи, в чьих личных делах она была как в родной стихии, старалась принимать в них живейшее участие. Поначалу я списывал эту совершенно не нужную, на мой взгляд, активность, на куриные женские мозги. Но чем глубже я вникал в сей процесс, тем сильнее убеждался в том, что это результат вполне осознанной политики, имеющей цель создать собственную камарилью, где она была бы тонким и единственным кукловодом.

Если на первых порах ее не в меру кипучая деятельность на личных фронтах незамужних переводчиц казалось мне забавной и даже милой, то со временем стала обременительной, а потом и просто кошмарной. Девоньки не только имели свойство дружно терять головы из-за посланцев развивающихся стран социалистической ориентации, но и почитали за долг посвящать в таинства своих сердечных троп душеприказчицу, которая была бесконечно рада за подруг и без конца принимала в нашем доме новоявленных Ромео и Джульетт, тем самым поощряя и стимулируя амуры.

Водевили ставились по одному сценарию.

Действие первое. Наша квартира. Действующие лица: исходящая чувствами подруга, ее молодой кабальеро и мы с женой. Поют Азнавур и Дассен. Пьем за любовь.

Действие второе. Лица те же. Азнавур с Дассеном уже не поют. За любовь, конечно, пьем. Но обстановка напряженная: Ромео возвращается на родину, но клянется вернуться, чтобы забрать любимую к пальмам и Лазурному побережью.

Действие третье. Лиц теперь трое. Джульетта и мы с женой. Вместо фужеров с шампанским – платочки и элениум, а вместо тоста за любовь – возмущенный возглас моей половины: «Какой подлец!..».

Абсолютным чемпионом этого любовного конкура была некая Вика Шуглазова, умудрившаяся одновременно терять голову из-за нескольких посланцев Западного полушария и неизменно грозившая начать пилить себе вены после крушения очередной надежды на пальмы и Лазурное побережье (тогда я даже предположить не мог, какую отвратительную роль она будет играть в моей жизни). Жена, как могла, пыталась уберечь ее от рокового шага, и Вика почему-то неизменно соглашалась с ней. Исключением из правила стала вновь принятая в отдел, а потому неискушенная в таинствах переводческой деятельности Маша Потехина, которая – после того, как объект ее воздыханий без остатка растворился на Карибах – начала копить деньги, чтобы пересечь Атлантику, явиться к нему в дом и при всех дать по морде.

В этой обстановке я все сильнее начал себя чувствовать глупой декорацией, частью антуража, некой безликой персоной, нужной лишь для вида, причем персоной не обязательно со знаком плюс. Глава семейства из «Морали пани Дульской» Габриэли Запольской произносит одну-единственную фразу в течение всей довольно продолжительной пьесы – «А пошли вы все к чертовой матери». Как хорошо я начинал его понимать.

Как-то воротившись с работы и застав привычную сцену – рыдающую Вику и успокаивающую ее жену, я вдруг начал орать, что со всем пониманием отношусь к помощи развивающимся странам и отдаю должное той гигантской работе, которую для этого проводит СЭВ. Однако побочные явления этой созидательной деятельности мне до предела осточертели, и потому еще одна такая мелодрама – и у меня поедет крыша, а это совершенно недопустимо, поскольку я должен кормить семью.

Мне было велено молчать.

И я молчал. Все больше уходил в себя, оставляя ниши только для дочери и Облака, прелестного собачьего ублюдочка, которого однажды подобрал в подворотне под проливным дождем. Нам втроем было неплохо, и мы читали Корнея Чуковского.

Больше всего Снежанка любила «Федорино горе», когда я попеременно изображал Чайник, Утюг и Корыто. Особенно мне удавалась песня Федоры, которую я исполнял, изображая bel canto. Моя жена тотчас же вдавалась в пространные рассуждения об особенностях некоторых мужчин, любящих изображать из себя идиотов, а Снежанка в восторге прыгала по кровати, не обращая внимания на требования матери прекратить скакать.

Бунтарский дух и непокорность нрава она проявляла с ранних годков и, как настоящий игрок, шла до конца, хотя и знала, что может влететь. Влетало, конечно, от матери, мне же каждый шлепок был ударом под дых, а обожавший ее Облако лез под кресло, из-под которого торчал лишь его перепуганный нос.

Как-то, выйдя из ванной, Снежана поскользнулась и села в лохань с грязной водой, которой жена мыла полы, и, перепугавшись, устроила жуткий рев, а мать не нашла ничего лучшего, как дать ей крепкого тычка. Тогда Снежанка взяла грязную тряпку и шваркнула ее на знаменитое в переводческих кругах испанское покрывало, которое восстилалось по особым случаям, что всегда напоминало мне торжественный вынос хоругвей в православные праздники. Теперь уже ревели обе, а я, пытаясь восстановить спокойствие, путался в юбках и накалял обстановку еще сильнее. Жена кричала, что ребенок, чувствуя мою поддержку, ведет себя совершенно безобразно, а я отвечал, что это его естественная реакция на родительский диктат.

В последнее время скандалы между нами происходили все чаще, и я понимал, что, несмотря на временные затишья, моя семейная жизнь катится к логичному финалу и требуется какой-то пустячок, чтобы все наконец полетело в тартарары. И он, как по заказу, вышел.

Однажды я поленился пойти на корпункт и строчил корреспонденцию об очередном совещании в среде городского начальства дома. Тем временем Снежанка вместе с мамой репетировала стишок, который ей предстояло прочесть на утреннике в детском садике: «Серый волк в глухом лесу встретил рыжую лису». Ребенок добросовестно повторял эти совершенно невинные строки, пока наконец они не начали бить мне кувалдой по мозгам и я не крикнул – «изнасиловал лису!»…

– Идиот, – завопила мама. – Это же магнитофон.

Она периодически называла меня «идиотом» в присутствии дочери, совсем не думая, что перед ней магнитофон. Но как бы то ни было, а кнопка «Запись» была отжата в ту минуту до предела, и мое дите под полный восторг мужичья и к ужасу дам звонко, с выражением, кокетливо держа платьице по краям, продекламировало: «Серый волк в глухом лесу изнасиловал лису».

Заведующая детсадом устроила жуткий скандал воспитательнице, та в свою очередь моей жене, совершенно не привыкшей к такому обращению и по такому случаю накалившейся до предела, а громоотводом, конечно, стала Снежанка, которую она начала истязать, не успев привести домой.

– Не смей! – заорал я, видя, как ребенок, не понимая, за что его бьют, тянет ко мне ручонки, прося защиты. – Не смей, слышишь! Это моя вина. Она не знает, что такое «изнасиловать»!

И переждав несколько мгновений, добавил:

– Зато хорошо знаешь ты!

С моей стороны это была неслыханная дерзость.

– Пошел вон! – с каменным лицом приказала моя жена.

Когда она была во гневе, то весь ее показной лоск мгновенно куда-то исчезал и на поверхность всплывало все то грубое, посконное, сермяжное, что глубоко гнездилось у нее внутри и чего не могли скрыть ни модные тряпки, ни изысканная косметика, ни красивые слова. Когда я осмеливался перечить ей по минимуму, она начинала бегать по комнате и требовала снять напряжение, а ее товарки умоляли меня не третировать святое существо. Когда же я позволял себе максимум, то меня сразу же обращали в скота.

– Тебе же сказано идти вон…

Эту ночь я впервые ночевал на корпункте.

3

На приезд любимого брата Гурген приготовил салат из крабов, фасолевый суп и димламу. Скромные доходы побудили его повернуться лицом к кулинарии, в чем, как я имел возможность позднее убедиться, он добился немалых успехов. И сейчас он деловито сновал с поварешкой из кухни в комнату и обратно, да еще врубил на полную катушку «Миллион алых роз». А я сделал то, о чем мечтал всю жизнь – пригласил танцевать свою дочь.

Танцевала она неважно, в чем я убедился даже не без некоторой доли торжества, поскольку мечтал учить танцевать ее сам. Что-то мешало ей хорошо слышать музыку, двигаться в такт и вообще быть пластичной. Танцуя, я исподволь присматривался к ней, пытаясь понять, много ли в ней сохранилось от той оставшейся в моей памяти Снежанки. Теперь она уже не походила на меня так сильно, как в нежном возрасте. Черты лица ее удлинились, утратив округлость, а чуть оттопыренная нижняя губка придавала ей обиженное выражение, хотя когда она улыбалась, это мгновенно исчезало и вместо обиды появлялась прелестная обезоруживающая смешинка. Больше всего мне нравились ее волосы, мягко ниспадавшие на плечи и лишенные современных изысков. В ней было что-то блоковское, символистское. Она хорошо представлялось в длинном платье и в широкой шляпке, сидящей в беседке с нотами прелюдий А. Скрябина в руках.

Я заметил, что и Снежинка наблюдает за мной, стараясь, чтобы ее любопытство было незаметным. Для своего возраста она была слишком молчаливой и практически ничего не говорила о себе. Я пытался объяснить ее скрытность особенностями обстановки, хотя вряд ли это предположение было справедливо полностью.

– Мама знает о моем приезде?

Она взглянула на меня в полнейшем испуге, и трудно сказать, какими бы были ее слова, если бы не возник Гурген с супницей…

Странная все-таки была эта встреча трех людей, состоящих в ближайшем родстве, но знающих друг о друге не так уж много или почти ничего. Попытайся разобраться сейчас, какая черная кошка пробежала между мной и братом, и не понять ведь. Тем не менее мы не знались около десяти лет и сейчас как бы заново узнавали друг друга. Со Снежинкой я не виделся четырнадцать лет, что же касается Гургена, то о существовании племянницы он знал только понаслышке, она же о дяде не знала ничего и вряд ли сознавала ту роль, которую играла сейчас в этом тройном воссоединении. Каждый из нас пытался понять, как себя держать, поскольку такая ситуация вряд ли учтена хотя бы в одном пособии по застольному этикету, а импровизация в таких делах– искусство очень непростое.

Трапезничали поначалу молча. Суп из красной фасоли был вполне приемлем, а вот в димламе был откровенный перебор чеснока, о чем я не преминул заметить Гургену, на что тот попытался ответить известным мерзким анекдотом, но я успел опередить, многозначительно кивнув в сторону Снежинки.

После второй обстановка смягчилась. Поднимали тосты за общую встречу, потом за встречу каждого с каждым. Водка была едкой и жесткой, вся в альдегидах. Запивали пивом. Это мы с Гургеном. Снежинка осторожно отхлебывала «Абрау-Дюрсо» и продолжала молчать.

Наконец Гурген встал, подошел к племяннице и стряхнул пушинку с ее левого плеча. Я заметил ему, что это все-таки моя дочь, и стряхнул пушинку с ее правого плеча. Гурген возразил, что тополями усажена вся округа (район Днепропетровска, где он жил, так и назывался «Тополя»), поэтому работы на всех хватит.

Потом на всю мощь врубил Гимн Советского Союза и открыл двери на балкон. Он утверждал, что именно децибелам мы обязаны своими дебилами, и потому не стоит мешать росту их поголовья, которое в конце концов само себя изживет. Тут же с нижнего этажа ему громко напомнили о суверенитете державы, на что Гурген заметил, что ему чихать на все эти суверенитеты, многопартийность и демократию, а свобода слова для него – одна, говорить с балкона все, что думает. Из окна третьего этажа пригрозили милицией…

* * *

Я проснулся на раскладушке и понял, что сейчас умру. В голове были отбойные молотки, язык был деревянным и прилип к гортани, желудок подъезжал к горлу и поминутно грозил все вывалить. На столе было вальпургиево утро. Снежинка спала на гургеновом лежаке. Гурген почивал на кухне, швырнув грязный тюфяк прямо на пол.

Я отхлебнул пива, почувствовал кое-какое облегчение и, увидев, что Снежинка проснулась, сел на край лежака.

– Прости меня…

– За что, папа?

– За вчерашнее. Не помню, когда я в последний раз так напивался…

Это было самое честное раскаяние в моей жизни.

– Тебе трудно вчера было, папа, и мне, и дяде Грише. Нам всем было трудно. Каждому по-своему…

А это была уже самая продолжительная фраза, которую Снежинка до сих пор произнесла.

И тут произошло нечто совсем непредвиденное. Конечно, я собирался заняться съемками, но только не с утречка. Увидев в моих руках «мыльницу», Снежинка завопила:

– Ой, дай хоть причесаться!

– Потом причешешься…

Затвор щелкал не переставая. Каждый снимок и сейчас казался мне на вес золота. Снежинка проснувшаяся… Снежинка за утренним кофе… Снежинка с расческой… Снежинка с косметичкой… Снежинка, Снежинка, Снежинка, Снежинка…

Она уже смирилась с участью, не перечила, но позировала с таким видом, будто собирается на Голгофу. Я не обращал внимания на несчастные мины и продолжал суетиться с азартом скупца, дорвавшегося наконец до золотой россыпи.

Она не знала, что последние годы прошли для меня под знаком добывания хотя бы одной ее фотографии. Я соглашался на любой снимок подросшей Снежинки. Мне обещали, требовали предоплату, чаще всего в виде нескольких бутылок водки, назначали встречи и не приходили. Я понимал, что надо мной издеваются, но ничего не мог с собой поделать. Это было что-то вроде наркотика.

На мое счастье, клан ее матери, воздвигший между нами непреодолимую стену, крепко задолжал телефонной станции, и шурин Снежинки Вася – идеальный типаж полового в чайной – прибежал ко мне на работу и, прижимая руки к тому месту, где по его разумению должно находиться сердце, со слезами на глазах начал клянчить деньги. Мужская половина этого семейства вообще попрошайничала с необычайной легкостью, ну а я вообще действовал на них, как на собак физиолога Павлова знаменитая лампочка. Долги не возвращали, впрочем, я и не настаивал, надеясь все-таки купить нужную мне информацию.

– Будет фотография, будут деньги, – отрезал я Васе.

Как мне стало известно позже, снимок трактирный служка выкрал из семейного альбома, что было, кстати, вполне в его стиле. Что до моей бывшей, то она выразила крайнее недовольство как самим воровством, так и тем, что у меня есть теперь фотография дочери, поскольку даже теоретически не допускала наших с ней несанкционированных контактов. Пусть даже таких…

Помню, я ел глазами размытое отвратительной печатью личико дочери, пытаясь понять, она ли это… На снимке ей было лет одиннадцать. Белое праздничное платьице, взгляд – напряженный, искусственный, казалось, она пыталась сказать что-то, старалась подобрать нужные слова и не могла.

И вот теперь я, никем не сдерживаемый, бегал с камерой, запечатлевая десятки Снежинок, будто они кружили в воздухе, как в ту ночь, когда она родилась.

Вошел Гурген с тем выражением, которое бывает только после сильнейшего перехвата, и, увидев последствия вчерашнего, пробурчал свою любимую пословицу про «г», а поскольку она полностью соответствовала действительности, я решил его не перебивать, Снежинка же сделала вид, что не слышит.

Я тут же запихал в его непонимающие руки мыльницу, и фотолихорадка продолжилась еще интенсивней. Теперь были снимки мои со Снежинкой, мои с Гургеном, Гургена со Снежинкой. Фотографируясь, Гурген попытался поцеловать племянницу в губы, но та ловко увернулась, а я показал брату кулак и в ответ услышал его фирменное ругательство:

– Дурак, набитый собаками…

Оно применялось по самым разным поводам и имело широкий спектр значений– от горячего одобрения до безоговорочного осуждения. Что имел в виду Гурген в данном случае, я так и не сообразил, поскольку понять его без специального фразеологического словаря, где был бы отражен весь спектр значений этих неологизмов, подчас было практически невозможно. Хотя, признаться, меня сейчас больше беспокоила проблема, принадлежащая к категории скорее земных и даже житейских, если под ними понимать закавыки, возникающие в ходе изучения особенностей жизни посредством обыденного познания ее гримас.

Я уезжал в обстановке строжайшей секретности. О цели поездки знал только главный. Для остальной части редакции я был в командировке. Готовясь в дорогу, я тщательно «законопатил все щели», вплоть до приятелей и соседей, а уже в вагоне осторожно осматривал из окна перрон, страшась увидеть Вику Шуглазову или кого-то из той компании. Они мерещились мне из-за каждого угла. Если кто-то мне скажет, что это было уже на грани мании преследования, то я отвечу, что хотел бы знать, как бы в этой обстановке на моем месте вел бы себя любой другой незадачливый папаша, окруженный не в меру ретивыми матронами, отслеживающими любой его шаг. Даже после того, как поезд пересек мост через Днепр, я не был полностью уверен в своем инкогнито.

Но любопытствовать еще раз по поводу того, знает ли мама о моем приезде, я не хотел, чувствуя, что вопрос Снежинке неудобен, а дискомфорт был нам сейчас совсем ни к чему…

Словом, познание гримас продолжалось.

4

Я, наверное, до гробовой доски не пойму, какие преимущественные права на ребенка имеет перед отцом мать. Нет-нет, я не о правовой стороне дела. Тут обух плетью не перешибешь. Я – о той же, о житейской…

Если небеса нам говорят плодиться и размножаться, тогда почему эти самые небеса безучастно взирают на все происходящие в связи с размножением несчастья? Почему мужчина должен часами мокнуть в подворотнях, чтобы хоть на мгновение увидеть свое дитя, почему женщина считает себя вправе диктовать свои условия и порядок контактов с ребенком и откровенно издеваться над человеком, который был ее мужем и благодаря которому у нее этот ребенок есть?

Нет, не все в порядке со справедливостью на небесах.

…После того, как я переселился вместе с Облаком на корпункт (у моей жены, разумеется, была масса разных заболеваний, не позволявших ей выгуливать собаку), мне были установлены жесткие дни и часы свиданий с дочерью: пятница – с шести до восьми вечера и воскресение – с часу до трех. Тем не менее график подчеркнуто нарушался, особенно в пятницу, когда к жене непременно приходила одна из ее товарок, которой просто не терпелось поиграть со Снежанкой. Мне при этом иезуитски говорили, что придется подождать, и я ждал, но товарка неизменно засиживалось, мое время иссякало, и ребенку было пора в кровать.

Это продолжалось несколько месяцев, пока я наконец в ультимативной форме не заявил жене, что если унижения не прекратятся, то пусть подает на алименты и стоит в общей очереди на почтамте. Это был сильный ход. Она не допускала мысли, что может быть даже теоретически приравнена к другим получательницам пособия, а потому режим был смягчен, и я встречался с дочкой в установленные часы почти беспрепятственно.

По воскресеньям я уводил ее корпункт, где мы развлекались тем, что Снежанка сочиняла рассказики про нас, а я их сохранял в машинописи. Я тогда уже чувствовал, что дней моих с дочерью осталось уж немного, и пытался сохранить как можно больше памяток, вплоть до двух молочных зубиков. Я не боюсь показаться сентиментальным. Мне нечего бояться.

Мои предчувствия подтвердились, когда спустя некоторое время жена известила меня об очередной заграничной командировке, что было чревато переселением Снежанки в тещину квартиру, как обычно в периоды вояжей моей половины в страны солнца, «Тропикан» и диковинных попугаев.

В последнее время они учащались со стремительной быстротой, но если на начальном этапе нашего супружества я переносил разлуки довольно тяжело, то теперь не только не тяготился ими, а, напротив, скорее приветствовал, поскольку получал передышку от ее подруг, их бойфрендов и от нее самой, тем более что от командировки к командировке ее самовлюбленность росла, а отношение ко мне становилось все более высокомерным и нетерпимым.

До переселения на корпункт единственное, что меня угнетало в этой командировочной стихии, – необходимость ходить к тестю с тещей, чтобы увидеть дочь. Для меня в ту пору не было ничего страшнее, чем оказаться в этой компании.

Во-первых, я ненавижу рыбалку, особенно зимнюю, которую считаю совершенно идиотским занятием. Однако кроме как об особенностях клева подлещиков и о советских книгах про шпионов мой тесть говорить ни о чем не хотел и не мог. Когда я оказывался среди этой оравы, он выбирал собеседником почему-то меня, и приходилось терпеть.

Во-вторых, я не выношу застолий и связанных с ними задушевностей, поскольку никогда не был большим любителем пускать к себе в душу посторонних. Нет, я не считал себя в ту пору слишком уж закрытым человеком, однако когда эти «душелазы» оборачивали мои откровения против меня же, первое мое желание было дать в морду. Застолья были стандартны до омерзения. Тесть напивался до микроинсультов, шурин принимался скандалить со свояченицей из-за имущества, а деверь неизменно блевал с балкона, после чего задушевность этих людей не воспринималась даже теоретически.

И наконец, в-третьих (а может, именно во-первых), я терпеть не мог свою тещу. Она принадлежит к той породе тиранов в юбке, которые во времена оны до смерти запарывали крепостных. Этакий коммунальный диктатор, требовавший абсолютного подчинения и не терпевший возражений от домочадцев и не только от них. Мужа она низвела до такой степени рабской покорности, что, прикажи она ему прыгнуть головой вниз из окна собственной квартиры, он бы непременно это сделал, исполненный счастьем от того, что выполнил волю обожаемой самодержицы.

Меня они презирали и от души сочувствовали доченьке за то, что вышла замуж за этакое ничтожество. Я ездил на службу в общественном транспорте, не имел дачи, не работал в торговле и не получил доступ в различные спецобслуживания, что являлось пределом мечтаний тещи. Она испытывала особую страсть к сервелату и к тем, кто им торговал. На свадьбе сына одного из кумовьев к моей жене проникся симпатией директор местного универсама, и тесть, уже в кондициях, сказал мне идти себе, что я непременно и сделал бы, кабы на моих руках не повисли теща с супругой, умоляя не обращать внимания на пьяного дурака. Как мне стало известно позже, теща пеняла мужу за грубую работу, говоря, что такие дела делаются иначе.

В этих условиях рассчитывать на то, что мне позволят беспрепятственно встречаться с ребенком и после семейного размежевания, было так же бесполезно, как убеждать тестя отложить майора Пронина и прочесть «Войну и мир». Выслушав сообщение об очередной командировке, я заметил жене, что она может ехать куда и насколько угодно, но Снежанка будет со мной.

– Это исключено! – ответ был категоричен и возражений не терпел.

– Тогда исключена и командировка…

– То есть как?

– Я подаю на развод.

Это был, конечно, шантаж. Оформление в заграничную командировку при бракоразводном процессе в те времена было более чем проблематично, но я хорошо знал, с кем воюю.

Последовали продолжительные переговоры с тещей и, как я и полагал, перспектива денег, барахла и сервелата, которое можно на них купить через задние проходы, оказалась выше личных междоусобиц. Мое предложение было принято. Мы с Облачком вернулись домой, и у меня началась совсем иная жизнь.

Я просыпался в седьмом часу, выгуливал Облачко и начинал готовить Снежинку к садику. Вытряхивал и чистил брючки, гладил платья и колготки, варил кашку, заплетал косички и завязывал бантики. Отведя сверкавшего ребенка в садик, я приступал к кормлению Облачка, что было делом совсем непростым, поскольку четвероногий гурман предпочитал разносолы в виде куриных потрохов, теплого мелконарезанного мяса с вермишелью и копченой грудинки. Чтобы угодить этому заевшемуся стервецу, я без устали гонял по магазинам и дружил с потребительской коопераций, хотя терпеть не мог эту компанию, ставшую сильной мира сего, особенно в период действия Продовольственной программы…

После того, как Облачко соизволял откушать, я, проглотив что попало, начинал строчить информации о трудовых достижениях, очерки о передовиках, репортажи о монтаже стотысячной тонны металлоконструкций на строительстве очередного ударного объекта, интервью с разномастным начальством и отправлял все эту белиберду в редакцию. Потом забирал Снежанку из садика и начинал готовиться к следующему дню. Спать ложился около часа.

А тут еще в Облачко влюбилась болоночка Бриджит со второго этажа, их познакомили, и теперь мне надо было определять судьбу двух щенков. Проблему удалось решить путем доплаты за каждого по сто тех, советских рублей. Хозяева Бриджит сумели выручить по сотне за каждого из трех оставшихся. Соседи смотрели на меня, как на идиота, и уж таковым меня наверняка воспримет подавляющее большинство мужчин. Но я считал себя вполне счастливым человеком. В конце концов, у каждого свое представление о счастье.

Все рухнуло в мгновение…

Однажды утром Снежанка пожаловалась на боль в боку, прием у педиатра завершился госпитализацией. Был выявлен пиелонефрит.

Вернувшись с ее одежонкой, но без нее, я начал в бессилии молотить кулаками о стену, а Облачко забился под кресло и заскулил. В который уж раз размышлял я о справедливости на небесах, хотя понимал, что обманываю сам себя. И все-таки почему именно я, только в инкубаторе ее не державший? Теща была тут как тут.

– Что, доигрался, отец хренов? – орала она в телефон. Голос был торжественно-злобным, как всегда, когда брала верх ее правда. Особенно в споре со мной…

Я бросил трубку. Мне было нечего сказать.

В течение первых четырех дней, когда из справочной службе больницы мне сообщали, что состояние Снежаны тяжелое, я думал о самоубийстве. Желание жить появилось на пятый…

Теперь к моим каждодневным ритуалам добавился сбор посылочек, что я делал с особой тщательностью, сопровождая каждую передачку короткими посланиями, напечатанными на прелестных китайских открытках с изображением бабочек. До сих пор удивляюсь, с какой легкостью я находил тогда нужные мне слова, подобный поиск для публикаций, посвященных круглым тоннам металлоконструкций и соревнованию, давался мне с большим трудом.

Возвращение Снежанки домой было отмечено покупкой самой дорогой игрушки в «Детском мире». Не успели мы развернуть пакет, как состоялось второе явление тещи. Ее рвение было сопоставимо разве что с настроем на победу Гая Юлия Цезаря перед битвой при Фарсале.

– Одевайся! – крикнула она с порога Снежанке, даже не посмотрев в мою сторону. Потом все же пояснила: – Ребенку нужен теперь особый уход. Ты его не обеспечишь.

Сборы были молниеносны, как подъем роты образцовой казармы при объявлении тревоги. Я накинул на Облачко шлейку и пошел следом. Снежана то и дело оборачивалась и посылала мне воздушные поцелуи. Я отвечал ей, зная, что началось наше прощание.

5

На следующий день я встретил Снежинку после занятий. Город тонул в бабьем лете. В воздухе кружили листья, тронутые осенней ржавчинкой, солнце было неистово, а воздух сладостен, как молочный коктейль… Взявшись за руки, мы пошли вдоль набережной Днепра, то и дело поглядывая друг на друга, пытаясь сообразить, о чем говорить.

Непостижимо все-таки!. Четырнадцать лет не виделись, столько накопилось, столько хотелось сказать, такие залежи неизвестного друг о друге предстояло разгрести, и поди-ка, встретились и не знали, с чего начать, хотя прекрасно знали с чего, но где-то внутри срабатывал тормоз, и мы как бы одергивали себя, говорили самим себе – не о том надо, не о том. А о чем?..

Я понимал, что прерывать молчание мне:

– Как ты жила эти годы, дочка?

– Жила, – ответила она кратко.

Помолчали…

– А как к тебе относится твой отчим?

– Отец, ты хотел сказать?

Это был сильный удар.

– Ты считаешь его отцом?

– Нет…

Снова помолчали.

– Ты осуждаешь меня за мое решение?

– Нет.

Услышав это, я наконец осмелился задать вопрос, который давно заготовил, но все не решался пустить в оборот.

– В таком случае как вообще решалась проблема двух отцов?

– Никак.

– Что значит никак? Я же все-таки как-то был между вами? Иначе просто не могло быть…

– Тебя вообще не было. Ты умер…

Видя мое недоумение, она пояснила: – Мама сказала ему, что ты умер…

– Тебе тоже?..

– Нет…

Она на мгновение погрузилась в себя, что делала едва ли не после каждого слова, потом воскликнула с силой, которую до сих пор не проявляла:

– Да прекрати же ты терзать меня, папа. Мне тебя не хватало!..

Мое горло сдавили наконец те клещи, которых я долго ждал.

– Ты простила меня, дочка?

– Мне не за что тебя прощать…

Тут уж я просто не поверил. Не может быть, чтобы она не чувствовала себя уязвленной, и даже если ей удалось понять меня, все равно где-то в глубине ее души должна была дремать боль от моего решения. Меня не оставляло впечатление, что она чего-то недоговаривает, будто держит в резерве козырную карту. Ее замкнутость была теперь мне скорее на руку, потому как надо было приноравливаться к новой и совершенно неожиданной информации.

Итак, я – покойник. Цинизм, с которым моя бывшая решала свои проблемы, всегда меня шокировал, но тут она, пожалуй, хватила через край. И сейчас я со злобным торжеством представлял себе одну пикантную сцену за другой. Однако важно было и то, как мамины фантазии повлияли на саму Снежинку, и не есть ли ее закрытость следствием той фальши, в атмосфере которой она росла. А то, что эта атмосфера была именно такой, у меня сомнений не было.

Я усилено пытался найти выход из тупика и, не найдя такового, злился все сильнее. И тут вдруг снизошло озарение:

– Слушай, Снежинка, давай купим тебе что-нибудь…

– Что именно?

– Ну, из одежды что-нибудь.

– Да у меня все есть…

– Так не бывает. Пошли…

– Если хочешь, – сказала она более чем покорно.

Мы направились на вещевой рынок, и тут на моих глазах в мгновение ока начало свершаться то, что предвидеть было совершенно невозможно… Оказавшись среди стоек с кучами разномастного и бессистемного барахла, она из зажатого закомплексованного существа преобразилась в обаятельную, искрящуюся жизнью девчонку, бегающую от торговки к торговке и присматривающуюся к нарядам. Временами она прикладывала к себе очередную тряпицу и смотрела на меня, ожидая оценки. А я то поднимал большой палец, то опускал его, чувствуя, как сам постепенно выхожу из оцепенения…

Она оказалась жутко придирчива, грызлась с торговками из-за цен, да так яростно, что мне дважды пришлось идти на помощь. Но в конце концов мы купили пару джинсов, свитер и два платья с кардиганом, составлявшим с ними классный ансамбль, и хотя на это ушло больше половины денег, отведенных для моей поездки, я уже был в том настроении, когда можно было смотреть на жизнь в более розовых очках.

Как знать, может, именно поэтому я и совершил едва ли не решающее для себя открытие, поняв, какое удовольствие может доставить папаше покупка одежды для взрослой дочери. Возможно, отцы, чьи карманы их дитяти без конца опустошают во славу моды и собственного тщеславия, не поймут меня, но ведь я говорю о своем личном открытии и на универсальность его не претендую.

Дома Снежинка устроила нам с Гургеном демонстрацию мод. Под грохот хард-рока, несшегося из модного японского телевизора, составлявшего предмет особой гордости Гургена, она вылетала из комнаты, где переодевалась, на кухню, где ждали мы, и вертелась во все стороны, всем своим видом показывая, как довольна покупками и какой чудесный у нее папа. Я млел. Каждый наряд или комбинация оных воспринимались Гургеном одобрительным кивком и даже аплодисментами. Под занавес шоу брат решил окончательно добить меня.

– Снежиночка, – сказал он. – Ты пришла из института и еще ничего не покушала.

Я не верил ни глазам, ни ушам… В считаные часы из затворника, мизантропа и брюзги Гурген превратился в заботливого и любящего дядюшку, бегающего за племянницей с поварешкой. Я не лишил себя удовольствия заметить, что он стал наконец человечным человеком. Он подумал и предложил по такому делу выпить.

Выпивали мы, собственно, каждый вечер. Но эта выпивка была особой. Пиво с водкой не мешали, и Гимн СССР не слушали. Больше молчали. Переживали. Наверное, каждый свое. Я – возрождение папой, Гурген – рождение дядей…

А что переживала Снежинка? Меня не покидало ощущение, что в ней была какая-то искусственность, предопределенность. Я дал себе слово разобраться.

6

Итак, мы с Облачком вернулись на корпункт.

Он представлял однокомнатную квартиру, которую арендовала редакция, где я работал. Предназначалась она, конечно, не для проживания сотрудников, однако в ней находило приют не одно поколение собственных корреспондентов, и никто из начальства не стал бы возражать против того, чтобы его использовал как временное прибежище и я.

Сложнее обстояло с Облачком, который никак не вписывался в газетное производство и к тому же был большой пустолайкой, что могло вызвать жалобы соседей, но тут я надеялся на великодушие руководства, если придется все же как-то объяснять собачье присутствие на редакционных площадях, и простое везение.

Осложнения начались, но совсем не оттуда, и были гораздо серьезнее, чем я предполагал.

Моя все еще жена прервала командировку, вернулась домой и, позвонив, потребовала моего немедленного появления. Судя по тону, она была в полном бешенстве.

– Ты безответственный кретин! – бросила она, увидев меня. Ее ноздри раздувались, как кузнечные меха.

– Ты не претендуешь на оригинальность, надеюсь? И к чему вообще весь этот форсаж?

– Сейчас узнаешь…

Она подчеркнуто обмахивалась газетой с моей публикацией, как делала всякий раз, когда ей хотелось выразить свое крайнее неудовольствие моей персоной. Я дал себе слово сохранять хладнокровие, что бы ни случилось.

– Прошу тебя хоть раз обойтись без фиглярства, – добавила она…

– Если это будет возможно…

Она закурила, выпустила дымок мне в физиономию, продолжая держать паузу, в чем, кстати, была большой искусницей.

– Ну так вот, я встретила кое-кого…

– И ты, Брут!

Снова пауза.

– Этот человек хочет жениться на мне…

– Надеюсь, он ведает, что творит.

Она пропустила это мимо ушей, продолжая курить и всем своим видом давая понять, что сказано далеко не все.

– Постарайся принять то, о чем я собираюсь сообщить тебе, хладнокровно и быть благоразумным. Это в твоих же интересах.

Только теперь я понял, что положение гораздо тревожнее, чем казалось, и пытался определить, откуда ждать удар, а что таковой будет, было ясно без слов.

Она опять помолчала. Тишина была зловещей, пронзительной, слышался даже очень ход старинных часов, которые были предметом ее особой гордости, как испанское покрывало.

– ТАК ВОТ, ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ХОЧЕТ УДОЧЕРИТЬ СНЕЖАНУ…

Я почти физически ощутил, будто лечу куда-то в полной темноте. Лечу и не могу понять, где я, что я; я вроде бы есть, и вроде бы и нет меня, я не ощущал ни своего тела, ни веса… Боли не было тоже. А ведь должна же она быть сейчас – невыносимая всепроникающая боль, которую не способно успокоить ни одно лекарство?.. Может, я в астральном теле?.. Но мои уши уже раздирал страшный рев, и раз я его слышал, то, значит, был и в этом мире, и в собственном теле…

– Нет! – кричал я. – Нет!!

Я уже был снова я своей квартире, сидел в кресле и в полном бессилии махал руками.

– Постарайся успокоиться и пошевелить мозгами, если они у тебя еще остались, – безжалостно продолжала моя мучительница. – Если ты полагаешь, что Снежана все еще твоя дочь, то глубоко заблуждаешься. Она уже давно таковой не является, потому что регулирую твои контакты с ней я и только от меня зависит, увидишь ты ее или нет… Разве ты этого еще не понял?

Она вновь закурила, уже откровенно мне в лицо.

– А теперь представь, я выхожу замуж и уезжаю, ты перестаешь ее видеть вообще. Она для тебя прекратит существовать. Об этом уж позабочусь я. Ни одно письмо от тебя к ней не дойдет. Да и адрес тебе никто не даст. О телефоне уже не говорю. Зачем тебе Снежана? Мой совет – быстрее женись и роди ребенка… Будь благоразумен ради самого себя.

– Как же ты, должно быть, ненавидишь меня, если говоришь такое, – с трудом сказал я, утратив в одном мгновение и волю, и достоинство.

– А за что мне любить тебя? – продолжала она, уже полностью владея преимуществом. – Не за что. Совсем не за что… Что в тебе есть, кроме фанаберии и шутовства? Ничего. Интеллигентное инфантильное ничтожество… И не пытайся отсуживать Снежанку. Все скажут, что я идеальная мать, а ты себе этим судом только проблемы создашь. Алименты мне твои не нужны. Я и так тебя с потрохами куплю…

Она вновь позволила себе паузу, продолжая уничижительно ухмыляться.

– Если ты так любишь Снежану, подумай хотя бы о ней, о ее будущем. Ей скоро в школу. Представь, у меня одна фамилия, у нее другая…

Я вернулся к себе совершенно раздавленный. Облачко запрыгнул мне на колени и начал лизать меня. Он умел сочувствовать как никто другой.

* * *

Вспоминая сейчас эти дни, я поражаюсь, как мне тогда удалось не спиться. Я уже был отработанным материалом, банановой кожурой, окурком… Благодаря активной деятельности жены и ее команды слухи о моей беде уже были запущены в оборот, и я ловил на себе сочувствующие взгляды знакомых, ходил потерянный, не зная, как быть. Я отчаянно нуждался в участии. Но к кому мне было идти за советом? К бездомным бедолагам типа меня? А что они могли сказать, кроме набора банальных истин?.. Не ты первый, не ты последний?.. Попробуй выбить клин клином?.. Уйди с головой в работу?.. А что могли посоветовать люди, чья семейная жизнь сложилась благополучно? Практически ничего. Они вряд ли могли даже понять меня. А нуворишей, начальство и сильных мира сего я в расчет не принимал. Я их и теперь избегаю.

Моя жена была тонким бытовым стратегом и не случайно завела речь о разных фамилиях…

Давно, очень давно, когда между нами еще было относительное согласие, я рассказал ей школьный эпизод из моей жизни.

Кажется, это было во втором классе. Вместе со мной учился мальчик Юра Каменцев. Он был добрым и ласковым мальчиком, и я сдружил с ним. Мама Юры была женщиной хорошей, но ей, похоже, не везло с мужчинами, за которых она входила замуж. У нее был третий муж, и мальчишки с неосознанной детской жестокостью дразнили Юру, спрашивая, какой по счету у него папа. Больших других издевался отвратительный второгодник Сенька Лызлов, он был очень сильным, и все в классе, в том числе и я, его очень боялись и не перечили… Я не раз видел, как Юра плакал, забившись в угол.

Однажды на уроке физкультуры наша учительница Ирина Петровна вышла из спортзала, и по команде Лызлова мальчики окружили Юру тесным кольцом, из которого ему было не выбраться. Девочки испуганно замолчали, чувствуя, что затевается что-то недоброе. Лызлов подошел к Юре и сильно толкнул его к другому мальчику, стоявшему в кольце, и спроси:

– Так какой у тебя папа?

Мальчик, к которому отлетел Юра, в свою очередь перебросил его к тому, кто стоял напротив:

– Какой же у тебя папа?

Так они перебрасывали Юру друг к друг, задавая один и тот же вопрос. Я бросился на выручку, и теперь нас толкали уже обоих. Мы отлетали от мальчишек, как мячики, и ничего не могли сделать. Не сомневаюсь, стоявшие в кольце понимали, что творят гнусность, но они боялись кулаков Лызлова.

Когда Ирина Петровна вернулась, то увидела нас Юрой одиноко стоявших в центре зала. Мы плакали. Остальные мальчики испуганно разбежались по углам и молча наблюдали за нами. Лызлов стоял особняком и исподлобья смотрел на меня. Он прекрасно понимал, что Юра ничего не скажет, а вот меня надо было как следует напугать.

– Что случилось? – спросила учительница, обняв нас с Юрой.

Мы продолжали молчать. Я исподволь бросил взгляд на Лызлова, тот отвратительно ухмылялся, поняв, что я боюсь. Да, я боялся и потом долго стыдился своего малодушия.

На следующий день мама Юры пришла к директору, о чем они говорили, я не знаю, но Юра у нас больше не появился. Отца Лызлова вызвали в школу в очередной безнадежный раз. Сенька решил, что наябедничал я, и устроил мне темную. На самом деле, как мне потом стало известно, Ирине Петровне рассказала о случившемся Юля Крылова, самая лучшая девочка в классе, по которой тайком от всех я безнадежно вздыхал. Юля Лызлова не боялась.

Поначалу драма в спортзале являлась мне лишь эпизодически, в основном, когда я был утомлен, однако изо дня в день она становилась все настойчивей и с каким-то садистским упорством преследовала меня, приходя совсем нежданно, когда, казалось бы, не должна была приходить. Постепенно я начал бояться ее, как страшатся зловещую фигуру в черном где-то в глухом подъезде или мчащееся на огромной скорости авто на шоссе темной ночью.

Но больше всего я боялся, что наступит момент, когда в этом страшном кольце я увижу третьего человека или – напротив – одного… самого беззащитного и самого любимого…

И однажды это случилось.

Я строчил оперативный материал о торжественном открытии Дворца бракосочетаний, которого с нетерпением ждал ответственный секретарь, и вдруг совершенно отчетливо, будто это происходило рядом, увидел трех человек в дьявольском кольце.

Оттолкнув машинку, я позвонил в редакцию и сказал, что не могу. Ответственный секретарь недоуменно замолчал, потом ответил:

– Кажется, понимаю. Держись… Постараемся выкрутиться.

Я знал, что есть один выход из этого кошмара – принять решение. Хоть какое-то. В противном случае мне грозило безумие.

И тогда я впервые подумал о Боге.

Как подавляющее большинство журналистов той эпохи, я был членом компартии и был воспитан в жестких веригах атеизма. Однако мои отношения с религией были не так однозначны, как должны были быть. Во-первых, я считал, что о Боге мы ровным счетом ничего не знаем, а потому судить о нем с такой категоричностью, как атеисты, не можем. Во-вторых, отношения Бога и человека в конечном счете ограниваются Десятью заповедями, данными Моисею на Синайской горе; все остальное – от человека и потому так противоречиво и несовершенно. В связи с этим у меня давно возникли сомнения насчет того, имеет ли право Церковь узурпировать свои абсолютное право на Бога. В конце концов, ее учреждения – это примерно то же, что обкомы и райкомы КПСС в коммунистические времена, разница лишь в содержании веры. А коли так, то почему человек, спросил я себя, не может говорить с Богом без участия Церкви, ее институтов и соответствующего антуража? При этом я чуть ли не ежедневно получал свидетельства того, что моя жизнь определяется какой-то высшей силой, о которой мне не дано знать. Пусть для простоты формулировок это будет Бог. И если он во всем и везде, как учит все та же Церковь, то в таком случае человек рождается и с ним, и со своим правом на него. Этого уж никто оспаривать не мог.

Своим правом на Бога я и решил воспользоваться.

Уединившись однажды в корпункте, дождавшись наступления темноты и зашторив окна, при единственном свидетеле – Облачке – я впервые в жизни обратился к Богу. Ни одной молитвы я, конечно, не знал, и потому говорил то, что подсказывало сердце:

«Господи, – сказал я, – обращаюсь к тебе, потому что мне больше не к кому обратиться. Может быть, я не самый лучший человек, но, право же, и не самый худший. Вся моя вина, Господи, состоит в том, что всем сердцем моим я люблю свою дочь, мою Снежану, и вот теперь ее хотят отобрать у меня, а это единственное, что у меня есть, и больше мне ничего и не надо. За то, что между мной и женой вышло, суди строго. Но справедливо ли наказывать меня лишением ребенка? В том, что человек, за которого моя жена собирается выйти замуж, хочет удочерить Снежану, здравый смысл есть. Но как быть в этой ситуации мне? Своим разумом я бессилен принять правильное решение. Недостает мудрости и воли. Так помоги мне, Господи, образумь, протяни руку помощи. Я совсем один».

Господь молчал.

Жена известила меня о предстоящем бракоразводном процессе, я написал в суд заявление, чтобы дело рассматривали без моего участия, что же касается согласия на удочерение, то я начал откровенно тянуть, надеясь, что все как-то уляжется само собой.

Не улеглось.

Нас развели; моя теперь уже бывшая жена снова вышла замуж и с новой силой начала будировать. Отступать было некуда. Я был загнан в угол. Надо было принимать решение.

Спустя пару дней я вновь повел разговор с воображаемым собеседником, и тоже на корпункте, и тоже в сумерки, и тоже при задернутых занавесках. Только на сей раз говорил я не с Богом, а с дочерью. Такая форма разговора была уже единственно возможной.

– Снежуня моя ясная, Снежуня моя светлая… Сегодня я дал согласие на твое удочерение…

Уж и не помню, говорил ли я или то слова кружились в моей голове причудливой каруселью. Не помню… Скорее последнее. Сил на слова уже не оставалось.

– Не суди отца строго. Расти и ничего не бойся. С каждым ударом моего сердца, с каждым дыханием моим я с тобой. Клянусь, что найду тебя, где бы ты ни была…

На следующий день я прощался с ней. Она играла с детишками в песочнице во дворе. Я встал вдалеке и пожирал ее глазами, моля Бога, чтобы она не обернулась, не подбежала бы… Это было бы inferno.

На этот раз моя мольба была услышана…

Вечером я уехал в Среднюю Азию.

Спустя неделю Снежана вместе с мамой уехала на Украину. Облачко жил временно у тестя с тещей, искавших ему новых хозяев.

Вот и все.

7

Неделя у брата разнообразием не отличалась. Утром Снежинка убегала на лекции, я встречал ее после занятий, и мы подолгу гуляли, захаживали на вещевые рынки, базары и даже обзаводились знакомыми, вечерами расслаблялись. Свободное время она проводила с нами. Мы с братом даже забыли, что у нее могут быть и личные дела. Телефон, задребезжавший однажды утром, напомнил об этом. Звонил мужчина.

– Здравствуйте, мне Снежану.

– С кем говорю?

Я уже ненавидел его.

– А я с кем?

– Я отец Снежаны. А вы?

– Ее приятель.

– Назовитесь, пожалуйста.

– Сергей.

– Снежаны нет дома. Она в институте.

– Когда будет?

– Понятия не имею.

Понятие-то я имел, но делиться им с этим нахалом не хотел.

Не успел я положить трубку, как телефон задребезжал снова. Опять мужчина.

– Снежану можно?

– Кто вы?

– Знакомый…

– Вы говорите с отцом Снежаны. С кем имею честь?..

– Меня зовут Виталий. Мы с ней ходим на тхэквондо.

– Что?!.. Она занимается тхэквондо?

– У нее уже черный пояс.

Соображал ли этот недоумок, что женщину вряд ли украсит увлечение восточными единоборствами? Впрочем, я не исключал, что уже начинаю вести себя, как старый брюзга.

– И давно она этим увлекается?

– Года три…

– Снежаны нет, и неизвестно, когда будет, – отрезал я и бросил трубку.

Как же я ненавидел его!

Не успел я прийти в себя от тхэквондо, как телефон ожил снова. Складывалось впечатление, что Снежинка раздала номер по меньшей мере четверти акселератов города. Звонивший просил Снежану и был мне омерзителен уже изначально…

– А поздороваться можно?

– Здрасьте…

– Снежаны нет.

– А когда будет?

– Зачем она вам нужна…

– Мы на тусовку идем…

– Что?!..

– Сперва будет дискотека… Там мы поймаем кайф, потом рухнем в клевость и будем тусоваться…

– Что-о-о? – заорал я. – Кто вы такой?

– Виктор… Скажите, буду в семь…

Снежинка явилась в четвертом часу.

– Так, в какую-же это клевость и главное с кем ты собираешься рухнуть? – совершенно злокозненным тоном полюбопытствовал я, даже не ответив на ее приветственный поцелуй.

– Что, Витька звонил? – спросила она.

– Он сказал, что придет в семь, а я, кажется, спросил о клевости?

– Ой, папа, ну, так говорят, когда хорошо…

– В каком смысле хорошо?

– В обыкновенном…

– А тхэквондо?

– Что тхэквондо?

– Мне сказали, что ты занимаешься тхэквондо.

– Занимаюсь…

– Тогда давай уж сразу боями без правил.

– Папа, перестань глупо хохмить, тебе это не идет.

Увидев наши агрессии, Гурген, чье появление мы даже не заметили, сделал удивленное лицо и пробормотал что-то про комиссию и создателя.

– Представь, она собирается сегодня рухнуть в клевость, – сказал я ему.

– Это когда хорошо, – пояснила Снежинка.

– А что вам хорошо? – невозмутимо спросил Гурген.

– Лучше не бывает, – заорал я.

Появление Виктора накалило обстановку до предела. Он будто бы создан был для того, чтобы портить девок. Кроме того, у него были явные проблемы со словарным запасом.

– Садитесь, молодой человек, – строго приказал я ему, показав на кресло.

Он послушно сел.

– Куда собрались? – спросил я.

– В клуб.

– Где это?

– Недалеко.

– Чтобы не позже одиннадцати Снежана была дома. Если она задержится хотя бы на минуту, я больше ее с вами никогда не отпущу, – продолжал я завинчивать гайки.

– Папа, в одиннадцать все только начинается!

– А ты молчи…

– Папа…

– Тебе велено молчать… Ты меня понял, Виктор? Ни на минуту позже…

– Понял, – пробурчал он.

– А ты? – спросил я Снежинку.

По выражению ее лица было видно, что она, похоже, решилась на убийство.

– А ты? – повторил я.

– Поняла, – ответила она и, гордо вскинув головку, топнула.

Гурген, когда мы остались одни, многозначительно похлопал в ладоши.

– Ты – дурак, набитый собаками.

– Плевать. Где этот клуб?

– Понятия не имею.

Часы показывали половину восьмого.

Мы мрачно поели и разошлись по углам. Время возвращения Снежанки будет лакмусовой бумажкой. Мы понимали это оба и не сводили глаз с часов…

Половина девятого…

Я подошел к книжному шкафу и взял что-то про генетику. Потом вышел на кухню и начал мыть посуду. После того, как все тарелки и чашки начали неестественно сверкать, взял в руки веник.

– Перестань мельтешить, – попросил Гурген. – У меня рябит в глазах.

Гурген включил телевизор. Как по заказу демонстрировали латиноамериканскую мелодраму про совращение юной девы из глухого села, приехавшей в город на поиски работы. Гурген выругался и выключил телевизор.

На часах – половина десятого.

Я сидел, тупо уставившись на календарь, прибитый к шкафу. На календаре была ослепительная дива в объятиях наглого брюнета. Они подло улыбались, причем прямо мне в морду.

– Как ты можешь смотреть на это? – спросил я.

– А ты? – ответил Гурген.

Что-то гудело. Обернувшись, я понял, что это жук, застрявший между оконных рам. Открыв форточку, я выпустил жука.

Половина одиннадцатого.

Я пошел в прихожую, затем на кухню, в ванной почему-то открыл горячую воду; направившись из кухни в комнату, я столкнулся лоб в лоб с Гургеном, которой в этом момент направился из комнаты в кухню… Мы с удивлением взглянули друг на друга и продолжили ходьбу. Теперь он следовал из комнаты на кухню, а я из кухни в комнату. По радио гремел канкан Жака Оффенбаха из «Орфея в аду».

Без одной минуты одиннадцать…

Время «Ч» приближалось неумолимо, безжалостно… Пятьдесят секунд… Сорок… Тридцать… Тиканье часового механизма взрывного устройства отсчитывало последние мгновения… Двадцать секунд… десять… пять… три… одна.

Как только часы пропели одиннадцать, дверь открылась и вошла Снежинка. В следующее мгновения мы сжимали друг друга в объятиях, а Турен улыбался. Это было уже нечто совсем невероятное.

– Дочка, прости!..

Она колотила меня кулачками в грудь.

– Ну чего ты так с Витькой, пап? Он же дурак.

– Почему же ты тогда ходишь с ним на дискотеку?

– А потому что дурак!..

– У твоей дочери железная логика! – восхитился Гурген и открыл пиво.

Напряжение надо было снимать.

8

Вернулся я к своему пепелищу через год. Все было на месте – и дома, и предрассудки. Те же лица, та же редакция, тот же корпункт…

Моя бывшая теща, к которой я зашел, чтобы узнать о Снежане, изображала фальшивую любезность и с трудом сдерживала торжество. Со Снежаной все в порядке, говорила она язвительно-сладко. Учится неплохо. Правда, учителя жалуются, что минуты спокойно просидеть не может и мальчишек колотит, а новый (это было особо подчеркнуто) папа в ней души не чает, сказки на ночь рассказывает, балует, ему даже советуют быть строже… Что до Облачка, то у его новых хозяев дача (это тоже было подчеркнуто, ибо дачи у меня никогда не было), травка, деревца, полное раздолье… Не переживайте… А вам определяться пора… Не век же бобылем ходить.

Сказать, что такая попытки не предпринималась, не могу, тем более что рынок невест был перенасыщен и мое возвращение сразу же было отмечено несколькими попытками меня определить, поскольку у каждого из сотрудников редакции имелось по нескольку кандидаток для определения. Вначале была Валя, потом Наташа (или вначале Наташа, потом Валя?), далее следовали две психопатки и, наконец, замужняя особа с проблемами и не в меру ревнивым мужем. Я балансировал на грани скандала, после чего махнул на всю эту суету и замкнулся в своей однокомнатной квартире, которую мне выделили как заведующему ведущим отделом редакции и за победы в двух или трех престижных конкурсах.

Шло время. Несколько раз я пытался узнать у тещи о Снежане, но та отвечала теперь иначе, односложно и без того меда, которым изобиловала наша первая после моего возвращения встреча, и поначалу складывалось впечатление, что эти ставни для меня теперь уже наглухо закрыты.

Однако некоторые последовавшие вскоре обстоятельства свидетельствовали вроде бы о том, что кое-какой свет сквозь щели все-таки пробивается.

Началось с того, что мне позвонила одна из своячениц и сообщила, что приехала моя бывшая. Я проявил энтузиазм и выразил надежду, что она хорошо проведет время. Зная манеру тещи передавать персонам, на которых она поставила знак минус, нужную ей информацию через третьих лиц, я сразу же догадался, кто за этим стоит. Труднее было понять, следует ли воспринимать неожиданный звонок как начало какой-то осмысленной акции. Через несколько дней все та же свояченица поставила меня в известность уже об отъезде моей бывшей. Это тоже было принято к сведению.

Как-то на одном из совещаний я столкнулся с Викой Шуглазовой. Она оплыла, стала обладательницей двойного подбородка и теперь уже ничем не напоминала исходящую шармом и заморской косметикой соискательницу сердец посланцев Карибских островов. Теперь Виктория Алексеевна тянула лямку в какой-то профсоюзной конторе и, как я понимаю, занималась организацией досуга разного столичного начальства, от которого в провинциях в то время отбоя не было. Это, конечно же, было гораздо проще, чем искать мужа из-за бугра.

Наша встреча была необыкновенно сердечной, мы даже расцеловались, и мадам Шуглазова по моей просьбе сообщила, что Снежана вместе с родителями находится в одной из африканских стран, но вскоре вернется. И тут я совершил непростительную ошибку. Я просил ее при возможности передать Снежане мой адрес и желание вступить с ней в контакт. Судя по реакции Виктории Алексеевны, она с пониманием восприняла мою просьбу и, как мне позже стало известно, немедленно донесла о ней закадычной подруге.

После этого я стал испытывать повышенный интерес к себе ее бывших сослуживиц. Они вдруг, будто по команде, начали звонить и проявлять любопытство по поводу моих обстоятельств, хотя ранее не только ими не интересовались, а, наоборот, при встречах подчеркнуто держали дистанцию, а при возможности не упускали случая сказать мерзость. С мечтой о Лазурном побережье они давно распрощались, превратились в старых дев, исходили желчью, особенно к женщинам со сложившейся личной жизнью, и были лучшими кадрами для сарафанной спецслужбы, которую, полагаю, для наблюдения за мной сформировала моя жена.

Шефом этой спецслужбы была все та же вездесущая Виктория, от которой теперь я просто не мог отделаться. Мы слишком уж часто встречались на улице, она под разными предлогами посещала меня на работе, не в меру интересовалась моей личной жизнью, несколько раз приглашала в гости и даже навестила меня в больнице. Отбросив этикеты, я прямо спросил, что ей от меня нужно. «Ничего, – ответила она, – это от чистого сердца». «Главное, чтобы был чистым язык», – ответил я. Она оскорбилась и больше не приходила. А я, выписавшись, установил дома автоответчик.

С надеждой на быструю встречу со Снежаной я распрощался: после моей непростительной ошибки доступы к ней были наглухо закрыты спецслужбой, и нужно было искать новые пути. Я помнил о клятве.

И тут случилось волшебство, как довольно часто бывает по какому-то странному закону парадокса, еще раз подтверждающему, что сумма случайностей часто равняется закономерности. На сцену вдруг вышла персона, о существовании которой я уже успел забыть.

Как-то в мой редакционный пенальчик робко постучали, потом дверь осторожно приоткрылась и в образовавшейся щели показался нос племянника Васьки, того самого, который помог мне получить первую фотографию Снежаны, вызвав жуткий скандал в семейном вольере. Васька стал более кряжист и угодлив, теперь его имидж служки подчеркивали и залихватские усики, благодаря которым он стал даже противнее, хотя уже некуда было. Он вдоволь нагулялся и решил, что пора наконец производить васек; на свадьбу нужны были деньги, а так как он не знал иного способа их добывать, как клянчить, явился ко мне. Это был дар небес!

– Будет адрес Снежаны – будут деньги, – сказал я, не обращая внимания на то, что путь к дочери я фактически покупаю.

Васька был глуп, но не настолько, чтобы не понять, что за просто так денег не будет, но, судя по выражению его услужливой физиомордии, к такому условию был не готов. Он растерялся, начал чесать затылок, понимая, что совершает предательство по отношению к семейке, но потом криво ухмыльнулся и подмигнул, выражая согласие. Похоже, он был не только отменным служкой, но еще и прирожденной пятой колонной. Везде, где бы ни был…

– Если продашь или адрес принесешь фальшивый, спущу шкуру…

– Все в лучшем виде будет…

Васька пошел за адресом, а я в банк. К исходу дня адрес был у меня.

Все складывалось на редкость удачно. Снежанка училась на технолога в Днепропетровске, жила в общежитии… В Днепропетровске был и Гурген.

В тот же день я написал письмо. Творческих мук не было. Оно был готово уже давно и бережно хранился в памяти. Иногда, правда, я заменял слова…

Отправив письмо, я жил в некоем отупении, хотя и пытался смотреть на вещи трезво. Вероятность ответа я расценивал сперва как пятьдесят на пятьдесят, потом – по мере ожидания – дошло до 90 к ю, что ответа не будет…

Но ответ пришел.

Увидев в почтовом ящике письмо, я некоторое время смотрел на него в полнейшем отупении. Потом долго не решался вскрыть конверт – кто знает, что могло быть внутри, и, наконец, набравшись мужества, извлек несколько листов линованной ученической бумаги, исписанной мелким незнакомым почерком. Прочитав, я едва ли не зараз выпил полбутылки водки, оставшейся в холодильнике после красного дня календаря.

9

Накануне моего отъезда из Днепропетровска мы решили послушать Бетховена. Решили-то, собственно, я и Снежинка, а Гургену, которого с детских лет отличало гусарское отношение к искусствам, ничего не оставалось, как присоединиться к большинству. Перспектива погружения в «Героическую симфонию» и первый фортепьянный концерт настраивала брата скорее на меланхолию, однако он мужественно побрился и вырядился в выходной костюм, который сидел на нем, признаться, довольно паршиво.

И вот теперь мы терпеливо ждали Снежинку.

Она прибежала с опозданием, и по выражению ее лица я понял, что произошло НЕЧТО. Это сообразил и Гурген, однако проявил деликатность и пошел на кухню.

– Говори! – сказал я

У Снежинки дрожали губы, она явно не знала, что делать с руками.

– Ну…

Она продолжала смотреть жалобными, виноватыми глазами, которых я у нее еще не видел.

– Да говори же ты…

– Приехала мама и ждет нас с тобой в общежитии.

Я в полном бессилии опустился в кресло.

– Откуда она узнала?

– Спросила меня, и я ответила.

Спецслужба оказалась сильнее, чем я полагал.

– Мамам нехорошо лгать, – оправдывалась Снежинка.

– Папам тоже…

Я прикидывал варианты. Выбора мне не оставляли. Если не поеду, Снежинки мне больше не видать.

– Едем. Больше я тебя не отдам…

Когда мы были уже в дверях, Гурген осенил нас крестом.

Ехали молча. Я даже не пытался выстраивать аргументы, поскольку не знал козырей противника. Осталась ли Снежинка послушным существом, которым мать способна была вертеть когда-то в разные стороны? Не похоже вроде бы, судя по тому, что я видел в течение минувшей недели…

– Не волнуйся, мы не сделали ничего плохого, – успокаивал я ее, хотя если кто-то из нас и нуждался в успокоении, то скорее я.

Мы медленно поднялись на девятый этаж, где находилась комната, и теперь оставалось только сунуть голову в пасть тигрице. Я дал себе слово сохранять хладнокровие, что бы ни случилось.

Тигрица сидела в кресле, забросив ногу на ногу, и с нескрываемым любопытством разглядывая меня. По традиции мы пару мгновений молчали, наблюдая друг за другом, оценивая шансы…

– А ты постарел, – сказала она.

– Ты тоже…

От той «ягодки», «вкуснотоньки» и «роскошества», как ее когда-то называла мужская фракция поклонников, уже ничего не осталось, а то, что осталось, напоминало скорее тушеное яблочко, пролежавшее несколько дней в холодильнике, а потому потрескавшееся, сморщенное и совершенно безвкусное.

– А ты, однако, еще и хам…

Я решил сразу дать сдачи.

– Скажи, а твой муж знает, что ты встречаешься с покойниками? Это что, неизвестная науке разновидность некрофилии?

К моему разочарованию, она отреагировала совершенно спокойно.

– Мужа нет…

Я решил не сдаваться.

– В таком случае ты просто роковая женщина. Твои мужья мрут, как мухи.

– Перестань паясничать. Я приехала по делу…

– Тогда не понимаю, при чем тут я?

– Сейчас узнаешь.

– Странно, ты меня раньше в свои дела не посвящала.

Сказав это, я обернулся и увидел, что Снежинка исчезла.

– Да-да, – сказала она. – Твой дочери нет, и только от тебя теперь зависит, увидишь ли ты ее.

– Нельзя ли конкретней?

– Конечно… Так вот, я решила вернуться к истокам…

– Это можно понять. Не ясно лишь, при чем тут я.

– Видишь ли… – она закурила, забыв, что находится в студенческом общежитии. – Я не ожидала распада СССР.

– Какой непростительный просчет для такого тонкого стратега, как ты…

– Самый простой путь получить российское гражданство – это выйти замуж, – продолжала она, не обращая внимания на мои выпады.

– Это уже пахнет шуглазовщиной.

– Наплевать на то, чем это пахнет. Мне нужен муж. И я решила, что им будешь ты.

Я почувствовал, что сейчас подо мной разверзнутся бетонные полы. Нет, с этой женщиной никогда не знаешь, что произойдет в следующую секунду. Такого хода я, конечно, не ожидал и впервые почувствовал, что теряю преимущество.

– У твоей домашней заготовки один серьезный недостаток. Ты плохо рассчитала мою реакцию…

– Ну почему?.. Ты же все еще любишь меня.

– У тебя извращенное представление о любви, – возмутился я…

– Тогда карты на стол!.. Тебе нужна дочь? Хорошо. Женившись на мне, ты получишь возможность общаться с ней когда хочешь, где хочешь и сколько хочешь. Никто тебе мешать не будет. В противном случае ты ее больше не никогда увидишь…

– Ты уверена?

– Послушай, неужели ты не понял, что ваша встреча со Снежаной произошла только потому, что этого захотела я?

Она ловко подержала паузу, терзая меня взглядом.

– Дорогой мой, я моделировала твое поведение – от и до… Когда ты отказался встретиться со мной во время моего приезда к матери, – а я, собственно, не к ней приезжала, а ради переговоров с тобой, – была разработана другая тактика. Моя задача состояла в том, чтобы не допустить твоих несанкционированных встреч с дочерью, все остальное организовывала я. Была разработаны операции по добыванию денег на свадьбу, по подбрасыванию адреса Снежаны… Ее письмо к тебе было продиктовано мной. Видишь, как все просто?

Теперь преимущество, которым я владел в начале встречи, было полностью утрачено. В который раз ей удалось победить меня. Не понятно лишь, почему в этом согласилась участвовать Снежинка.

– Соглашайся, – настаивала моя визави. – Ты же ничего не теряешь. Это будет по существу фиктивный брак. Я буду жить у матери. От тебя никто ничего требовать не будет.

– И ты согласна на роль жены – муляжа?

– А почему бы и нет? Бутафорский муж и бутафорская жена – плоть не едина.

– Уже легче…

Я сейчас был похож скорее на шахматиста, который пытается просчитать на несколько ходов вперед. То, что мне предлагалось, сулило любопытнейшие варианты, позволявшие переломить сражение в мою пользу. И тут мне вдруг пришло в голову, что играла-то свою игру, скорее всего, и Снежинка, поскольку у нее была единственная возможность встретиться со мной – слепо выполнять волю матери. А какие интереснейшие возможности сулила Снежинкина карта. И какая, однако ж, могла быть игра. По аналогии с шахматами я даже дал своему дебюту название «Днепропетровское начало».

– Сколько времени мне дается на обдумывание?

– Ни минуты… Так как? – настаивала она, предчувствуя победу.

– Что ж…

– Ну…

Боже, не дай ошибиться…

– Так продолжай же.

Воззвав к небесным силам еще раз, я процедил:

– Что ж, будь по-твоему.

– Тогда делай мне предложение. Смелее…

Я все еще считал ходы…

– Ну…

– Прошу тебя, – начал мямлить я.

– Ну же…

– …выйти за меня замуж…

– Прекрасно… Снежана!..

Снежинка влетела немедленно. Видимо, ждала за дверью.

– Поздравь нас, твой папа только что сделал мне предложение.

Снежинка попеременно разглядывала нас, словно пытаясь понять, не обманывают ли ее… Потом уголки ее рта слегка затрепетали, на щеках появился бледно-розовый румянец, как бывало всегда, когда она была чем-то довольна, губы начали оформляться в улыбку, которая становилась шире и, наконец, все ее лицо осветилось неподдельной детской радостью.

– Поздравляю… Я так счастлива… Папа, мама…

Я смотрел на дочь в полнейшем потрясении. Всю неделю она задавала мне одну загадку за другой, и теперь это наивное ребячье ликование совершенно не вписывалось в ее манеры.

Те же чувства, видимо, охватили и мою будущую жену. Она в полнейшем недоумении разглядывала дочь, пытаясь понять, что все это значит.

Кто из нас троих играл лучше?

Похоже, настоящее представление только начиналось…

Часть вторая

1

Точки зрения «молодых» на предстоящее бракосочетание не совпадали в корне.

Невеста утверждала, что зрелый возраст брачующихся совершенно несовместим с торжествами и вообще всякой помпой, а потому было бы лучше после соблюдения требуемых формальностей просто разойтись по домам. А если уж без неофициальной части никак нельзя, то желательно было бы отметить событие в небольшом ресторанчике, без громкой музыки и при пастельном освещении в обществе нескольких самых близких родственников.

Жених был не согласен. Он считал, что возраст совершенно ни при чем; регистрация брака это событие, которое следует отметить громко и на широкую ногу, а что до невесты, то, на его взгляд, она должна сшить себе роскошное подвенечное платье со шлейфом.

В ответ меня испепеляли взглядом, жгли, кремировали, отправляли в геенну огненную.

– Подумай только, – продолжал убеждать я, – свадебное платье со шлейфом – это воплощение роскоши и элегантности. Раньше их надевали только королевы, принцессы и придворные дамы. Теперь принцессой будешь ты…

Она разглядывала меня в полнейшем бешенстве.

– А понесет шлейф мадам Шуглазова, – добавил жених.

– Спятил? – шипела невеста.

– Либо шлейф с Шуглазовой, либо гражданство России.

Развить наступление помогла будущая теща, которая, пожалуй, впервые поддержала меня. Она иссохла телом, но вот все что касается души, тут годы были неподвластны. Те же бонапартизм, лицемерие и глупость.

– Солнышко мое, – начала ворковать она аки горлинка при виде обожаемого голубка. – Подумай только, какой красавицей ты будешь, тобой будет любоваться весь город. А как буду счастлива я. Да бог с ней, с Шуглазовой-то. Какая разница, кто понесет, главное, что понесет, – продолжала она, уже не соображая, что городит…

Я к тому времени уже успел подметить, что моя невеста – далеко не та, что была когда-то. Годы куда-то подевали ее харизму, и теперь она не только не управляла другими, а сама служила объектом управления, причем со стороны гораздо более тонкого и изощренного ума, только пока я не мог сообразить, кому он принадлежит. Она превратилась в человека довольно банального, по-прежнему тщеславного, но не очень мудрого, в чем я убеждался с каждым часом все сильнее.

– Соглашайся, солнышко, соглашайся, – уговаривала теща голосом, до краев наполненным елеем.

Снобизм двух дур оказался гораздо сильнее остатков здравомыслия одной, и на следующий день невеста отправились в ателье, где у нее еще сохранились связи.

На регистрацию приехали Снежинка и Гурген, выразивший желание быть свидетелем жениха. Говорить, кто был свидетелем невесты, излишне. Формы мадам Шуглазовой теперь уже превосходили возможности мировых производителей бельевого трикотажа, и Гурген, который всегда предпочитал, по его собственному выражению, дам с душой и характером, восхищенно процитировал Ленина:

– Какая глыба а, какой матерый человечище!..

И вот теперь это человечище под Марш Мендельсона и сдавленные хихиканья будущих супругов шло за моей уже женой и несло шлейф. Увы, я не мог видеть, что происходило сзади, но даже спиной чувствовал неординарность происходящего. Когда мы дошли до того места, где столпились папарацци, я наклонился к уху супруги и максимально невинным голосом спросил:

– Так какой же я по счету муж у тебя, дорогая?

В следующее мгновение букет роз, который я старательно выбирал на рынке, уже летел мне в физиономию. Папарацци были на седьмом небе.

– Что ты ей сказал? – спросила Снежинка, когда мы вышли на улицу, и моя жена, тихо прошипев «Гад!», – села в такси. Носик дочки подрагивал от любопытства.

– Это наши маленькие семейные тайны, дитя мое.

– Мог бы дождаться и ночи, – заметил Гурген.

– Типун тебе на язык, – пожелал ему я.

* * *

Номер местного таблоида «Ни хрена себе…» уже распространялся, когда начали собираться гости. На первой странице был опубликован снимок летящего в меня букета, а ниже следовала корреспонденция под заголовком «А роза упала на морду Азора»:

«Рутинная процедура заключения браков была нарушена сегодня Алевтиной Гренадировой, швырнувшей букет в лицо Владиславу Сташевскому, женой которого она стала вновь. Они воссоединились после четырнадцати лет сепарации. Что сказал Ставшевский супруге, мы, конечно, никогда не узнаем, хотя можно предположить, что это имеет некое касательство к словам поэта «Все мы, все мы в этом мире тленны». Бывшая в прошлом светская львица, без устали эпатировавшая когда-то местную публику, растеряла все достоинства. Ни фигурки, ни изящества, ни личика…»

– Какая низость! – возмутилась моя вновь жена, глядя на воображаемого гада где-то там на стене… – Что значит ни фигурки, ни изящества?!.

– У нас свобода слова, дорогая, – пытался успокоить ее я. – Учись жить в условиях подлинной демократии.

Знала бы она, что заметка написана от первого до последнего слова мной. Вопрос был продуман заранее. Брались в расчет несколько ответных действий. Наиболее вероятным я посчитал коронное «цветы в морду», поставил на это, написал заготовку, заранее предложил ее таблоиду, попал в десятку и праздновал первую победу.

* * *

На свадьбу прибыла вся родня, вплоть до кумовьев. Стол ломился, гости не скрывали восхищения, а глаза Гургена, не привыкшего к такому изобилию, разбегались.

Теща превзошла саму себя. Переливавшаяся краснобелой радугой селедочка под шубой соседствовала с безупречным изумрудом маринованных огурчиков, строгий коричневый тон копченого палтуса, колбас и мясных рулетов составлял пленительный ансамбль с нейтральным матово-серым цветом заливного судачка, плененного желе, в котором играли отражения тещиных канделябров, а кругом лафитнички и штофы с охлажденной водкой, настойкой и чем-то мутным, напоминающим самогон.

Теща, не уставая, повторяла, что впереди еще жаркое и расстегайчики, а это так, чтоб было в аппетит. Поскольку кричать «Горько» было запрещено под угрозой схлопотать по голове бутылкой, а сказать что-то надо было, она взяла инициативу на себя и заявила, что о таком зяте мечтала все свою жизнь. Последовала немая сцена. Вася открыл рот и так и застыл. Тесть, передававший Гургену блюдо с палтусом, остановился на полпути. А кум Федор Борисович, говоривший что-то жене и поднявший почему-то для этого руку, забыл ее опустить. Это продолжалась с минуту, после чего все та же теща предложила выпить за любовь.

И началось!..

Пили за любовь. За «молодых». В отдельности за «молодого» и «молодую». За тестя и тещу. За всех вместе и каждого по очереди. И наконец, просто пили… Ели, как бригада грузчиков морского порта перед началом отгрузки труб большого диаметра.

Гурген, который был единодушно назначен свадебным генералом (без пяти минут доктор наук, как-никак), был выбран тестем для его традиционных откровений. Вначале брату объяснили, почему Шерлок Холмс не годится в подметки майору Пронину, потом разговор гармонично перешел к обитателям местных водоемов… Гурген смотрел на собеседника как на вылезающий из картофельного боровка кукурузный початок и был близок к тому, чтобы высказаться любимым ругательством.

Я знал, что тесть уже близок к той кондиции, при которой теща обычно колет ему магния сульфат, и особенно не волновался. Повод для беспокойства был, но иной и нежданный. К Гургену уже магнитилась мадам Шуглазова, еще не распрощавшаяся со своими симпатиями к южным красавцам, и я совсем не исключал, что брата может потянуть на подвиги, а это было крайне нежелательно, учитывая специфику момента.

Обстановка осложнялась тем, что близилось время конкурса на самый тупой анекдот, и я решил сперва изолировать Снежинку. Но было уже поздно.

– Умирает старик, – начал Вася. – Спрашивает старуху: «Ты когда-нибудь изменяла мне?». «Никогда», – отвечает она. «А помнишь тридцать лет назад я пришел с работы, ты вертелась у шкафа…» «Ой! – закричала старуха, подбежала к шкафу, открыла дверь, а оттуда скелет вывалился».

Последовало молчание.

– А что, за тридцать лет она в шкаф ни разу не заглянула? – спросил свояк Сергей.

– Так это ж анекдот, Серега…

– Понятно… – почесал затылок Серега. – И все-таки тридцать лет чтобы шкаф не открывать, такого быть не может.

– Да ты балдой сообрази… – начал терять терпение Вася…

Тем временем Гурген размагнитил Шуглазову сам, и та во всю силу своих могучих легких уже рыдала на кухне, успокаиваемая по традиции моей женой… Сергей уже орал Васе: «Пошли, выйдем!» Я же успел в последнюю минуту перехватить Снежинку и увести ее вместе с братом.

Далее события развивались так. Несмотря на укол магния сульфата, тестя госпитализировали. Вася с Сергеем дрались в подъезде. Теща голосила: «Помогите, убивают!» Кончилось милицией и штрафом.

Моя жена лежала тем временем в опочивальне в одиночестве и с мокрым полотенцем на лбу. Шло теперь по-моему.

2

Женитьба ничего в моей жизни не изменила. Я по-прежнему обитал в своей захламленной берлоге, ел что попало и старался поддерживать минимум контактов с окружающим миром, который мне так опостылел, что мне удалось выработать в себе нечто вроде иммунитета против его соблазнов, а другой, не окружающий, был для меня недоступен.

На работе была сплошная рутина. Командировки, бесконечные судебные иски по поводу публикаций и соперничество амбиций, в которых погрязло едва ли не три четверти редакционной команды. Оно нагоняло на меня тоску мимикрией, вынуждало больше молчать и не обращать внимания на детали и разные мелочи, от которых можно было окончательно опупеть.

Если что-то в жизни и радовало, так это то, что моя вновь обретенная жена неукоснительно соблюдала днепропетровские договоренности, меня не беспокоила, а значит, и не напоминала о нашем супружестве. Она устроилась в какую-то второразрядную контору и сейчас занималась формальностями, связанными с получением гражданства. Представителей ее семейки я не подпускал после свадьбы на пушечный выстрел, прежде всего, конечно, Ваську, который часто караулил меня у редакции, пытаясь выпросить сотню-другую.

Но самое главное – теперь я беспрепятственно общался с дочерью. Это было качественно новое состояние, к нему следовало приспособиться, что в очередной раз подтверждало, что обретенная свобода, к которой так стремишься, на первых порах может стать серьезной проблемой. Больше не было ни сарафанной спецслужбы мадам Шуглазовой, ни нужды добывать информацию окольными путями… Информацию низвергала на меня бурным потоком сама Снежинка в письмах, которые она присылала раз в неделю, где в том числе сообщила, что перестала заниматься тхэквондо (надоело лягаться), порвала с Витькой (слишком много начал себе позволять), что дядя Гриша готовит теперь вместо супа из красной фасоли сборную солянку (обалденно, хоть и остро!) и что начала посещать специальные семинары по управлению производством. И вообще – «заканчиваю учебу и рвусь к тебе».

Если за тхэквондо и Витьку я ее похвалил, то многие другие новости ставили меня в тупик, поскольку мне следовало как-то реагировать, давать им оценку как папа, а быть папой я давно разучился. А если честно сказать, так никогда толком и не умел.

Однажды она шокировала меня вопросом из разряда тех, которые девицам принято задавать мамам, и я уже собирался было это ей и порекомендовать, как вдруг подумал о том, что мать она спрашивать, возможно, и не хочет. И хотя тут была кое-какая пища для размышлений, я все-таки пошел в читальный зал, заказал, пряча глаза от недоумевающего взгляда знакомой библиотекарши, специальную литературу, добросовестно переписал то, что было сказано по сему вопросу, и уже собирался было изложить это в письме, как понял, что надеваю на себя шутовской колпак. Тогда я бросил листок с советами в корзину и изложил свое понимание проблемы, представляя выражение лица дочери, когда она будет читать эту ахинею. К моему великому изумлению, в ответном письме она поблагодарила меня именно за тот совет, которого ждала.

Надо полагать, она тоже постигала науку быть дочерью своего папы.

Гурген в письмах не мог на нее нахвалиться; немногословный затворник был счастлив, что обзавелся племянницей, теперь ему было о ком заботиться, что он и делал с трогательной мужицкой неуклюжестью. Все остальное брат нес в клочья – НИИ, руководство, работу, политику… и мадам Шуглазову, которая каким-то известным только ей образом умудрилась заполучить его адрес и теперь забрасывала исполненными страсти эпистолами, выражая надежду на скорую встречу. Гурен не отвечал, но ее это не останавливало.

Так бы и текли дни по залаженному, если бы в мою жизнь тихо и почти незаметно, как легкий сквознячок, не вошла Полина.

* * *

Я всегда знал, что мое увлечение классической музыкой меня непременно куда-нибудь да приведет. В последнее время я зачастил в филармонию, где неизменно сидел в последнем ряду с краю, стремясь к максимальной автономии и единению с тем, что слушал. Это было проявление все того же иммунитета против житейских соблазнов.

Началось с того, что я не достал билета в последний ряд на концерт из произведений И. С. Баха. Московский пианист приехал с первым томом «Хорошо темперированного клавира», и подавляющее большинство завсегдатаев превратились, как по команде, в заднескамеечников, видимо, рассчитывая незаметно смыться, если будет слишком худо. Мне ничего не оставалось, как довольствоваться пятым рядом, и я чувствовал себя крайне неуютно.

Опасения подтвердились, гастролер добросовестно и бесталанно отрабатывал свои деньги, и когда наконец отзвучала заключительная си минорная фуга, большинство, не дожидаясь «бисов», дружно вскочило и бросилась к выходу.

– Да, это не Гленн Гульд, – сказал я.

Сидя в последнем ряду с краю, я часто говорил сам с собой, не привлекая ничьего внимания. И сейчас сделал это по привычке. Но тут услышал голос рядом:

– Вы правы.

Обернувшись, я увидел прическу под мальчика и острый носик над тонким подбородком с небольшой ямочкой.

– Простите, вы мне?

– Вам, конечно – ответила соседка, которую я только теперь заметил. – Баха Гленн Гульд действительно играет божественно.

– Ну, не только Баха, – возразил я.

– А кого еще?

– Скрябина, к примеру. Спорно, конечно, но очень интересно.

– Гленн Гульд?.. Скрябина?

– Представьте себе… Третью и пятую сонаты, несколько поэм…

– Первый раз слышу.

Тут я почему-то проявил смелость, столь не свойственную мне в таких случаях:

– Хотите послушать?

– Очень. Но только не сегодня…

Мы вместе направились в гардеробную, и в фойе я сумел внимательней к ней приглядеться. Роста она была невысокого, что мне сразу понравилась, поскольку я никогда не любил рослых женщин, напоминавших мне жену. Но даже не это меня привлекло в первую очередь… Она была воплощенное ретро, в чем, собственно, и состояла ее прелестная экзотичность. Казалось, будто бы ожил один из агитационных плакатов первых советских пятилеток – те же оптимизм, открытый взгляд и комсомольский порыв. Накинь на нее красную косынку, и вот-вот она скажет: «Раскрепощенная женщина – строй социализм». Я, привыкший к масштабам Шуглазовой и компании, успел забыть, что существуют и такие стандарты.

Как-то само собой разумелось, что провожать ее было мне. Стоял пряный осенний вечер с только что прошедшим дождиком. Мы пошли пешком. Моя новая знакомая взяла меня под руку и говорила почти беспрерывно. Я узнал, что работает она преподавательницей фортепиано в музыкальном училище, что ее сыну, которого оставляет у соседки, когда ходит на концерты, четыре года и что подруги ей надоели.

– Почему?

– Потому что мне нужно ваше общество, Влад, – ответила он. – Я ведь давно на вас глаз положила и многое знаю. Пыталась обратить на себя ваше внимание, только вы такой бука, сидите на последнем ряду и никого не замечаете. Мне это надоело, и я подкараулила, когда вы придете за билетами, встала за вами и купила место рядом.

Я так удивился, что на меня кто-то еще способен положить глаз, что спросил:

– Тогда скажите хоть, как вас звать.

– Ну наконец-то…! – засмеялась она. – Я – Поленька…

И помолчав немного, добавила:

– И… не собираюсь вас сегодня никуда отпускать… То есть, я хотела сказать, тебя отпускать…

Сказав это, она впервые улыбнулась. Это была особая улыбка. Началась она с глаз, которые вдруг заискрились и чуточку сузились, как бы дав больше простора щекам, на которых тотчас же появились озорные ямочки, губы стали немного шире, подбородок как бы приподнялся, и все это вместе выражало бесхитростность и кокетливую лукавинку, обезоруживая мгновенно…

Я, приученный к тому, что улыбка – это в первую очередь искривление души, вдруг почувствовал прелесть вечера.

3

Городок наш небольшой, компактный и зело сплетенный. О главных фигурантах «высшего света» известно все вплоть до кулинарных пристрастий и внебрачных детей, стремительность распространения новостей может бросить перчатку скорости света, а о пикантных скандальчиках у нас не просто мечтают, их вожделеют. Поэтому наше с Полиной совместное появление на концертах в филармонии сразу же принялись обгладывать с таким же остервенением, с каким бездомная дворняга обгладывает найденную на помойке кость.

Как-никак, я был человеком женатым, про мой бутафорский брак никто из тех, кто по-прежнему считал семью ячейкой государства, не слышал, то, что я посещал концерты один – это мне еще могли простить. Но мое появление в обществе с другой особой, да к тому же в этой среде хорошо известной, было уже слишком. Наши сарафанные радиостанции работали круглосуточно и на полную мощность. Мы в долгу не оставались, с удовольствием и даже азартом добавляли приправы в это острое блюдо.

Тон эпатажу задавала Полина, которая словно была создана для того, чтобы поглядывать на общество, вызывающе задрав свой остренький носик, а мне ничего не оставалось, как приноравливаться к обстоятельствам. Поначалу меня, воспитанного чопорной обстановкой редакций с их тогдашней философией «Кабы чего не сказали в обкоме», это слегка шокировало, однако я мужественно приноравливался я к обстоятельствам, тем более что времена изменились и обкомы ушли в прошлое.

Встречаясь в филармонии, мы обменивались троекратным целованием, в антрактах ходили в обнимку или держась за руки, а однажды она позволила себе нечто совершенно неслыханное – села ко мне на колени в ожидании, когда наконец откроют двери зала и начнут запускать публику. Снимок не замедлил появиться в «Ни хрена себе». Полина вырезала его, вставила в рамку и демонстративно установила на рояле в аудитории, где давала уроки.

На второй или третий день нашего знакомства она влетела в мой редакционный пенал, будто ею метнули из пращи, и, сев на стол так, что ее острые коленки уперлись мне почти в подбородок, начала рассуждать о недостатках в игре Гленна Гульда, когда он исполняет не Баха, а Бетховена и Брамса. Тут зашел главный и уставился на нас в полнейшем недоумении. «Что вы на меня так странно смотрите?», – спросила она. – Вам не нравится, как я сижу?» «Нет, – ответил главный, – мне не нравится, что сидит он».

Спустя еще день утром меня разбудили телеграммой: «Имя твое, – ах, нельзя! Имя твое – поцелуй в глаза». Марина Цветаева. Муза-09». Зная, о какой музе речь, я позвонил Полине и полюбопытствовал, что все это значит.

– Неужели не ясно? – спросила она.

– Пока ясно, что это из посвящения Блоку…

– Какой ты непонятливый! Имя твое, поцелуй в глаза – Блок, имя твое – поцелуй в глаза – Влад.

– А что значит Муза-09?

– Я просто сэкономила на телеграмме. Нынче ведь 2009-й. Впрочем, пусть будет любая цифра, кроме 666…

– А с музой как…?

– Влад, ты придераст! – возмутилась она и бросила трубку.

Меня ее непредсказуемость поначалу шокировала, поскольку была совсем не похожа на хладный рационализм моей жены, который я воспринимал едва ли не как поведенческий стандарт, тем более что тоже считал себя человеком скорее рассудочным, чем эмоциональным. Потом эти выходки стали восприниматься мной даже с умилением, когда в другом человеке и в другой обстановке они меня просто бы бесили. А кончилось тем, что я тоже стал валять дурака.

Это продолжалось довольно долго и принимало разные формы, одна глупее другой.

Пытались, например, общаться с привидением, которое, по словам Полины, якобы живет в их доме. Для этого надо было выйти в полночь на крыльцо подъезда и ждать. Я спросил: сколько? Она ответила: не знаю. Мы вышли на крыльцо и стали ждать. Дух не появился. Появился милиционер и спросил, что мы здесь делаем. «Привидение ждем», – ответила Полина. Страж порядка задумался, а потом заметил, что ожидание привидений к нарушениям порядка, пожалуй, не относится. «Вы не так поняли, – возразила Полина. – Мы ждем привидение Моисея Соломоновича». «Оно что, еврей?» – спросил сбитый с толку милиционер. «Нет, просто в последнее время оно стало хуже выглядеть», – парировала Полина, и милиционер, поняв, что с ней не совладать, тихо ушел.

Скоморошества прекратились неожиданно.

Однажды Полина позвонила в три ночи, сказала, что у нее появилась идея, и предложила приехать. Я чертыхнулся, заказал такси и через полчаса был у нее. Она бросила на коврик декоративные подушки и положила свой любимый стеклянный абажур, который использовала как пепельницу.

– Тебя не беспокоит, что ты ночами встречаешься с женатым человеком? – спросил я.

– Если это не беспокоит тебя, то почему должно беспокоить меня?

– Женщины в таких делах зависят от обстоятельств больше, чем мужчины, – возразил я.

И понял тотчас же, что сморозил страшенную глупость, поскольку уж кому-кому, а мне следовало бы знать, как зависят от обстоятельств мужчины.

У Полины был свой взгляд на проблему:

– Сначала создали обстоятельства, а потом стали ломать голову, как их преодолевать, – заметила она.

Об обстоятельствах я уже не думал.

– У тебя найдется выпить?

– Кажется, водка есть…

– Годится…

Хватив одну за другой пару рюмок, я понял, что на чудачества у меня просто нет сил…

– Влад, ты хочешь что-то сказать?.. Ау, Влад…

Я прислонился к стеллажу с книгами, закрыл глаза и вдруг почувствовал неодолимое желание снять наконец с шеи этот жернов. Странно, право же, почти два десятилетия молча нес его, а тут вдруг подумал об исповеди, по существу, малознакомой женщине, и из-за какой-то глупой реплики о мужских обстоятельствах.

И вдруг, сам того не ожидая, начал рассказывать.

О той рождественской ночи, когда ждал рождение Снежинки, рассказал; о волке, который изнасиловал лису; и о том, как был изгнан на корпункт; о четырнадцати годах разлуки…

И говорил, говорил, говорил…

И тут вышло нечто уж совсем нежданное, то, что случалось только в далеком детстве, о чем я давно запамятовал, что если и существовало, то в теории, и я забыл, как это происходит…

Я почувствовал непонятно откуда взявшуюся влагу на своих щеках. Поначалу меня это даже удивило, и я полез за платком, но ее становилась все больше, и вот она стекала уже по моему подбородку…

Полина опустила мою голову себе на колени.

– Плачь, Влад, плач. – Она говорила спокойно и тихо. – Оправдана твоя слеза. Плачь…

Мы и не заметили, как наступило утро.

* * *

Началось с зеркала. Посмотрев на себя однажды, я увидел некое звероподобное – до предела заросшее и с одичавшими глазами, оставалось лишь гадать, как оно могло приглянуться молодой женщине. Звероподобное было облачено в протертые почти до дыр джинсы и свитер, который таковым можно было назвать лишь условно, поскольку он давно вернулся в изначальную пряжу, грязную и потерявшую цвет.

Сначала я направил стопы к парикмахеру, которая кисло заметила, что голову можно было сначала и помыть, затем в универмаг, откуда вышел нагруженный свертками, тем не менее Полине ухитрился позвонить…

– Информирую, купил костюм, джинсы, свитер и три рубашки.

– Упасть и не подняться, – восхитилась она. – Только давай договоримся, когда ты в следующий раз пойдешь за шмотками, возьми меня.

– Боюсь, это будет нескоро.

– Вот увидишь, тебе это понравится.

На работе мой новый имидж вызвал сенсацию. Наташка Глазова, наш главный специалист по соплям в сахаре, поперхнулась чаем, который пила, главным образом чтобы как можно дольше не браться за судебную хронику, и просипела:

– Тебя жена видела?

Вряд ли она предполагала, что ее вопрос окажетсятся провидческим.

Дома я узнал от автоответчика, что звонила жена, которой нужно срочно меня видеть. Она вышла на связь впервые после «свадьбы», и я знал, что за этим стоит. Мой план срабатывал.

4

Дверь открыла теща.

– Владислав, как я рада! – с энтузиазмом воскликнула она.

– Что вы говорите! – с таким же энтузиазмом гаркнул я.

Меня проводили в комнату, где в кресле перед початой бутылкой заморского ликера сидела моя суженая. По традиции мы разминались взаимными смотринами, потом она изобразила на лице нечто отдаленно похожее на улыбку.

– Рада…

– Не могу сказать этого о себе.

Она закурила, но дымок мне в физиономию не выдула, из чего следовало, что скандала не будет, в противном случае я бы уже давно вдыхал ее никотин.

– Мне сообщили, что тебя все чаще видят с некоей музыкальной потаскушкой, – перешла она сразу же к делу.

– Если ты еще раз оскорбишь эту женщину, получишь пощечину.

– Ишь, какой смелый, – восхитилась она и отхлебнула ликера. – Прости, что не предлагаю. Самой мало.

Это было видно и без слов. Я посчитал, что мысль все же следует развить:

– Меня же никогда не интересовали твои постаскуны.

– А общественного мнения не боишься?

– Если это общество Шуглазовых, то нет, а умные люди в чужие дела не лезут.

– А если скандал подниму я?

– Не поднимешь…

– Это почему?

– А потому, что тебе достаточно платья со шлейфом.

Намек был слишком прозрачен, чтобы его игнорировать. Если кто-то из нас боялся общественного мнения, то в первую очередь она.

– Тогда почему бы тебе не ходить на концерты со мной?

– Ну что ты! В зале народу много…

Она налила себе еще, выпила залпом и продолжала пристально разглядывать меня, как обычно делала, когда хотела выбить у меня почву из-под ног. Раньше это срабатывало. Но сейчас почва, похоже, ускользала из-под нее.

– За что ты так ненавидишь меня? – задала она вопрос, заданный ей мной пятнадцать лет назад.

– А за что мне любить тебя? – ответил я ее ответом на мой вопрос, заданный ей пятнадцать лет назад.

Теперь я сел в кресло напротив и подчеркнуто стал буравить ее встречным взглядом. Это был камуфляж, я ее на самом деле не видел, а нужен он мне был для того, чтобы собраться с мыслями. Иногда этот прием удавался. Сейчас я гадал, а не пойти ли наконец вразнос? Другой возможности, скорее всего, уже не будет. А сказать когда-то надо. Не век же говорить только ей.

– Изволь, отвечу.

– Любопытно.

– А за то я ненавижу, что ты лишила меня естественной мужской радости – нормального отцовства…

– Брось, Влад, – снисходительно улыбнулась она. – Я же предоставила тебе возможность начать новую жизнь. Большинство мужиков могут об этом только мечтать… Женился бы, наплодил детей…

У нее уже начал заплетаться язык, она это, видимо, чувствовала сама и потому выговаривала слова с особым старанием.

– А ты подумала о том, нужна ли мне была эта новая жизнь?.. Хотя о чем я? Если ты и способна была в ту пору думать, то только не обо мне. Светили командировки, деньги… я был на твоем пути помехой, которую следовало топтать, дабы не мешал, и ты топтала…

Я чувствовал, что внутри меня поднимается хорошо знакомая волна, когда мне уже не по силам будет сдерживать себя. Лучше всего было, не доводя до скандала, распрощаться и уйти, но время для этого было упущено, и меня уже прорывало.

– Топтала?..

Было видно, что она уже пьяна и все хуже контролирует себя.

– А как это можно назвать иначе?.. У меня был мой мир, пусть маленький, но мой. Это был скромный мир, который я создал своими руками и любил. Очень любил. И вот в один прекрасный день этот мир перестал существовать, и потому только, что ты увидела возможность переселиться в другой, более обеспеченный и благополучный мир. В последние годы нашей жизни ты фактически гастролировала по командировкам, где зарабатывала большие по тем временам деньги, тем не менее, наша семья продолжала жить скромно, поскольку их не видела… Где сейчас эти деньги?.. Нет их… Они были съедены инфляцией начала девяностых…

Я видел, как ее губы задрожали, потом начали разъезжаться густой красной краской, а по щекам потекли черные от туши слезы, от чего она стала нетерпимо вульгарной. Мне, наверное, следовало остановиться, но я уже не мог. Наступала моя очередь топтать…

– Пользуясь связями и покровителями, ты разъезжала, останавливалась в престижных отелях, красовалась на приемах, нашла наконец достойного, по твоему разумению, мужа, и что же?.. Осела ты, когда вместе с эпохой кончились и командировки, в полной безвестности в небольшом рабочем городишке, и пределом твоих мечтаний стало возвращение к корням.

– Ты все сказал? – в ее голосе уже слышалась откровенная угроза.

Теперь она держала в руке бутылку, и мне казалось, что еще мгновение и эту бутылку ждет недавняя судьба букета роз. Но дело ограничилось очередной порцией ликера, поглощенной залпом.

– Нет, не все… Есть и еще кое-что.

Наступала пора самого жестокого, и я взял несколько секунд паузы, чтобы подготовить как можно более сильный удар.

– Ты рассчитывала, что наша дочь будет только твоей, и вновь жестоко просчиталась. Снежана не переставала быть и моей, и теперь она больше моя, чем твоя, и вскоре, думаю, ты в этом убедишься. Ты проиграла везде, где только могла.

Это был уже перебор. Но слова были сказаны, и она, сжав кулаки, бросилась на меня, но тут же запнулась о кресло, потеряла равновесие и рухнула к моим ногам. Я поднял ее и помог сесть. Бешенство из нее как ветром выдуло. Все – воля, самообладание, уверенность – куда-то делось. Остались лишь силы, чтобы хныкать.

Я уже бежал к двери, а вслед мне летело:

– Жена ж я тебе, Влад. Жена!..

Не помню, как преодолел лестницу. Помню лишь, как на улице начал звонить Полине.

– Все хорошо, Влад, все хорошо, – успокаивала она меня. – Сейчас последняя ученица, минут через двадцать – домой, заберу Сашеньку из садика, приготовлю наскоро что-нибудь… Быстрее ко мне.

* * *

– И это все? – спросила Полина, выслушав мой рассказ. – Плюнь да разотри. У нее климакс.

– Не понимаю, почему она со мной не разводится? Я же ей больше не нужен.

– О разводе, дорогой, и речи не будет.

– С чего бы такая уверенность?

– Есть женщины, которые не могут не быть замужем. Неважно, какие из них жены, но они непременно должны находиться в супружеской упаковке. Твоя жена, полагаю, – из этой породы…

Полина уже уложила Сашеньку и теперь чувствовала себя совершенно раскованной, как бывало обычно, когда все основное ею сделано, а я нахожусь в ее обществе. В такие минуты она позволяла себе полностью пренебрегать условностями.

– Слушай, Влад, ты никогда не думал, почему я пригласила тебя приехать в ту ночь?

– Я полагал, что это было одно из твоих настроений.

– Ну, в целом ты прав, но это было особое настроение, – сказала она и, видя, что я жду продолжения, добавила, – я хотела предложить тебе сделать нашего ребеночка.

Признаться, чего-то подобного я ждал, хотя не думал, что она заговорит об этом так просто. Мне сотни раз задавали вопрос о втором ребенке, и я всегда старался уклониться от его обсуждения и не столько потому, что не люблю лазанья в душу, а из-за боязни быть непонятным. Но вот все, что касалось Полины, находилось для меня как бы в другой плоскости, и сейчас я усиленно соображал, как найти слова, чтобы мой ответ был максимально честным. Я чувствовал на себе ее взгляд и терялся в догадках.

– Ну, Влад, что скажешь?

Я взглянул на нее, такую непохожую на все, что окружало меня, на такую одну-единственную и вдруг сообразил, что если меня и поймет кто-то, то именно она, и не надо каких-то особых слов, достаточно самых обыкновенных.

– Поленька… Поверь, если бы я хотел второго ребенка, то лучшей матери, чем ты, мне не найти… Но. Видишь ли, есть писатели одной книги, ученые одной идеи, а я вот папа одного ребенка… Говорят, двое детей – это как два родительских пальчика… Так вот, у меня один такой пальчик… Другого не нужно.

Она помолчала, видимо, тоже подбирая верные слова, и, не найдя таковых, сказала самые нехитрые:

– Тогда просто будем вместе.

Был, кстати, между нами и другой вопрос – о папе Сашеньки, но я все никак не решался задать его, боясь, что она может не так понять, но однажды вдруг ни с того ни сего стал смелым.

– Давай не будем об этом, Влад, я в этой истории такая дура, ты мне не простишь. – Есть теперь Сашенька. Разве этого мало? У нас есть.

– Давай не будем, – согласился я.

На том и порешили.

5

Сашенька сразу меня принял, подружился и стал задавать вопросы. Он задавал очень разные вопросы. Однажды спросил даже, что такое «свобода», и я честно ответил, что не знаю. «А почему?» – заинтересовался он. «У меня ее никогда не было, и я не могу рассказать о том, чего никогда не имел»…

Этот ангелок облюбовал мое продавленное кресло, где сидел, склонив свою льняную головку неизменно чуть вправо, а я пристраивался на скамейке рядом и читал ему все то же «Тараканище» и «Федорино горе»; песню Федоры я пел все также bel canto, как когда-то Снежинке. Только в отличие от ее мамы, называвшей меня идиотом, Полина, пытавшаяся навести в моей берлоге хотя бы видимость порядка, аплодировала и звала на «бис».

В такие минуты я возвращался в те времена, и порой мне даже казалось, что почти ничего не изменилось, и, наверное, чтобы доказать это самому себе, я предложил Сашеньке сочинять рассказики, как когда-то Снежинке, он охотно согласился, а я их сохранял в компьютере. Эта жизнь мне начала постепенно нравиться, хотя ностальгия не только не ослабевала, а, напротив, скорее усиливалась. Я подумывал даже, чтобы взять маленькую собачку, но возникала неразрешимая проблема выгула в период моих командировок. Обременять этим Полину я не мог. У нее и без того были огромные нагрузки.

Когда она работала, из садика Сашеньку забирал я, и мы заходили за мамой или шли в детский кафетерий, который он давно облюбовал из-за мороженого с ванильным кремом, или просто гуляли. Мы начали привыкать друг к другу и даже наслаждаться этой безмятежностью, но однажды нарвались на Шуглазову, которая сразу обратила безмятежность в фарс. На лице ее было такое выражение, что, казалось, еще секунда и она снесется чудо-яйцом.

– Чей это ребенок? – завопила она так, что я испугался за окна ближайших зданий.

Сашенька с любопытством разглядывал тетю и, судя по его глазкам, можно было предположить, что именно так он и представлял себе Бармалея, про которого я читал ему накануне. Я же, видя, как она выхватывает мобильник, уже представлял скандал в клане жены.

Скандала не последовало. Я был склонен объяснить это близким приездом Снежинки и нежеланием клана заваривать кашу накануне. Всякой каше – своя тарелка…

И оказался прав…

* * *

Снежинка приехала вся в счастье и идеях. Я уже успел подыскать ей место в фирме, занимающейся выпуском красителей, и она, прыгнув мне на шею прямо с вагона, сказала, что уже знает, как ее реформировать. Снежинка повзрослела и изменила имидж, прилизав волосы и собрав их пучком на затылке, что делало ее гораздо строже и больше похожей на работницу социальной сферы. Это я сразу заметил ей и был удостоен исполненного пренебрежения: «Ой, да ты ничего не понимаешь!»

Вместе со мной ее встречали жена и теща. Первая на меня не смотрела вообще, вторая – смотрела, но блюла «прынцыпы». Я отдал должное дипломатии Снежинки, изобразившей при виде их бурную радость, однако мимо моего внимания не прошло, что поцелуи, которыми она одарила конкурентов, были гораздо сдержаннее запечатленных на моих щеках.

По договоренности, достигнутой накануне, жить ей на первых порах предстояло в доме тещи, поскольку моя пещера не годилась для постоянного проживания девиц. Вечером она уже звонила мне.

– Я все знаю…

– Что ты знаешь?

– Что у тебя любовница с ребенком…

– Мне не нравится слово «любовница».

– Хорошо, пусть друг…

– Тебя что-то беспокоит?..

Она помолчала.

– Дядя Гриша просил передать тебе, что все сволочи.

Сказав это, она положила трубку, хотя звонок представлялся мне не такими безобидным, как могло казаться. Полине я, конечно, ничего не сказал, но, похоже, ее тоже что-то беспокоило. Ночью она растолкала меня, что было настолько в ее стиле, что я даже не чертыхнулся.

– Снежинка – человек терпимый?

– Не знаю, а что…

– Я волнуюсь…

– С чего бы?

– Ладно, спи…

На следующий день вечером Снежинка была у меня, изображая внимательного, любящего и слегка виноватого ребенка. Она отреагировала на мою критику по части прически и вернула себе днепропетровский имидж. Я в свою очередь изображал, что о вчерашнем звонке не помню, был несказанно рад и всем своим видом показывал, что не собираюсь говорить на щекотливые темы.

На том взаимные изображения кончились. Началось «реалити-шоу».

Потоптавшись у стеллажа с книгами, проявив показной интерес к пейзажу местного художника и осуждающе проведя пальцем по слою пыли на письменном столе, она вернулась на круги своя.

– Кто это женщина?

Я решил потянуть время:

– О ком ты?

– Ты знаешь, о ком…

– Снежана, я отказываюсь понимать твое чрезмерное любопытство.

Когда я сердился, то обращался к ней по изначальному имени.

– Но это же так просто понять…

– Так объясни.

Она изобразила недоумение:

– Я ревную…

Мне показалось, что я ослышался…

– Ревнуешь?

– Да, ревную. Ты же ревновал меня к моим мальчишкам в Днепропетровске…

– Это не одно и то же… Так ты считаешь, что твой папа не имеет права на личную жизнь?..

– А почему ты думаешь, что я отношусь к тебе как к папе?..

Я вдруг почувствовал первые сигналы межреберной невралгии, о которой успел забыть со времен, предваряющих мой отъезд в Среднюю Азию…

– А как к кому ты ко мне относишься?

– Как мужчине, которого люблю…

Мне показалось, что я ослышался. Боль в груди становилась все сильнее, теперь она уже сдавливала меня так, будто через мою голову и плечи умудрилась протащить узкий обруч…

– Ты думаешь, что городишь?

Я понимал, что говорю грубо, но ничего иного на язык не шло.

– Думаю…

Я подошел к столу, выдвинул ящик, где хранились лекарства, и начал искать болеутоляющие таблетки, но был только анальгин, а он в таких случаях мне не помогал. Снежинка спокойно сидела в кресле и наблюдала за мной. Меня начали все сильнее беспокоить ее глаза, пронзительней.

– Ты не могла бы оставить меня одного?

Теперь эти глаза были уже злыми…

– Гонишь?..

– Если хочешь, гоню…

В глазах было уже бешенство.

– Хорошо.

Слышно было только, как оглушительно хлопнула дверь. Боль в груди стала почти невыносимой, а потом со мной стало что-то происходить…

* * *

Помню только, в ушах стоял жуткий гул. Он походил то ли на скрежет железа, то ли на пронзительный визг тормозов. Вокруг кружила чернота, такая липкая и вязкая, что я не мог отделить себя от нее, хотя и знал, что если попытаюсь пошевелиться, то тысяча толстых игл, коловших мою грудь, мгновенно превратятся в миллионы.

Будто сквозь толстые стены до меня доносились слабые отголоски улицы, но сразу же тонули все в том же невыносимом лязге. Иногда в него вплетались мелодичные звуки, похожие на те, что издает флейта, но быстро пропадали, и какофония продолжалась. Я потерял представление о времени, понимая лишь, что лежу, поскольку находился в горизонтальном положении, но на чем лежу и главное где, не сознавал. Что-то произошло, это я тоже понимал, и теперь пытался вспомнить, что именно.

Сосредоточиться мешала все та же какофония, но теперь она стала меняться, гул и лязг ослабли, и слышалась все больше флейта, которая постепенно становилась все более организованной, осмысленной и постепенно фокусировалась, пока наконец не превратились в трель. Теперь она была даже приятной, и я поймал себя на том, что не только с удовольствием слушаю ее, но и пытаюсь понять, откуда она исходит. И тут я сообразил, что это звонит мой мобильный телефон. Значит, стул, на котором я обычно его оставляю, когда ложусь, рядом, и надо лишь дотянуться… Я пошевелил рукой. Было больно, но стул и телефон нащупал… Потом был тревожный голос Полины.

– Влад, это я…

– Да.

– Влад, я все время звоню тебе…

– Да.

– Влад, с тобой все в порядке?

– Нет.

– Влад, мне приехать?

– Да.

Полина приехала сразу же, открыв дверь своим ключом. Сев рядом, она взяла меня за руку:

– Что?

Это «Что?» почти тотчас же развеяло мою амнезию. Она слушала, не перебивая. Судя по выражению ее лица, ясно было, что мой рассказ воспринимается ею гораздо серьезнее, чем демарш жены по поводу наших филармонических эпатажей.

– Это может быть просто девчачья блажь, а может и кое-что гораздо более сложное, – заметила она, когда я наконец выпустил пары.

– Что именно?

– Например, Эдипов комплекс девочки…

– А что, есть и такой?

– Представь себе… Девочка постепенно начинает воспринимать отца как объект любви, а в матери видеть свою главную соперницу. Хотя в случае с твоей Снежинкой возможны и варианты… Вы не виделись четырнадцать лет, и кто знает, как это отразилось на ее психике.

– И что теперь делать?

– Не пороть горячку…

– А еще?

– Я не специалист, Влад…

Мне еще никогда не доводилось видеть Полину такой напряженной. Куда-то делись ее непредсказуемость, тяга к парадоксу, эксцентричность, передо мной была теперь уже совершенно иная женщина, исполненная тягостного ожидания и тревоги.

Я еще не вполне пришел в себя и продолжал лежать, а она суетилась на кухне. Даже привычное звяканье посуды выдавало ее состояние. Я был совсем не голоден, но молчал, боясь обидеть.

Вдруг она вошла в комнату и сказала то, что, на первый взгляд, могло показаться странным…

– Влад, я, чувствую, что со Снежинкой мне суждено встретиться совсем скоро, а наши отношения никогда уже не будут такими же, как прежде…

Они встретились уже на следующий день…

6

В этот вечер мы с Полиной были у меня и слушали «Хорошо темперированный клавир» в исполнении Кита Джеррета. Она где-то раздобыла диск, страшно этим почему-то гордилась и спешила узнать мое мнение. Я сидел в кресле и старался как меньше двигаться, чтобы не разбудить невралгию, до предела измотавшую меня накануне.

Джеррет играл, на мой взгляд, вполне сносно, но это был какой-то выхолощенный, дистиллированный Бах, что я объяснял самому себе тем, что Джеррет – джазовый пианист, и оттого, боясь сойти на проторенные пути, предпочитает показную простоту.

– Что молчишь? – спросила Полина.

– Мне сказать крылатую фразу про сапожника и пирожника?

– Влад!..

Была даже некая символика в том, что именно в этот момент мы слушали прелюдию си бемоль минор из первого тома с ее особой, щемящей безысходностью. Последние звуки прелюдии совпали с еще одним звуком – звонком в дверь.

На пороге стояла Снежинка. Она бросилась мне на шею и, казалось, уже ничто не напоминало наше вчерашнее противостояние; я боялся даже думать, что это были скандал, ссора или даже простое недоразумение, и пытался объяснить происшествие накануне обычным несовпадением точек зрения. Я расцеловал ее в обе щечки, взял за руку и повел в комнату.

– Познакомься, дочка, это мой друг Полина Андреевна Авилова. Она учительница музыки.

– Поленька (я сознательно употребил ласковую форму имени) – это моя дочь Снежана.

– Очень рада, Снежана, – улыбнулась Полина и протянула руку.

Я смотрел на дочь и не узнавал ее. Только что светившееся радостью лицо Снежинки превратилась вдруг в холодную каменную маску, и лишь глаза, сосредоточенные на Полине, были живы и до предела враждебны. Казалось, еще мгновение и моя девочка, обычно ласковая и такая понятливая, ринется в яростную атаку.

Они так и стояли. Полина – с протянутой рукой, Снежинка – с руками по швам. Со своими руками я не знал, что делать. Они ерошили мне волосы, бегали по туловищу, лезли в карманы. Молчание становилось все тягостнее, пока не стало совершенно нетерпимым. Снежинка продолжала не спускать глаз с Полины, а та не знала, как быть.

– Наверное, нам пора, Влад, – наконец сказала она.

– Пожалуй, – согласился я и, обернувшись к Снежинке, процедил: – подожди меня.

В такси я пытался взять Полину за руку, но она отстранилась и сидела молча. Мы боялись Снежинки, но то, что встреча обернется катастрофой, предположить не могли. Уже у подъезда Полина нарушила молчание:

– Это был наш последний день, Влад?

Я понимал цену ответа. Но лгать было бы еще хуже.

– Боюсь, что да.

Она замолчала, и только дрожание губ да разве что замутненность во взгляде выдавали ее состояние.

– Так нельзя, Влад…

И пошла к двери, но потом все же обернулась:

– Так даже с собакой нельзя.

На обратном пути я послал ей огромный букет роз. Позже узнал, что она не приняла их.

7

Я даже представить не мог, что у меня когда-то появится желание залепить дочери оплеуху, но сейчас оно переливалось через край. Правда, сначала мне хотелось все-таки высказаться, и на обратном пути я подготовил даже целый монолог о совершенной недопустимости такого поведения, но первые же слова дочери лишили меня дара речи.

– Садись, Владислав!..

Теперь я уже не верил и глазам своим. Передо мной сидела моя жена в свои лучшие годы, когда она ловко манипулировала подругами и занималась постановкой водевилей. Тот же голос, та же осанка, те же манеры…

– Тебе же сказано сесть, – повторила мне дочь.

– Ты и мать по имени называешь?

– Нет, ты особый случай…

– Любопытно было бы знать какой.

– Сейчас узнаешь…

Она глубоко вздохнула, словно набираясь сил перед чем-то очень серьезным, к чему готовилась очень давно.

– Владислав… Ты не обратил внимания, что я больше не называю тебя «папой»?

– Да как-то не сподобился…

– Тем не менее это так. Скажи, неужели ты все еще считаешь, что нашу встречу в Днепропетровске устроила мать? Если да, то ты глубоко заблуждаешься, она уже давно не в состоянии ничего организовать. Нашу встречу устроила я, подбрасывая ей идеи, но так, что она воспринимала их как свои… Это я ей предложила продать мой адрес, отправив к тебе Ваську за деньгами. И ответ тебе тоже писала я, она же сидела рядом и думала, что руководит, вставляла одно-другое слово, я с ними соглашалась, и ей этого вполне хватало…

– Не проще ли было бы связаться со мной без этих мезальянсов?

– Как?.. Я не знала о тебе ничего… ни адреса, ни работы… Если мы и могли встретиться, то только через мать… Наконец я поняла, как действовать.

– И долго ты думала?

– Долго, Владислав, очень долго. Четырнадцать лет…

Она на мгновение замолчала, словно не зная, с чего начать.

– Мне мать не жалко. Ей воздано по заслугам…

Порывшись в сумочке, она вытащила пачку сигарет, взглядом спросила разрешения и, увидев, как взмахом руки я даю согласие, многозначительно закурила. Оставалось лишь, по примеру матери, выдуть никотин мне в физиономию, и все было бы, как встарь.

Я терпеливо ждал.

– Значит так, – начала она, – мать, кажется, очень быстро поняла, что мужчина, на которого она тебя променяла, не стоит и твоих подметок. Нет, на первых порах он хорошо играл роль отца, но именно играл, поскольку был ко мне совершенно равнодушен. Мать этого не понимала, поскольку занималась в первую очередь собой, а когда поняла, было уже поздно. К тому времени я уже ненавидела его всеми фибрами и ребрами… Это был образцовый совковый жлоб, чье представление о счастье ограничивалось «Жигулями», дачей и оснащенной толстым задом телкой, к которой в конце концов он и ушел. Мать и раньше налегала на спиртное, а после того, как он ее бросил, начала пить систематически.

– Нельзя ли обойтись без пошлостей?

– Нельзя. Когда я говорю о нем, нельзя… К концу их совместной жизни он относился ко мне с подчеркнутым равнодушием, а матери если я и нужна была, то скорее для престижа. Как и, кстати, все остальное, чем она себя окружала. Она и в ту пору все еще считала, что мир создан для того, чтобы вертеться вокруг нее.

И вот тут-то я и начала все чаще вспоминать другого папу, доброго, любящего, заботливого, который водил меня в садик, катал на спине и рассказывал сказки. Ты остался в моей памяти какими-то размытыми контурами, я не помнила ни твоего лица, ни голоса, ничего… Знала лишь, что ты журналист, все остальное оставалось за кадром. Мать запретила мне упоминать о тебе, а для папаши ты был вообще покойником.

Постепенно мысль о тебе овладевала мной все сильнее, становясь если не уж навязчивой идеей, то чем-то вроде «пунктика», бзика, называй это как угодно. Я теперь все чаще романтизировала твой образ, видя тебя кем-то вроде рыцаря на резвом скакуне, который однажды появится и освободит меня из этой темницы. Мне было в ту пору лет тринадцать, и я начала задумываться, какие возможности есть у меня, чтобы получить о тебе лучшее представление. На первых порах надо было отыскать хотя бы одну твою фотографию. Но это было очень сложно, если возможно вообще. В двух официальных и потому доступных семейных альбомах тебя быть не могло. Надо было искать в архивах.

В прихожей у нас был огромный встроенный шкаф, который мать использовала как кладовку, где держала всякую старую кладь. Однажды, оставшись одна, я предприняла первую попытку покопаться в этом старье. Открыла два старых чемодана и перебрала тряпье, которое там было. Ничего не нашла, и когда взялась за третий, то услышала чьи-то шаги и быстро захлопнула шкаф. Это была не мать, но продолжать не хотелось.

На следующий день я занялась поиском, как только пришла из школы. Работы было много, поскольку мать никогда ничего не выбрасывала. Она обычно складывала отжившее свой век барахло в очередной чемодан и запихивала его в кладовку. Я копалась в этом старье около часа, пока не надоело. Оставались неосмотренными три сумки, а это можно было сделать и завтра, тем более что мои надежды на успех стремительно таяли и я уже начала думать о других возможностях достать твой снимок.

И вот когда уже, казалось бы, были потеряны все надежды на успех, я вдруг отыскала в одной из сумок потертый временем фотоальбом, затерявшийся в куче старых башмаков. Это случилось на третий день поисков, когда меня от старья начало уже мутить. Я жадно начала листать его, встречая снимки, часть которых была вырезана. Скорее всего, были удалены твои изображения, причем еще в тот период, когда жизнь матери была связана с тобой. Ты можешь легко представить мое состояние, когда не просмотренных страниц больше не осталось, а фотографии твоей у меня не было по-прежнему. И вот когда уже я собиралась закрыть альбом, выпала крошечная, затерявшаяся между страниц фотка. Она, скорее всего, предназначалась для документа и была очень старой. Черты лица почти не разбирались, ясно было только, что на ней запечатлен мужчина… Я так была поглощена снимком, что не расслышала ключа в замке. Увидев мать, я пролепетала что-то про кеды для физкультуры и, пряча в ладони фотку, убежала в свою комнату.

– Когда-то я так же искал твой снимок…

– Не удивлюсь, если это было не в одно и то же время… У нас был в классе мальчик, который увлекался фотографией, и я спросила его, сможет ли он увеличить снимок, и если сможет, то я соглашусь пойти с ним в кино. Я считалась самой красивой девчонкой в классе, и он сразу же согласился. А на следующее утро принес мне увеличенный снимок. Я глянула на него и обомлела. С плохо пропечатанного снимка на меня смотрел писаный красавец, перед которым меркли все кинозвезды, сводившие с ума моих подруг. Если бы ты вдруг появился тогда в нашем классе, все девчонки разом потеряли бы головы.

Но совсем не это было главное тогда. Главное было в том, что я мгновенно узнала тебя – моего единственного, моего любимого папу, папулю, папулечку и… вспомнила, пусть не все, но многое и как-то сразу. Из моих глаз вдруг потекли слезы, я убежала в туалет и там начала плакать. Я плакала сначала тихо, потом навзрыд. Слезы текли сами по себе, их накопилось так много за годы нашей разлуки, и теперь надо было все выплакать. Я не пошла на урок и плакала, плакала, плакала…

– Давай помолчим, – попросил я.

Она замолчала и теперь снова была моей дорогой ласковой девочкой.

– Почему ты не рассказала об этом в Днепропетровске?..

– Там я была другой Снежаной. Не перебивай… Фотография, которую таковой даже и назвать по нынешним меркам нельзя, в корне изменила мою жизнь. Делая уроки, я выставляла ее рядом и время от времени любовалась своим папой, в школе то и дело доставала из ранца и ловила себя на том, что говорю с тобой. Мне так много надо было сказать тебе. Ты становился для меня кем-то вроде супергероя, человека-Бога, объекта поклонения… Я жила в постоянном страхе, что мать может найти снимок, и сделала несколько копий.

Между тем мое отношение к ней начало постепенно меняться. Если дочерняя любовь не без влияния ее муженька постепенно сменилась равнодушием, то теперь я все чаще начинала испытывать к ней неприязнь, а то и просто нелюбовь. Она разлучила меня с тобой, почему я должна это прощать? Я имею право на своего папу, а не на какой-то эрзац…

Я понимала, что не любить мать – это плохо, очень плохо, но ничего не могла с собой поделать, тем более что неприятие матери усиливалось по мере рождения чего-то совершенно нового, доселе неведомого и беспокойного… Во мне начала пробуждаться чувственность.

Мне все чаще снились сны, которые казались мне поначалу странными и пугающими, а затем все более привлекательными и волнующими. Они были главным образом про нас с тобой. Я начинала смотреть на парней уже совсем иными глазами, но идеалом для меня оставался ты. Я сравнивала тебя с другими мужчинами и соперника тебе найти не могла. Ты был вне конкуренции. Ты оставался моим идеалом.

Я никогда не жаловалась на недостаток мужского внимания. Вокруг меня вечно вертелись мальчишки, и я ими помыкала, а подчас только полы ими не терла. Диктовала свои условия, заставляла вести себя так, как хотелось мне. И они подчинялись моей воле. Я уже тогда заметила, что умею диктовать свои правила игры. Мне это очень нравилось. Парни у меня ходили по струнке, но выбирала я их очень осмотрительно. Главное мое условие состояло в том, чтобы они не затмили тебя. Помнишь в Днепропетровске ты спросил, почему я хожу на дискотеку с парнем, которого считаю дураком? А я ответила, потому что дурак. Я сказала правду. Умным для меня был один мужчина. Ты.

– Ты хочешь убедить меня в том, что сознательно водила дружбу только с дураками?

– Вернее было сказать с теми, которые не могли быть умнее тебя… Я примерно представляла, каким должен быть интеллект журналиста, и это был тот потолок, ниже которого и были шкалы моего выбора.

– Ты слишком высокого мнения о журналистах, – заметил ей я.

Но она пропустила это мимо ушей.

– Ты в ту пору был для меня и папой, и любимым…

– Что за чушь?

– Это не чушь, это прямое следствие безотцовщины. Теперь я понимаю, что от начала до конца мое поведение было мотивировано сидевшей глубоко во мне мечтой о красивом, умном папе, с которым я буду гордо ходить под руку по улице, танцевать, оберегать от разной бабьей нечисти и которого я была по воле матери лишена. В результате в изломанном сознании девочки-подростка жили два образа – отца и любовника, затем они совместились, и наконец, остался один образ – любовник.

– Ты начиталась Фрейда.

– Я его вообще не читала…

– Мне все это очень не нравится… Я – отец твой. Опомнись!..

– Полно, Владислав, отца уже нет, его образ давно вытеснен. Как это могло случиться, судить не мне, но что есть, то есть… Дальше было лишь всепоглощающее желание встретиться с тобой.

Она курила сигарету за сигаретой, меня это ужасно раздражало, однако табак, видимо, помогал ей находить слова, и я не возражал…

– В ту пору мать уже почти деградировала, однако ее маниакальное стремление любой ценой не допустить нашу встречу не ослабевало. Однако и прозябание, по существу, в рабочей слободке, которым был наш городишко, уязвляло ее невероятное тщеславие, и я постепенно начала убеждать ее в том, как хорошо было бы вернуться на родину. Она соглашалась, но не представляла, как это можно сделать, поскольку к тому времени мы уже жили уже в разных странах. «Если бы мой настоящий папа был не женат, ты могла бы снова выйти за него замуж, и тогда все решилось бы само собой», – бросила я пробный шар. «А он и не женат, – ответила мать и добавила: – и притом мечтает о встрече с тобой…»

Если б ты только знал, каких сил мне стоило скрыть то, что я испытала в то мгновение. Это было даже не ликование, это был скорее экстаз, а в голове сразу же родилась идея, где каждый элемент мозаики плотно состыковывался с другим. «Тебе надо выйти за него замуж», – предложила я. «Он никогда не женится на мне», – отрезала мать. Тогда я подсказала, как можно убить двух зайцев сразу. «Пусть это будет условный брак. Ты вернешься домой, а он встретится со мной. К тому же отец уже в таком возрасте, когда появляться на людях одному не принято».

Мать обещала подумать. Я полагала, что думать она будет долго, однако, к моему удивлению, согласие было дано к концу дня. Я тут же набросала сценарий вашей встречи в Днепропетровске, вплоть до отдельных фраз, вроде бутафорских мужа и жены…

– И твое театральное появление под занавес, изображая радость от нашего воссоединения с матерью?

– Конечно.

– Тогда ты просто переиграла.

– Ты совершенно прав. Но это неважно. К тому моменту я уже вертела вами обоими… Сложнее всего было, когда ты приехал. Я заранее продумала, как буду вести себя во всех возможных мизансценах, играя потрясенную встречей дочь. Я была действительно потрясена, но совсем не как дочь. Знал бы ты, чего мне стоило спать с тобой в одной комнате!.. В первый день я вообще с треском провалилась, почему-то изображая забитое, немногословное существо, хотя и ужасно боялась ляпнуть что-то не то и все загубить. Потом был идиотизм с демонстрацией тряпок, когда я впала в другую крайность, попытавшись воплотиться в топ-модель. Единственный раз я была довольна собой, когда ходила на дискотеку с Витькой. Тут все было как по нотам, даже канкан к месту пришелся.

– Не очень, скажу я тебе, приятно чувствовать себя марионеткой.

– Это издержки, Владислав… Главное, мы вместе.

– Прекрати называть меня Владиславом. Ты что, папой меня больше не считаешь вообще?

Я все еще отказывался верить ужасному признанию дочери.

– Нет.

– И что же ты хочешь?

– Остаться здесь… Влад, я девственна…

– За что царь Эдип выколол себе глаза, помнишь?

– Плевать на Эдипа.

– Зато мне не плевать. То, что ты говоришь, граничит с безумием…

– Трус!

Схватив Снежинку за руку, я начал выталкивать ее из комнаты. Она упиралась, ухватившись свободной рукой за край стола. Я попытался разжать ее пальцы, но она что есть сил впилась зубами мне в руку. Было ужасно больно, я на мгновение ослабил жим, и тогда ее нога вдруг поднялась почти под углом девяносто градусов и врезала мне в подбородок, да так, что мы оба полетели на диван, продолжая барахтаться.

– Ты подняла на меня руку? – в ярости шипел я.

– Я подняла на тебя ногу… Забыл, что у меня черный пояс по тхэквондо? – с триумфом добавила она. – И не пытайся меня выгнать, я еще крепко лягаюсь…

Воспользовавшись замешательством, я схватил ее за плечи и вытолкал из комнаты, закрыв дверь на щеколду.

– Ну и что? – кричала она уже в коридоре. – Ты думаешь, я уйду? Ошибаешься, не уйду. Я буду жить здесь, с тобой. Не пустишь меня в комнату, буду спать в коридоре, на кухне, в ванной… Мне все равно. Я слишком долго искала тебя, чтобы, найдя, за просто так отдать какой-то пианисточке.

Я массировал подбородок и соображал, как выбираться из этого абсурда, и, ничего не придумав разумного, лег. Спать не мог. Гудела челюсть.

Это была кошмарная ночь.

8

Первое, что я увидел утром, – лежавшую в коридоре Снежинку. Она проснулась и с сочувствием рассматривала меня.

– Больно? У тебя синяк…

Я не удостоил ее взглядом.

На работе синяк вызвал всеобщее любопытство. Я мрачно молчал. Лечился примочками.

После перерыва пошел в библиотеку и почитал про Эдипов комплекс девочки. Ничего из того, что мне не сказала Полина, я не узнал.

Девочка обожествляет папу… Она может ревновать его к матери и стать по отношению к ней агрессивной… В будущем у нее могут возникнуть проблемы в отношении с противоположным полом, в построении личной жизни… Часто такие женщины связывают свою судьбу с мужчинами гораздо старше себя…

Пути преодоления комплекса предлагались совершенно стандартные, ради которых вовсе не было необходимости обращаться к специальной литературе: здоровые отношения в семье, доверительные отношения между матерью и дочерью.

Мне бросилось в глаза, что анализ этого явления проводился главным образом в рамках семьи, из чего следовало, что оно может возникнуть в условиях, когда отец и мать рядом. А возможно ли развитие комплекса, если отец живет только в памяти девочки? Снежинкин феномен, когда комплекс – если таковой у моей дочери действительно был – сформировался как следствие разлуки длиною в четырнадцать лет, вообще не рассматривался, но из этого не следовало, что его не могло быть.

Правда, в одной из книг я вычитал, что при воспитании дочери только матерью Эдипов комплекс способствует появлению идеализированных фантазий, особенно если отец умер или это просто сказано ребенку. В этом случае усиливается привязанность к матери. Применительно к нашим обстоятельствам – все происходило в точности до наоборот.

Создавалось впечатление, что со времен Еврипида, сказавшего в трагедии «Электра» устами Клитемнестры: «Обычно, что дочери привязаны к отцу, а сыновья к носившей их нежнее» – в понимании проблемы не удалось слишком далеко продвинуться.

Вечером меня ждал сюрприз. Квартира была вылизана, на плите грелся обед, Снежинка излучала счастье.

– Заходи, дорогой, – заговорила она голосом, в котором был откровенный перебор меда. – Есть будешь? Я приготовила димламу. Правда, дядя Гриша добавляет в нее еще и кинзу, но я не решилась. Не знаю, как ты к ней относишься.

Я ушел в комнату и заперся. Через несколько минут Снежинка постучалась:

– Так как же насчет обеда, милый?

У меня в столе была пачка печенья. Я порылся в ящике, нашел командировочный кипятильник и согрел чай. Снова постучалась Снежинка.

– Звонила мама. Я ей сказала, что теперь буду жить с тобой. Нам ведь больше нечего скрывать, правда?

Я запустил в дверь стаканом с кипятком.

Утром было все, как накануне. Снежинка спала в коридоре и что-то промурлыкала, когда я появился. Работать я не мог, поскольку голова была занята семейной фантасмагорией.

Можно было представить, что устроят жена с тещей, если Снежинка обоснуется у меня и будет повторять им про то, что нам нечего скрывать. Она оказалось гораздо более настойчивой и целеустремленной, чем я полагал изначально. Если она, как и обещала, растрезвонит, что наконец нашла любимого человека в лице… родного отца, то моя жена, которая имеет на меня все права и, тем не менее, является таковой лишь фиктивно, попадет в совершенно идиотское положении и уж не упустит случая насолить мне по полной. Такого скандала наш не в меру симпатичный городок не знал. То, что я к выходкам Снежинки касательства не имею, роли играть не будет. Со мной за все сочтутся. А вариантов было великое множество. Вплоть до обвинений черт знает в чем.

Словом, следовало выкурить Снежинку. Для меня это было более чем сложно, поскольку я обожал дочь и не хотел с ней расставаться. Однако если она-таки уйдет, то результатом будет лишение всего, чего я достиг ценой таких огромных усилий…

Вечером она снова ждала меня с обедом, который, как и накануне, я презрел, поужинав хлебом с колбасой. Общение было односторонним. Снежинка стучала в дверь и после этого делала сообщение. На сей раз она интересовалась, буду ли я смотреть очередную серию «Просто Марии» и если да, то можно ли посмотреть и ей. Мое молчание было воспринято как отказ.

Наше третье утро было ознаменовано тем, что Снежинка учинила мне скандал по поводу того, что я не завтракаю, а это глумление над желудком, который у меня далеко не в лучшем состоянии. Я молча ушел, а на работе решил, что вечером поставлю вопрос ребром, и пусть получится, как выйдет. Не смог.

Так продолжалось с неделю. Снежинка готовила разносолы, я запирался, ел всухомятку и слушал ее возмущения по поводу монополизации прав на телевизор.

В последнее наше утро она поставила вопрос ребром, я даже не удостоил ее ответом, а вернувшись с работы, нашел квартиру пустой. На кухне к стене скотчем была прилажена записка: «Я ушла. Не ищи. Это бесполезно… Способен ли ты хоть одну женщину сделать счастливой, Владислав?»

* * *

Странно, я так боялся разрыва со Снежинкой, а когда это произошло, вдруг почувствовал даже что-то вроде облегчения. Может, это даже к лучшему? Если нашим отношениям было суждено пойти по такому невероятному пути, кто знает, чем все это могло кончиться? Хотя я тут же говорил себе, что прячу голову в песок. При любых обстоятельствах это бы ничем не кончилось. Было бы одной дракой больше, и вся разница.

Само собой разумелось, что она уйдет жить к матери, поскольку больше идти ей было не к кому. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что у матери она была чуть больше часа, а потом ушла. Жена не в меру удивилась моему звонку, первому после нашей свадьбы, кстати. «Я думала, Снежана у тебя», – добавила она и не упустила возможность дать пинка, намекнув на свойственную мне безответственность, правда, не уточнив, в чем эта безответственность в данном случае проявилась.

Теперь у меня уже пошло сосать под ложечкой. Я вспомнил, что были еще несколько человек, с которыми она познакомилась, когда была на производстве, где ей предстояло работать. Связался с ними, безрезультатно.

В полном соответствии с собственными манерами я начал упрекать себя в бездушии, потом в черствости и, наконец, согласился с женой по поводу моей безответственности. Теперь она была в контакте со мной уже каждый день, что мне совсем не нравилось, но и альтернативы не существовало. Я обзванивал больницы и обратился даже в милицию, но все было тщетно, и я был почти в отчаянии, когда вдруг мне пришла в голову идея совершенно, на первый взгляд, фантастическая, но чем больше я о ней думал, тем все более приемлемой она мне представлялась. Я вспомнил о сарафанной спецслужбе моей жены. Не знаю, какой переводчицей и профсоюзным деятелем была Шуглазова, но частный детектив из нее вышел бы отменный. При поддержке моей законной половины она могла бы помочь.

– Мы не разговариваем, – отрезала половина, услышав мое предложение.

– Минуточку…

Но она уже бросила трубку.

Можно представить, какова была провинность Шуглазовой, если от ее услуг отказался самый авторитетный работодатель. Предстояло действовать в одиночку.

– Хорошо, но с одним условием, – сказала Виктория Алексеевна, когда я в крайнем смущении изложил ей суть дела.

Памятуя, что конспирация в таких делах превыше всего, мы встретились в захудалой забегаловке на краю города и пили самый дорогой коньяк. Она раздобрела еще более, хотя добреть, казалось, было уже некуда.

– О каком условии речь? – полюбопытствовал я.

– Вы посодействуете за меня перед Григорием Казимировичем.

Мне показалось, что я ослышался.

– Услуга за услугу, – пояснила она.

– И в чем это содействие должно состоять?

– Пусть он напишет мне нежное письмо.

Я представил Гургена за сочинением нежного письма Шуглазовой и поперхнулся коньяком.

– В противном случае ничего не выйдет, – сказала она, наливая мне минеральную воду и устремив взгляд, исполненный мольбы. Такими глазами, наверное, смотрел на Аида Орфей, моля отпустить Эвридику.

– Хорошо, – уступил я.

– Сообщайте подробности, – потребовала она, почти наклонившись к моему уху.

В тот же вечер я отправил Гургену телеграмму: «Срочно напиши Шуглазовой нежное письмо». Ответ был уже утром: «Ты – идиот, набитый дураками, набитыми собаками» (оставалось лишь гадать, как такую депешу приняли»).

В полдень в Днепропетровск полетела вторая телеграмм «Сделай это ради меня». Ответ не заставил себя ждать: «Будь ты проклят!» В третьей телеграмме было сказано уже все: «Вопрос жизни или смерти…»

Ответа не последовало, но Шуглазова недели через две позвонила:

– Ждите, с вами свяжутся…

В письме, которое я получил, было восемь слов: «Жива, работаю, выхожу замуж. Прошу не беспокоить. Снежана».

А еще через месяц в светской хронике «Ни хрена себе…» было опубликовано сообщение о женитьбе генерального директора производственного объединения «Калий» Бориса Фофанова на своей секретарше Снежане Перепечко. Разница в возрасте между супругами, как не без ехидства отметила газета, – более двадцати лет.

Я не сразу вспомнил, что моя дочь до замужества носила фамилию мужчины, который ее удочерил.

9

Я, конечно, понимал, что рано или поздно моя дочь выйдет замуж, и априори ненавидел ее мужа. Но то, что им будет мой заклятый враг Борис Фофанов с его брылястой рожей и идущим словно из прямой кишки голосом, не могло мне привидеться даже в самых кошмарных снах. Он возглавлял в городской табели о рангах сильных мира одно из ведущих мест и был невероятно чванливым. С год назад в одной из своих публикаций я обвинил его в коррумпированности, проиграл суд, заплатил солидную сумму за моральный ущерб, и теперь он отзывался обо мне с подчеркнутым презрением. Не знаю, чем объяснялся выбор дочери, но если она хотела досадить мне, она своего добилась.

От бешенства я лишился сна и стал постепенно уподобляться своей супруге. Разница была лишь в том, что теперь мадам Шуглазова, шпионившая за мной по заданию жены, начала теперь работать на меня. Делала она это охотно и довольно тонко, причем за плату, которая могла бы кому-то показаться даже ничтожной – одно нежное письмо Гургена в месяц. Я все же вынужден был объяснить, для чего это нужно, в ответ выслушал кучу ругани, но в конце концов получил мрачное согласие.

Я много бы отдал за то, чтобы прочитать хотя бы одно нежное письмо Гургена, однако судя потому, что Шуглазова охотно выполняла мои задания, послания брата ее удовлетворяли, и я даже предположил, что речь идет о некоей разновидности сексуального «изма», наподобие телефонного секса.

Благодаря Shuglazoff-sex я знал, что Снежинка живет теперь в роскошной квартире из четырех комнат в доме, расположенном в самом престижном районе города, ездит на роскошной Honda, полученной от мужа в качестве свадебного подарка, перестала работать и ведет светский образ жизни. Что под последним понимала Шуглазова, я не уточнил. Но то, что Фофанов в скором времени будет под башмаком у дочери, я не сомневался и всей душой желал ей успеха.

Теперь встречаться с психиатром не надо было. Загадка комплекса Снежинки, наверное, так и останется не исследованной и тем более неразгаданной, и хотя оставался открытым вопрос, к каким последствиям может подчас привести не нашедшая выхода любовь дочери к отцу, пусть происшедшее между ней и мной в ту неделю умрет вместе с нами.

Я все же надеялся, что она наконец все поймет и оттает. Однако дни шли, а известий не было. Я даже задался вопросом, а как мне вообще строить с ней отношения, если даже при встрече на нейтральной полосе мы с ее мужем едва сдерживаемся, чтобы не броситься друг на друга с кулаками.

Однажды я позвонил Полине. Услышав мой голос, она положила трубку. Потом я попытался встретить ее после работы. Увидев меня, она бросилась бежать, и я быстро потерял ее из вида. Я продолжал звонить, пока наконец она не установила автоответчик и не прислала письмо без обратного адреса: «Влад. Умоляю, не ищи встречи со мной. Я тоже человек».

Я чувствовал, что становлюсь все более одиноким, неприкаянным, а самое главное – никому не нужным. Если раньше автономия, к которой я так стремился, казалась мне комфортной, то теперь она начала пугать меня. А вопрос Снежинки: «Владислав, способен ли ты хоть одну женщину сделать счастливой?» вспоминался все чаще и острее. Пытаясь дойти до первопричин, я все глубже запутывался и терялся. Иногда меня вдруг охватывала такая тоска, что мысль – а не послать ли разом все это к черту – не казалось мне такой уж безумной. Я прожил больше полувека и был все еще не пришей не пристегни. Тогда стоит ли тянуть лямку еще?

До сих пор не могу понять, что заставило меня тогда остановить взгляд на том ужасном номере. У меня на рабочем столе всегда лежала куча газет, но я почему-то в тот час и в ту минуту смотрел именно на последний выпуск «Ни хрена себе…». Что-то побудило раскрыть его. Некий внутренний голос, какое-то неведомое мне подсознательное чувство, промысел Божий? Но я таки развернул злосчастный таблоид и сразу же увидел набранную нонпарелью заметку:

«Полина Авилова, известная в городе пианистка, была найдена мертвой в собственной квартире. Соседи, встревоженные не прекращающимся плачем ребенка, вызвали милицию. Взломав с ее помощью дверь, они стали свидетелями душераздирающей сцены – пятилетний мальчик рыдал у бездыханного тела матери. Патологоанатомическое исследование показало, что причиной смерти Полины Авиловой был инфаркт миокарда. Она была похоронена вчера. В последний путь ее провожали только коллеги. Родственников у нее не было. Сын Полины находится на попечении органов опеки».

Я помнил лишь слабость в ногах и головокружение… Потом – ощущение пикирования, далее – темнота…

* * *

Из больницы я выписался спустя месяц. Левая рука все еще была слабой, и врач настоятельно рекомендовал поменьше реагировать на обстоятельства, иначе повторный инсульт неизбежен, что в моем возрасте в семидесяти процентах приводит к летальному исходу.

Главный разрешил мне посидеть дома еще две недели, и я теперь усиленно думал о Сашеньке Авилове, которого твердо решил усыновить. Я заранее страшился бумажного бума, предваряющего эту процедуру, но готовил себя к тому, что пройду его любой ценой.

Но мне не было позволено даже это.

Молодая чиновница органов охраны прав детства сначала удивленно выслушала меня, потом порылась в бумагах и, наконец, сказала с чисто профессиональным безразличием:

– Саша Авилов на днях был усыновлен…

– Кем?..

– Простите…

Я сообразил:

– Нет, это вы меня простите.

– Могу сказать лишь, – добавила она уже мягче, – что Сашенька попал к очень достойным людям.

Моя последняя надежда преодолеть одиночество рухнула. Даже медсестры в больнице обратили внимание, что меня навещали только коллеги. «Вы что, не женаты?» – удивленно спросила докторша по лечебной физкультуре. «Женат, представьте». Она ничего не сказала, а я не добавил, что о явлении кого-то из тещиного клана боялся даже думать. Если бы я увидел в палате Ваську, повторного инсульта было бы никакой ценой не избежать. Что до жены, то она, как мне стало известно, пила все сильнее и теперь была пациенткой наркологического диспансера. Снежинка о случившемся не знала, а если бы и знала, то вряд ли бы пришла. А больше и ждать-то некого было.

Правда, Снежинка однажды все-таки вплелась в тогдашние события, но не так, как бы мне хотелось, и уж совсем с нежданной стороны.

Однажды ко мне в редакцию влетела вся в бешенстве мадам Шуглазова и потребовала компенсации. Ее бюст бурлил, как морской прибой, а половину лица закрывал шарф, на котором были изображена пальма с диковинной птичкой. Виктория Алексеевна, надо полагать, все еще была верна идеалам молодости.

– О какой компенсации речь, любезная? – полюбопытствовал я, предвидя очередной фарс. – Вот, полюбуйтесь…

С этими словами она сорвала шарф, и моему взору предстал роскошный синяк, закрывавший треть ее челюсти.

– Это сделала ваша дочь.

– Не может быть!..

Я попытался казаться возмущенным, однако меня распирало от удовлетворения, что хоть раз ей дали по физиономии.

– Может! – орала она так, что ко мне заглянули из службы охраны. – В соответствии с нашей договоренностью я вела наблюдение за вашей дочерью. Сегодня она, как обычно, вышла из подъезда своего дома примерно в половине одиннадцатого и направилась к гаражу во дворе. Я направилась за ней, соблюдая положенную дистанцию. Она вошла в гараж, я встала за дверью, поскольку в руках у нее был мобильник, и мне хотелось знать, кому будет звонок. Но не успела я прислушаться, как дверь открылась и появилась ваша дочь. Я попыталась отбежать в сторону, но не успела. Она вдруг задрала ногу, как делают в кино, и ударила меня по лицу, сказав… Впрочем, не важно, что она сказала. Теперь у меня вот это.

Я предполагал, что могла сказать Снежинка Шуглазовой, и продолжал ликовать. В круговерти последних событий я, признаться, запамятовал о своем поручении и был немало удивлен, что она все еще его выполняет. Сошлись на полутора тысячах компенсации.

– А письма? – жалобно спросила Шуглазова.

– При таком провале вы еще рассчитываете на нежности?

Я был искренне рад за Гургена. Мы с ним общались теперь редко, о случившемся со мной ему сообщено не было.

10

А спустя неделю позвонила вдруг теща, которой к тому времени уже перевалило за восемьдесят, и прошамкала в трубку, что меня хотела бы видеть ее дочь. Перспектива встречи с женой сразу же настроила меня на самый черный лад, поскольку я не исключал, что она примирилась со своей спецслужбой, а коли так, то о том, что Снежинка набила Шуглазовой морду, уже известно, и теперь Алевтина хочет внести кое-какие ясности, а это чревато новым скандалом.

Но встретиться надо было…

* * *

Стояла ранняя осень. Вокруг все было желто, и хрустящий воздух уже начали постепенно наполнять иголочки грядущих морозцев. Я нашел жену в саду, она сидела на раскладном стульчике, накрыв ноги пледом.

В такую погоду я обычно чувствовал себя комфортно. Легко дышалось, думалось… Но сейчас, глядя на Алевтину, я отказывался верить и тому, что вижу, и своим способностям воспринимать увиденное. Передо мной сидела старуха с опухшим, испещренным морщинами лицом, с тяжелыми мешками под глазами и бесформенными прядями седых волос, волочившихся по ее плечам при малейшем движении подобно паутине…

Мы рассматривали друг друга в полном недоумении и не скрывали этого. Я понимал, что выгляжу не лучше.

– Какой ты неухоженный, Влад, – наконец сказала она.

– Да уж какой есть.

– Под тем деревом есть стульчик, возьми его и сядь рядом.

Я выполнил ее просьбу.

– Что ты знаешь о дочери? – продолжала она.

– Думаю, ничего, кроме того, что известно тебе. Замужем за одним из городских тузов, разъезжает на иномарке.

– Она в контакте с тобой?

– Нет.

– И со мной нет. Она беременна.

Я почувствовал сильный укол невралгии, потом следующий. Только бы не здесь, не сейчас…

– Откуда тебе известно?

– У меня свои источники информации.

Похоже, мои прогнозы не оправдывались.

– Так что ты хочешь от меня?

– Ничего… Нет, вру. Хочу. Увидеть хотела. Ты ведь все-таки мой муж.

– Боже мой!..

Она бросила на меня кокетливый взгляд, на который, оказывается, была еще способна.

– Влад, я люблю тебя.

Помню только мою недоуменную паузу, а потом голос, тоже мой:

– Перестань городить…

– И не думаю. Я люблю тебя.

– Всю жизнь, по-моему, ты доказывала совсем обратное…

– Доказывала, правда… Но сейчас все иначе.

– С чего бы вдруг?

По ее лицу было видно, что ей хочется курить. Она имела обыкновение перед тем, как начать длинную и, как ей казалось, глубокомысленную тираду, закуривать. Значит, предстоял монолог. Надо было набираться терпения.

– Слушай, я сейчас буду говорить, – сказала она наконец, а ты не перебивай, если сможешь…

Она замолчала. Стояла густая тишина, которую нарушало только журчание воды из крана неподалеку да стук дятла в глубине листвы.

– Я больна, я очень больна, Влад… Не скажу чем, но больна… Сколько мне осталось, не знаю, но думаю, немного… Только не перебивай. Мне нелегко говорить…

– Так вот, Влад, – продолжила она, помолчав, – я была по отношению к тебе жуткой гадиной, но только ты из себя невинного страдальца не делай, ладно? Я бы могла тебе многое напомнить, но только не хочу. Я хочу иного, я хочу уйти из жизни, примирившись наконец с тобой.

Я не готов был к такому повороту и не очень понимал, к чему взаимные покаяния после всего того, что мы на пару нагромоздили.

– Зачем? Бога боишься?

– Может, и Бога…

– Тогда тебе нужен не я, а священник.

– Нет, ты, Влад. Пока ты… Да, я много грешила и, знаешь, не жалею. Распоряжалась своей жизнью как хотела… Но самым моим большим грехом был все-таки ты, и тут есть о чем сожалеть.

– Вот это новость!

– Не юродствуй, Влад… Ты все прекрасно понимаешь… Так вот, в один прекрасный день – не скрою, это началось после того, как мне сообщили о моей болезни, – я вдруг начала оценивать тебя глазами обыкновенной смертной бабы…

– И что же увидела обыкновенная смертная баба?

– А то, что ты вел себя тогда, – понимаешь, о чем я, – как достойный мужик… Не устроил скандал, – хотя мог бы, и ой какой, не делил простыни, не мазал мой забор дегтем, а встал и ушел, оставив мне и квартиру, и все, что в этой квартире было… На такое не каждый способен. – Она откровенно набиралась сил перед следующими словами. – А проблему Снежаны ты решил потрясающе. За счет этого ты выиграл дочь. Признаю твою победу.

Сказав это, она начала вдруг медленно и многозначительно хлопать в ладоши. Алевтина всегда была склонна к театральным эффектам, но если раньше они вносили в ее облик скорее дополнительный шарм, то сейчас это было просто нелепо. Кроме того, я не мог понять, чего здесь больше – восхищения или насмешки, а поскольку мне всегда казалось, что знаю ее как облупленную, я начинал чувствовать себя все более дискомфортно.

– Дочь мы проиграли оба.

– И вот думала я обо всем этом, думала, – продолжала она, не обратив внимания на мои слова, – и вдруг пошла влюбляться в тебя… Улыбаешься? Тебе смешно от того, что спившаяся старуха взяла да влюбилась?

– Мне смешно от того, что ты вообще способна в кого-то влюбиться, кроме самой себя…

– Представь…

– Ну и что мне теперь делать?

– Забыть прошлое…

– С какой стати?

Если бы я знал, о чем пойдет речь, то хотя бы подготовил встречные аргументы, теперь предстояло импровизировать, а это далеко не самая моя сильная сторона.

– А с той, Влад, что бал закончен, а свечи погасли…

– Не забыть этот бал, Алевтина…

– А ты все же попробуй.

– Я ведь тоже хотел распоряжаться своей жизнью, Аля. Только не позволено мне это было… Знаешь, если я что-то и понял в этой жизни, так это то, что всегда приходит время платить по счетам. Вот ты и платишь. И потешная свадьба наша платой была, и роман с музыкантшей, и то, что ты, в конце концов, здесь – это тоже плата. Но окончательный расчет, думаю, еще не состоялся.

– Почему ты такой мстительный, Влад?

– Значит, есть за что мстить, Аля.

Солнце слепило так, что она закрыла глаза.

– У меня есть кое-что еще. Ты ведь верно тогда заметил о деньгах. Но кое-что мне все-таки удалось спасти…

Теперь она загадочно улыбалась:

– Я хочу оставить это тебе.

– Спасибо, не надо…

– Влад, будь благоразумен. Ты тогда был моим мужем и потому имел право на часть тех денег, которые я зарабатывала. Знаю, что ушел ты от меня после десяти лет совместной жизни голым и босым, и это несправедливо, это гнетет, и я хочу загладить свою вину хотя бы частично…

– Я же сказал, нет…

– Но послушай, кому их оставлять? Ваське? Да он их завтра же пропьет. Дочери?.. Они ей не нужны… Влад, умоляю, сними хоть часть тяжести с моего сердца, пожалей меня. Хочешь, я на колени встану…

– Ну, мне, пожалуй, пора, Аля.

– Влад, я умираю, а волю умирающих надо выполнять. Даже перед эшафотом осужденных спрашивали о последнем желании. Выполни мое последнее желание.

– Поправляйся, Аля…

– Может, ты меня больше никогда не увидишь. Неужели тебе нечего сказать мне?

Алевтина теперь умела мгновенно менять имидж. Этим искусством она овладела в последние годы, когда удача, которая была благосклонна к ней в молодости, стала постепенно отворачиваться и была уже не анфас, а скорее, в профиль. А теперь был виден разве что затылок этой самой фортуны.

– Нечего…

Она с трудом поднялась и приблизила свое лицо почти вплотную. Ее дыхание было уже исполнено тленом.

– Ты чудовище… Ненавижу тебя. Всю жизнь ненавидела.

Последние слова были сказаны уже вслед, и было, наконец, похоже на полный расчет.

11

День был хмурым, промозглым. Низкие свинцовые тучи грозили снегом. До кладбища я добрел пешком – хотел подольше побыть со своими мыслями и подальше от людей. Могилу Полины помогла найти выпившая и оттого не в меру словоохотливая смотрительница. Она продала мне цветы и даже попыталась взять меня под руку, чего я категорически не позволил.

Мне давно хотелось побыть с Полиной, но я все тянул, сам не знаю почему. То ли времени не хватало, то ли мужества…

Я где-то вычитал, что самое трагичное в жизни человека в том, что он начинает понимать, как надо жить, когда менять что-то уже поздно и остается только пожинать ошибки своей молодости. Если эта мысль справедлива, то я служу ее опровержением. Пробыв в этом мире более полувека, я продолжал жить, как идиот.

Будь иначе, Полина не лежала бы здесь. И я хотел ей сегодня сказать это.

Полину погребли на самом краю кладбища, у старой облупившейся березки. Могилка была отделена простым металлическим ограждением, увенчанным скрипичным ключом. В памятник было вмонтировано ее изображение – она сидит у рояля, взгляд скорее задумчивый, чем суровый, но лучше уж он был суровым, потому что я видел в этой задумчивости упрек и предназначался он, похоже, для меня. Уход человека всегда тяготит своей недосказанностью, а ей было что досказать, особенно мне.

Тишина была чисто кладбищенской, пронзительной, ее не способны были нарушить даже вороны, которых было здесь великое множество. Я сел на скамейку и стал слушать. Мне всегда нравилось слушать тишину.

Я не готовил себя к этому свиданию, хотя, возможно, и следовало. Наверное, можно было бы поискать слова для покаяния в том, что я допустил ее встречу с дочерью, и если бы событиям было позволено развиваться своим неспешным и естественным чередом, возможно, и развязка – если таковой вообще суждено было быть – оказалась иной. Хотя ясно было, что дело совсем не в этой злосчастной встрече, а в чем-то гораздо более глубоком, чего я, может, тогда и не вполне сознавал…

И тут я с удивлением услышал собственный голос, слова вдруг пошли сами собой, будто давно были готовы и только ждали своего часа.

– Ну вот я и здесь, Поленька… Право, не знаю, с чего начать. Я ведь чуть за тобой не пошел, узнав, что ушла ты. И сейчас думаю, что лучше мне было бы уйти. Здесь ведь меня уже ничто не держит.

Я и не заметил, как начал идти мелкий крупяной снег. Сидеть было холодно, но уходить не хотелось.

– Знаешь, Поленька, во времена моей туманной юности отец как-то сказал мне: «Мы, Сташевские, имеем свойство поздно прозревать»… Наверное, в нашем роду это свойство ярче всего было выражено у меня. Я прозрел на больничной койке, поняв наконец, что ты принадлежишь к тем женщинам, которые полностью посвящают себя тем, кого любят. То, что поначалу воспринималось мной как блажь молодой эксцентричной женщины, оказалось на самом деле глубоким чувством, и мне остается только поражаться собственной слепоте.

После того, как я в этом признался, слова снова нашли выход, хотя я и не очень понимал, кому говорю – Полине или самому себе. Думаю, все-таки себе, поскольку Полина наверняка давно все поняла. Это ей удавалось гораздо лучше, чем мне.

– Наши отношения, Поленька, представлялись мне временными, обреченными на то, чтобы прекратиться сами по себе, и я их-то начал оттого, чтобы свести счеты с женой, заводившей когда-то любовников едва ли не на моих глазах.

Но все вдруг пошло совсем иначе. Я постепенно стал входить в мир тебя и Сашеньки. И так, наверное, и вошел бы, если бы в тот вечер не появилась моя дочь.

Что говорить дальше?.. Правду и ничего, кроме правды.

– А теперь, Поленька, скажу то главное, ради чего пришел. Я хочу сейчас хотя бы раз в своей жизни быть до конца честным. Я люблю другую женщину. Всю жизнь. И без всякой надежды. Я влюбился в нее в ту минуту, когда она родилась. Позже мне стало ясно, что именно это и ничто другое стало поводом для тех ожесточенных сражений, которые вела моя жена, чтобы максимально отделить меня от нее. Ей это удалось. А в моем сознании, ущербном от нереализованного отцовства, с тех пор жили уже два полноценных, полноправных и автономных образа – дочери и возлюбленной, в которую постепенно она трансформировалась. Чтобы встретиться с ними, и потребовалось представление, в котором приняла участие даже ты, хотя скорее в эпизодической роли. Так вот и живу с этими двумя образами в сердце, и ничего не могу поделать с собой.

Теперь предстояло сделать трудное признание, ради чего я, собственно, и пришел сюда. Отступать было некуда.

– Думая о тебе теперь все чаще, я неизменно повторяю самому себе, что в этом уродливом ничтожном спектакле амбиций и фальши, который мы устроили, ты была единственной не игравшей, не притворявшейся, не пытавшейся быть кукловодом, а остававшейся собой, и потому стала жертвой отвратительных лицедеев. Врачи назвали причиной твоей смерти инфаркт миокарда. У меня другой диагноз: разбитое сердце. И убили тебя мы трое. Цинично и подло. Прости нас!..

Больше признаний не оставалось.

Поднявшись и тяжело опираясь на палку, я направился к выходу. Ко мне на выручку вновь пришла все та же выпившая смотрительница, но на этот раз я позволил взять себя под руку, и мы медленно доплелись до ворот.

Снег теперь шел более крупный и частый. От холода я превратился почти в деревяшку и мечтал лишь о том, как быстрей доплестись до конечной остановки автобуса, чтобы плюхнуться на скамейку. Я так и не сподобился купить машину, поскольку знал, что она будет бездействовать и ржаветь, как другая бытовая техника, которую я зачем-то купил, но так и не удосужился использовать. На работе меня теперь почти открыто принимали почти за чудака и едва ли не инвалида и снисходительно позволяли дорабатывать до пенсии.

В автобус я забрался последним, но мне сразу же уступили место. Меня теперь все чаще воспринимали как старика. Если раньше меня это шокировало и даже обижало, то теперь я воспринимал такие вежливости едва ли не как должное.

Я сел, даже не поблагодарив. Хотя окно заиндевело, сквозь протертые кем-то «пятнышки» можно было видеть улицу. Снег теперь уже валил, и прохожих было совсем немного. Они казались совершенно одинаковыми, штампованными… Холод вообще обезличивает людей, а из окна автобуса они и вовсе представлялись бесформенной массой.

И вдруг в хаосе этих безликих стандартных фигур я разглядел будто бы нечто знакомое и, еще не до конца поняв, кто это, уже бежал к выходу, расталкивая пассажиров и слыша ругань в спину. К моему счастью, подоспела остановка, и я, едва не спикировав, выскочил из автобуса.

Она шла впереди, одной рукой толкая детскую коляску, другой ведя мальчика. Я бросился следом, пожирая ее глазами. Она шла так быстро, что мне никак не удавалось сократить расстояние между нами. На какое-то мгновение мальчик обернулся, и меня будто молнией пронзило. В мальчике я узнал подросшего Сашеньку Авилова. Я не поверил глазам своим, но ребенок обернулся снова, будто услышал мой немой крик. Нет-нет, это был точно Сашенька!..

Я теперь почти бежал. Снег валил крупными хлопьями, и я видел сквозь белую сетку все хуже. Меня толкали, я толкал… Мне говорили что-то, наверное, опять хамили. Но я не слышал. Иногда мне казалось, что я теряю их из вида, но они появлялись снова, и я продолжал бежать, бежать, бежать… Было скользко. Палка то и дело скользила по наледи, и я знал, что упаду и что если упаду, мне их уже не догнать. Но я все бежал и бежал… Теперь я был в состоянии видеть лишь смутные контуры, а когда наконец распластался на тротуаре и поднял голову, чтобы хоть так, лежа, видеть их, они медленно, один за другим начали растворяться в снегопаде и сумерках. И вот наконец исчезли совсем…

Доченька, не уходи, подожди меня…

Подожди, не уходи, любовь моя…

Content

Александр Пиралов
Снежинка

Часть первая

Часть вторая