П. Богучаров

Иосиф

Иосиф

…в слуховое окно выставилось свиное рыло и хрюкнуло так, что у него мороз подрал по коже.

Рассказ этот, ещё «перестроечный», давно просился наружу, и время его, кажется, приспело. В юбилейные торжества Михаила Сергеевича Горбачева история, когда-то рассказанная моим отцом и которая имеет отношение к планетарному юбиляру, ну… просто требует выплеска!

Но сначала о моем отце.

Родился он в Хоперском округе Всевеликой области Войска Донского в 1908 году 22 сентября – на Иосифа Волоцкого. И нарекли его Иосифом. Нас – трех сынов и дочь отца нашего Иосифа – имя его в разных ситуациях не раз выводило на определённые пути-дорожки. Иосифович! – это же звучит! Но об этих путях-дорожках другие истории. Сначала – о самом Иосифе.

Место географическое, где прошло детство отца, – нынешняя Волгоградская область – граница с Воронежской областью и Ростовской – с Вешками. Хутор Водины. Его уже нынче нет. На месте прадедовского подворья – заброшенное уже и забытое кладбище. По рассказам отца и тетки нашей Серафимы, прапрадед Осип переехал на Водины из станицы Тишанской.

Жил отец в семье своего деда – Богучарова Ивана Осиповича. Подворье было большое и огороженное частоколом. Отец говорил, что жили, как в крепости!

Лет в десять или одиннадцать – он сам об это не мог точно сказать – его… подстрелили. Какой-то лихой человек прострелил мальчишке коленную чашечку. Попал прямо в средину. Пуля прошла навылет. И навсегда остался отец хромым. Но всю жизнь он скрывал настоящую причину своего увечья. И если мать обучала нас школьным наукам, то отец – житейским ремеслам и самой жизни.

Однажды, это ещё в школьные годы было, колол я дрова в своем дворе. Вечерело. В хате уже горел свет. Отец – за своим сапожным верстаком, который выходил к окошку, а окошко – во двор, – нет-нет да и наблюдал за мной, улыбался. Я наколол большую кучу, лихо вонзил топор в плаху и пошел в хату. Шел по-взрослому размахивал натруженными руками, думал, отец сейчас похвалит. Скажет: «Хорошую ты нынче кучечку дровец набухал!»

Только я через порог:

– Убери топор в катух! – приказал он.

Я редко видел отца таким строгим! Топор убрал, но губы надул – не понял, за что он так на меня… Уже за ужином отец подмигнул и сказал:

– А кучечку дровец хорошую ты нынче набухал. Но вот я тебе расскажу! И ты на всю жизнь запомни! Ты знаешь, у нас на Водиных история какая вышла? В революцию. Власти тогда уже никакой не было или она уже пришла, новая? Ну, так вот! Недалеко от нас Харламовы жили. Оставили вот так топор в дровосеке, а этим же топором их всех и порубили. Зашли во двор эти, в кожаных тужурках с бантами красными, взяли хозяйский топор – он тут же им на глаза попался! Взяли, и всех – и старого, и малого… А семья, знаешь, какая большая была – человек двадцать! Снох, детей – всех! Так что, нарубил – и убери топор подальше от греха.

– А они чего, белые были? – спросил я.

– Кто?! – не понял отец.

– Ну, Харламовы?.. Белогвардейцы?

– Какие белогвардейцы?! Они родственники наши были! Грудные дети остались! Бабки! Я же тебе говорю – снохи. Аким там ещё был, ровесник мой, и мы с ним ещё дружили. И его – всех! Подчистую! А взрослые – воевали…

– В тужурках, между прочим, и с бантами красными ходили, чекисты, па! – заносчиво проинформировал я отца и огородил чекистов от несправедливых нападок. – И зачем им топор, они с маузерами ходили! Может, бандиты какие-нибудь переодетые зашли?

Отец долго и в упор «понимал» меня, и свирепо выдавил:

– Ты, «маузер», слухай отца своего и не болтай, что не надо! Они у меня – вот! В глазах стоят! «Переодетые»! На всю жизнь остались! Они, эти переодетые, знаешь, сколько в тот раз в нашем хуторе почикали, «чикисты»?! Не болтай лишнего нигде и никогда!

– А зачем же они их тогда? – не унимался я.

– Табе, комсомольцу, пока это не понять! – взорвался отец. – Чикист ещё мне тут!

Не помню, чем закончился тот диалог наш с отцом. Наверное, я ещё больше стал дерзить, заступаться за «чикистов». В то время я действительно в комсомол вступил. И больше всего любил историю. А отец, вообще-то, очень редко затрагивал политику и всего того, что было с ним. Я же, отличник по истории, с тайным и грустным неудовольствием считал тогда, что ничегошеньки он, отец мой безграмотный, и не знает! Ни про благородных чекистов, ни про настоящих красноармейцев…

Прошло не одно десятилетие. Имею свой дом, баню с дровами. Живу на выглядке, где с одной стороны путь-дорожка пролегает, по которой ходит и шастает всякий люд. И в последнее неспокойное время стал чаще вспоминать эту историю, рассказанную отцом. Вспоминать и за топором присматривать.

Но, про коленную чашечку.

До восьмидесяти лет нам, детям своим, рассказывал про какую-то горочку:

– Да вот, катались мы с горочки на коньках. А у меня такие хорошенькие были коньки – СНЕГУРКИ! Завернутые такие… носики, – при этом отец умилялся, говоря про носики. – А внизу канавка была. И как я её и не заметил… и кэ-эк!.. Об канавку. И вот вышло как…

– А горочка большая была? – спрашивали мы.

– О-о, крута-ая! – важно тянул отец.

Я представлял горку, но почему-то свою, канавку, на которой я как-то запнулся и больно стукнулся. Но горка моя была так себе, не такая уж крутая. Но было больно. А отцовская?! Ведь он так стукнулся, что нога не стала гнуться!.. Выходила ужасная картина!

Года за два до своей смерти он рассказал про настоящую «горку».

– Какие там коньки! Я даже не понял, с какой стороны стрельнули – спереди или сзади! Коленку обожгло и всё. А на горочке мы стояли Это точно! С братом Тишкой. Петро ещё малой был, а Иван – грудной. Спереди – лесок, а сзади – яр…

Примерно в то же время, когда его подстрелили, умерла его мать Варвара Григорьевна. А был это 1919 год. В семье осталось пятеро детей. Ещё сестра у отца была, тетка наша – Серафима Павловна. Отец – Иосиф, был старшим. Дед наш – Павел Иванович, как вспоминал отец, в это время рядился во все одежды! Был и белым, и в бандах ходил, а потом стал красным и раскулачил своего отца – Ивана Осиповича. Он раскатал дом, в котором сам когда-то жил, и вывез его в станицу Шумилинскую. Отец рассказывал, что из этого материала выстроили школу в Шумилинской…Вскоре умер Иван Осипович, а дед Павел Иванович потом переехал в соседний хутор Кривой. Кстати, хутор Кривой упоминается у М.А. Шолохова. Здесь была расстреляна «банда» Фомина. Сейчас в Кривовском тоже никто не живет. Ни одного человечка, а вот крест там недавно поставили – «банде» Фомина.

Вышло так, что в 1919-1920-е годы до отцовской простреленной коленки никому не было дела. И отдали Иосифа в селение Солонка хохлам, как не годного к строю казака, на обучение сапожному делу. Весь социализм отец видел и испытал от начала его и до конца. А начало построения социализма для Иосифа было довольно оригинальным.

– Я не могу точно вспомнить, – рассказывал отец, – в каком году это было. Но было это до женитьбы. А женили меня на Нюрушке в восемнадцать. Я не умел ни читать, ни писать, но руками и головой много чего делал и соображал. В то время отец наш, Павло, перевез семью в Кривой. Потом уж этот хутор стал называться Кривовский. Так вот, приехали к нам в Кривовский два чекиста с винтовками. Отца почему-то не было. Приехали! Заходят в хату. Ага:

– Богучаров Иосиф?

– Богучаров Иосиф…

– Бери все свои отмычки и собирайся с нами!

– Какие отмычки?!

– Какими сейфы открывают!

– Нет у меня никаких отмычек.

– Но-но! Нет у него отмычек! А замки чем вскрываешь? Подлец такой! Собирайся! Советская власть ему доверяет, а он ещё кобенится! Живо!

Откуда они узнали, что я замок открывал?! Сложный, правда. Отец меня возил в Нехаево, и я одной бабке сундук открывал. Она была богатая и жила одна – вдова. Я таких сундуков сроду не видел! Замудреный! И со сложным механизмом-замком. Долго я с ним возился, открыл всё же. Во-от. Взяли эти чекисты меня и повезли, не знаю куда. Я ничего не понимаю и дрожу, как заяц! С винтовками шутки не шутят! Какой сейф? Привозят в Нехаевский сбербанк. А хозяин сбербанка уехал или сбежал, не знаю! И, понятное дело, ключи с собой взял. Подводят к сейфу! Но это сейф не тот, какой в уголочке стоит в нашей конторе, в клубе. Этот – здоровенный! Со сложным механизмом! Спрашивают:

– Жить хочешь?

– Хочу! – говорю, а чего тут скажешь?

– Открывай! – приказывают. – Не откроешь, расстреляем! – говорят, как в шутку, а там что у них на уме?! Тогда человеческая жизнь ничего не стоила.

Ну, я немного успокоился, понял хоть, за что расстреливать будут! Ха-ха…

Говорю:

– Мне нужна тугая проволока, стальная!

Достали, встали сзади с винтовками, смотрят, что я делаю. Не сразу я сообразил, что тут в чём. Не спеша работаю. А они, как эти – сзади толкутся!

Я:

– Не дышите мне в спину и отойдите подальше, – говорю. – Я так не могу работать!

– Но ты, работник, сейчас ты додышисси у нас! Мы тебя хлопнем, с проволокой стальной, и всё тут табе! Отдышисси! – лаются, а отходят дальше.

– Открыл?

– Открыл! Но они все пальцы мои потом перемазали – отпечатки брали! А потом заставили расписаться. А я говорю:

– Так я же писать не могу!

– Ставь крестик!

– Какой крестик?! – я и вправду не знал, что нужно гдето расписываться! И как расписываться! А они подумали, что я дурака валяю!

В общем, чуть не расстреляли! Ха-ха! Нужен был ещё! Оставили! Потом эти же чекисты опять к нам приехали:

– Богучаров Иосиф?

Я говорю:

– Сами видите, Богучаров Иосиф я! Вы же один раз брали меня!

Один другому говорит:

– Гляди, какой разговорчивый?

Другой:

– Собирайся и поехали!

– Куды?

– На кудыкину гору! Собирайся! Подлец такой! Спра-ашивает он ещё!

А это был 1924 год. Это я запомнил. Мы ещё относились к станице Тишанской! Голод начинался и полная разруха стояла. Все моторы, дизеля, вся техника была собрана со всех хуторов на Бык-гору. Они там стояли и мокли под дождями. Зачем это сделали? Технику всю угробить? А дальше что? И людей?! И вот на горе этой комсомолки собрались, а дождик лупить – страсть! А там же ни одного кустика нет, где спрятаться. И стоять эти комсомолки, мокрые, как курицы, и щщастливые!

– А зачем они на гору залезли?

– А почем я знаю? Комсомольцы! Везде голод, холод, а они гогочут! Зубы скалят! Весело им, понимаешь?! Социализьму они строють! Я вот обратил внимание – каждое время выбирает своих чудаков. Тогда были комсомольцы. Смешные – до упаду! Они ведь никто ничего делать не мог! Только – языком!

– Они были местные?

– Были и местные, и всякие! Их поначалу было мало, но были. – Отец вздохнул. – Там же среди них и Пашаня была, жана моя вторая, с какой я до тюрьмы да и после 12 лет прожил. Уж как она на собрания любила ходить! Медом не корми!.. Да. Комсомольцы и комсомолки! Горлопаны – до упаду! Один гармонист у них был – Иван Пунцов. Да лучше бы он эту гармошку в руки не брал, не мучил её. Рвет меха, тянет изо всех сил, а музыки никакой путевой нету.

– Пап! – решил я пошутить. – Признайся, может ты сам комсомолец был? Тайный?

– Кто?! – отец не понял моего «тонкого» юмора и продолжил дальше. – Мне приказывают выбрать из всех двигателей наилучший и запустить его. Опробовать, а там – будем строить мельницу! Привезли-то меня в одной холщевой рубахе. Надеть нечего было и холод был, и я уже промок, но я был, Паша, без портков!

– Без штанов!?

– Да нет, на мне, стыдно признаться, но на мне ничего нижнего не было! Я нагнуться не мог! Там же сзади стояли веселые и зубастые! Комсомолки эти – Пашани! И Ваня с гармошкой! А я решил свой двигатель отыскать, я его хорошо знал. Ну и – свой он! Понимаешь? Свой, родной! Его Иван Осьпович выбирал, привозил! Я иду, а комсомольцы за мной, и Ваня Пунцов наяривает! Пашаня потом рассказала, что они мне так силы придавали! Им приказали – петь и плясать вовсю! Искал, искал я движок свой и нашел. И деда вспомнил, и баз наш, полный живности, и мать-покойницу вспомнил! Слезы как полились!.. Хорошо, дождик шел. Комсомольцы эти…

Эту историю отец вспоминал не раз, и каждый раз горько плакал… Таким жалким и страдающим я его не видел…

– Мельницу запустил?

– Запустил, Паша, запустил, – вздыхал отец.

Вышло так, что на нем социализм в лице Михаила Сергеевича и закончился. До самой смерти отец лудил, паял худые, «латанные-перелатанные» предперестроечные совхозные радиаторы тракторов.

Если бы не коленка простреленная, куда бы повернул его Всевышний?..

Отец был сапожником, мельником, портным, столяром. На похоронах отца, а умер он 5 августа, до смерти неделю лил ужасный дождь. А как умер – дождь прекратился. Выглянуло солнце. За три дня до похорон подсохло. И уже к вечеру на поминках за столами, накрытыми во дворе, было 100 человек. Ровно сто! Старики, старухи, кто любил и уважал Иосифа Павловича (в страшный голод 1947 года, когда отец работал в Нижней Речке на мельнице, он спас не одну семью), собрались со всех близлежащих забытых, разрушенных хуторов. И кто-то заметил:

– А глядите! Мы ведь все пришли в чириках, какие пошил нам Иосиф Палыч!

И все 100 человек поглядели вниз под столы на свою обувку. И все закивали, согласились, а мама громко заплакала…

Когда заканчивались летнее-осенние сезонные работы, заготовленное сено стояло в стогу, корова и овцы с козами определены были в свои катухи, а огород был уже вспахан под зиму, отец садился за сапожный верстак и шил на заказ тапочки-чирики всех размеров. К следующему лету. Каких только колодок у него не было – от ноги на годовалых ребятишек и до сорок шестого размера! Заказывали семьями. Подошва тапочек была ременная, а верх – суконный. И сносу им не было – по росе, по стерне, по грязи!..

В родительском пятистенке – и в хате, и в горнице – висели старинные часы. Например, фирмы «МОЗЕР и К». Отцу привозили хлам, а он восстанавливал его. И такая была причуда, что часы звенели у отца по порядку: сначала мягко шипя начинали отзванивать старинные, резные, подточенные древесными жучками, темно-вишневые часы, потом те самые – «МОЗЕР и К», секунды через три-четыре начинали бить следующие – восьмигранные, тоже старинные. Они звенели громче. В конце всего этого перезвона вдруг выскакивала нахальная кукушка из часов, что висели у печки, – часы мамы нашей. Кукушка по-хозяйски отсчитывала, сколько положено ей было, без всяких там шипений (она была уже советской), и прекращала весь перезвон. Обычно отец проверял часы в 12 дня. До того сидел в своем маленьком кабинете, заваленном колодками, тапочками, выкройками, и уж машинально посматривал на свои ручные часы, ждал боя…

В двенадцать, как известно, передавали новости по телевизору, и я, беззаботный отпускник, если и не сидел где-нибудь с удочкой на пруду или на речке, и если не косили мы сено с отцом, и если не гребли, не сушили, не копнили, то, бывало, смотрел-слушал новости. А это было – начало правления генсека Горбачева, – беспечное время! Люди и не предполагали, ЧТО на них надвигается!

Вспоминается смешная и грустная история. В то время я заочно учился во ВГИКЕ на сценарном факультете и работал в котельной в деревне Брёхово. Да, есть такая в Одинцовском районе. Котельная была маленькой, находилась на территории сельскохозяйственного участка, значит и отапливала его. А ещё мы отапливали молочно-товарную ферму. Мы, кочегары, работали по системе «Сутки-трое». Сутки работаешь, трое отдыхаешь. Всё наше хозяйство относилось к знаменитой Петелинской Птицефабрике, на которой в то время я уже отработал четыре года. В культуре. Народу в сельскохозяйственном участке было… человек около пятидесяти. Чудилы и балагуры – трактористы, слесари, сварщики. Они были такие наивные и по-детски доверчивые! Удивительно! Как и вся птицефабрика, это был приезжий со всех уголков Советского Союза сельский люд – «хрущевские ошмётки!», как мрачно обозначил себя и свое окружение один из работников птицефабрики.

И вот однажды утром я уже отстоял 24 часа, умылся, переоделся и ждал смену. И пришла она – ввалилась целая толпа с бригадиром Семёном. Шустрый, худой и жилистый рыжий Семен – явленный харизматик! – с порога поставил мне вопрос перпендикуляром:

– А ответь ты нам, студент! Ты у нас во втором институте учишься! А имею ли я право стать депутатом Верховного Совета СССР?!

– Ммг!.. – поскольку я не спал уже больше суток, то, вероятнее всего, был слегка приторможен и не исключаю того, что имел глуповатый вид.

Весёлая глумливая компания за спиной Семёна делала всяческие знаки: «Дай добро! Дай!»

А лет ему тогда было около сорока, и имел он, бригадир Сеня, высшее техническое образование и талант к технике имел, а характер – неизлечимый, не со всеми уживчивый. Хвастал, что дед его был революционером, из еврейско-польских «ошметков», носил маузер и в своё время стрелял крепко. А внук революционера был ужасный спорщик и любил, чтобы всё было по его разумению. Такое положение, мягко говоря, не всех в сельхозучастке устраивало. …

– Фактически – каждый гражданин имеет право быть избранным, – ответил я ему как-то так.

– Фактически! – Семён торжественно пожал мне руку и стремительно двинулся на территорию участка.

С этого же дня он развил бурную деятельность по сбору подписей в «первичной» организации!.. Каждому трактористу, в случае, если его выберут депутатом в Верховный Совет, он обещал новый трактор. Кузнецу Лёне – новую кувалду, наковальню и горно с новыми мехами. Даже доверчивому простаку Алексею, дворнику по участку, пообещал привезти с юга густые, крепкие сибирьковые веники! Не то чтобы продвинуть по службе, а веники!.. Где тут правда, а где выдумка, я не мог разобрать. И допускаю, что выдумка тут была! Днем в котельной проходило много народу. Со всеми я был хорошо знаком, все знали, где я учусь, и каждому хотелось рассказать что-нибудь невероятное и смешное. Тема выборов в тот момент оказалась самой востребованной! Забегали при случае, рассказывали про веники, трактора и прочее. Все приняли участие в этой комедии, и все ждали конца её. Настал день, когда в ленинской комнате агроном собрал своих работников для решения Сениного вопроса. Удивительно, но, почти все поставили свои подписи в поддержку своего бригадира. Одни придерживались такой линии:

– Да на кой он нам нужен?! Забодал всех!

– Без него спокойнее будет! Пусть, куда хочет, идет!

– Хоть в РОНО, хоть в ООН!

Было и другое течение, но близкое к этому! Не знаю кто, но вспомнили известный старый анекдот про генерала, к которому пришел его денщик и говорит: «Товарищ генерал, табе пакет!» – «Не табе, а Вам!» – поправляет генерал. – «Да на кой он мне нужон? – противится денщик. – Табе пакет!» – «И прислали же ко мне такого гольного дурака!» – бурчит генерал и принимает пакет. – «Так, товарищ генерал, умных – к умным, а дураков – к дуракам!», – весело ответствует денщик.

При этом трактористы себя за дураков уж не считали… В выступлениях же многих депутатов по телевизору – ума не наблюдали. Поэтому и предлагали «послать» своего бригадира ТУДА – к депутатам.

А Лешка Солдатов, грустный романтик и тракторист, тот придерживался иной линии.

– Всю жизнь мечтал увидеть знакомого человека в большой власти! – в мечтаниях беззлобный Лешка тянул слова. – Представляя-а-аете? Выбирают нашего Сеню депута-атом, и дают ему какую-нибудь должности-и-ишку! М-м-м, – умилялся Лешка. – И посадят его рядом с Горбачё-о-о-м! А мы смотрим все по телевизору и диву даёмся: «Так это же наш Се-еня! Из наших рядов!.. И рядом с Горбачё-о-м!».

Но линия Лешки, как я догадываюсь, выходила из вещего сна слесаря участка дяди Сани Золотанина. О-о-о, дядя Саня!.. Царство им всем Небесное! Почти все участники тех событий уже померли. Но все они были такие разные, такие жизнелюбивые и, в общем-то, беззлобные люди. Но, о дяде Сане. Это… сначала дядя Саня был фронтовиком. И имел награды боевые. Прошел всю Великую Отечественную разведчиком. Помимо всех достоинств, дядя Саня был великий фантазер! В отличие от других, с ним мы не были знакомы. И он «поймал» меня в первый день моей работы в сельхозучастке. В столовой за обедом мы встретились с ним глазами – сидели за разными столами. Он смотрел на меня как-то пронзительно, даже строго, а потом подсел с вопросом:

– У тебя старший брат есть? – дядя Саня имел благородный вид. Длинноволосый блондин, да ещё и с сединой, высокий, подтянутый. Слегка удлиненное лицо с тонким хищным носом, с пронзительными серыми глазами придавало значение. О, дядька особый!

– Есть! Два брата!

– Старший?

– И старший есть! Он сорок седьмого года! Музыкант он.

– А-а, нет, – дядя Саня собрался уходить, но добавил, указывая на меня: – В войну такое лицо помню – копия! – встал уже и спиной ко мне повернулся.

– Но у меня дядька родной был! Петр, – остановил я его. – И он погиб.

Дядя Саня резко повернулся, подсел вновь. – А где он воевал?

– На финской! Там и погиб!

– На финской и я воевал! Но, ладно, я к тебе вечером зайду. Ты сегодня на сутки заступаешь?

– Заступаю!

Я не успел опомниться, как дядя Саня вышел из столовой. Помню, сердце у меня в тот раз забилось, заколотилось – ужас! О родном дядьке, который погиб на финской войне, отец наш, да и мы все родные, ничего почти не знали. И тут вдруг! Вечером дядя Саня не зашел, и утром его не было. И трое суток до своей смены я мучился неизвестностью. И опять мы встретились в столовой. Тут я уже сам к нему подсел решительно:

– Дядя Саня, расскажи про дядьку! Вы знакомы с ним были?

– Нет, – вяло ответил тот. – Просто я помню, мы шли в штыковую, и помню, рядом со мной упал вот такой боец, как ты. Один в один! Я к нему: «Браток!». А он уже всё! Грудь вся в крови уже была! Я его вот так взял на руки, голову держал его… А там надо же было идти в бой! Дальше! Оставил его и пошел… Но лицо – твоё…

Я почему-то поверил тогда дяде Сане, и сейчас верю, что именно так оно и было. Отцу рассказывал эту историю. И, помню, после того мы долго и молча сидели с ним. Отец, видать, сам представил ту картину, картину смерти своего родного брата. Потом он просил передать привет дяде Сане. Я передал, и мы с дядей Саней стали дружить. Он мог принести мне яблок. Целое ведро один раз принес! А однажды зашел и молча подал мне конфетку – карамельку. Одну. Улыбнулся и молча ушел.

И всё же! Дядя Саня был великий фантазер! Да, там, в нашем сельхозучастке, была могучая «кучка» фантазёров! Когда же начинал говорить дядя Саня, все замирали и ждали грани, которая плавно, а то и сразу скачком, переходила в ту самую потрясающую выдумку, какую, можно сказать, и не выдумаешь! Но зачем она ему нужна была?! Ну, например, дядя Саня был охотником, поэтому у него была масса историй про охоту. И вот одна из них, свидетелем которой я был.

Летом наша котельная не топилась, стояла на ремонте, так что все кочегары ходили каждый день на работу. И как-то раз после обеда мы – кочегары и слесари – человек пять-шесть, по пути в котельную забрели в аккумуляторную. Дядя Саня находился там, а «погонялы» – бригадира Семёна рядом не было, так что мы затормозили на какое-то время у аккумуляторщика Леонида. Не помню, как разговор вышел на тему охоты, но слово взял дядя Саня Золотанин.

– Когда я жил в Тульской области, был у меня кобель Трезор! Таких кобелей уже нету! О-о, не-а! Умный, гад! Только не говорил!

– А какой же породы был твой Трезор? – вкрадчиво спросил аккумуляторщик Леонид.

– Породы?! – дядя Саня задумался на одну секунду. – Да обыкновенный кобель и обыкновенной породы! И не гончая, и не борзая! Я же в собаках разбираюсь! А Трезор был обыкновенный. Правда, такой костистый! – дядя Саня показал, каких размеров был Трезор.

– Да это прям телёнок, – ехидно засомневался аккумуляторщик.

– Теленок! – воскликнул дядя Саня! – Вот я тебе и хочу рассказать, как с ним мы на кабанов ходили!.. Мы! – Рассказчик таинственно усмехнулся, неспешно достал сигареты, неспешно прикурил. И все курящие вокруг дяди Сани тоже задымили. – Выходили мы с ним рано утром, – дядя Саня посмотрел на часы, – в три сорок пять! Но вот так мы с ним выходили – ровно в три сорок пять! Так заведено у нас с ним было!

– С Трезором?

– С Трезором!

– А он, чего же, в хате с тобой жил? – опять тот же вкрадчиво-ехидный голос.

– В чулане! – резал дядя Саня. – В чулане он жил и на волчьей шкуре спал!

Так вот! Я открывал ворота нараспашку, – рассказчик посмотрел всем в глаза, а дольше всех – аккумуляторщику, наверное, чтобы тот не лез с глупыми вопросами. А смотрел дядя Саня так, будто хотел сказать: «Вы, даже, не представляете, как это открыть дверь нараспашку!» – Открывал я ворота нараспашку и говорил: «Трезор! Фас!» – и Трезор мой тут же уходил в лес, а я… – Дядя Саня выдержал мучительную паузу. – Правильно ты думаешь! – Рассказчик ткнул пальцем в аккумуляторщика, – в чулан. В чулан! Повторяю! Садился на эту самую волчью шкуру и закуривал. А ружьё-то – вот оно, рядом! Курки взведенные! Жакан! Всё! Как положено!.. Курил я тогда… самосад. Сам его выращивал, намешивал туда дойничку – изумительный был душистый самосад!

– О! Я тоже отцу так делал! – обрадовался я.

Дядя Саня поднял в мою сторону руку, мол, тебе слова не давали.

– Я искуривал пару, ну, от силы… – рассказчик опять посмотрел на часы: – …три цигарки! И тут, брат, не шути! Дикий кабан – зверь страшный! Веперь! Я брал ружьё и тихо-тихо спускался с крыльца. – Дядя Саня тихо-тихо показал, как он спускался с крыльца и замер. И мы все замерли и перестали дышать. Кто-то даже поперхнулся дымом.

– Ха! – неожиданно громко выдохнул дядя Саня так, что все вздрогнули, кроме аккумуляторщика. Оказывается, аккумуляторщик Лёня уже слышал эту историю про Трезора…

– Ха! – выпалил дядя Саня. – Мой Трезор не любил задерживаться, он приходил как по часам! С левой стороны шел вепрь, а с правой – мой Трезор! В зубах Трезор держал клык этого самого дикого веперя и вел его за клык! И где он находил таких здоровых кабанов?! Я теряюсь в догадках! Шли бок в бок! Ха! А хвостиком его Трезор ещё и подгонял!.. И прямо в ворота и ко мне во двор!.. Мы встречались с ним глазами – вот так! – дядя Саня стремительно рисовал прямые линии. – Глаз в глаз! Я давал головой ему знак, мол, сигай, Трезор! И Трезор мой сигал в сторону метра на два… и становился, как вкопанный… Мол, Саня, я свое дело сделал, теперь ты лупи!..

Боюсь, моя мысль свернула куда-то в сторону. Буду краток. Итак, накануне голосования дяде Сане приснился сон: столы, столы, а за ними сидят два человека – генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев и наш бригадир Семен. Дядя Саня решил, что это вещий сон, что Сеню нашего надо срочно выбирать в депутаты и что Сеня может стать у Горбачева секретарём. Не генеральным, а просто секретарём. Снился ли сон на самом деле дяде Сане, никому, сами понимаете, неизвестно. Тогда же кто-то заметил, что столы снятся к покойникам, и как бы наш Семён, но ещё хуже – сам генеральный, а ещё страшнее – оба, в один день, как бы ни того… ага… «лапки не отбросили».

В общем, выражаясь словесным багажом Михаила Сергеевича, – «плюрализма» в нашем сельхозучастке пёрла, как опара из квашни!..

Один из немногих, тоже тракторист, – Михаил Иваныч Камешков, противостоял ТАКОМУ легкомысленному действию своих сотоварищей:

– Да что же вы делаете, ребята?! Вы кого хотите во власть подсунуть? – Михаил Иванович был передовиком, а ещё и коммунистом. И для него высшее начальство в лице Горбачева было недосягаемым.

Но помню, как он страшно возмущался по другому поводу. После популярной в то время передачи «Взгляд», где режиссёр Марк Захаров публично сжег свой партийный билет, Михаил Иваныч пришел в котельную крайне возбужденный и стал мне выговаривать, будто ближайшему родственнику этого самого Захарова:

– Ты же ведь тоже, Паша, ТАМ, в культуре! Да как он мог?! Как он мог, подлец такой, жечь перед всем миром партийный билет?! Где совесть у таких людей!? Ты мне ответь! Где? Они же и страну так продадут! А?!

– Михаил Иваныч, а я чего? Я беспартийный и Захаров мне, слава Богу, и не сват, и не брат, – оправдывался я.

– Знаю, что не брат! Ему партия доверила, допустила его до этой работы! А кто бы он без неё был?! Партия ему имя дала! Он же – предатель! А?! …

Не буду пересказывать всех деталей и тонкостей, но выборная кампания для Семена закончилась неудачно. Дальше сельхозучастка она так и не двинулась. Хотя хуже какого-нибудь выбранного в то время депутата, типа Николая Ильича Травкина, наш Семён не выглядел бы. Говорун он был хороший! И с Горбачевым бы сошлись! Но мысль другая. Тогда меня поразила легкость, с какой наши трактористы выбирали своего бригадира в Верховный Совет. А резюме местным выборам подвел кузнец и сварщик Лёня (Леонидов у нас почему-то было много)… Как-то вечером, уже после рабочего дня, и уже по осени, зашел он в котельную, грузный такой, колченогий – Лёня хромал, присел на тахту мою, пару раз вздохнул громко и сощурился в хитрой улыбке:

– Пишешь? Про чё?

Я не успел ему ответить, а Леня продолжил:

– А ты слыхал, чего тут наш Сеня отчубучил? Слыхал?.. Вот чуда-ак! Я ведь тоже на гармошке играю, Паша. Ты слыхал, как я играю? Не слыхал?! Как же ты в культуре и не слыхал, как я играю?!

– Да нет, не слыхал…

– Да и не надо слухать. Хе-хе… Я, Паша, играю, но не на каждой свадьбе отважусь сыграть. Я же знаю, КАК играю! А он – рядом с Горбачем! О-о! Вот бывают гольные чудаки!.. Про чё пишешь-то?

Да, с приходом Миши Меченого в огромной нашей «необъятной» стране подул ветерок… С ядовитым запашком, как потом оказалось. Все начали просыпаться. В телевизоре появились молодые шустрые ребята. На радио образовались новые программы с гогочущими, как лошади, ведущими женского пола. В общем-то, в спокойной, установленной временем и определёнными порядками жизни, вдруг выскочили, как из известных табакерок, нахальные, юркие личики. Они – совсем малое количество их – быстро определили дальнейшее русло лениво текущей огромной реки, и с нарастающим грохотом пустили её по своим порогам… Старухи зашептали, что вот он и конец всему скоро! Михаил Меченый пришел, значит скоро – труба. Давно, мол, всё это было известно…

Отец, в очках, с клейстером в стакане или с выкройкой тапочка, приходил к 12-ти, слушал часы. А потом снимал очки, становился в дверном проёме в горницу, где стоял телевизор, как бы мимолётно, не присаживаясь и с повышенным интересом, как чудо негаданное, рассматривал Горбачёва в телевизоре. Который, каждый день всё более вдохновляясь, начинал говорить о перестройке, гласности… И как только картинка менялась, появлялись иные лица, отец терял всякий интерес к другому происходящему на экране, и уходил к себе. И вот однажды отец воскликнул:

– Может, это его сын?!

– Чей сын? – не понял я. – Это наш генсек!

– Генсек! Генсек-то я понял, что он генсек! А кто у тваво генсека отец? Вот в чем вопрос?

– Пап, ну, ответ простой – какой-то Сергей!

– Мг! – хмыкнул отец. – А может он нагульный, генсек твой? Ты знаешь, как он похож?!

– На кого?

– На Гришку, на Гришку! А вот фамилию я его забыл. Хоть убей – не могу вспомнить. …Звали Гришка, как деда нашего. А фамилия? Какая-то чудная фамилия у него была! Но не Горбачев! А Гришка – вылитый! И пятно на лбу – точь в точь!.. И руками – так же! – отец обозначил жесты Михаила Сергеевича.

– Может, это не Мишка, а твой Гришка? – посмеялся я.

– Мой Гришка, – отец странно на меня покосился и ушел с клейстером в стакане.

И как-то косили мы с ним внизу луга в вишнях. Почему-то мы были вдвоём. Без братьев и зятя. И мамы с нами не было. А косарь мама была искуснейший!..

Ну вот, опять! Как тут не отступить от главного? Расскажу интереснейший эпизод из жизни моих родителей.

Примерно в эти годы, о которых идет наше повествование, чуть ранее, приехал к нам в хутор мой тесть к сватам своим в гости. А тесть был самый настоящий перс. В то время он жил в Душанбе и был известен в СССР как актер Латфи Атаула сын Мехти. По-русски, – Анатолий Михалыч. Анатолий Михалыч являлся ещё и режиссером, драматургом, знал до десятка восточных языков. В известные времена был репрессирован и отсидел в Сибири десять лет. В молодости Михалыч, как говорят в народе, имел бычью силу! В цирке даже силовиком работал… Встретили его родители мои хорошо, перс остался «очень даже» доволен. И больше всего его сразила сваха – Нина Дмитриевна! Царство им всем Небесное! И не тем, что мама прекрасно пела, – а пела она действительно, прекрасно, – и не тем, что она была замечательная хозяйка, а тем, как она умела косить траву. Смотрел, смотрел перс Атаула, как хоперская казачка однажды на семейном покосе машет косой, да и решил тоже попробовать:

– Сваха, много чего я в жизни повидал, много чего умею делать, но всегда думал, что косьба – чисто мужское занятие. А ты это так легко делаешь! Дай, попробую!

– О, да, а то чего же, сваток! На-на, попробуй! Тут особого ума и не надо, – мать охотно передала косу своему свату. Перед тем, правда, отец любезно подвел жало косы.

Помню, как вся наша семья умиленно застыла в моменте рождения нового косаря. Сын Мехти даже засмущался, как на премьере перед выходом на сцену. Мама, конечно, проинструктировала, как махать, на чего налегать, и Атаула понял. Первый решительный взмах – и коса наполовину воткнулась в землю.

– Ой, сваток, да ты полегше, полегше! – мягко всколыхнулась мать, – Ты пяточкой-то к земле, пяточкой! И полегше. Вот, гляди! Отец, дай мне, – мать отняла косу у отца. – Р-раз! И всё! Р-раз! И всё! Это «Рраз и всё» продолжалось минут десять! Коса Михалыча никак не хотела косить! Она то птицей взмывала к небу, то колом втыкалась в землю. Пару раз косьё опасно хрястнуло, и отец слегка приуныл. А мать оптимистически продолжала вдохновлять дорогого гостя:

– Сваточек, сваточек! Да ты не рви дуриком-то! Пупок сорвёшь! Смотри вот, пяточкой прижимай, а носок-то не задира-ай! И легше, легше – рраз, и всё!

Словно в обострение данной ситуации, появился Сашок, племянник. Он ездил на велосипеде купаться на пруд. Приехал, взял свою косу и влился в смущенное общество. Учился тогда Сашка в четвертом классе, косил же, как взрослый косарь. А учили его косить дед с бабкой, а косу – пятёрку – дед ладил специально для внука.

– Вот, Сашочек! – обрадовалась бабушка. – Покажи деду Толе, как ты легко косишь! – В другую минуту бабушка Нина подумала бы, что она предложила, баба Нина была тонкий человек, но сегодня… – Смотри, сват, смотри, как он пяточкой прижимает! Взъерошенный, с красными от купания глазами и с облупленным носом Сашок не косил, а брил! Так искусно у него выходило!

Крайне смущенный большой, грузный Анатолий Михалыч, обливаясь потом, обратился к отцу:

– Веришь, сват, я на сцене никогда так не позорился! У меня есть шанс ещё раз? Дай, попробую!

– Шанец есть! Хучь два! – мать сознательно, для смягчения ситуации, поменяла букву, – Глянь, сколько травы!

«Два» не вышло. На первом же косьё хрястнуло, и тесть мой едва не рухнул с обломком в руках.

– Слава Табе, Господи! – спешно и облегченно перекрестился отец. – Пойдем, сват, и выпьем!

Надо отдать должное упорству Анатолия Михайловича. Он вставал каждое утро рано-рано, снимал одну из кос с клёна у крыльца и шел один на луг. А на лугу он долго не задерживался – крайне удрученный возвращался быстро, с обломками. Он сломал три косовища, но так и не научился косить. За порчу имущества предлагал деньги. Отец, конечно же, отказывался и даже придумал оправдание поломкам:

– Да они же старые, сват! Косья! Я их как раз и хотел поменять, Глянь они какие? Хрясть и всё!

Мне до отъезда тестя пришлось на велосипеде съездить в ближайший лесок и срубить штук пять кленков для новых косовищ. Тестю же очень по душе пришелся наш хуторок, и он даже присмотрел себе заброшенную хату, в которой когда-то жил немой пастух Петя. Михалыч серьёзно намеревался переехать к нам на постоянное место жительства. Но, как говорится, мы предполагаем, а Господь Бог располагает.

Но возвратимся к нашим с отцом вишням. Тут я выкосил птичье гнездо.

– Пап, смотри! Наверное, соловьиное, – позвал я его и начал философствовать. Время шло к обеду. А косить мы начали с раннего утра. Со двора нашего от летней кухни вился легкий дымок – мама что-то готовила. Надо было заканчивать дообеденный сенокос. – Прошлогоднее, па, а может, и позапрошлогоднее…

– А с чего ты решил?

– Да труха, смотри! Кладка не свежая – одна труха!

Отец пальцем ткнул мне в грудь, и как можно шире открыл узкие щелочки глазные:

– Точно, Паш! Перетрухин! Пе-ре-трухин… Гришка! Ну, какой похож на Горбачева! Точно – Гришка Перетрухин! Голову сабе сломал! Садись, покурим! И я табе расскажу.

Я всегда радовался своему приезду домой! За плечами отца и матери, хоть уже и стареньких, на две-три недели невольно становился беззаботным дитём. Даже самый тяжелый труд – сенокос, уборка сена, огород – приносил радость. Эти две-три недели отпуска со стариками-родителями остались в жизни самыми радостными! Я отказывался от льготных путёвок, от различных путешествий, брал в фабкоме лодку резиновую двухместную и ехал домой! Рядом был пруд Кулиновский с красными карасями, раками, с карпятами и карпом до пудовых размеров… А ещё, во время учебы во ВГИКЕ, темы для свои рассказов, сценариев, я брал здесь, на Родине. Мои герои поют песни наших дедов, говорят их языком: табе, сабе, солнца… Как там сказано? Плох тот кулик, который не хвалит своего болота!

– И как ты меня надоумил вспомнить про этого Гришку Перетрухина?! Давай присядем! – Отец зачикилял к заросшей колее, где стояла наша банка с водой. Присели, попили. Вода уже стала теплой, но сдобренная лимонной кислотой, показалась наивкуснейшей! Всё тело приятно ныло и гудело.

Накосились мы нынче славно! И отец, будто поймав мою мысль, продолжил её.

– Сколько сенца будет, а? Прям хорошо! А ты знаешь, как у нас на Водиных этот Перетрухин на Смоленскую сено собирал? Ого-го! Я тебе расскажу! Я не знаю, откуда он к нам в хутор попал, но он был ненашенский, не из казаков.

– Молодой он что ли был? – поинтересовался я.

– Перетрухин? – отец задумался, по-своему что-то высчитывал. – Не знаю, не знаю! Может – тридцать, может – сорок. А может, и… не знаю.

– Ну, пап, у тебя и прикид!

– Не могу точно сказать, не могу. Но с ним всякие чудные истории приключались! Поэтому, наверное, я его так хорошо запомнил. Ну, вот про сено!.. Мать наша всегда меня ругает, когда я тапочки по воскресеньям шью. А ведь нельзя! До обеда точно нельзя. А уж в такие праздники в церковные – тут и не говори! На моей жизни столько примеров! У этого Гришки Перетрухина, не помню, жана была, дети? Убей – не помню! Хату помню, на краю стояла хутора… Ну вот! Как-то накосил он сена, сено высохло. Это был уже второй покос – отава. И стал он собирать, да не на какой-то там простой день, а на Смоленскую. Она – Смоленская – когда? После Ильи? Она и раньше, и сейчас, говорят: на Илью Пророка, на Смоленскую – отдыхай! А он – хоть бы что! Гребёт и посмеивается. Люди ему:

– Гришка, да ты чего делаешь? Смоленская присмолит! А он и байдюже! Сложил стожок. Стожок хороший получился. Не помню, почему, но он успел поставить его недалеко от наших. Мы же там, детишки, потом смотрели!.. А наши стога были – о-о-о, не шути! Знаешь, сколько скотины прадед твой Иван Осьпович держал?! Быков, лошадей, коров, не говоря уж об овцах и козах…

Отец перешел на приятные детские воспоминания. А уж как мне приятно было всё это слышать!.. Но – о Перетрухине с его стожком.

– Ага! Ты, Паша, не поверишь! Пока Гришка сено грёб, на небе не было ни тучки. А как стал собирать в стожок, образовалась одна – ма-аленькая, черная, правда. И повисла над Гришкиным стогом! Гришка то-олько закончил, грабли свои собрал и вилы и отошел, ну, полюбоваться сеном своим. Хорошо, что вовремя отошел! Из тучки – гром, и молонья бьет прям в его стог! Ты, Паш, когда-нибудь видел, как сено горит?

– Видел, пап!

Теперь я припомнил. Однажды летом мы, около десятка школьников, после пыльной работы на нашем хуторском току ехали на речку купаться. Ехали на машине в открытом кузове и видели, как в сотне метров от дороги занимался пожар. Загоралось совхозное сено – пять огромных приклада! Это была жутко красивая картина! Сюрреализм! При полном безветрии огромное пламя, оторвавшись от первого загоревшегося стога, перелетало на пятый стог. Поднялся огромный огненный вихрь, и все пять прикладов вспыхнули, как порох. Моментально! Это страшно!

– Сено горит – а-а, не дай Бог! А Гришкино, Паша, – отец от удивления как-то помолодел, – горело, как свечка! Ни один скирд не пострадал. Весь хутор сбежался смотреть на чуду! Бежали тушить, а увидали чуду!.. Вокруг – сена, скирды! Они должны были пыхнуть тут же! Ни один не пострадал, а Гришкин, так свечкой и догорел дотла! Во-от, тут и подумай, как с Богом играться. Говорили уж тогда, что Гришка черную магию почитывает, а это уже дело темное. Не от Бога. Как Дед наш, Иван Осьпович, сказывал.

– Но я тебе другую историю хочу рассказать про этого Гришку. Уж какой он говорун был – до упаду! Но беззубый!

– Как – беззубый?

– Ну, зубов у него не было! Два клыка торчало!

– Беззубый говорун!

– О-о, говорун, каких поискать! Не знаю, почему, но он вместе с нами, ребятишками, в ночную стерёг быков, лошадей. Может, его нанимали? Бывало, хе-хе… и по головке погладит, и цыбарку табе скрутит, табачку туда и в рот её сунет, да ещё и спичку черканет: «Ну-ка, ну-ка, – подзадорит, – набери поболее дымку и скажи в себя: Эх, мама!»… А опосля деду Ивану донесет, что внук его, Оська, покуривает и покашливает! И всё со смешком, всё со смешком. Ну, мы ему тоже устраивали! Он был страшно трусливый! Особо – змей боялся. А змей у нас было!..

– Змей?!

– О-о, Па-ша! У нас столько всякого дикого зверья было! И зайцев, и куропаток, и диких уток и гусей. Дудака мерено-немерено! А уж змей! Раз весной я быка одного искал и в ложбинку спустился, а нога у меня как-то подвернулась. И я – падать! А луна полная была, светло так! И вот я лечу, вот-вот рукой коснусь земли! Гляжу, мать честная, а он, клубок, катится, живой! И прям на меня! А этот клубок в диаметре примерно метр или больше!

– Какой клубок?

– Змеиный! Представляешь, из него головы торчат и шевелятся! А он сам шипит и катится на меня, как верблюжья колючка! Медленно катится. Как я в него головой не воткнулся, не знаю! Рванулся!

– Какой-то ужастик!

– Чего-чего? Ну, я ж тебе и говорю! У деда нашего Ивана батраки были – Жуковы. Молодая пара. Муж с жаной. Воронежские они были. Эта жана, она вообще змей не боялась! Идет, например, вдоль обрыва, а змеи головы из норок повысунут, а она поймает её, змею, и шею свою обмотает или грудь. И две змеи могла поймать, тогда две груди обмотает и идет по хутору. Змеи сипят и язычки высовывают. Люди стали жаловаться деду Ивану:

– Иван Осьпович! Что это у вас за революционерка такая! Детей пугает!

Иван Осьпович ей запретил так по хутору ходить. Воот, а ты говоришь, змей! А Гришка, он вообще боялся ночью ходить! И пропади они пропадом хоть все быки! Он ложился в свою телегу и засыпал, а лошадь свою он путал и она возле нас стреножная и ходила. Спал, как убитый! Мы его, сонного, вместе с телегой и в яр спускали. Бывало, проснется и не поймет, где и чё с ним! Как начнет дуриком орать! А лошадь у него была старая и смирная. Один раз старшие ребята взяли и обмазали её откидным молоком. Ну, кислым!

– Знаю-знаю, пап! Откидное – знаю!

– Ага! Не поленились же! Всю ночь, пока он спал, мазали её! Ха-ха! Рано утром Гришка проснулся, а мы тут все рядом! Ждем, не дождемся, когда он пятно своё высунет!

– Пап, ну неужели уж так похож на Горбачева? – сомневаюсь я.

– Как в зеркале! – без тени сомнения заверяет отец. – Я его, Горбача, когда первый раз увидал, аж присел – Гришка! А фамилию вспоминал, вспоминал! Ты, вот, помог! Хе-хе!.. Ну, вот! Из телеги голову поднял, пятно свое почесал, глядь, а лошади нету! Туда! Суда! Нету лошади!

– Рябятки! А вы мою лошадку не видали?

– Лошадку?! – отвечаем мы. – Какую-такую лошадку?!

– Мою лошадку! Вы чё, лошадку мою не знаете?

– А-а-а, твою, дядя Гришка! Знаем…

А кто-то и скажи:

– Да тут татары проежжяли!

– Какие-такие татары?! – Гришка аж из телеги выпрыгнул.

– Какие лошадок любят на колбасу пускать! Эх! Как спохватился наш Гришка! – На какую-такую колбасу?!

– На кониную, дядя Гришка!

– Да куды ж энти татары поехали?

– А вон туды! – показывает один.

– Да нет, туды! – показывает другой в другую сторону.

– А может и цыгане, – третий льёт масло в огонь.

– Цыгане?!

А до этого вышла история – цыгане лошадь у нас из хутора украли!

– Ой! Да чаво жа вы, нехорошие рябята, меня не разбудили? – носится наш Гришка туда-суда.

– Дядя Гришка, да мы тебя будили, будили! Но тебя же не разбудишь!

– Тряхнули бы покрепше!..

Мы уж тут за животы все ухватились, как бы в голос не засмеяться! Гришка-то вокруг своей лошадки бегает и не поймет! Была лошадь гнедая, а тут какая-то пегая перед его носом! Она же лупиться стала! Солнце вылезло! И он тут прям уткнулся в неё!

– Ой! А чья жа эта лошадка, чужая и страшная какая? А лошадка: Иго-го! – Зубы ему оскалила, – мол, – и какая же я табе чужая, Гришаня?! Я жа, подлец ты такой, родная твоя!

Тут Гришка признал её и аж всплакнул!

Конечно, приходилось ему ночами темными ходить. Не всё лежал. И вот раз наш Гришка забрел сам не понял, куда забрел – далеко! Быка искал! А ночь это была, Паша, особая! Она бывает один раз в году, когда папоротник цветёт!

– Пап, это у Гоголя есть, – посмеялся я.

– Ну вот, опять ты про своего Гоголя! – обиделся отец, – Сто раз я табе говорил и говорю – не знаю я тваво Гоголя! И книжек его не читал, и никто и ничего мне не рассказывал…

Отец и раньше рассказывал истории из своего детства, удивительно похожие на истории классика. И каждый раз я пытал его: кто рассказал тебе, где услышал? С годами я удостоверился, что действительно, отец не мог знать произведений Николая Васильевича. Откуда?! Грамоты не знал, Арины Родионовны под боком у него не было, не те времена были. Не до сказов и сказок – лихие времена! А история с пастухом Перетрухиным уж… «очень» оригинальная!

– Пап, пап! – поспешил я. – Рассказывай! Я буду молчать!

– Ага! – легко отошел отец. – И вот в ту ночь, когда папоротник цветёт, Гришка потерял быка и пришел один. Злой и какой-то не такой! Мы к нему:

– Дядя Гришка, где бык, какого ты искал!

Гришка молчал, молчал и вдруг ощепырил свои два зуба и захохотал:

– А я вижу! Он в Каменском яру!

Мы аж все содрогнулись от его хохота!

Я табе рассказывал, как в тридцатых годах я работал на мельнице в хуторе Павловском? Это перед МТС-ом…

– Да… Пап, что-то рассказывал, но про что ты хочешь рассказать?

– Слухай! Мельница стояла в конце Павловского, а жил я вначале Нехаевского. И чтобы попасть домой, надо по мостику было переходить речку. Уже, наверное, месяц ноябрь был, ледок на Тишанке. А там такая гущина! Где мостик! И терин, и верба, и тополь, и грушенки, яблоньки! Место неспокойное! И про энтот мостик дурные слухи ходили! Мол, ведьма там появляется и за мущщинами охотится!

– Как охотится?!

– Да вот так и охотится! Откуда я знаю? Охотится и всё! А молодой! Иду и думаю, да какая ведьма? Сказки какие! Иду! И земелька уже схватилась морозцем. Веточки похрустывают, а тишина-а! Уже ночь, а луна светит вовсю. Ага! То-олько я на энтот мостик – под ноги же смотрю, и чую – что-то не то! Голову поднимаю вот так, а с той стороны тоже на мостик – баба голая…

– Совсем голая что ли?

– Совсем! С длинными седыми волосами. Я, вот веришь, Паша, как говорят, чуть в штаны не наложил! Ноги стали ватными, ну не владею ими! Но всё же как-никак двинусь чуть влево, а она там тоже двигается, только вправо. Я вправо, она – влево, как в зеркале. И я даже вижу, как она жутко лыбится. В голове тут всё вертится, сразу история в башку темяшется. А про неё так и говорили: голая и с длинными седыми волосами. Говорили так же, что она одного уже защекотала…

– Как защекотала?!

– Насмерть!

– Как это она могла его защекотать?

– Да откуда же я могу знать, Паша? Я чё, смотрел что ли, как она его щекотала? Чудной ты какой! Защекотала и всё! Я тут смекаю: Оськя, заднюю включай. Но главное, талы-то я прошел, все эти заросли, и мне никак назад нельзя! Маханет за мной, – думаю, – и Царства Небесная табе, Оськя? А за мостиком, на той стороне, где эта баба – вон они – хаты виднеются. Во-о, Паша! Путя она мне отрезала! Ну, я – задом, задом. Тут и молитву вспомнил. Перекрестился и как заорал: «Господи! Спаси и сохрани!» И как с этого мостика на лед сиганул, а он – хрясь! Ледок-то тоненький, прогнулся! А я опять: «Господи, помилуй, Господи, помилуй!» – и наискосок! Ногой своей хромой, как стеклорезом по стеклу! Жуткий треск стоит! Она, хоть я и молодой был, да не такой скорый! Ты же понимаешь? Под мостиком там мелко, а куда я бегу – на яму, а она глубоченная! Как я её перебег?! Господь знает! Только слышу за спиной: «Оськя, не попадайся боле!» И хохот!

Она когда захохотала, я тут же Гришку с быком вспомнил, как он хохотал. Ужас! Точь-в-точь!

– Спасся?

– Ну, видишь, сижу перед тобой! – посмеялся отец. – И вот слухай ты про Гришку. С ним такие чудеса стали происходить – уму непостижимо! Ну, бык точно в Каменском яру был! Это от нашего хутора далеко. Но не бык главное. Хотя, как он, Гришка, мог узнать, что бык туда забрёл?! Дальше. У нас была дальняя родственница тетя Клавдя. Я даже не помню, кем она и как приходилась, знаю, что родственница. А муж у ней… кажется, его звали Николаем. Оставим – Николай, ага! Муж Николай в германскую погиб. Не вернулся. Это ж сколько лет прошло! И все смирились – погиб и всё тут. Наш Гришка в этих же днях после папоротника заходит к тетке Клавде в хату, да и говорит ей:

– Клавдя, накрывай столы, Николай твой завтра должон возвратиться из Германии!

А тетя Клавдя была грозная такая! И голос у ней был мущщинский, да и сама не мелкая! Как вскричала:

– Ты что это шутки со мной пришел шутковать?! – схватила его за шкирку.

А Гришка:

– Постой, постой, Клавдя, погоди, погоди! – орёт.

Клавдя замешкалась, а Гришка к столу подбегает и пальцем указывает:

– Завтра я вот тут тоже буду сидеть и винцо с тобой попивать!

– Что-о?!

– Завтра я… О-о-о, Клавдя, Клавдя!..

Говорят, кубарем летел из хаты Гришка из Клавдиной. А на завтра Николай пришел из плена германского! Так веришь или нет, Клавдя на коленях перед этим Гришкой стояла со слязами:

– Прости, Григорий!

И сидел Гришка на том самом месте, где сам пальцем указал, когда народ собрался на встречу с Николаем. Сидел и винцо с Клавдей попивал! И с тех пор, Паша, стал наш Гришка жить, как кум королю и сват министру! Он знал всё, что завтра будет или что было, да никому не было известно. Тогда же ужасная война стояла! Враги меж собой в семьях были. Дядьки мои, матери нашей Варвары братья – Семен, Карпо, Анфим, Костя, вечером собираются у отца своего! Сидят за столом душа в душу! И песни вместе играют, и шуткуют, а утром разъезжаются и друг дружку предупреждают: «Ну, браток Карпо, или там – Семён, лучше не попадайся! Голову снесу! Не пожалею!» Вот как. Кто им втемяшил, что они враги?! Я всю жизнь об этом думаю и не могу понять! Люди гибли почем зря! За идею! Какая такая идея?! И где она, эта идея? Где хутора?! Станицы? Зачем гибли?! Да-а…

И стали к Гришке нашему обращаться – где наш брат, а где сват? И Гришка всё знал.

Была и такая история. У одной бабенки муж пропал, а сказали ей, что муж погиб. Ну, бабенка платок черный надела, ходит, тоскует. А тут! Такой человек объявился! Всё про всех знает! Приходит к Гришке, узнать, где костушки разлюбезного мужанькя покоятся, чтоб земелюшке их предать по-христиански! А он ей с порога:

– Сними ты, дурочка, платок! Живой твой мужанек!

– Как живой?! Что с ним?! Где он?! – несказанно радуется бабенка.

– Да лучше табе бы и не знать! Что с ним и где он.

– Как так?!

– Да так! В хохлах он, в Собацком!

– Это в Воронежской? – перебиваю я отца. – Ну, да! В Собацком, – говорит Гришка.

– А что же он там делает в Собацком?

– В плену!

– В каком-таком плену, Григорий? Собацкий – вон, под Калачом! Рази ж там враг находится?

– Для тебя энтот враг – хуже любого врага! У жалмерки твой мужанек, усы свои распушил на подушке пуховой!

– Да что ты такое говоришь?!

– А то и говорю! – разошелся Гришка, – Хошь, я табе и хату подскажу, где она находиться в Собацком!

– А подскажи, подскажи! – не уступает бабенка.

И что ты думаешь? Описал ей Гришка путь-дорожку, хату, где её законный мужанек потяшается на чужих подушках. И пошла та бабенка в Собацкий, и нашла сваво подлого мужанькя в объятиях той самой жалмерки! …

Как он мог знать, Паша?! До мелочей! Со всех хуторов к нему стали ходить! Он стал как эта слепая в Болгарии!

– Ванга?

– Ага-ага! Я у себя по радио иногда слухаю про неё, Вангу эту, и Гришку нашего вспоминаю. О-о, как он выпрямился! Покрикивать стал, ногой топать. Я вот всё жду, когда твой Горбачев затопает! Аха-ха! Ага! С пастухов Гришка ушел. Ему же платить стали. Кто чем! Видать и денежку давали. Он сабе в Калаче рубаху новую купил, картуз с лаковым козырьком. И вслух заявил, что скоро наденет сапоги с напуском и с рыпом! А знаешь, что это за сапоги с рыпом да с напуском?! Они дороже коровы стоили! Что там корова, как добрый конь! Я потом шил такие! О-о, это труд! Материал! Но пока Гришка наш в чувяках своих ходил, в каких за быками с нами бегал. Командовать стал! Идет по хутору, бывало, к какой-нибудь одинокой бабе пристанет:

– Это поччччиму у тебя плетень покосилси?! А?!

И вышло тут вот что! Как-то раз к нему пришли два его товарища. Они тоже из мужиков были, ненашенские. Пришли и говорят:

– Гришка! Ты же у нас вон какой человек стал! Все люди тебя в округе почитают. Картуз ты сабе купил с козырьком с лаковым, рубаху расшитую, а на ногах?! Что у тебя на ногах? Да табе в наилучшей обувке ходить надобно! Чтоб тебя миллионы людей видели и говорили: «Кто это идет в сапогах рыпучих?», «О-о, это идет великий человек! Григорий Перетрухин!» На! От наилучших дружков!

И подают ему совсем новые и блескучие сапоги с напуском и с рыпом. Картиночку! Гришка аж растерялси! Ему бы, дураку, сообразить: откуда у его бедных наилучших товарищей такие сапоги богатые?! Но, видать, похвала всё замстила! И он принял подарок. Примерил. Сапожки оказались ему точь в точь! А товарищи ему:

– Вот, Гришаня, как мы тебя любим и ценим! Хо-хо-хо, ха-ха-ха! – похохатывают. – Отдавай-ка нам свои чирички! А то будешь жалеть новые, так и не снимешь старые!

Посмеялись, посмеялись да как-то сразу и ушли, и чирички прихватили. А Гришаня остался да притопывать стал сапожками новыми, блескучими, с напуском да с рыпом! Шажок мелкий сотворит, а сапожок у него – рып, а он – ха-ха-ха-ха-ха! – порадуется вслух, погогочет. Рыпнет другой, пуще прежнего гогочет. Скольки уж там он рыпел и гоготал, никому не известно. Вдруг сапожок один стал у него поджимать. А носок у другого – в сторону куда-то повело! Как он об этом сам рассказывал:

– Повернулси на моих глазах в левую сторону! И рыпнул!

Конечно, он сразу понял, кто к нему приходил, но на всякий случай на улицу – шасть! Чтоб друзей-товарищей своих догнать, да и сказать, что за подлецы, мол, какие, друзья вы мои наилучшие? Что за шутки и за подарки такие?! А на крыльце каблуки у него так и отлетели! А как вышел на Божий свет во двор, они и вовсе рассыпались. В труху!

– Сапоги?!

– Сапоги!

– Как это – в труху?! – недоумеваю я. – Они же были новые, «блескучие»! И рыпели?

– Э-э-э, Паша, погоди, рыпеть-то они можа и рыпели! – останавливает меня отец. – Дослухай до конца! Он, Гришка, до своих товарищей искать! А их и нету! Нашел же одного в поле и с кулаками на него, подлец ты, мол, какой! Что же ты со мной такие шутки шуткуешь?

– Отдай чирики мои старые, видишь, я разумши! Подлец ты окончательный!

А товарищ его:

– Ты чё лаисси на меня, друг Гришка?! Какие чирики? Я цельный день нонча в поле!

Нашли другова, тот тоже ни слухом, ни духом про обувку. И не были они у Гришки, товарища свово наилучшего!

– А кто же тогда был?! – вновь выступаю я уже в полном недоумении?

Отец огляделся по сторонам…

– Ребяты! – неожиданно донеслось от нашего дома. Мать позвала. – А ну марш домой! Я уже блины стала печь!

– И вот так, Паша, всегда! – вздохнул отец, – только до самого главного добираисси, Нина Димитриевна тут как тут!

– Мам, ну сейчас! Идем! – прошу я.

– Никаких щас! А щас! У меня уже поджижки прогорають! – категорически заявила мать!

Ну, что же, дорогой ты мой читатель, родителей надо слушать. Да и блинов, честно говоря, очень хочется! Прошу всех в наш двор! Я опишу его с великой радостью! И живность его перечислю. Тем более, отец с матерью гостей нынче ждут! Бог даст, может, в конце сего дня и песню казачью услышим! Ну а Гришка Перетрухин – он на закуску.

Вопреки

Недавно своим открытием меня поразил батюшка нашего прихода. В жизни он не был знаком с крестьянским трудом, а тут с Божией помощью и при поддержке главы администрации нашего района выхлопотал несколько гектар земли и приобрел – исключительно в дар! – крупнорогатый молодняк. И вот уже на этих гектарах пасется небольшое стадо. Радости много, ну а хлопот немеряно! Корова – не котейка, заводи на каком хочешь этаже. За пазуху корову не сунешь и в электричку не посадишь, чтоб на дачу тронуться и вольным ветром там надышаться. Корова – особливо сельское существо и требует к себе особливого отношения! Теперь к батюшкиным сельскохозяйственным «причудам» каждый почти что прихожанин нашего храма имеет прямое или косвенное отношение. Одни косят траву, облагораживают подворье, доят коров, делают сыр, масло, а другие не без удовольствия и с великим наслаждением пользуются всеми настоящими молочными продуктами. И вот батюшка наш недавно на проповеди заявил примерно такое, что крестьянский труд – это великое дело, а сами крестьяне – настоящие, надежные люди, на которых можно всегда надеяться и на которых всегда в трудную минуту можно опереться. Сказано это было так проникновенно и неожиданно для меня, что я едва не всплакнул. С какого, в наше время, амвона можно услышать в адрес простых людей, крестьян, тем более, справедливое слово благодарности?! Если оно и есть, то едва ли его услышишь за каждодневными поношениями. За короткое батюшкино признание в памяти моей пролетела вся жизнь моего отца, насколько я её знаю.

Отец никогда не мечтал вслух. Была реальная жизнь – каждый день, наполненный реальными делами. А дел в крестьянском дворе – о-о! Содержание одной той же самой коровы что стоит! С годами всё больше поражаешься выносливости отца и в его лице – всех трудяг-крестьян! Какое бы событие сегодня не происходило, радостное или печальное, завтра в половине пятого утра он уже выходил во двор к своей худобе. И так – каждый Божий день! Неожиданно нагрянули гости и допоздна просидели за весёлым столом? Или сами ходили на свадьбу к соседям или родственникам, или температура у тебя под сорок, или… Корове с теленком это «ИЛИ» не понять и не объяснить! Ты меня, Иосиф, вовремя подои, выгони на стан, а там, если совести нет, и дальше – гуляйВань! Только в обед ты меня напои, если пастух не напоил, ещё раз подои и вечером подои, но прежде место моё спальное, катушок почисть. Да не забудь сенца мне на зиму: накоси, насуши, перевези, сложи, как положено. Но какое хозяйство с одной коровой, если у тебя четверо детей? Поросенок, а то и два… козочки-овечки штук несколько! С десяток! Куры, гуси, индюшки! Отец, например, страшно уважал индюшек, как птицу! Но индюшки, как мама говорила, «такое квёлое существо!». Однажды на моих глазах индюшка с сорока малыми индюшатами попали под ливень. На минуту! Пока переходили дорогу! Все они, сорок индюшат, издохли. За ними нужен глаз да глаз! И так уж заведено, что у этих квёлых пернатых и прочих вышеперечисленных овечек-козочек, у них, оказывается, ни субботы, ни воскресенья нет! Сплошные понедельники! А огород, который твою семью зимой кормить будет? Кому за ним ходить? Пахать, сажать, поливать, подбивать, окучивать? … Но, товарищ Иосиф, не забывай, наиглавнейшее дело твоей жизни – построение коммунизма в отдельно взятом отделении совхоза, которое раньше называлось хутором! Всё твое личное подворье в виде коровочек и козочек слишком заостряет твое кулацкое внимание, Иосиф! …

За восемьдесят два года жизни у отца было всего три отпуска. Первый он получил в тридцатых годах, когда работал в Нехаево разъездным механиком в ЭМТЭЕСЕ.

– В нескольких хуторах я отвечал за работу веялок, сеялок и другой техники, – рассказывал отец. – Чтоб всё работало, крутилось, вертелось, и было всё чин-чинарем. Так оно и шло. Да один чинарь вышел боком. На ток в Авраамовском. Есть такой хуторок в Хоперских родных краях! Мама тут наша родилась. И мы – семья наша – прожили в нем с марта 1962 года. Мои друзья, иногда подшучивают надо мной:

– А-а! Казак! Павел Иосифович из хутора Авраамовского!

Но, продолжение рассказа отца нашего:

– Я просил местное начальство поставить на веялку щиток предохранительный. Искра ужас, как у них летела! А амбары же все соломенные! Вот тут я отпуск свой первый и заработал. Произошел пожар, но меня в этот момент в Авраамовском не было! А кому ты докажешь? Был, не был. Дали срок, но по тем меркам небольшой – четыре года. Отсидел одиннадцать месяцев. И по ходатайству Нехаевского районного начальства – специалистов не было – за подписью Вышинского меня освободили.

Вот в тюрьме я понял, что человек сам по себе никто – букашка! Если не меньше. Что человека ТАМ, наверху, охраняют, оберегают от всяких напастей, и ведут его так, как считают это нужным. И вспомнил я свою мать Варвару Григорьевну, Царства ей Небесная, она перед смертью своей, когда с ногой прострелянной я мучился, от меня не отходила. Иван, брат, грудной был, так она с ним около меня была. И на короткий срок. Я только начал кое-как чикилять, и мама умерла.

– А отчего она умерла? – спросила сестра Татьяна.

На этот раз отец нам рассказывал в своей каморке, которую все мы, дети и внуки родителей наших, дружно прозвали «кабинетом» не отапливаемую пристройку к горнице. Например, мать могла спросить:

– А где мой веник? А?.. Иде?

– У деда в кабинете, можа?

– Ну, сходите к деду в кабинет и принесите мне веник! Можа…

До зимних холодов отец тут, казалось, отдыхал от коровочек и козочек. Проводил своё время за тапочками, сапогами, часами, кастрюлями, ведрами, которые нуждались в реставрации, починке. Здесь было столько хлама – и всё нужного для отца. Всякий материал к тапочкам, колодки, валенки, ботинки, какие-то шубы старые, офицерская шинель, цветастый женский халат, широкий ремень от комбайна для подошв на тапочки… Всё это было навалено на старый пузатый диван и на верстак отцовский. Верстак, в свою очередь, был тоже завален, установлен и утыкан гвоздями, гвоздичками, деревянными шпильками, молотками нескольких видов, банками, баночками с клейстером. Странно было бы, если здесь не витал бы «дух» хозяйки. Он утверждался тут в виде холодильника и банок с огурцами, помидорами, большими и малыми кастрюлями. А ещё у отца стояла ровесница его – Зингеровская швейная ножная машинка и радиоприемник с множеством волн. Обычно из кабинета доносилась музыка. Часто – классическая. Однажды я услышал сплошную какофонию. Из кабинета долетало нечто! Стон, писк, скрип, хохот, стройные, но жуткие подвывания, словом, авангард. Он мне был знаком по институту культуры. То было творение польского композитора Пендерецкого. Удивился, зашел «на Пендерецкого». Отец кривился, но слушал и по привычке тянул дратву из тапочки.

– Пап, ты чего слушаешь?

– Ужасно страшную музыку, Паша!

– А чего тогда слушаешь?

– А интересно! Чем она закончится?!

Несмотря на внешнюю захламленность, кабинет всегда был чистенький и имел большую популярность в нашей семье. Всегда рядом с отцом там кто-нибудь да копошился. Особо любили этот уголок внуки деда Оси. Часто они там спали на горбатом диване под стук дедова молотка. Дед разрешал им делать много неположенного. Например, забить в верстак последние два десятка драгоценнейших трёхгранный сапожных гвоздей, которые были выторгованы у ассирийцев и доставлены аж из столицы. Потом эти гвозди в отсутствии младых сапожничков щипцами, отверткой, плоскозубцами аккуратно вынимались из верстака и помещались на видном месте, возможно, до завтрашнего дня. Обычно за чистотой и порядком следила тут самая старшая внучка – Света. По собственной инициативе раз в неделю Света с веником заходила в дедов кабинет и властно заявляла:

– Всё, деда! Марш на улицу! Проветрись!

– Всё, внучушка, всё, Светочка! Иду ветриться! Хаха… – дед беспрекословно оставлял тапочки, колодки и выходил во двор…

А в тот день, когда отец вспомнил про тюрьму, про бабушку нашу Варвару Григорьевну, вместо Светы мать её, сестра Таня ходила с мокрой тряпкой и делала уборку. Я же расслаивал плоскозубцами ремень для подошв, а сам отец вынимал гвоздички из верстака. Все близкие родственники по бабушкиной линии говорили, что наша сестра Таня очень походит на бабушку Варвару Григорьевну, потому, наверное, Таня и опередила меня вопросом:

– А отчего она умерла?

– А вот, Таня, я не знаю! И никто теперь об этом сказать не может. Она как-то быстро сгорела, погасла. Бабушка у вас была… сильно верующая. А тут такое начинало твориться! Ваш дед Пашка, муж её – он жа Германскую войну прошел, видать, и цапанул там этой революционной заразы! Всякого там… Какая-то особая братства! Да какая-такая братства?! Ну, живи с соседями нормально, вот табе и братства! Целоваться что ли я со всеми каждый день должон? Блуд пошел от энтого братства – вот это точно. Братства! Свобода! Про энту свободу особо Пашаня хорошо трещала:

– Иосиф! Мы с тобой таперича свободные люди!

– От чего же мы стали таперича свободными?

– От царизьма!

– Он тебя чего, душил что ли?

– Хто?

– Царь? Подушкой что ли твою голову самолично зажимал? Я вот дитём жил при царе, в круглом доме с наличниками, с низами и при большом хозяйстве, а щас? А щас я живу в служебной комнатушке три на четыре, с весёлой комсомолкой и при одной одноглазой кошке.

А у нас и правда, жила кошка одноглазая. Приблудилась, мы её и оставили.

– О-о, Иосиф, – говорит мне Пашаня, – в табе заговорил кулацкий илимент.

А я ей – опять:

– Какой алимент, дурочка? Пойми ты! Я вот, – говорю ей, – завтра не пойду на работу, чаво со мной будет? На скольки меня посодють за энту свободу? Алимент!

А когда меня увозили в тюрьму, она как-то узнала, что меня увозят, пришла, проводить. Я ей и ляпнул:

– Вот таперича, Пашаня, свобода твоя к месту. Оставайся свободной!

– Что ты? Что ты? Я буду ждать, я буду ждать! – затрещала она и бросилась ко мне на грудь. Через три дня, как меня увезли, потом мне рассказали, она уж с каким-то комсомольцем и снюхалась! Вот какая она свобода оказывается!

– А дед ваш, Пашка, – О-о! Как он ходил! Как на винтах! Будто внутрях его кто крутил! Если родного отца раскулачил! Дом! Знаете, какой дом у нас был, у прадеда вашего Ивана Осиповича?! Круглый, с низами, весь деревянный и без единого гвоздя – на шипах! Паша! Там такие наличники резные были! – Отец повернулся ко мне, как человеку, который разбирается и в шипах, и в наличниках.

Верстак отцовский обращен был к окошку с видом на палисадник, где росли яблоньки-китайки, сливоньки и где торчала колонка водная. А ещё дальше за отцовским двором, за огородом, в саду вишневом, виднелся колодезный журавель. Венцом же всей отцовской кабинетной картины ещё далее отстояла тополиная роща, колеблемая и при малом ветерке. Именно в той стороне, километров за пятнадцать-двадцать, находился хутор Водины, который отец всю жизнь вспоминал, как лучшую сказку в своей жизни! Обычно он поглядывал ТУДА, в ту сторону, колол-прокалывал шилом нужное место в тапочке, если шил тапочки, и тянул-вытягивал изнутри смолистую дратву. Теперь понимаю, почему кабинет он подстроил с видом в ТУ сторону. В тот раз – редкий для нас и него – отец был какой-то взволнованный, разговорчивый! Когда он касался «политики», то смотрел на меня. Не сразу я сообразил, что он отвечал мне на поставленные мною вопросы 30-40 лет назад.

В нашей семье в детстве я всегда умничал, выказывал свои познания, особенно в истории. И как можно было неграмотному человеку противостоять книжным наукам и комсомольскому напору? Так уж вышло, в школьные годы я стыдился иметь в ближайших родственниках своего родного деда, это уже по матери, Дмитрия Игнатьевича Голованова. Дмитрий Игнатьевич воевал в армии Деникина и даже побывал на острове Лемнос.

Однажды на уроке пения мы разучивали песню о Щорсе. Я её запевал и очень этим гордился.

Шел отряд по берегу,

Шел издалека,

Шел под красным знаменем

Командир полка…

Учительница пения, чернобровая красавица с карими змеиными глазами, рассказывала про Щорса, как он страшно израненный, с перевязанной головой шел по берегу. Издалека. В общем, делала детский перевод песни. Как бы сейчас выразились – адаптировала текст к детским массам! Она так сгустила краски, такую адаптацию провела, что внукам белогвардейцев оставалось только заплакать.

– Вот! – страстно воскликнула она. – Может быть, герой гражданской войны товарищ Щорс был подло и тяжело ранен кем-то из ваших дедов?! В голову! Но несмотря ни на что, он шел по высокой траве, теряя последние силы, а может, и последнюю кровь… А ну, поднимите руки те, у кого деды были белогвардейцами! А?!

Я решил, коль я запевала, то должен иметь какие-то привилегии и руки не поднял. Но тут услышал грозное:

– Павлик, Павлик, не прикидывайся красным!

Хорошо, что я оказался не один с поднятой рукой. В свое время хутор Лобачи, где мы учились, был сплошь белогвардейским. Но самое интересное, адапторша – учительница пения, являлась близкой родственницей деда Митьки. Дмитрия Игнатьевича.

Для нас, школьных дурачков, свобода, братство и равенство были незыблемыми идеалами. А уж учителей и вдохновителей этих идеалов трогать было опасно. А когда все школьные и институтские знания «полезли» вспять?! Это был ужасный крах! Ленин на революцию в Россию – в запломбированном вагоне и на немецкие деньги?!

Как-то я приехал на Родину полон разоблачительных фактов. Остановился у сестры Татьяны. А муж Татьяны, мой лучший дружок детства – Васильев Василий, отец Сашки-косаря, которого я уже упоминал… Сейчас начни о них рассказывать, то нить точно потеряешь! Но, хоть малость о друге детства!

Если бы мне надо было выбрать самого что ни наесть положительного героя, я бы взял Васю Васильева. Про Щорса он, правда, не пел, стеснялся в отличие от «некоторых» горлопанов. Вася был настоящий защитник слабых и обиженных. Если мы играли в лапту, то все, особенно девчонки, стремились попасть в его команду. Мало кто из несерьёзных хохотушек бил по мячу, и вся эта аморфная хохочущая стайка ждала, когда лапта попадала в руки Васе. А без них, девчонок, игра тоже не клеилась. Вася мог так далеко послать мяч, что противники порой искали его… долго! Играли же не на стадионах! За это время можно было не спеша дойти до кона и возвратиться обратно.

В классе шестом-седьмом я опасно шутил. В школе на переменке Вася спускался вниз к выходу на улицу. Спускался и вообще пропадал из виду. Учились мы в бывшей церкви. Деревянные ступеньки с улицы были очень крутые. Родители говорили, что эти ступени ещё при храме стояли. И вот я, проходя коридором, приближался к этому сходу и дико орал:

– Вася! Лови! – и щучкой прыгал вниз.

Вася появлялся неожиданно и подхватывал меня на руки. Куда там Бэтману на мистической тяге?! Настолько я был уверен, что друг мой Вася вынырнет ниоткуда и поймает меня, – удивительно! Сейчас вспоминаю это ЛОВИ – страшно становится. А если б однажды не поймал?!

Наш учитель по труду и физкультуре Сергей Ильич Соловьев с великим трудом уговорил Васю принять участие в районных школьных соревнованиях по лыжам. Сергей Ильич знал, выражаясь современными жаргонизмами, потенциал Васи Васильева! Но как Вася противился этой поездке! Наша Лобачевская школа была восьмилетка, а в соревнованиях принимали участие школы всего района. Конечно, и подготовка была разная. Особенно блистали школьники из самого Нехаево! Районный центр! Читай – Столица! Тогда уже у тех ребят, кто серьёзно занимался этим прекрасным зимним видом спорта, были лыжи на ботинках, палки отличные! Лыжи же Васи нашего Васильева попирались кирзовыми сапогами с загнутыми вверх носками. Крепление? Дугообразный ремень, куда можно было воткнуть и валенок, и сапог. А в руках, вернее, в перчатках из козьего пуха, спортсмен Василий держал, даже по тем временам, допотопные палки с бамбуковыми, много раз чиненными-перечиненными кружками-держателями. Можно сказать – зимняя потеха! Чистая самодеятельность! Снега в том году было уйма! Стоял морозец крепкий! И вот, в числе полсотни юных лыжников наш Вася рванул на десять километров! Мы, друзья и болельщики Васины, не сомневались, что он будет первым. Так оно и вышло! Правда, Вася наш немножко заблудился и сделал лишнюю сотню метров, да на полпути у него на одной палке оборвался тот самый чиненный-перечиненный кружок, каким отталкиваются от снега. И он, отбросив эту палку, с одной, точно какой-нибудь охотник-якут, одолел финишную ленточку. Какой при этом стоял хохот, свист, гул! За Васю крепко вцепились районные руководители-спортсмены:

– Да его на область нужно послать! С одной палкой и первое место, а?

– А если ему дать две?! Нормальных?! Да он какие хочешь места позанимает!

– А если на него ещё наденем ботинки с жестким креплением?! Загремим на всю область!

– Бери выше – на весь СЫСЫЕР!

– Да…

На всё это Вася сказал категорически:

– Нет! И не упрашивайте! Или из школы уйду!

Оказывается, Вася признался позже лет через двадцать, девчонки-старшеклассницы, когда он подходил к финишу, хохотали, глядя на него, и варежками тыкали.

Ну и ещё! Взрослые казаки наши, дяди из хутора, просили иногда Васю забросить в небо мяч. Был у нас мяч – маленький, черный каучуковый. Мяч этот у Васи улетал, казалось, в облака! Пропадал из виду! Но, самое главное, обратно он падал прямо в то место, откуда был запущен. Попробуй, товарищ!

Благородство и способности Васильева Василия Ивановича будучи, вот, взрослого человека, не буду описывать, – совсем уйдем в сторону! Добавлю только, что всю жизнь он проработал водителем в ЭМТЭСЕ, который начинал строить его тесть и наш герой – Иосиф Павлович! В колонне одних только водителей насчитывалось около ста пятидесяти человек. Среди шоферов Вася слыл силачом, миротворцем и имел прозвище – ПАПУЛЯ! Оно и сейчас за ним осталось.

И вот, в конце восьмидесятых, летом ехал я в свой хуторок, казачий хуторок Авраамовский, и остановился на ночь у миротворца Папули. Встретил меня Василий Иваныч хорошо! Выпили мы с ним, закусили. Сестра ушла спать, и меня понесло! Да всё про Розенфельдов, да про Апфельбаумов. Про разрушение церквей, да про преступные указы о расказачивание. Василий Иваныч молчал, пока я не упоминал Ленина.

– Во, Вася, кому мы верили! Этой сволочи Ленину! – произнес я, наконец.

Миротворец Василий слегка взволновал желваки и достойно мне ответил:

– Ты заблуждаисси, Паша, всё это, Паша, брехня и не верь никому!

Надо отметить, что Василий Иванович никогда не был ни коммунистом, ни комсомольцем. И в пионерах даже не состоял. Ну, вот так вышло в его жизни!

– Что, значит, брехня?! – взвинтился я. – Он что, не знал, как людей тысячами уничтожали? Миллионами!

– Не знал, Паша, не знал! Он жа – мг… Ленин! Как он мог уничтожать?! Чудак ты человек! Он жа – наидобрейшей души был человек! Ле-нин! – Василий Иваныч значительно поднял палец. – Ты, видать, Паша, заучился трошки!

– Да откуда ты знаешь, Вася? – меня поразила политическая «осведомленность» друга детства.

– А ты откуда? Табе кто-то набрехал, а ты мне тут тоже брешешь! Про Ленина! – Василий Иваныч нервно хохотнул.

– Да я документы читал! Вася! – я чувствовал, что меня несёт. – Ты когда-нибудь слышал про директиву девятнадцатого года о поголовном уничтожение казачества?!

– Брехня всё это, Паша, брехня! Директива, может и была, да Ленин не знал про неё! – уверенно стоял на своем мой друг, – Сейчас чего только не напишут! Я и телевизор не смотрю, и там брехня сплошная! Брешут всё про Ленина! Ленин?! – Василий Иваныч прямо просветлел. – Ты знаешь, как любил он детей? Как он детей любил! Страсть! Бывало, посадит дитя на колени, даст ему сахарочек, и гладить его по головке, и гладить его по головке…

– Да, а сам про Россию всё думает и думает…

– Да, про Россию! Вот тут ты прав, Паша! Про Россию!

– Да с чего ты взял, что он детей любил и гладил их по головке, Вася, дорогой?! И сахаром их ещё кормил! Кусковым! – я уже начинал орать, а Вася сидел и с улыбкой говорил о Ленине. И тут я, заполошно, привел ещё один факт. – Знаешь, когда он был в Шушенском…

– Но его же туда сослали? – с миротворческой улыбкой сообщил мне Вася. – Твой царь хороший его туда и сослал, Ленина. А Ленин, Паша!..

– Послушай, – теперь уже я перебиваю. – Послушай! Знаешь, как в Шушенском он однажды в весенний разлив приплыл на лодке на остров, а зайцев там – видимо-невидимо! И им некуда было деваться… Зайцам!

– Ну и чё? Это мы в школе учили про Мазая и зайцев!

– То был Мазай, Вася, с зайцами! – съязвил я. – Дедушко-то Мазай в лодочку усадил зайчиков, сосчитал их, ушки им всем погладил, да и перевез их на спасительный бережок! А Ленин твой, какой детишек страсть как любил и сахарком их ещё прикармливал, зайчиков-то на том островке набил веслом по головке! Зайчика веслом, да и в лодочку, по головке и в лодочку, в лодочку. И патрончики сэкономил, и удовольствие получил! Потому что он садюга был, твой Ленин! Знаешь, сколько он ушастеньких набил, зайчиков, лодочка та чуть не потонула!

– Брехня всё это! Гольная брехня! Как ты такое можешь говорить про Ленина?! – Вася пристукнул по столу и желваки уж тут его пошли вразнос.

– А ты знаешь, как зайчик кричит, когда его бьют по головке? – и я разошелся вовсю. – Раненый заяц?! Помнишь, на зеленях по осени мы на машине наверху были, в кузове, и как старшие ребята гонялись с фарами за зайцем? Помнишь, когда его придавили, как он заорал?! Как дитё малое! Ты сам плакал! Помнишь?! Представляешь, какой детский крик стоял на том островке, когда дедушка твой любимый с кусочком сахара и с окровавленным веслом…

Этим миротворца Васю я и доконал. Он слегка приподнял кулак и опустил его на стол:

– Ленина в моём доме не тронь! – гневно выдохнул Вася.

Посуда вся подскочила, и вся, буквально вся, упала со стола. За стенкой что-то грохнуло. А мне показалось, что это я подпрыгнул вместе с посудой и грохнулся. Вбежала уже заспанная, но с шальными глазами сестра Татьяна:

– Да вы чё?! Дураки, что ли? Чем вы тут стучите? Я аж с кровати упала! А ну – спать!

Я знаю, что отец со своим зятем Василием никогда не вел политических бесед. Зачем?! Тем более – говорить о Ленине. Для отца было много очевидных фактов. А главное, на его глазах происходило медленное умирание родного края. Но мне-то, всезнайке, он должен был ответить?!

Это был реванш или что-то иное, но сегодня в своем кабинете он давал мне достойный отпор:

– И чего жа энта свобода, братства и равенства? Чего они нам дали, Павло? Знаешь, как мы до революции жили? У нас ни пьянства, ни мата никакого и в помин не было! Это у казаков, у воинов, какие чего только в жизни не видали!? К нам на Водины мат болтуны револьюцанеры привезли, безбожники, чтоб отличаться от других. А вся жа гадость, она быстро растет! Посты! Знаешь, как посты строго соблюдались!? И не только одна наша семья так жила – все! Жизнь совсем другая происходила! Сады росли с чудными яблоками, грушами, сливами, вишней! Какие табуны лошадей были! Быков, коров я не считаю, там телят – меряно-немеряно! А уж овец, птицы всякой! На Водиных же пруды были и птица дикая гнездилась – тучи! И гуси дикие, и лебеди. Хутор рядом с нашим – Лебяжий назывался! Говорили, что его какой-то купец Лебедев основал. Не знаю, так это или не так, но каждую вёсну белых лебедей столько прилетало на их пруд – сотни! Вот вы верите или нет, дети?! Бывало, мы, совсем малыми были, наберем яиц утиных из-под диких уток и подсыпим под свою домашнюю утку или курицу. Сотни утят вылуплялись! Все! Сколько яиц положил, столько утят вылуплялось! Но тут надо за ними держать ухо востро, вовремя крыло подрезать. Улетят!

– Улетали, пап?

– О-о, Паша! – отец как-то по-особому просветлел, видать, картину далекую восстановил. – Один раз не подрезали. Сам видал! С братом Тишкой! Баз у нас был большо-ой и всякой живностью кишел. Всё ходит, движется, гогочет, кудахчет, курдюкает, кому нужно – кукарекает, и тут, как по команде – вскрылилась вся сотня утят, кружок над базом совершила и на пруд улетела! Мать-курица, курица их высиживала – кудах-тах-тах, кудах-тах-тах, в небушку косится, а небушка чистая-чистая – никаво! Дед Иван стоить на крыльце и смеётся:

– Ну что, казачки, улетела ваша мяса в жаркие страны? Лопухи вы, лопухи! Надо б крылья подрезать!

– Но они на пруд улетели и сели там? – спрашивает сестра.

– Да сесть-то они сели, Тань, и плавали там, и ныряли, ужасть, какие довольные, а уже всё! Попробуй его, подлеца, достань! Поймали маманю ихнюю, курицу бедную, какая высиживала их, и на пруд. Она как раскудахталась там! Бегает по берегу и кудахчет, приказывает! Мол, вон все на берег, дурачки непослушные! Лапки сушить! И послухались! Быстро приплыли нырики. Рядом плавають и ныряють, щасливыи-и! Курица на бережок их зовет – кудах-тах-тах, а они в воде – кря-кря! Дескать, ты чё, маманя? Помню, я сам пытался поймать хоть одного. Подлец, плавает вокруг, как дражнить! Дескать, ушничку, Ося, захотел?! Я на берег, а ты меня вострым топориком по шейке серой?! Так и не поймали ни одного! Дикая природа! Чего вы хотели?!

– Пап, ты про бабушку расскажи, – просит Таня.

– Бабушка? – отец вздыхает и какое-то время молчит. – Бабушка ваша говорила, что пришли страшные времена, что церква скоро разрушать будут. У нас на Водиных церкви не было. Казаки-старики решали построить, а тут вон что вылезло! И мы ездили в Солонку, в основном, по праздникам.

– А ты, Ося, – говорила мать, – научись крестик внутри класть.

– Как, внутри? – это уже я спросил.

– Ну, в мыслях! Начинай со лба, на живот и плечи справа налево. Всё могёть быть, и церкви рядом не будить, – говорила она. – И где бы ты ни был, чего бы с тобой ни стало, крест положи внутри, да и скажи: «Господи, помилуй!» Она ещё какие-то молитвы мне давала, учила со мной. Отче наш – помню…

Отец замолчал. Он никогда не говорил нам о Вере, о молитвах, а тут разговорился… Он сидел к нам спиной, голова была склоненная, плечи опущенные. Делал вид, что чем-то занят. Молчал, казалось, несколько минут, а потом продолжил каким-то не своим, низким голосом прокашливаясь.

– В Авраамовском догорает, а меня в Динамо уже берут! Во как НКВД работала! Как вам объяснить? В Нехаево, напротив церкви, через дорогу стоял дом длинный с низами. Там находились энкэвэдешники. Я не помню и не знаю, кому он принадлежал до революции. Да это и не важно. Но в низах, видать, старый хозяин хранил зерно или крупы какие? Вот в эти низы арестованных сажали. И меня туда бросили. В тот раз оказался я там один. – Отец опять замолчал, начал бесцельно передвигать разные предметы на верстак. – Меня там чуть крысы не съели. Страх Божий, сколько их было! Я от них всю ночь пинжаком отбивалси! Они же лезут по ногам, телу, в лицо, на шею! Да огромные, как кошки! Был бы в одной рубахе, они бы меня там и загрызли.

Точно такая картина – это уж потом, после тюрьмы моей – с Николаем Рыбачком вышла. Верка Рыбачек, соседка наша, любимая доярка Хрущева! Так вот, отец её Николай на тракторе работал. На Фордзоне. Раз трактор у него встал. С утра не завелся. А их, тракторов, в то время – раз, два и обчелся! Он его заводить, а Фордзон – ни в какую! Была страда, и каждая техника была на особом счету Он его до обеда заводил, заводил, не идет Фордзон! Хоть что делай! Не заводится! Что?! Вредительство?! Берут Колю за шкирку и туда, к крысам! Меня быстро находят – к Фордзону! Наверно, я соображал, раз так выходило. Приказывают запустить! Начал я его заводить – не идет! Стал причину искать. И так, и этак. Пошел по топливной системе, открутил патрубок, а он ватой заткнутый. Про вату я никому не сказал. Начали б искать, кто это сделал, нашли бы, посадили или расстреляли. А так только два человека и знали – кто затыкал, да я. Николая, когда оттуда вынимали, он страсть, как орал, залез уже на лестницу и отбивалси от крыс…

– А двигатель завел?

– Да сразу, как вату вытащил…

– А кто затыкал?

– Паша, – отец повернулся ко мне и поморщился. – А ты его знаешь? Тот, кто зуб на Николая имел, он и заткнул. Были такие люди, да к счастью – мало. Тогда как-то друг другу помогали, выручали из беды. Да как бы мы выжили поодиночке? Хэ-э! – отец саркастически рассмеялся.

Вот я ещё историю одну расскажу про то время! Муж крестной твоей, Паша, Николай Ефремов! Это потом они уже покумились с нами. А до этой истории я и матерь вашу не знал и не ведал, что такая раскрасавица живеть в хуторе Авраамовском! Так вот, Николай всю жизнь НКВДЭШНИКОВ и милицию возил на машине. Можно сказать, он ихним человеком был, хочешь – не хочешь, а всю подноготную их знал. А знаешь, какая история с ним вышла? О-о! Тада я ещё с Пашаней жил, с комсомолкой. А жили мы напротив ЭМТЭЕСА. Ну, вот! Прихожу домой, голодный – страсть! И Пашаня моя тут заявляется. Где-то они там, комсомольцы, заседали и решали, как нам ещё лучше надо жить. Ага! Мы строим, а они засядають! Она щастливая, а я – голодный. Она мне начинает рассказывать, как скоро мы распрекрасно заживем! И к нам потянуться китайцы и даже негры, и все люди со всех улусов. Про негров она мне уже все уши прожужжала! У ней негры были, как родные братья. А ещё, Пашаня страсть, как любила поучать. А ещё, ужас как ей нравилось, када её хвалили! О-о-о! Её толькя подхвали, дурочку, она горы свернёть! Ну, какие горы? Небольшие, правда. Но яичницу уж точно пожарить! Ха-ха… Я говорю:

– Я там сало принес!

– Какое сало Иосиф? О чем ты говоришь? В мире такое происходит! А ты – сало!

– Да голодный я, ужас! А хто такие негры? Это я так хитрю.

– Да-а, с такими, как ты, Иосиф, – говорит она мне, – социализьму мы не построим. Ты темный человек! Ты даже негров не знаешь! – говорит. – Ты даже читать не могёшь!

– Не могу!

– Писать не могёшь!

– Да куда мне?! – соглашаюсь. – А ты ба меня подучила и про негров, и всё такое! Толькя, подкорми!

– Давай сало, – говорит, – темнота!

И вот начинает она жарить. Как щас помню: такие куски сала хорошие нарезала! Сало-то – свежее! Она мне – про негров, какие они разнесчастные, и как они к нам руки тянуть, а я на салу смотрю, как ана шкварчит, нюхаю и думаю, как бы они, энти негры с китайцами не ввалились кучкой, да салу мою не слопали! Ну, настоящий кулацкий илимент! Ха-ха… Яйцами залила, на стол вся сковородка встала, хлеб и вилки организовались. И я то-олько вилкой кусок сала насадил, Николай Ефремов вместо китайцев и негров вваливается! И прям с порога – на колени:

– Палыч! Спасай! Или посодють или расстреляють! Вижу, он сам не свой! Весь перемазанный, руки дрожать!

– Чего, – говорю, – Николай, что такое?! Чего случилось?!

– Поддон разбил!

– На машине?

– На машине.

– Да как жа ты?!

– Я, Палыч, без спросу машину взял, за дровами поехал и на камень напоролси! Поддон пополам раскололси. Если к утру завтра не заварим, сам знаешь, там чикаться не станут!

– Ну, Коля, – говорю, – зараза ты! Нашел время поддоны бить! Я жа страсть голодный! – И смех, и грех выходит: я вилку ко рту поднять не могу, а моя весёлая комсомолка, не так ли салу лупить, аж скулы постанывають!

– Я тебя и накормлю, и напою – спасай, Палыч!

– Но поддон жа – чугунный?

– Чугунный.

– А как я яво буду варить? Чем? У нас сварки такой нету!

– Не знаю. Тюрьма мне светить!

Скольки я мужских слез в то время видал! Ну, баба в слезах – дело привычное. Её не поймешь, где она и вправду кричить, а где притворяется, а вот мужик… В те времена не было половинок – или туда, или сюда! А третьего не было и не могло быть!

– Что, плакал дядя Коля?

– Подвывал! Он смотрел на меня так, что у меня вилка в сковородке так и осталась. Надо было чего-то делать. Тронулись мы в ЭМТЭЕС. Собрались ребята, Колькины помощники. Я говорю: «Сложите обе половинки поддона и в горно их». Сложили. – «Засыпьте горно доверху углём». Делают! Главное же, и не знаешь, чем яво варить, поддон? Чем ты его возьмешь, какой сваркой – чугун?! «А теперь, – говорю, – возьмите пустую бочку из-под керосина – да, любую пустую бочку, – и нарежьте из неё полоски. Сантиметра два, три шириной». Всё сделали! Нарезали целую горку этих полосок, протравили их. Клейстер развели – целое ведро. Ребята пока полоски нарезают, протравляют и клейстером их мажут прям до толстого слоя, я горно развожу. Накалил эти половинки докрасна и полоски с клейстером стал в разлом поддона класть. Положу и сваркой прихвачу, положу и сваркой прихвачу. Неспеша.

– А почему клейстером, пап?

– А как жа, Паша? Как бы я чугун железом соединил? Без клейстера полоски эти горели бы всё. Как бы я их прихватывал? Клейстер, он сдерживал сам момент прихватки! Ты понимаешь? Он гореть железу не давал! В общем, я не считал, сколько этих полосок у меня на эту прихватку пошло. Чую – хватить! А потом всё это оставили остывать. Рано утром поддон из горна – и под днище машины. Затянул Николай болты, и вперёд! Сколько лет он с этим поддоном ещё ездил?! – О-о! Как мать ваша говорит, «голь на выдумку хитра!» Расскажи кому-нибудь, скажет – да это просто! А попробуй сам – да как-то боязно. А я не боялси! В жизнь много чего приходилось делать на свой страх и риск, Бог помогал! Всё сбывалось! Из каких только положений не выходили! Николай после того не знал, как отблагодарить меня! А до этого мы с ним и не знались. Во, как бываить!

– Но он тебя потом хоть накормил? – пытаю я отца.

– О-о! И напоил, как обещал!

– Пап, ты про тюрьму начал, – просит сестра. – Расскажи.

– Про тюрьму? – отец коротко вздохнул. – В тюрьме я жил, дети мои, как у Христа за пазухой! Правда, правда, но насмотрелся всякого! И вот я вам про молитву говорил. Когда меня повезли, а сидел я под Камышином, в Дворянском селе, я всю дороженьку клал крест внутрях, как мама учила. Учился класть и читал про себя «Отче наш» и «Господи помилуй!» Всю дорогу! А ехали мы долго: и на лошадях, и на машине, и поездом. В Петров Вал меня привезли рано утром, если не ночью. И мы кого-то ещё ждали, с кем меня должны были доставить в Дворянское. А от Дворянского, как я понял, в это же утро угоняли этап. С этим этапом мне надлежало отправиться в Сибирь. В общем, надо было успеть. Не знаю, кого ждали и не дождались. Энкэвэдэшники переругались меж собой. И в конце концов меня посадили в повозку одного, и мы тронулись. Ехали скоро. От Петрова Вала до Дворянского километров пятнадцать-двадцать. Это – через Камышин. А если ехать прямо, через яры – яров там много, – то десять-двенадцать. Я так понял, что двинулись мы прямо. И вот, верите или нет? Как это понять? Ехали мы недолго, осталось ехать ещё с полчаса. Не больше. Это я потом, через несколько месяцев просчитал. Помню, лесок был, яр переехали, а лошади, что звери! Вороные и резвые. Кучер и говорить:

– А мы не так едем.

– Как не так?! – энкэведешник восстаёт. – Я его запомнил: такой маленький! Коротышка! Руки короткие, ноги короткие, сам мордастый, а бабьим голосом говорил! – Прямо яжжай! Баран!

– Не туды мы едем! – опять противится кучер.

– Да ты, баран! Знаешь ли ты? Туды, не туды! – орет энкэведешник. У него, что не слово – «баран» было. Знаешь, скольки я этой дорогой кулачья в Дворянское завёз?! Яжжяй, баран, и не разговаривай!

И тут какой-то старичок навстречу попадается. Седенький, худенький, с палочкой и с узелочком. Энкэведешник и орет ему:

– Ей, дед! В Дворянское мы правильно едем?

Лошади сами, как по команде, встали.

– Да нет, добрые люди. Надобно ехать вон туда, по-над яром. Эта дорожка вас и доведёт до Дворянского. – И указывает на малозаметную дорогу. И старичок этот посмотрел на меня и улыбнулся одними глазами. Эх! Как мне стало тада легко! Не знаю, почему! До этого ехал – ну всё, сам не свой! А в Валу ещё и Сибирь пообещали! А на мне одежда – легонькая. В голове было – чего только и не было! В тюрьму всё ж везли, а не к бабке Дуньке на блины! Я этого старичка часто потом вспоминал! И откуда он взялся?! Энкэведешник как-то голову опустил, а кучер повернул, куда старичок указал. Едем, едем, едем и едем, конца пути не видать. И полчаса, и час. Энкэведешник опять стал ругаться. Мол, и дед, какой встретился нам, баран и контра, и кучер баран, дорогу не знает, и я враг народа и баран. И меня бы надо тут, как барана, в яру прикончить и коней не мучить. Уже и солнца вышла. Я уже и сам понял, что я баран и контра. Из-за меня заблудились. А там, ребята, там блудить негде было! Я потом часто соображал, ну как мы могли, как говорят, в трех соснах заблудиться?! А мы и заблудились! Я энти места потом проежжял! Как?! И вот, когда мы выехали на главную дорогу, нам навстречу вышел этап. Ох, ребяточки вы мои! Такого я в своей жизни больше не видал, –отец мотнул головой и сбросил слезы.

Одна упала на руку сестры – я это заметил. И видел, как Таня вздрогнула и прикрыла отцовскую слезу другой рукой. Отец был страшно для нас непривычный: беспомощный и жалкий. Мы с Таней переглянулись и потупились, а отец развернулся к окну.

– Я сначала не понял, я думал, что коров гонят. Когда стада большая, пастухи кричат, гул стоит, шум. А тут, вон они, какие коровы. Да-а, и пастухи тут были, и телята. Конвоиры тут больше и орали:

– Подтянись!

– С дороги не сходи!..

– Колонна ползла снизу. Дворянское внизу находится, а тракт на Сызрань наверху. Вот так, – отец обозначил уровни Дворянского и тракта. – Первые уже вышли на тракт, а последние тянулись оттуда, снизу. И арестанты шли наверх, и конца им не было видать. Передвигались на быках, на лошадях, в повозках, арбах. А это уже осень стояла. Одет был кто как. Некоторые и в зимних шубах шли, нараспашку. Немощные и дети ехали, а взрослые, кто как – пешки двигались. Там, в Дворянском, тогда было вольное поселение из заключенных. Когда кулачили, целыми семьями туда свозили. И вот все эти семьи, и одиночки, какие власти были не угодные, гнали теперь дальше – в Сибирь. Чего я только тогда не передумал? И отца Павла вспомнил, что вот не раскулачил бы он своего отца Ивана, не раскатал бы дом, и нам бы тут всей семьёй быть. Всё равно раскулачили бы. Люди были какие-то тихие и покорные. Никто не плакал, не орал, даже дети не плакали, а детишек много было. Шли и шли, шли и шли. Мне запомнилась семья одна. Они легко все были одеты. Мужчина был примерно мой леток. Он шел вообще в исподней белой рубахе, шел и присматривал за двумя сыновьями, какие на арбе ехали. Ребятишки были малые – лет до десяти. Они жердочки у арбы обхватили вот так, – отец показал как, и опять заплакал, – и сидели в летних рубашонках. Я уже не помню, кто там ещё был на арбе, но сидела там красивая женщина! Как с иконы! Она была в платочке и кормила грудью ребенка.

Отец опять замолчал и бесцельно переставил какую-то баночку на своём верстаке.

– Мой энкэвэдэшник, как увидал колонну, ручками своими замахал:

– Эх, бараны! Опоздали! Куда я тебя теперь оприходовать буду?! Бар-ран! – это он на меня так. – Ты вот тута должон итить! Баран!..

Самое главное, дети мои, весь этот этап так и не дошел до Сибири. Потом уже до тюрьмы слух долетел – многие в дороге сгинули, а последние, каких доставили в Сибирь, замерзли на берегу какой-то реки.

– Сколько же там человек было? – спросила Таня.

– Говорили, за полтыщщи людей.

– А дальше? – пытала сестра.

– А что дальше, Таня? Привезли меня в тюрьму, а она пустая. Никого! Сначала меня поместили в барак да и забыли на сутки. Наверное, я так думал, все были заняты отправкой этапа. Отправить – отправили, да и кто как взял передышку. Барак был большой, человек на пятьд-е сят-семьдесят. Как там могли жить люди семейные, с д-е тишками? И я ходил из угла в угол, стены трогал. Ходил и боялся занять какую-нибудь кровать. Мне всё казалось, что сейчас этот этап назад возвратят, и станут люди занимать свои места. Я даже представил, в каком месте могла находиться ТА семья. К вечеру на дворе стало холодать, дожжик пошел, а у меня в глазах – мальчишки на арбе в летних рубашонках. Ну как вот так?! Они же в это время были где-то в пути! Вы понимаете, дети?! Эти ребятишки в рубашонках, годок мой в исподнем и женщина в платочке, с грудным ребёнком меня всю жизнь держали. Всю жизнь я их вспоминал. Хотя много чего видел и пострашнее.

До утра следующего дня никто меня не кормил, не поил. А рано утром ко мне в барак поместили ещё одного. Он с той стороны Волги был, саратовский. Звали Егором. Жорой. Этого мужика я тоже запомнил. В нем змей жил!

– Как, змей?! – одновременно спросили мы с сестрой.

– А вот так, ребята! Самый настоящий змей! Но сначала я попал к начальнику тюрьмы.

– Ты про змея сначала расскажи, пап, а потом и про начальника тюрьмы!

– Подождите, вы меня не путайте! Змей никуда не уползёть! Давайте по порядку! Этого Жору привели и меня заметили. Заметили и повели к начальнику тюрьмы. Во-от. Начальник сидел и какие-то бумаги писал. Остались вдвоем. Я ещё про себя удивился – без охраны сидить! А я же – опасный! Хэ-хэ-хэ!.. Оторвалси он от бумажек своих, мое «Дело» рассмотрел, и тогда на меня обратил внимание. Спросил конкретнее, за что посадили и как.

– Механики нам нужны, – говорит. – А какой ты механик? –спрашивает: – Вишь, вон, и амбары у тебя погорели, а?

– Не по моей вине сгорели, – отвечаю. – Я местное начальство предупреждал, что щиток надо поставить заградительный на веялку, а они не поставили. Искра летела…

Начальник встал, к окну подошел и паутинку пальцем со стекла смёл. Смотрю на него: какой-то не злой, а усталый.

– Значит, механик? – спрашивает ещё раз. – А чего хромой?

– Да, – говорю, – на коньках в детстве коленную чашечку сбил.

– Есть у меня тут один конь и тоже хромой, но белый. Белой масти хромой конь, – начальник опять за стол свой садится и вздыхает.

Смотрю я на него и не понимаю, какой-то он совсем не военный, этот начальник тюрьмы:

– А чего ты ещё могёшь делать, механик? У нас тут целое поливное хозяйство.

– Так… Много чего, – говорю. – Я и лампочку первый в Нехаевском провел. И сейф Нехаевский вскрывал!

– Как?!

– Отмычками.

– Не понял…

– Ну, – и не знаешь, как говорить, – заставили меня вскрыть сейф ваши работники энкэвэде…

– Понятно, – говорит и внимательно слушает дальше, чего я ему дальше… балаболю. Ха-ха!

– Потом мельницу там запускал, жернова могу набить. Вон, у Вас каблуки сбитые на сапогах, – показываю под стол. – Могу натачать и каблуки.

А у него и правда сильно сбитые каблуки были! Пока он стоял у окна, я заметил.

– Чего?! – начальник тюрьмы аж вскинулся. – Натачать?! – и тоже глядит под стол на свои сапоги. – Ты смотри, востроглазый какой! Всё он могёть, а? Сейфы он вскрывает! Смотри, какой?! Натачать-то я и сам смогу, а сшить новые?

– Да, а чего бы и не сшить? Был бы материал, – говорю.

Начальник перестал улыбаться и так пронзительно вгляделся в меня:

– За свои слова отвечаешь? – спрашивает и смотрит в мое «Дело». – Иосиф… Еврей?

– Нет-нет! – руками отмахиваюсь. – У нас на Водиных сроду евреев не было! Не еврей. А для сапог нужен материал. Я обучался сапожному делу, – говорю.

Он смотрел, смотрел так на меня, а потом протягивает по столу листик бумаги и чернильницу с ручкой и серьёзно:

– Пиши, какой материал нужен для сапог, не еврей!

– Так я писать не могу, – отвечаю.

– Ну ты даёшь! – начальник тюрьмы захохотал и загреб к себе листик с чернильницей – всё могёть, а писать не могёть! Ну? Я пишу, диктуй!

– А какие сапоги вы хотите? – спрашиваю. – Яловые, кирзовые, хромовые, с напуском, с рыпом?

Опять начальник тюрьмы хохочет и пишет под мою диктовку.

Сошлись мы с ним. Он был из немцев. Из Поволжских. И вся семья его из немцев, при нем жила. Жена и две дочери. Не знаю, как сейчас, но в те времена это была тюрьма вольного поселения. Охрана, конечно, существовала. Но все заключенные работали на поливной плантации. Огромная такая была плантация на речке Иловля. Там выращивали и помидоры, и огурцы, капусту, свеклу, морковь – всё! И этот начальник тюрьмы походил больше на председателя колхоза. Его за глаза все называли Кайзером. Кайзер и Кайзер.

– Наш Кайзер, – говорили, – сильно похож на немецкого Кайзера. Там жа, в Дворянском, много немцев жило. Поволжских. И многие из них работали на плантации.

Немецкого Кайзера я не видал, а нашему Кайзеру я начал шить сапоги. Он мне доставил наилучший материал, с колодками. И я ему такие хромачи пошил! С рыпом! Что самому понравились! А уж как Кайзеру! – О-о! Как он ходил?! Как петух со шпорами! Рыпел так важно! Ты, Паша, обрати внимание, как петух шпоры свои несет, подлец! Он жа красуется! Так и наш Кайзер красовалси! У него прям походка поменялась. И тут, через день-два, как я ему пошил, вызывает к себе и просит пошить сапоги ещё его жене и двум дочерям! Во, как дело вышло! Стал я у Кайзеров во флигельке жить да сапоги им всем шить…

– Белка там живет ручная,

Да затейница какая!

Белка песенки поёт,

Да орешки всё грызёт…

– Ну, пап! У тебя не тюрьма выходит, а сказки Александра Сергеевича!

– Не знаю, Паша, какая у твоего Александра Сергеича белка! Грызёть она там сабе орешки или не грызёть, а я табе правду говорю! Колодок Кайзер мне привез, материалу! Такого больше материала я и не видал! Нет, видал! Я вам не рассказывал, как первый раз я пошил сапоги? Дитём пошил?

– Нет, не рассказывал, – отвечает сестра.

– Пап, а про змея? – это уже я настаиваю.

– Да подожди ты со своим змеем! Помню я! Я вот что вспомнил. Водины! – отец опять оттаял. – А то забуду! Привез отец Павло как-то наипрекраснейший сапожный материал! Это было до революции. А я взял тайком от него хром и пошил сапоги. И знаешь, кому?

– Кому?

– Собачке!

– Собачке?!

– Хромовые сапожки! Четыре сапога! Ха-ха… Правда-правда! Да ещё завязочки-шнурочки им сверху присобачил, чтоб не спадали. Отец как узнал про то, что я хром у него стащил, так разозлился! Если бы не дед Иван, отлупил бы! Дед Иван сказал:

– Не тронь дитя! – И ко мне: – А ну, Ося, надень-надень на собачку сапожки!

Я надел, шнурочки затянул, сапоги высокие получилися!.. а песик энтот был приблудный. Прибился к нашему двору, ну мы его и не гнали. Отец Пашка кличку дал ему: КЫБЫСДОХ. Дескать, скорей бы ты сдох! А Кыбысдох живет сабе и не сдыхаить. Такой ласковый был! Чего мы, детишки, с ним только не вытворяли! Всё терпел! И вот идет наш Кыбысдох по базу в сапожках хромовых, а у него лапы не гнутся, шнурочки болтаются. Идет, спотыкается, падает и на нас поглядывает, дескать, я невиноватый, сапог хромовых не заказывал! Дед Иван хохочет, а отец суровый стоит. Песик баз весь прошел, дед ему и приказывает:

– Кыбысдох! А ну ишшо разок пройдись!

Кыбысдох, будто всю жизнь команды изучал, – развернулся и обратно пошел. А пока разворачивалси, пять раз упал! Уж тут отец не вытерпел, тоже насмеялся…

Вот ты понимаешь, Паша? Какой материал продавался в каком-нибудь хуторе?! Для человека, который делал своими руками, весь материал был! И сапожный, и скобяной – какой хочешь! Ну, так и ремёсла разные были. Это сейчас в хуторе две профессии: тракторист да пастух. Вот, все вы дети и разбежались по всему свету из хуторов своих.

– Ты про Кайзера, про Кайзера, – просит Таня.

– Про Кайзера?! – отец улыбнулся. – Хорошие были люди! И семья хорошая. Я с ними и столовался! Знаете, как они ко мне относились! Все! И хозяйка, и дочки их, и сам Кайзер. Часы им старинные отремонтировал, машинку Зингер, вот такую, как эта, отладил. Ну, говорю же, жил, как у Христа за пазухой! Пошил всем Кайзерам сапоги. Ходють, довольные! Рыпять! А там, глядючи на Кайзеров, стали просить пошить сапоги другие немцы. Фамилии у них какие-то немецкие, интересные: Веберы, Вейнеры… Так что всю зиму я шил сапоги. Конечно, не только сапогами занимался. Как-никак, а в тюрьме находился. Во флигельке ночевал, когда заказ срочный был, а так – в бараке. Мне Кайзер выделил ту самую лошадь, про какую говорил: белую и хромую. Ага! Сам хромой и лошадь хромая! И назначил меня механиком поливальных установок. Там такие дизеля, Паша, были! Лежебоки! Шкив, ремень по метру шириной! Представляешь, какая силища! Дело было уже в осень. Глаза за мной не было. А может и был, да я не замечал. Садился в телегу и один ехал на своём конике хромом. Осмотрел своё хозяйство, все дизеля…

– А змей, пап? – пытаю я отца нетерпеливо.

– Змей? – отец вздохнул. – Вот ведь, не поверил бы, пока сам не увидал. Да! Я же как-то рассказывал, что на Водиных, когда мы в ночную пасли скот, взрослые ребята заставляли нас, кто помладше, курить. Говорили, что змей на табак не полезет, на вонь табачную. Так что курить отец ваш начал в семь лет. Ну, не то чтобы затягивался, а дымил. Все дымили, и я дымил. Самосад курили. В ночную, она, как? Бывало на травке и поспишь, полчасика, часик, пока не замерзнешь или роса тебя не обдаст. А спишь если с открытым ртом, змея, говорили, прям запросто заползет! У нас пастух был, дядька уж, Гришкой звали. Так он вообще с телеги ночью боялся сойти! На телеге спал. И курил. Дымил, как паровоз, а не в затяг.

А тут – живой человек, в каком змей сидел! Росту этот Жора был – под два метра! Худой, тощий! Скелетина! Как он дышал! С жутким хрипом! Когда барак наш набился, его в угол определили. С ним рядом невозможно было спать. Первые несколько ночей мне с ним рядом пришлось: у меня волосы дыбом стояли! Как он задыхался, зубами скрежетал. А то вдруг замолчит. Молчит минуту, две, и я вскакиваю – умер?! Начинаешь руку к нему тянуть, а он как заорет! Фу ты, ну ты! Сам еле живой опять на подушку. Ладно бы эта напасть… А глядел? – Змей, чистый змей! Глаза большие, серые и глубоко задвинутые. Смотрел, не мигал! И поворачивались они, калики его змеиные, вместе с головой. Его даже урки стороной обходили. Были у нас и урки, мало, но были. Вот у него манера такая: выходил на средину барака и становился. Стоит и поворачивается, будто, куснуть кого хочет! Я же говорю – чистый змей! Матом он ругался, уму непостижимо! Откуда он только брал такие матерные слова?

– А за что его посадили? – спрашивает Таня.

– Я, дети мои, никада не лез в рассуждения! Никада никаво не спрашивал: зачем ты, почему ты? Ну, посадили, значит, посадили! Знаю, что этот Жора, прошел и Крым, и Рым! Сам рассказывал! Он и в Питере жил, и в Москве! Был револьционером, потом… как их? Какие никого не признают?

– Анархистом?

– Ага-ага! Орал… как это… И там орал, ведь! Уж не помню…

– Анархия – мать порядка! – воскликнул я более чем несдержанно. Если не заорал.

– Откуда ты знаешь? – отец странно покосился на меня.

– Пап, ну так я культпросвет закончил, актерское мастерство изучал!

– Культпросвет. Лучше бы ты агрономом стал или зоотехником! Культпросвет… И слово-то какое-то нехорошее, – укорил меня отец и дальше продолжил. – Воот! Но тут через какое-то время к нам в барак попадает односельчанин этого Жоры – Пахом. Вот интересный человек! – отец с тапочкой повернулся к нам и покачал головой. – Редкий человек! И что у него за характер был такой?! Жора, как увидал его, страшно удивился!

– Пахом! – мат-перемат. – Ты ли, что ли?! – опять матом. – А тебя-то суда за что?! Иосиф! – орет мне Жора. –Да мы же с Пахомушкой, – мат перемат, – на клыро-се в детстве вместе пели!.. – отец остановился и как-т о странно оглядел нас. Сначала меня удостоил внимания , а потом задержал взгляд на дочери своей.

– А дальше, па?! – нетерпеливо вопрошаю я.

– Я вот про салу с яичницей вам рассказывал.

– Ну? – и сестра в нетерпении.

– Так тогда ж я её и ни кусочка не съел, а?

– Ну?! – я, более настойчиво со своим НУ.

– А щас, ну так хочется, а, дети мои? – отец жалостно наморщил лоб.

– А змей, пап?! Ты все мозги нам поставил в напряжение!

– На голодный желудок, про змея?! Опасно, Паша! Хаха…

– Я бы тоже поела сала с яичницей! – вздыхает сестра.

– Пойдем скорее, обжоры! – вскакиваю я. – Я ведь тоже… не вегетарианец!

– Хто-хто?!

Чай китайский и все такое…

– Ты понимаешь, какие между ними отношения были?! Между этим Жорой и Пахомом?! – отец в изумлении поднял свои белесые невыразительные бровки. – Я такого терпения, Паша, больше никогда не видал! Это происходило до того, как Кайзер мне колодки доставил для сапог своих. Мы в бараке в одном закутке оказались: и я, и Жора, и Пахом. Жора издевался над Пахомом, как изверг какой!

– Гляди, Иосиф, – кричит он мне. Гляжу. – Пахом! – мат-размат. – А ну, иди-ка суда! – подходит Пахом. Росту Пахом не меньше был, чем Жора. Только Жора – скелетина, а Пахом – здоровенный, как бык!

– Тьфу! – Жора набирает полный рот слюней и плюётся на пол. – Убери, Пахомушка!

Пахом, как ягнёнок безропотный, склоняется и вытирает за Жорой.

– Чище, чище! – орет Жора и плюётся ещё раз! Змей такой, вот измывался! – Вытирай, вытирай! – Кричит.

Пахом же и головы не поднимает – покорно вытирает.

– Да что ты делаешь? – я возмущаюсь. – Зачем ты так? – А сам на Пахома смотрю и думаю: вот сейчас Пахом развернется да ка-ак даст по харе Жорику. Жорик тут и с копытков – переломиться! Не-а!

– А-а, ты, Иосиф смерти моей хочешь? Пахомушку жалеешь? – мысли мои читает Жора и смеётся. – Да мне самому жалковато! Ха-ха!.. Ну, Пахомушка, Бог Троицу любит! Тьфу! Убери и на нонча хватить! Во-от, Иосиф, какая у него вера, у Пахомушки. Ты у него хоть кол на голове теши, он тебя и пальцем не тронет! Ха-ха! Дурак!

– мат-размат. – И я не пойму, что же ты такого сотворил, чтобы тебя в тюрьму посадили, а, Пахом?! Признавайся, Пахом! – Мат размат!

– В бараке нашем все диву давались, какие отношения были между этими земляками! – рассказывал отец. – И когда видели, как Жора измывался над Пахомом и как тот пальцем в свою защиту не шевелил, руками разводили: «За что же он сел? Да он муху не обидит!» Но эта тайна существовала недолго. Вскорости оттуда, с той стороны Волги, пришли такие подробности.

Значит, жили Жора с Пахомом в одном селе. Село называли… да я не помню – сто лет прошло! С детства с Жорой они были и соседями, и неразлучными друзьями. И на клыросе вместе пели, это точно! Да только один ушел влево, а другой так направе и остался. И стояла у них в селение церква, куда Пахом этот ходил. Но вот в… тридцатых начали все церква рушить. Я жа помню, как нашу Нехаевскую церкву Ивана Богослова разрушали. Это в тридцатых было. Знаете, сколько народу собралось?! Много и много, но больше, конечно, старухи. Я, честно признаться, в гущу не лез, поодаль отстоял, но всё видал. Все вокруг просили и стыдили крушителей:

– Да чего же вы делаете?! Сами с ума посходили – ваше дело, зачем жа всех за собой тянете?!

Тот, кто на колокольне был, Солонский. Я его знал. Там, в Солонке, первая ячейка была этих, революционеров! Оттуда много чего пёрло к нам на хутора, – на некоторое время отец замолчал и голову опустил. Вздохнул глубоко и вскинулся. – Водины, Паша, рядом жа были. А в Солонке я, я табе говорил, сапожному делу обучалси. Вот. Так тот, Солонский, на колокол забрался и во всю глотку заорал:

– Долой Бога!

Колокол тут и оборвался, и когда он начал падать, краем зацепился за постройки, развернулся и полетел. А полетел боком, так что придавил колокол энтого комсомольца. Насмерть! Он и пикнуть не успел! У него, у энтого комсомола, аж весь язык изо рта вылез! Правда-правда! Вот этими глазами видал! Сразу насмерть!

А с Пахомом другая картина вышла. Он шел мима своей церквы, с налыгычем. Ну, говорили, верёвка у него длинная в руках была. Ага, идеть сабе, о чем-то думаить, а тут, глядь, комсомольцы гужуются, решают, с чего бы им начать церкву крушить. А было этих крушителей человек десять. И бабы с ними, с крушителями, а как жа без них!? Первые смутьянки!

– Да что ты, Иосиф, первые! А вы вторые? – воспротивилась мать.

Семья наша на этот день из четырех человек – отец, мать, сестра и я, уже отобедали, сидели за столом и слушали отца. Это было удивительно, что отец вдруг разговорился, до деталей и тонкостей начал вспоминать о прошлой своей жизни. В те минуты родитель мой предстал совсем в ином образе…

– Хе-хе! – посмеялся отец. – Я слыхал от умных людей, дескать, первая смутьянка была… как её? Жора мне всё и рассказывал, а он, гад, умный был! Ну как её? Самая первая краля на земле была, Павло? Ты у нас два института закончил!

– Ева…

– Ага-ага! Ева!

– А уж Адам был такой телёнок, такой телёнок! Не при детях будет сказано: не знал, что и делаить? Прости, Господи! – мать достойно отстояла женскую половину всего человечества и перекрестилась на образа. Она, в отличие от отца, окончила Лобачевскую школу-семилетку, и, имея прекрасную память и пытливый ум, по хуторским меркам, была образованным человеком.

– Вот-вот! В дураках Адам и оказалси, как баран и вляпалси! – отец значительно потряс пальцем. – А если б он её не послухалси, Еву, и вовремя очухалси бы, и сказал бы ей: «Ева, ты что творишь, дурочка такая?!» …

– Пап! Ты сейчас всю историю рода человеческого перекроишь!

– Чего-чего? Не-ет, Паша, я вот часто про это думаю, а если б…

– Не уходи в сторону, а? – настойчиво перебиваю я. Родитель мотнул головой.

– Про Пахома, ага! Вот он идет, а народу вокруг церквы полно, кто против крушения, и Пахом жа тут подошел. И стали их уговаривать, крушителей, дескать, что вы вытворяете? А комсомольцы только: «Га-га да ги-ги!» А начали они с икон. Кто-то из них вынес иконы и бросил на землю, дескать, топчите! И тут Пахом встал! Он энтого, какой иконы на землю бросил, он его пристукнул до беспамятства и на травку положил. Видя такое дело, на него нападать эти крушители стали, на Пахома. А он того, кто с кулаками на него наскакЫвает, пристукнет и на травку кладёт, рядышком с первым. Да так навалякал, всех восьмерых мужиков на травку жухлую и положил. Осень-то была! А бабы, смутьянки, бегають вокруг кучки и как черти бешеные сигають и оруть: «Караул! – дескать, – Убивають!»

А Пахом всех восьмерых в одну кучу сложил и связал своим налыгычем! Вот, Паша, какая силища была у человека! Восьмерых! Кубыть рассказывали, какой очухается, а Пахом опять его, ладошкой прихлопнет и вяжет сабе кучку…

– Мг! – опять вступила мать. – Да Антон Епифаныч, Царства ему Небесная, прадед ваш, Паша, он такой силой обладал!..

– Мама! – взрываюсь я. – Ну дайте про змея историю дослушать до конца!

– Ладно, – соглашается мать. – Только ты ЧАЙКЮ завари нам?

– Подожди с чаем! Ну, сейчас!.. Пап!

– Ага! – легко продолжает отец. Мне даже показалось, что он находит удовольствие в воспоминаниях!..

– Значит, связал их Пахом, сел сверху на эту кучку, шлёпает ладонями по чем попало и приговаривает:

– Ах, анчутки, вы, анчутки! Анчихрист вас забери! На кого вы руки подняли?!

Тут вскорости и ГЭПЭУшники появились, и всё такое… Вот, вспомнил! – оживился отец! – ГУПАВА! Этих гэпэушников у нас в Нехаево называли ГУПОВОЙ! Пока вам рассказывал, вспоминал, вспоминал и вспомнил! Гупава!

– Приехала ГУПАВА и Гришку с Мишкой забрала! – так говорили у нас в Нехаево.

В общем, приехала ГУПАВА и Пахома забрала. Жора как узнал, за ЧТО друг детства его сел, он так руками и развёл! А как услыхал он имена и фамилии крушителей, кого Пахом вязал – о-о-о! Грохнулся со всего размаха перед Пахомом на колени и заорал:

– Истинный, истинный ты человек, Пахомушка! Но как ты мог этих бугаёв один одолеть? Видать, сам Бог табе помог!

И с той поры Жору нашего как подменили. Как-то он притих. А тут я стал Кайзерам сапоги шить, и не знаю, как там всё дело пошло. Весной плантация оживилась. Высадили картошку, помидоры, огурцы, ну, всё, как положено. Жора наш сдал совсем. Он и без того худющий, пожелтел, увял. Врачи осмотрели его всего досконально и признали, что хтой-то в нем живеть. Точно! Дескать, шевелится хтой-то внутрях!

– Змей во мне живеть! – заявил Жора. Он всем так и говорил: « Во мне живёть змей!» Кажется, он даже гордился этим! Вот ведь как! А один врач, старый врач, подтвердил. Дескать, дело это редкое, но бывает. Со змеем. Заползають в людей.

– Но будем ждать лета! – так он сказал, врач. – А там проведём одну операцию, – а какую, не сообщил.

Меня жа Кайзер назначил механиком разъездным. В Нехаевском ЭМТЭЕСЕ был разъездным механиком и тут им же стал. Дали коня мне белого, хромого. И вот механик хромой, конь хромой, так мы по плантации и разъезжали. Плантация была поливная, а воду из речки Иловли качали. Вот эти, Паша, ну ты жа помнишь, в Нижней Речке, на мельнице движок какой стоял?

– Да-да, папа, ты уже нам рассказывал, – мягко заметил я.

– Рассказывал! – строго остановил меня отец. – Рассказывал! Да ты понимаешь, что это за техника была?! Сильная! Горизонтальные двигателя! В них поршня были в метр ширины! А какая ременная передача у них?! Сам ремень не меньше метра в ширину! Знаешь, чем закончилась для меня тюрьма?! А-а-а! Страшная тоже история произошла! С этой ременной передачей. А вообще-то, и я ЧАЙКЮ захотел.

– Паша! Завари чай! – приказывает мать. – Тебя весь народ просит!

– Народ! А вы чайники ополоснули от надышнего чая?

– Сполоснули, сполоснули! – смеётся сестра Таня.

– А вода в чайнике…

– Кипит, кипит! Он уже знаешь, сколько кипит? Ждет тебя! – перебивает мать и указывает на стоящий под паром чайник.

– Народ, а вы знаете, что вода не должна долго кипеть?! Долго кипяченая вода теряет свои полезные свойства, – я подхожу к чайнику и снимаю его с плиты. – Да у вас тут вся польза выкипела! – возмущаюсь. – Вот, ополосните и свеженькой водички налейте, а как закипит, я тут как тут! Сразу вам и заварю «чайкю»!

– Какой ты вредный, братец! Пап, погоди рассказывать! Мне жа тожа интересно! – Таня хватает чайник и спешит во двор к колонке за водой. При этом успевает ткнуть меня пальцем. – Вредина ты, братец!

– Вредина! – огрызаюсь я, и громко, чтобы сестра со двора услышала, кричу – Пап, рассказывай дальше! Ой, как интересно-о! Ха-ха…

– Значит, так, сын мой, чайкю ты не хочешь мне наливать, и я продолжу! – дождавшись, когда Таня возвратилась с чайником и уселась рядом со мной, отец слегка возвысил голос. – В этой истории я сам принимал участие и всё видел своими глазами. – Отец оправил край скатерти. – Врачи нашего лазарета ждали, когда поспеет ягода, ну, земляника. Там её на берегах реки столько росло! Видимо-невидимо! Видать, врачам эта история была тоже интересной. Сам посуди – тюрьма! Кто там за тобой смотреть будет?! А в Жору вцепились и решили довести дело до конца! Посмотреть, как идти всё это будет? Решили так: Жору положить на каталку, усыпить и поместить в ягодник. Тот врач старый говорил, что, дескать, змей может выползти на запах ягоды. Жора стоял – ни в какую!

– Раз он в меня влез, змей, с ним я и подохну! – говорил.

Но больше всех беспокоился о своём земляке Пахом. Уж он его и так, и этак уговаривал. Дескать, змея вынимать надо! Ночами не спал и всё молился возле Жоры, а тот, как бешеный, орал! Мат-размат так и лился на Пахома. Он на него и плевался, и орал. И как уж так там случилось, но Пахом уговорил все же Жору лечь на каталку. Плантацию к тому времени я хорошо изучил. Объездил её вдоль и поперёк. Так вышло, что полянку ягодную я и подсказал врачам. В этом деле и Кайзер принимал участие! А как жа! Начальник тюрьмы! Он давал все распоряжения, разрешения. Да и Кайзеру интересно было. Три раза вывозили Жору и усыпляли. Ту-да-то, к поляне, Жора шел сам. Да и то, как сам? Плохой он был уже ходок. А каталку везли на моей телеге, вот я всё и видал. Выбрали такое место, чтобы голова Жоры входила в ягодник. Склон нашли, голова так и утыка-лась в красную от ягоды поляну! Каталку привязали тонкой бечевой и протащили её в кусты, где вся шайкя врачей вместе с Кайзером пряталась. В этой шайке и я состоял. Ага!

И вот, первый день! Жору усыпили на каталке – и в ягодник. Все спрятались. Сидим, не дышим. Жора сначала ворочался, зубами скрежетал, аж жутко, как громко! Притих. Ага. Ждем дальше. Ждем-ждем, чего ждем? Никто ж не знает! Можа, как дураки сидим?! Можа, у него какой-нибудь червяк сидить? Навозный? Гэ! Ага! Переглядываемси. А ягода такая пахучая, сам бы вылез откуль угодно! И все уж стали беспокоиться, дескать, чего тут сидеть-высиживать?! А тут все заметили, что Жора перестал дышать, а я жа помню, по сколько времени он не дышал! Кайзер стал пальцами показывать врачам, говорить-то было нельзя, так вот руками замахал, мол, вы что ждёте, дураки, он жа окочурится!? Хтой-то хрустнул веткой, хтой-то кашлянул… И вдруг тело Жоры медленно пошло на изгиб – спина сильно прогнулась. В дугу! А голова как-то тоже медленно откинулась назад и рот медленно открылси! Ну, прям, нехорошая картинка. Всё медленно и как на излом. На секунды две он замер, а изо рта высунулась серая, даже больше к белесому цвету, голова змеи! Она высунулась и пустила тонкий язычок. Язычок так задрожал, дескать, я вас тут всех сожру со всеми врачами и Кайзерами…

– Фу ты, Иосиф! – воскликнула мать. – Ну, какую ты гадость рассказываешь детям? Я жа опять спать не буду! Пашка, ты будешь чай заваривать?!

– Мама! – отчаянно восклицаю я. – Ну, подожди, а?! Вода у вас кипит?

– Щас закипить…

– Мама! – Таня обращается. – Давай дослухаем?

– Да слыхала я эту историю! Он мне не раз её уже рассказывал. Как расскажет, так у меня целый месяц, а то и два, змеи из всех щелей лезуть! С язычками!

– Вот-вот! А ты думаешь, нам там всем легко было? Мы там все обрадовались, когда она вылезла! Мороз по коже продрал! Змей я сам с детства видал-перевидал, а тут – из живого человека выходит! Ты када-нибудь видала?

– Не видала и видать не хочу!

– А-а, а когда он стал в нашу сторону поворачиваться! Вот так! И язычком… – отец развернул растопыренные пальцы и, так вышло, в лицо матери…

– Да тьфу, ты! Иосиф, ты, что ли нарочно это делаешь?!

– Слабонервных просим удалиться! – командую я.

– Я, можа, слабая, но не нервная и удаляться никуда не собираюсь! Чай заваривай! – мать перехватила командную инициативу.

– В этот день, Паша, змей вылез на немного, – продолжил отец. – Он, гад, осмотрелся и опять ушел в чрево. Но все удостоверились, что змей сидить в человеке. Точно змей! А не какой-нибудь червяк навозный. А на второй день он вылез больше чем наполовину. И долго мы его не ждали. Жора ещё зубами скрыпел, потом мотнул головой, а рот раскрылся, как сам по себе! Этот змеище уж так не присматривался, как в первый раз, а сразу к ягоднику обратился. Половина его у Жоры в чреве оставалась, а половина, его к ягодкам качнулась. И тут Жора так замычал, так застонал, выдавил такое, что мы тут в кустах чуть не попадали, а ворона с соседней вербы вылетела, как глупая! Тоже то ли каркнула, то ли ойкнула, правда-правда! – и как-то боком, боком улетела.

– А вот про ворону, Иосиф, ты мне не рассказывал, – вставила мать.

– Да как жа я табе не рассказывал?

– Про ворону? Какая ойкнула и боком полетела?

– Про ворону! Какая…

– Папа! Оставьте вы ворону с её боком! А?! Мам?! – иногда наши родители могли спорить между собой из совершеннейшей чепухи! Как вот сейчас! А ворона летела боком или не боком?!

– Ага, Паша! – отец легко переключился на меня.

– Змей жа качнулси и… – отец вновь вскинул пятерн юи посмотрел на мать. – Ну как ту не покажешь?! Мы потом все сошлись во мнении что змей готов был Жорика цапануть! Вот ведь, сволочь какая! В нем жа сидить и его жа хочет кусать! А?! Он вот так завис над глазами, – родитель растопырил пальцы.

– А чего, пап, у этого Жорика в тот момент глаза были открытые?! – спросила сестра.

– Глаза? Вот в том-то и дело, – отец замолчал. Мне казалось, что он воспроизвел в памяти уж который раз эту жуткую картину и после непродолжительной паузы выдохнул, – открытые!

– О, Господи! – выдохнула и мать. – Божья кара!

– Во-от, – отец теперь посмотрел на мать с благодарностью, как на понятливую женщину. – Мы потом его спрашивали, а видал ли он, как змей смотрел на него? Жора не говорил и ни да, и ни нет. И на этот день змей залез во чрево. Жора замолчал вообще! Когда его привезли, с вечера и всю ночь с ним был Пахом. Всю ночь Пахом читал молитвы! Жорик ни разу ему и ничего не сказал. Не плевался, не орал. К нему подходили и другие заключенные, но ни на кого Жора не смотрел, только на земляка своего Пахома. Я много думал про то, и понял, что Жора увидал глаза этого змея. И он его победил, змей. Сломал! Представляешь, Паша, в десяти сантиметрах от тебя сверху змеиные глаза, да ещё язычок вот так дрожить!?

– Ну, ты что, Иосиф? Заканчивай уж! Табе, я гляжу, аж нравится, с этим змеем! – мать настойчиво прерывает ткань отцовского повествования…

– Ага-ага! Щас дорасскажу! И вот на третий день змей вылез быстро. Мы даже устроиться как следует не успели, змей выполз изо рта Жоры и перелез в ягодник. Жора, как говорят, и пикнуть не успел! Ни зубами не скрыпел, ни орал и мы все забыли, зачем мы все тут собрались. Нам каталку тянуть, а мы все, как притупленные, на змея в ягодах пялимся! Потом уж тот старый врач ухватил верёвку, и её тут сразу все увидали. Даже Кайзер ухватился. И ка-ак дернули каталку с Жориком, да чуть не перевернули её вместе с Жориком! Все зашумели, кусты затрещали, кто-то крикнул:

– Змея ловите! Змея! – да Кайзер сам и кричал! – Из его же тюрьмы бегуть! Ха!

Змея поймали и заспиртовали его в стеклянную, … нет, не банку, таких тогда банок, как сейчас, не было. В колбу! Заспиртовали и выставили на видное место. В клубе. Было у нас помещение, клубом его и называли. Там нам политические дела втолковывали и всё такое: тоси, боси! Учили советскую власть любить! Ха!

– А Жора? – спросила Таня.

– Жора? Жора, Таня, после того собралси помирать! Его уж и не трогали в своём закутке. Он до того изменился! Стал совсем другим человеком. У него лицо поменялось. В глазах теплота какая-то появилась. И стал наш Жора, как дитё! Беспомощный. Он ругаться перестал, кричать и плеваться, и всё просил Пахома, чтобы тот читал ему молитвы. Как-то подозвал меня к себе…

– Он, чего, лежал что ли? – опять сестра спросила.

– Лежал, Таня, лежал. Да там, Таня, всего ничего прошло после змея, как он и умер. Ага! Вот позвал, за руку взял меня и говорить:

– Прости меня, Иосиф.

– За что мне прощать тебя?! – удивляюсь я. – Ты мне зла никакого не причинил.

– За всё прости!

Он у всех прощение просил. А вечером перед смертью своей с Пахомом они запели – «СО СВЯТЫМИ УПОКОЙ». А тогда же все верующие были, и вдруг все в бараке молиться стали, кто-то и ещё запел. И так всё стройно стало выходить! Помню, я аж растерялси и заплакал, и так плакал, так плакал! – отец запнулся, глотая и заглушая предательские слёзы. – И мне было стыдно, а остановиться я не мог. И мне казалось, что из меня хтой-то тоже вылез. Правда-правда! Не помню почему, но вот так всё и было! И мне после слёз энтих так легко стало! – отец опять замолчал. Таких глубинных признаний мы от своего родителя никогда не слышали.

– Ну а что же ещё за страшная история произошла? С ремённой передачей? – я попытался увести отца от его сокровенных признаний.

– Страшная?! – улыбнулся отец и машинально пригладил скатерть. – Да ты знаешь, Паша, после того в Дворянском в тюрьме я пробыл ещё… дня три. Не больше! И меня, я прям вот и не ведал, и не гадал, освободили досрочно.

– За подписью Вышинского, – вставила мать. – У меня и бумажка есть, показать?

– Да подожди, мам, с бумажкой, потом! Пап?!

– Это уже был разгар лета, самая наша работа пошла. Я только из одного конца плантации успевал до другова ездить, за установками смотреть. Если Кайзер выезжал на плантацию, с Кайзером мы и ездили на лошадке моей хромой. Я жа говорю, что Кайзер больше был, как председатель колхоза. Ему зачем на дизеля смотреть? У него жа – люди! А он сам, сам за всем присматривался! За людьми, за имуществом. Врагов у него, считай, не было. Хто бы мог ему и за что мстить? А тут так вышло, у нас туда, к Умёту, крайняя поливальная установка ремнём забила. Ослаб ли, чё? Ремень. Помнишь, как на мельнице в Нижней Речке иногда ремень бил? Нет-нет, а потом как ослабнет и начинает буксовать и хлопать?

– Помню, пап, – вспоминаю я. – Вовка обычно говорил: «Щас отец остановит двигатель и на мельнице наступит тишина».

– Ага, ага, – радостно подхватывает родитель. – Вы жа на мельнице, считай, и выросли! Вот и у меня туда, к Умету, ремень повел себя как-то не так, хотя я его, помню, только-только наклепал, натянул. Утром едем, я и говорю:

– Рудольф Иваныч! Кайзера звали Рудольфом, отчество какое-то не то, но иногда, кто по имени отчеству к нему обращался, называли его Рудольфом Иванычем.

– Зеки его так величали? – пытаю я отца.

– Да нет, Паша! Заключенные, как положено – гражданин начальник! Вольнонаёмные к нему так обращались – Рудольф Иваныч. Ну и я, – отец слегка заважничал. – Мне он сам разрешил называть его по имени и отчеству. Когда вдвоём мы были. Ага! Рудольф Иваныч, – говорю, – надо б тот посмотреть, ремень. Ну, всегда так было, скажешь ему: «Рудольф Иваныч, надо туда!» Туда и едем. «Рудольф Иваныч, надобно сюда», сюда и заворачиваем. А тут, Паша, – отец изгладил всю скатерть, – веришь или нет, он мне и говорить: – «Ты, Иосиф, яжжай в ту сторону, а я туда! – в противоположную показал. – Как наладишь там, приезжай за мной. Я там буду», – указывает. Ну а я чего? Начальник приказал. А сердца чего-то ёкнула. Ну, вот ёкнула и всё тут! Я к той установке подъезжаю, а она работает, как часы! Ремень в струнку идеть! Посмотрел, посмотрел, ага, всё нормально. Порадовалси. Поворачиваю обратно. Ну а их – не одна жа поливальная установка! Едешь да и присматриваешь. Качаить? Ну и слава Богу! К другой едешь! Еду, еду, а плантация-то ровная и далеко туда видать. И я сначала не придал значения – ездовой проскакал. Вдалеке. И поскакал в ту сторону, куда Кайзер мой ушел. Смотрю, другой скачет. И туда же! Опять сердца моя – стук! А народ жа тут заключенный, в грядках согнутый, ну и, как положено, – охранники с оружием. Смотрю, охранник один оттуда бегом, сломя голову. Подбегает к другому охраннику, да и что-то ему кричит. От меня далековато, не слышу что. А наш брат, заключенный, кто рядом был, спины распрямили. И гляжу, плантация наша вся зашевелилась.

– Кайзера убили! Кайзера убили, – слышу.

Гляжу – в мою сторону верховые скачуть! – отец замолчал, разглаживая скатерть, а потом с видом виноватого человека остановил на мне свой жалостный-жалостный взгляд, – Ну, в общем, Паша, как хочешь, у меня во рту так пересохло, что жизни никакой нету! Я столькя слов за всю жизню не сказал, как щас табе! Чайкю налей, а? Горлушку смазать!

– Ты издеваешься над нами, папа? – сестра Таня возмущается.

– Пап! – и я восклицаю. – Я ведь такой вам чай могу заварить!.. Ага!

– Как ты любишь, Ося, чтоб тебя уговаривали, страсть! – мать занимает нашу позицию. – Дорасскажи жа ты до конца. Аж мне самой стало интересно! Ты жа мне про смерть Кайзера не рассказывал!

– И как жа я табе не рассказывал? – морщится отец. –Про смерть Кайзера?!

– Про смерть Кайзера!

– Папа! – я встреваю. – Ну поставь ты нам точку!

– Чаво, чаво табе поставить?

– Точку! До конца доведи рассказ!

– Ладно, мучители, – легко вздохнув, легко соглашается отец и вновь начинает тереть скатерть…

– Иосиф, мне скатерть жалко, чего ты её мусолишь? – делает замечание мать.

– Мама!

– Ага, – отец в последний раз провел по скатерти и убрал ладони под стол. – Да чего там рассказывать? Это, слава Богу, что мы с ним разъехались, а то меня бы, меня… расстреляли бы. Точно! Толкнул! Я бы ничего не доказал. Он зачем-то полез в шкив, попал в ремень, ну его и намотало! От Кайзера нашего ничего не осталось. Представляешь, кровь и мяса! Да там жа силища какая! Ничегошеньки! Пока я не приехал, установка работала. Вот этот ремень, какой до этого нормально шел, стал бить.

– Но как же он попал?

– А вот так, Таня. Кто и знаить?

– А может, его, Ося, подтолкнули? Ты мне скатерть не мусоль!

– Скорее всего, подтолкнули, – отец вновь, как малое дитё, прячет ладони. – Не буду мусолить.

– Это и всё?!

– А чё табе ещё, Паша? Ну, меня ГУПАВА пытала, пытала. А чего меня было пытать, если у меня свидетелей было куча! Все ж видали, и охранники, и все, как мы с ним в разные стороны расходились по плантации. Я на конике в одну сторону, он пешки – в другую! Вот так и вышло, Кайзера, страшно как пострадал, а меня тут из тюрьмы и выпустили. Но мне его жалко было, Рудольфа Иваныча, хороший был человек, – отец положил ладонь на скатерть. – А чаёк? Чайкю ты нальешь?

Ох, уж этот чаёк!

– Век живи и век учись! – часто говаривала мама.

– А дураком помрешь, – вставлял отец.

Заваривать, настаивать и прихлёбывать чай по восточным меркам учил меня тесть, которого я уже упоминал, как несостоявшегося косаря. Несколько раз он приезжал к нам в Подмосковье. Атаула, сын Мехти, при всех его достоинствах, к тому же, был рассказчик и чаёвник славный! Чай тесть привозил с собой из Душанбе, где в последние свои годы он проживал. Теперь понимаю, то был настоящий чай. Полюбил и я сей напиток. И вот однажды летом, приехал я к родителям в отпуск и привез с собой нескол-ь ко пачек цейлонского чая, ещё того, тоже настоящего и предложил в первый же день своего приезда испить хорошего чайкю, как говорят у нас на Родине. Открыл заварной чайник, а там – плесень! Старой заварки было больше половина чайника, но плесень лежала толстой коркой з-е леного ядовитого цвета. Я собрался ополоснуть чайник…

– Да ты что, Паша! – решительно остановила меня мать. – Там жа, глянь, скольки ещё чая!?

– Какой же это чай? Это отрава!

– Отрава! – мать всплеснула руками. – Какая отрава? Я сама заваривала! Отрава! Ха! Мы пьем его и не травимся, а он – отрава!

– Да когда ты его заваривала?

– Ну, когда? … Надысь я его и заварила!

– Мам, у тебя надысь, это и два, и четыре, и восемь дней назад. Всё – надысь!

– Ну, восемь! Ты что? Дня три! Может и… Да что ты пристал ко мне?!

– Мам, ты знаешь, как говорят китайцы? Вчерашний чай – отрава!

– О-о, Паша, да китайцы – они где? Они – вон там, а мы тут! – И отец выказал сомнение по поводу моей учености в области чая. – Мы его пьем, и ничего!

– А вот тибетские мудрецы считают, что глоток просроченного чая – надышнего, по вашему говоря – подобен укусу кобры…

– Кого-кого?

– Кобры! Змея такая есть ядовитая.

– Хм, кобры! – хмыкнула мать. – Мы пьём и ничего! Ходим нормальные, неукушенные. Да, отец?

– Не укушенные! – радостно подтверждает отец.

– До поры до времени, мам! В организме может произойти такое накопление, что и… ага! Коньки можно откинуть! – сгущаю я краски.

– Какие коньки? Да ну тебя! Иди и сполосни! Накопление! Как скажет тоже! Накопление!

В результате такой агитации стали отец с матерью пить настоящий, «неотравленный» чай. А спустя год, может два, в очередной свой приезд хотел я налить родителям вчерашний чай. Кипяток разбавить…

– Нет-нет! Почему вчерашний?! – категорически воспротивилась мать. – Ты чего это? Ядом змеиным нас хочешь отравить что ли? Родных своих отца и матерь?

Я опешил, но вспомнил, что про яд я им рассказывал, а мама стала активно развивать тему о покушении сына на жизнь своих родителей.

– Ты знаешь, что в Китае несколько человек вот так отравились? Вчерашним чаем? Сын, говорят, им родной подлил вчерашнего чайкю!

– И я слыхал! – с какой-то подковыристой улыбкой подтвердил отец.

– Насмерть отравились?

– А как жа ты думал? Насмерть! И отец, и мать!

– И отец, и матерь!

– Да вы что?..

Царство им Небесное – и отцу, и матери, но люди они были далеко не скучные! Мама была удивительной сочинительницей, каких поискать! Она не то чтобы искажала факты, но обволакивала их в такие формы на ходу, что просто поражала своим воображением! Ну, например! За этим же столом, за чашками, уж и не помню какого чая, «отравленного или неотравленного», мама рассказывала:

– Ой, Паша, не знаю, какая весна была в этом году у вас, а у нас! А у нас! Какой разлив Тишанки был! Ужас! Отец, ты жа помнишь? Какая вода текла?

– Ага-ага! – охотно соглашался отец. – Текла!

– У моста через Тишанку столько народа скопилось!

Как на твоем Казанском вокзале! Люди же и в Лобачи шли и ехали, и из Лобачей! И вот стоять и с той, и с этой стороны, а на мост не идуть. Лёд на него прёть! Перила посбивало! Говорят, чуть-чуть бы и сам мост наш уплыл! Рабочие все собрались, трактористы, из кузни с баграми вышли – спасать его, мост. Отец жа там тоже был…

– Был, был! – вспоминает отец. – Спасал! –А ты, мам, сама всё это видела?

– Я? Да я что ли дурочка ходить в половодье! Я дома была. Но все, все люди, кто там был, кто шел в Лобачи и в Аврамовские, так и рассказывали! Ты жа Гришатку помнишь?

– Помню, помню, – киваю я.

– Так вот, этот Гришатка ехал верхом на конике с Лобачей домой к сабе – на Маркины. Подъезжает, а тут такое! Вода через мост не так ли шуруить! Ага! Он коника на мост, а тот – ни в какую! На дыбошки становится! Но ему жа на Маркины ехать нужно! Домой, ты жа знаешь! Он там живёть! Он коня – кнутом, тот хрипить, а на мост – ну никак не идеть! Говорять, воды коню, када он на мост въежжал, по пузу было, даже, больше, говорять, сапоги Гришаткины замокали! Так конь и не пошел, как его не секли! Вот, Паша, воды столько было!

Солонцы, где располагалось около двух десятков дворов и наше подворье в том числе, – ровные, без подъёмов и перекатов, и начал я рассуждать вслух.

– А наша хата тоже тонула?

– Хата? Наша? Не тонула! – прокомментировал отец.

– Но вода по огороду так шуровала! – дополнила мать.

– Да, по огороду, я помню, каждую вёсну вода шуровала!

– Это ты правильно сказал, – с улыбкой заметил отец и посмотрел на мать. – Каждую вёсну!

– А другие дворы Солонцовские топило? – опять я пытаю мать.

– Не топило, – отец отвечает вместо матери и вновь с улыбкой, обращенной к жене.

– Мам! Если на мосту коню по пузо было, как ты говоришь, все наши Солонцы затопило бы, и нашу хату в том числе. Ты сама представь! Если бы вода до такого уровня поднялась! На метр! Больше…

– Да Гришатка, он жа пьяный ехал! – парирует мать.

– Ну и что?! – опешил я. – Конь-то трезвый был?

– Тверёзый! – радуется отец.

– А чего ты радуисси, Иосиф? Чего ты радуисси? – начинает нервничать мать. – Весь народ, Паша, весь народ говорил, что Гришатка пьяный ехал!

– Мама! – не отстаю я. – Но причем тут Гришатка, если коню воды было выше пуза?!

– Выше пуза! – не сдается мать.

– А как же Солонцы не затопило?

– Мг! – основательно припертая неоспоримыми фактами, мама соображает всего секунду. – Да коняшка-то, Паша, коняшка был маленький ишшо! Маленький был совсем! – мать уничижительно показывает рост коня. С добрую собаку вышло.

– Так он ехал на коньке-горбунке?! – поражаюсь я.

– На каком горбунке, Паша? На каком горбунке? – обижается мать. – Весь народ видал и рассказывал, а ты…

– Во, натура! – отец торжественно трясет пальцем. – В жизни нашу матерь не переспоришь! Всегда вывернется сухой! Вот и Пашаня такой была! Но Пашаня была поглупей трошки, а наша матерь…

– Что же ты, семижёнец ты наш, Пашаню суда приплел? И вечно, вечно ты на Пашаню хвост пушишь! – мать легко поменяла невыгодно создавшуюся для неё в данную минуту тему разговора. – И как жа ты с ней жил, если она и такая у тебя, и разэтакая…

– О! Нина Димитриевна! Ты меня напрасно не жури! Я, всего-навсего, троежёнец! А с Пашаней я жуть как мучилси! Слезки свои горькие вытирал и ждал, када ты подрастешь!..

Мы пили чай, заедали варениками из черной смородины и молчали. Уж больно жуткая тема со змеем будоражила воображение. Но наше молчание было недолгим. Успели съесть только по варенику, как во дворе залаяли Кукла с Шельмой – собачки наши. Стукнула щеколда на воротах, мы все обратились к окну. Во двор осторожно вошел маленький человек с коромыслом на плечах и ведрами, полными больших синих слив.

– Вот так всю жизнь! – откладывая в сторону надкушенный и истекающий густым красным соком вареник, вздохнул отец и встал из-за стола. – Иди, встреть человека, – наказал он матери. – Запутляется там со сливами, слепой, все ж!

– Да иду, иду, командир! – мама вышла в чулан.

В хату вошел на вид шестидесяти, а то и семидесяти лет маленький, худенький человечек, одетый по-военному. Правда, всё ему было великовато. И гимнастерка солдатская ношенная-переношенная со значком парашютиста, и офицерские старого парадного покроя галифе из чистой шерсти, но источенные молью. А на ногах у него были отцовские, до дыр истрепанные и сбитые тапочки. Человечек остановился в дверях, глядя по сторонам, как это бывает у слепых или плохо видящих, сказал тихо:

– Здорова были, люди добрые!

– Слава Богу! – ответил отец. Он сразу стал ругать маленького человечка: – Ляксандр, скольки раз я табе говорил – не носи сливы! В такую даль! Я с тебя чё, деньги требую?! Али чё?

– Но я жа тебя должен как-то отблагодарить, Иосиф Палыч? А у меня кроме слив ничаво и нету, – человечек тихо заплакал.

– Ляксаша, Ляксаша, ну перестань! – обходя плачущего, мать появилась со сливами.

– И чего ты со мной делаешь, Ляксандр? – разволновался отец. – Я этих слёз страсть как не люблю! Щас принесу! Присядь! Нина, посади человека за стол, и салу нарежьте ему, – отец вышел из хаты.

– Иди, Ляксаша, садись! Мы только что отобедали, чаек попиваем с варениками из смородины. У вас там как смородина? Есть в посадках? – Мать легонько подталкивала гостя к столу, а Таня поставила стул и стала резать сала для Ляксандра.

– Ой, нет, нет, нет, сала не надо мне! – человечек противился, но больше для виду. – Я жа, Димитривна, картошки так наелси, так наелси. А смородину бабы несли ведрами в нынешнем году, вон, от четвертого отделения! Слыхал, прям вёдрами, вёдрами!..

Сестра подставила под руки Ляксаше сало в тарелке, хлеб. Тот осторожно, наощупь, определил продукты и деликатно откусил кусочек сала.

– М-м-м! Какая сала, какая сала! Мёд, а не сала! А у вас, Димитривна, гости, я смотрю…

Отец тихо вошел с тремя парами тапочек разных размеров и остановился незаметный для Ляксандра. Дал пожевать и проглотить ему под неторопливую беседу с хозяйкой несколько кусочков сала…

Маленький человечек по фамилии Маркин жил на Маркиных. Отцовское же подворье находилось на Солонцах, в другом конце Авраамовских. От Солонцов до Маркиных будет около четырех километров. Раз в три, а то и в два года, Ляксаша Маркин ждал, когда у него поспеют сливы – а сливы у него были особые, единственные в своем роде, во всем хуторе. У всех в садах росли сливы, но такие, как у Маркиных – ни у кого! Большие, синие, сочные и сладкие! И вот, когда они поспевали, а летняя обувка семьи Маркиных приходила в негодность, Ляксаша набирал их два ведра и нес Иосифу Павловичу через весь хутор на коромыслах. Говорили, что слепым Ляксаша был с детства, но всё же он что-то видел. Ходил медленно, повернув слегка голову в сторону. Можно представить, чего ему это стоило, проделать такой путь! И я не раз был свидетелем одной и той же картины и почти что одного и того же диалога. Ляксашка появлялся со сливами, отец начинал ругать его, зачем, мол, тащил за тридевять земель сливы эти, которых и у меня некуда девать. Ляксаша начинал плакать, появлялась мать, и так далее. Растут ли Ляксашины сливы сейчас, не знаю. Но там, на Маркиных, в живописнейшем месте – в начале истока речки Тишанки, которая впадает в Хопер, никто уж не живет. Никто. Даже на ту пору, середину восьмидесятых, откуда течет наша история, от некогда многочисленной и крепкой казачьей семьи Маркиных, оставался Ляксаша с дочкой и двумя внучками. Были у Ляксаши и ещё какие-то родственники, но я знал деда Кольку Маркина, дядьку слепого Ляксандра. У деда Кольки жена умерла рано. Я не помню её. А дети разъехались, кто куда… Дед Колька с моим дедом Митькой – Дмитрием Игнатьевичем Головановым – были из Белой гвардии армии Деникина. При встрече, они не называли себя по именам, а обращались:

– Односум!.. Здорова были, односум!.. А ты помнишь, односум?

Я однажды у деда спросил, а почему односум? Одну сумку что ли вместе носили?

– Суму, комсомол, а не сумку. Сумка – это у нас с тобой, с харчами, а сума, это… сума! Братская артель!..

Вместе в рядах армии Деникина шли они до Крыма. А из Крыма – в Турцию, на печальный остров Лемнос. Где тысячи и тысячи горемычных казаков ждали своей участи, поворота в ту или иную сторону. С Лемноса вместе они приплыли назад, в Россию…

Ну, вот! Придется и ещё раз отступить от главного, а может, и добавить к главному.

– Я был молодой, когда в Турцию мы попали, – рассказывал дед. – Командиры нас побросали. И мы там голодовали на берегу моря. А там… трава зелёная-зелёная! Небо черное-черное! И звезды не наши, и всё не наше. И заскучал я, страсть! А тут Лобачевские, кто постарше, казаки стали шушукаться – угнать надобно какой-нибудь турецкий корабль или чего там плавает! Присмотрели одно суденышко. Тут уж цель появилась! Жить захотелось! Стали ждать, када ветер в нашу сторону подует, на Россию. Дождались. И вот, ночий нас столько понасело на энтот корабль, он чуть не тонул. Парус какой-то приладили, перекрестились и-и-и… с Богом все и поплыли. Это какая-то удивления была! Стольки народа! Некоторые ноги держали в воде, в море, на краях сидели! Плыли трое суток. Ветерок лишь чуть-чуть нам дул в спину, чтоб волной не накрыло. А случись чуть больше волна? Гэ! Да мы бы потонули там все вместе, как курята! И вот так все и приплыли. В берег ткнулись. Туда, не туда приплыли, сначала не поняли. А потом уж речь русскую услыхали, винтовки все в море покидали и домой пешком, на Дон, Хопер.

Дед наш Митька жил на Земляках. Это уже иное место хутора на другом, на левом берегу Тишанки. Земляки располагались под меловой белой горой. Некогда и здесь проживало много народа. Сейчас – ни одной хаты, но на месте их – десятки, если не сотни сурков обитает. Недавно в зимнюю пору я побывал там и видел, как снег парился, дыхание исходило от множества и множества сурчиных нор. Это вместо дыма от кизяка в недавние времена. Стадо коров на Земляках, как и на Маркиных, на Солонцах с Суворами, было своё. Есть ещё в хуторе Авраамовском Суворы – центральное место хутора. Если на Суворах много Суворовых проживало, то на Земляках жили Земляковы. У деда Митьки половина Земляков ходили в родственниках! С каждым годом стада уменьшались, а когда я учился в седьмом, восьмом классах, на Земляках осталось девяти буренок. Так что почти каждую неделю мы с дедом стерегли их. Ну, коров, в отличие от коз, пасти в радость! Существа спокойные, разумные и нескорые. Пока стерегли их, о чем только ни говорили! При буренках дед мне и рассказал про то, как они, казаки, переплывали Черное море. А сколько каждый по себе имел возможность думать и молчать! Во время пастьбы у нас с дедом часто возникала игра: «Угадай время». Или дед, глядя на свои ручные часы, мог неожиданно спросить:

– Комсомол, а скольки щас времени?

Или я кричал ему, например, так:

– Дяданя! А сейчас – 17 часов 38 минут!

– 17, 39! Комсомол, – поправлял дед. – Гляди на солнцу!

Я-то был ярый комсомолец, а дед Митька – белогвардеец!.. Как можно было с этим смириться?! Однажды я набрался наглости и спросил:

– Деда, а много ты наших пострелял?

– Каво это – ваших? – ехидно спросил дед. Он сидел на пеньке – в лесочке мы пасли – и ковырял палкой в земле.

– Красных! – красный, как рак, выпалил я. Страшно всё ж было такие вопросы задавать!

Деда иронично оглядел меня, может, хотел подзатыльник отпустить, да лень вставать было! Выдержал огромную, смертельно длинную для меня паузу, иронично же и ответил:

– Да не-е, внучок, ваших я не стрелял…

– А дед Николай? – я имел в виду деда Кольку Маркина.

– Да куда ему?! – не сразу, но с той же усмешкой ответил дед. – Он и ружьё держать не могёть!

У деда нашего, Дмитрия Игнатьича, всегда было много гостей, родственников, но с кем по-настоящему дружил он, как я теперь понимаю, так это с дедом Колькой Маркиным. Дед Колька был старше нашего года на три. Кряжистый, крепко стоящий на ногах с густой, всклоченной шевелюрой, он неожиданно появлялся во дворе деда и хрипел прокуренным голосом:

– Односум! Выходи!

И тогда бабушка наша, Дарья Антоновна, приказывала нам, внукам, раствориться, скрыться где угодно, только ни в коем случае не показываться на глаза старым казакам. Мы растворялись, скрывались, но всё же как можно ближе подкрадывались к месту, где кидали свои старые кости старые воины.

Хата деда – рубленый пятистенок, стояла на взгорке. С одной стороны, за наезженной гужевым транспортом дорогой белой, начиналась крутая меловая белая гора с осинником на макушке. Каждый раз во время пастьбы по этому бугру мы проходили тут со своим стадом. С другого бока хата обращена была к густому смешанному саду, который спускался к речке Тишанке. Сад был старый, дореволюционный, и здесь росли такие вкусные яблоки, груши, сливы! А уж вишни тут произрастало, как чёбора на дедовом бугре. Упала вишенка на землю, –на следующий год она обязательно проклюнется ростком. Только и успевай прорубать такой сад.

Однажды до обеда дед собрал всех нас, внуков своих, какие у него на этот час находились, построил и обратился, как в армии:

– Ну? Лопухи и утюги! Хто вышню любить?

– Вишенку, дяданя, мы все любим! – за всех лопухов и утюгов высказалась сестра Татьяна. У деда же сестра Таня была в любимицах, и он называл её Белкой. За беленький цвет волос.

– Ты, Белка, выдь из строя и ступай к бабке под подол. Я вон к утюгам обращаюсь!

– А я, дяданя, больше ажавику люблю! – двоюродный брат, утюг Серёга решил вывернуться.

– О, бабка, будет, кому ажавику собирать, как поспеет! Там она так цвела! Так цвела! Над речкой! О-о! А щас дай им всем по запону.

Бабушка наша, самая добрая бабушка в мире, баба Даша, молча раздала нам старые передники. И мы все, лопухи и утюги, надев их, обезьяним способом полезли каждый на облюбованную вишенку. Умащивались на толстых ветках, на сучках, кто как мог, и начинали рвать. Вишня стояла густо, оттого росла высоко, а сами, поначалу заветные, а потом и противные после первого ведра вишенки висели на макушке деревьев. Почти каждый год вишня у деда урождалась славная, одной сушеной мешками выходило! Не говоря о варенье, которое бабушка варила большими эмалированными чашками! А сколько было съедено ло-пухамии утюгами – немереное количество!

– Дяданя! – кричит с ветки лопух Сашка, брат мой родной. – А если вышынка моя сломается?! Гля, она какая хиловатая?

– Ну, чё я табе могу пообещать, внучок Сашка? – вещает дед с земли. – Ну, задницу табе надяру, и станет она у тебя трошки пухловатой! А потом на другую вышню подсажу. Уж так и быть, подмогну! Внук всё ж родной, жалковато!

Мы не знали, когда наш дед говорил шуткой, а когда серьёзно. Воспитатель он был строгий, но никогда не бил. За столом же каждому внуку случалось получить ложкой по лбу! Это было. А бабушка? Она никогда не перечила деду. Была глубоко верующей. Соблюдала все четыре годовых поста. И всегда постилась по средам и пятницам. Запоны бабушкины были большие, с огромными впереди карманами. В такой запон-передник добрая хозяйка могла вместить целое ведро вишни! Бабушка переходила от вишни к вишне, охала и ахала:

– Ой, Серёжа, да ты глянь, на какую веточку стал?! Ана жа щас хряснить и всё! И ты чибурахнисси, не дай Бог, и чего-нибудь сабе сломаешь, не приведи Господь!

– Ай, жалкий ты мой, Пашечка, да зачем жа ты лезешь с вышенки на вышенку?! Спустись на землю! Разобьёсси!

Дед Митька, с шилыжиной для острастки, ходил и давал ценные указания… И вот оно донеслось:

– Односум! Ты иде ходишь? – Из глубины сада, от речки нашей Тишанки, показался дед Николай Маркин.

И мы все, лопухи и утюги в один голос, со своих вишенок радостно завопили:

– Дяданя! К табе пришли! – мы знали, что бабушка наша сейчас же нас снимет с вышенок. Конечно, главный утюг, лопух и комсомол в деле собирания вишенок, ажавики, была она, наша бабушка! Какое она вкусное варенье варила!

Дед наш, Дмитрий Игнатьевич, ещё и Великую Отечественную войну прошел. Всю! До Одера дошел. Имел множество наград, но первый год войны он был поваром на передовой. Оружие в первый год не давали, проверяли. Там, на Великой войне он получил контузию, отчасти потерял слух, а тело деда было в мелких осколках. Всю жизнь они у него, осколки, сами выходили. Не раз и не два на лугу, в лесу при наших коровках, дед иногд, неожиданно громко звал:

– О, внучок! Бегом ко мне! Бегом, бегом!

Я уже знал, что осколок полез. Дед говорил, что это происходило безболезненно.

– Гля, гля, гля, гля! Смотри, смотри, смотри, смотри! – приговаривал дед и извлекал из тела кусочек черного металла. Рассматривал его с каким-то удивлением, хмыкал, а потом отдавал мне с напускной строгостью:

– Гляди, не потеряй! Комсомол!

Мог ли я его потерять?! Осколок этот я заворачивал в какой-нибудь целый листик, дубовый или ещё там какой, и прятал в самый уголок глубокого кармана. Вечером же после пастьбы осколок выкладывался в беленькую чашечку, которая была уже значительно наполнена другими осколками из тела деда. А эту чашечку хранила бабушка наша Даша.

Обычно деды-односумы садились под одной и той же яблонькой. Возможно, они и видели нас, прячущихся, да не обращали внимания на зелень! У них был маленький стол с закуской и выпивкой и долгие, долгие беседы. Не знаю, о чем они гутарили, но шутили и смеялись, как мальчишки. А потом пели строевые, протяжные – всякие казачьи песни. Но любимая песня у них была:

Над лесом солнце просияло,

Там черный ворон прокричал,

Прошли часы мои, минуты

Когда с девчонкой я гулял

Прощай, родимая станица,

Прощай, родимый хуторок,

Прощай девчонка молодая,

Прощай, лазоревый цветок.

Могёть винтовка трехлинейкя

Меня убъёть из-за угла,

А может, шашка лиходейкя

Разрубить череп до мозга…

И кровь горячая прольётся,

Прольётся быстрою струёй

А сердце, сердце встрепенется

И не увижу край родной…

Как они пели!.. Глядя на деда Кольку, я удивлялся, как это он «ружье держать не могёть». Ещё про него говорили, что он был отчаянный драчун и бабник. А позже я узнал, что дед мой, Дмитрий Игнатьевич, потешался надо мной, «комсомолом». Односум его, дед Колька, оказывается, был великолепным стрелком. Царство им всем Небесное! Все они, деды тех пор, были неиссякаемыми оптимистами и великими насмешниками!

Года три назад, мой племянник Коля – тоже Николай –рассказал интересную историю про деда Маркина, очевидцем которой он был ещё в юные годы. Заехали они как-то с отцом своим и двоюродным братом моим Юрой из Нехаево, где они жили, на Маркины к другу Юры. И так вышло, что именно в этот день рядом с хатой деда Николая Маркина разбирали брошенную хату. И нашли казаки в самой стене – в самане – завернутый в промасленную тряпицу целёхонький, промасленный кавалеристский карабин, который припрятали, видать, в революцию. В ухоронке к нему лежало штук сто патронов. И, как это бывает, тут же сбежались Марковские знатоки оружия и охотники! Карабин пошел по рукам. Решили пострелять. Среди прочих казаков был Карасёв Фома, охотник из новичков. Про него говорили «Фома, контуженный на рот». То есть Фома много смеялся и много болтал. Такой был беззлобный здоровый и долговязый весельчак-балагур.

– А я, – рассказывал племянник Коля, – пока отец со старшими казаками занимались карабином, я стоял в сторонке, наблюдал. И эту картину запомнил на всю жизнь! Вот Фома распорядился, чтобы на плетень, что от речки, на самые высокие колышки вывесить глиняные горшки. Это было то время, когда всю глиняную утварь у нас по хуторам не жалели и не берегли. Хозяйки стали переходить на стеклянные банки, а глиняная утварь пропадала почем зря… Значит, вывесили горшки, отошли метров… на пятьдесят и стали палить. Больше всех суетился Фома с советами, комментариями. А стреляли все в положении стоя. Никто не попал! Решили залечь. Фома кричит:

– Это мушка у винтаря не та! Мушку, видать, винтаря повело, а можа она сбитая! Неправильная! Надо лежа винтарь пристрелять! – видать, само слово, «винтарь» очень импонировало Фоме.

Дед Колька в валенках укороченных, обрезанных – дело летом происходило – в ватных штанах сидел на своей завалинке и наблюдал за молодыми охотниками. В то время ему уж было за восемьдесят. Только проговорили, что надо залечь, дед с завалинки голос подал:

– Молодежь, дайте пращу вашу поглидеть.

Принесли карабин. Дед Николай, всё так же сидя, принял его, повертел, погладил.

– А чё, могешь, ага, дядя Коля? – посмеялся Фома. – Да ты сначала ширинку застябни! – Фома у деда Кольки в каких-то родственниках состоял.

Дед Колька выразительно зыркнул на Фому и ощепырил всклоченные усы. Задел старика!

– А у него, – рассказывал племянник, – ширинка на ватных штанах у деда так раскрытая была, что байковые подштанники ещё просматривались!

Я поближе подошел, гляжу. Дед проверил затвор, патроны в патроннике, встряхнул вверх, вниз.

– Да у него мушка, у винтаря, дядя Коля, видать, ни того, понял? Никто не попал! Понял? – опять Фома с рассуждениями лезет. И опять смеётся. – А чё, дядя Коля, ты и в винтарях, что ли, мерекаешь? Или только по саблям специалист! Хэ-хэ!..

Этот дед под девяносто лет, не взглянув на балаболку, встал с завалинки, вытянулся, карабин к ноге приставил. И как-то он стукнул оземь прикладом, вскинул оружие, левой рукой за цевье ухватился, правой – всё это одновременно – правой передернул затвор и, не целясь, выстрелил. Тут же опять карабин к ноге. Прикладом оземь, вскинул… Как он всё это делал?! Уму непостижимо! Он произвел три выстрела. На выстрел у него выходило секунды полторы-две, а на три выстрела – считай! Секунд шесть! Ну, семь вышло!

Горшки остались целые, но они попадали с подбитыми кольями, на каких горшки висели! Этот старый казак – великий стрелок, стрелял не по горшкам, а по кольям! Стрельнул и обратно сел на завалинку, с расстегнутой ширинкой. Мы все туда, бегом к горшкам! Я тогда суворовцем уже был, в Киеве служил. Потом в Москве имени Верховного Совета военное училище закончил, во всех горячих точках побывал, всяких бойцов повидал, но таких! Всю жизнь этого деда вспоминаю и пытаюсь хоть чуть-чуть приблизиться к его мастерству!

Должен заметить, что Коля-племянник является охотником, и по замечанию других охотников он – великолепный стрелок! Снайпер!

– Что было с Фомой?! – продолжал свой рассказ племянник. – Да они там все ошалели, марковские казаки! Особо Фома.

– Дядя Коля, ды как ты так могешь, а? Точно стрелять! Ты и по винтарям специалист?! Научи, а? Ды глянь, да ты чё?!

– А пятки у тебя квадратные или круглые, Фома? – спрашивает дед. – С квадратными я не связываюсь.

– Дядя Коля, научи, а?! Ды как ты так?! Научи! – пристает Фома.

Дед выдерживает мучительную паузу и ехидно соглашается:

– Ладно, подучу трошки, садись!

– Куды?

– Суды! Рядом со мной, и гляди мне в глаза, – приказывает дед. – Тольки честно гляди!

Фома подсаживается рядом с дедом на завалинку и начинает честно пялиться деду Кольке в глазаТ.о т громко сопит, серьёзно шевелит всклоченными усами, а потом вдруг хватает Фому за плечо, и, как палач на пытках, вдруг рявкает:

– Чуишь?

– Чаво? – пугается Фома.

– Ну, чаво-нибудь, чуишь?!

– Не-е, – мелко трясет головой Фома.

– Ну и как жа я тебя научу? Глупой ты что ли?! Если ты ничаво ни чуишь? А ну, стань! Стань передо мной!

Фома вскакивает и робко вопрошает:

– А может мне сразу винтаря взять?

– Чаво? Винтаря?! Винтаря он захотел! Глядите на няво! Сразу ему винтаря! Можа, лопату табе навозную?! Сразу! Винтаря он хочет! Погоди, винтаря! Винтаря ему, –разошелся стрелок. – Ты стань, как надо!

– А как надо?

– Ноги шире… Ширше, ширше! Винтаря ему! И на пятки дави! Давишь?!

– Давлю!

– Таперича – чуишь?

– Ды я никак не могу понять, чаво я должен чуить, дядя Коля?! Или ты опять надо мной потяшаисси?

– Да ты, Фома, глупой! – строго говорит дед, – Казак, када он берёт оружию, он чё должен чуить!?

– Да чё он должен чуить?! – нервничает большой Фома. –Я жа не знаю!

– Ды как жа ты на зайцев ходишь и не знаешь? Они жа над тобой смеются! Зайцы! Ты хоть одного убил?

– Одного… ранил…

– Но он у него убёг, – смеётся кто-то из охотников.

– Отойди от меня, Фома! С глаз долой! Заиц у него убёг… Ты чё?!

– Дядя Коля, ну чё я должон чуить! – не отступает Фома.

– Кырдинацию! – взрывается дед. – Ты понимаешь, что такой – кырдинация, глупой?! У казака наиглавнейшее должно быть – кырдинация!

– А-а-а, – тянет Фома неуверенно, видно, на всякий случай. – Кырдинацию? Так бы и сказал. Кырдинация! А как я её должон чуить?!

– Дави на пятки дюжей, дюжей-дюжей! Ну, а таперича, чуишь?

– Ну, трошки чую…

– Кырдинацию?

– Кырдинацию, – Фома, аж вспотел!..

– А надо не трошки, Фома, не трошки, а дюжа чуить! Дюжей дави! Таперича – луччи?

– Луччи, луччи…Чую уже!

– А баланец?!

– Каво?!

– Ды ни каво, а чаво! Баланец! Балансировку! – дед Колька, как и дед наш Митька, каждый в свое время, закончили Лобачевскую церковно-приходскую школу и людьми были грамотными: каво от чаво отличали.

– О, дядя Колькя, Ну, ты по-русски и говори! Балансировку! А как её почуить?

Дед Колька решительно встает и встряхивается:

– Расстябни ширинку! – приказывает.

– Да ты чё?!

– Расстябай, расстябай, глупой! Ты думаешь, почему я всегда хожу с расстёбнутой ширинкой? А?! – у него, рассказывал Коля, такой серьёзный напор был, у деда, что поверил бы любой. Я сам чуть не расстегнул, так хотел научиться стрелять, как он!

– Ну, почему? – слабо сопротивляется Фома, а рука его правая уже лезет ниже пояса.

– Во-первых, казак всегда должон ходить с расстебнутой ширинкой! Наготове! А вдруг чё? А ты тут, как тут!.. А во-вторых… расстябай, расстябай! Вот ты взял оружию и вот так сделай! – дед Николай качнулся из стороны в сторону.

Красный, как столовая свекла, Фома с расстегнутой ширинкой, с воображаемым оружием повторил движение деда.

– А таперича чуишь?

– Чаво?

– Баланец, Фома, ба-ла-нец! Это када твои уды вольно ходють и туды, и суды…

Кто-то из казаков рассмеялся, другие загоготали, и дед Колька сморщился в улыбке.

– И-и, дядя Коля, – обижается Фома. – Табе завтра в обед сто лет, а ты, как дитё потяшаисси! – Фома плюётся и уходит, раздосадованный.

Вот такой был дед Николай Маркин. Но в истории, которую я хотел поведать, не он главный. Это так, походя, про деда Кольку. Я хочу рассказать о его родственнице, внучке слепого Ляксаши, Катерине. Данный рассказ тоже требует подводки. Если его вырвать, как выражаются умные люди, «из контекста», то есть из всех обстоятельств вокруг этого события, то получится что-то не то, какая-нибудь гадкая Вера маленькая, только ещё в худшем варианте.

Пятнадцать соток

Это произошло в то время, когда отец уже был на пенсии. Сидел дома, глядел за худобой и в тысячные, тысяч-ные разы – за пошивом тапочек в своём кабинете обращал свой взор на родимую сторонушку, на Водины.

За годы моей жизни, уже с пятидесятых годов, все наши хутора, в которых я рос и которые я знал, неуклон-но жили на спад, на угасание и смерть. Никакой тут тебе, как говаривал Лев Гумилев, пассионарности. Во-первых, они сокращались количественно. При любой возможности люди уезжали, кто куда: за длинным рублём, учиться, к теплым морям, в районный центр, областной. Кто-то рвал в столицу, в другие города и Союзные республики. В Союзных республиках за ту же работу, что в России, платили больше. Пропасть между городом и деревней была огромной! Хороший и строгий отец пугал своего сына:

– Станешь плохо учиться, останешься в хуторе и будешь, как я, трактористом или пастухом! Будешь всю жизнь быкам хвосты крутить!

В семьдесят пятом году в стройотряде, в то время я учился в московском институте культуры, меня поразили две картины. Работали мы в Казахстане, под Аркалыком.

Однажды я увидел большой, вольно пасущийся табун лошадей и вслух порадовался:

– Красота какая! Сколько у вас в совхозе лошадей!

– Эти лошади не совхозные! – посмеялся молдаванин, который прожил под Аркалыком лет пятнадцать и стал уже местным жителем. Он был свидетелем моего лошадиного восторга… – Они частные! Принадлежат, … – называет фамилию казаха.

– А он чего, председатель какой-нибудь или управляющий вашего совхоза? – опять я ставлю глупый вопрос.

– Смешной ты! – смеётся молдаванин. – Да у нас любой может иметь живности сколько хочет! Это у вас в России нельзя!

– Как «сколько хочет»?! А социализм?! – возмущаюсь я и начинаю рассказывать про отца, который всю жизнь мечтал иметь в своём хозяйстве хотя бы одну лошадку. Но по закону это было непозволительно! Например, нельзя было в одном личном подворье иметь две коровы, ну и так далее.

В 1962 году, когда мы переехали в хутор Авраамовский, в личных подворьях зверствовали переписчики живности и земли. Помню лето, когда отрезали у нас лишние сотки – было тридцать, оставили пятнадцать, огород огородили колышками с красными тряпочками. А в сад, никому не принадлежащий, строго-настрого запретили ходить. В этом саду стоял колодец, откуда мы черпали воду. За обрезанным огородом, садом, зеленел непролазный, густо переплетенный хмелем тальник и одичавший терновник. И это заросшее пространство простиралось на гектары никому не нужной и никогда не возделанной земли. Собрал нас тогда отец у этих красных тряпочек с колышками и поименно наистрожайше предупредил:

– Вы слыхали?! Вовка, Пашка, Татьяна, Сашка! Если, не дай Бог, я увижу, что кто-то за эти колышки сунется, головы поотрываю! Тогда не знаю, чего делать будете, без голов! – отец развёл руками.

– Помрем все! – серьёзно изрек шестилетний Сашка.

Такого мы от отца больше никогда не слышали, про головы! Конечно, спустя какое-то время мы совались за эти опасные колышки, но долго они стояли, лет… несколько. И когда я ходил в колодец за водой, чудилось в первое время, что из буйной зелени выглядывает та самая толстая баба, которая обмеряла наш огород и сама забивала обухом топора колышки с красными тряпочками.

Период шестидесятых хрущевских годов, который городская интеллигенция ласково определила оттепелью, для крестьян в России стал смертью хуторов, сел, деревень и крушением семей!

Старшее наше поколение о политике помалкивало. Отец заговорил о ТЕХ временах только при Горбачеве. Да и то если бы я его не пытал различными вопросами. А дед наш Дмитрий Игнатьевич? В отличие от отца, дед был грамотным человеком. После трёхклассного церковного обучения он решал нам, внукам, задачи по математике за седьмой и восьмой классы, много читал и, думается, разбирался во многом. Но что у него было на уме? Никто не мог знать. Во всяком случае, нам, внукам, не было известно. Он только шутил, пошучивал, подшучивал. Помню, как он учил со всеми утюгами и лопухами, по мере нашего возрастания, один и тот же стишок про Ленина. В любимицах у деда пребывала ещё и Олечка, сестрёнка двоюродная. Она была самой младшей из внуков и внучек деда Митьки. Однажды, это уже после моей службы в армии, попал я к деду. К этому времени пятистенок его был перенесен в Суворы, в широкий двор к сыну Павлу, дядьке нашему. На дворе была зима, а в хате деда от печки русской стояла невыносимая жарища! Дед же Митька – это уже года за два до своей кончины – в теплой рубахе клетчатой, валенках, ватных штанах, сидел у печи и грел-ся на всякий случай… Олечка стояла на табуретке.

– А ну-ка, внучушка! – с шальным огоньком в глазах командовал дед. – Прочитай братцу сваму, комсомолу, умному, разумному, стишок наш разлюбимый! Тока с выражениями! Тока с выражениями!

Олечка прочистила голосок, одернула платьишко и звонко объявила:

– Стишок про дедушку Ленина!

– Про любимого дедушку Ленина, – укоряет дед.

– Стишок про любимого дедушку Ленина!

– Вот так, вот так, тока с выражениями, тока с выражениями и погромче, а то жа я ничарта ничаво ни слышу! Ага!..

Ленин, Ленин дорогой! – сжав кулачки, вовсю старалась сестрёнка.

Ты лежишь в земле сырой!

Я немного подрасту

В твою партию вступлю!

– Внучушка! Ну, я жа ничарта ничаво ни слышу! Ты жа погромче, и «партию» – выделяй! Прям вот так! Ка-ак махни кулачком: «В твою партию, – мол, – вступлю! И всё тут! – Мол, – все вы тут, паразиты, как хотите, а я…» Ага! Чтоб все в неё сразу и вступили! И комсомол тожа! Ты у нас ишо не партеец, комсомол? – щерился дед.

– Не-а! Не партеец, – смеялся я.

– Тада, цыбарку дай деду родному, с ниппелем! Если не партеец! Был ба партейцем, я бы не попросил. Партейцы ж не курють! Или курють? – дед Митька курил ужасно много. Не брезговал цыбарками «с ниппелем», то есть, с фильтром. Они только что у нас пошли, что называется, в ход. А бабушка Даша у него всё отбирала и нам, всем курящим вокруг него, строго-настрого наказывала – никаких цыбарок деду не давать. Если её рядом не было, дед яростно нападал:

– Ну, дай, а?! Табе чаво, деду родному жаль? Я тебя воспитывал, а ты?! Глянь, а? Я жа на тебя силы тратил! Скольки сил я на тебя извёл! Дай, дай!..

– Деданя, нельзя! Ты жа больной…

– Хто больной?! – дед аж подпрыгнул. – Да хто табе сказал, что я больной?! Бабка, что ли? Слухай ты её больше и сам юбку наденешь! Я больной?! Дай одну! – он уже умолял и показывал полмизинца и так жалостно! И если видел пачку, количество возрастало. – Две! Четыре! Ну, дай полпачки!.. – а выхватывал всю!

В самый неподходящий для него момент в хату входила бабушка:

– Это чаво? – замечала она.

– А чаво?! – ярился дед.

– Паша! Я жа прошу вас всех…

– Оля, Оля! А ну-ка, внучушка, ишо погромче прочитай нам! Комсомол у нас, хэ-хэ-хэ, ишшо не слыхал, – радостный, как дитё, дед уходил от опасной для него темы в предвкушение тайной затяжки сигареты с ниппелем.

Но это будет чуть позже. В шестьдесят втором году приехал как-то к отцу родной брат его из Водиных, Богучаров Тихон Павлович. Тихон Павлович редко бывал у нас в гостях, а уж если приезжал, то приезжал с ночевкой. И говорили братья целую ночь! И вот тогда дядя Тишка рассказал про своего соседа, что на Водиных с ним проживал. У этого соседа семья большая была, и сад у него рос замечательный, и живность во дворе водилась. А тут пришли лихие времена. Сначала ему, как и всем, обрезали землю. За чертой у этого соседа остались молодые, всего раз отцветшие яблоньки. И яблочки на них завязались. А яблони эти были доставлены из питомника и если не из самого Мичуринска. Можно было оставить эти яблоньки, но каждый корень обкладывался таким непомерным налогом, что, как говорится, выходила картина – себе дороже. Этот сосед так разозлился, что взял топор и все яблони срубил. Под самый корешок. Через день или два пришли к нему и живность считать. Положено было иметь одну корову и четыре козы. И не больше. Этот сосед решил с одной козой схитрить. Перед приходом учетчиков, спрятал он пятую в нужнике, а нужник вне двора стоял. Учетчики только во двор, а коза там возмущаться стала, блеять вовсю. Заблеешь тут в не совсем симпатичном месте! Обидно! Сосед понимает, что не приумножить ему богатства, хватает нож и в нужник, а за ним учетчик – зоркий сокол!

– А чего это у тебя тут такое? – спрашивает он хозяина козы.

– Коза, – отвечает хозяин.

– А как она у тебя тут оказалась?

– Да она в нужник ходить…

– Как это она ходит?

– А вот сама и ходить!

– Как, сама?

– Как захочет, так и идеть… на четырёх копытах!

– И как часто она у тебя в нужнике бывает? На четырех копытах? – спрашивает зоркий сокол. Видать, он всякого насмотрелся…

– Да вот, устал ямы копать, гадость такая! – говорит хозяин и ножом по горлу козочку. Кровь брызнула и на хозяина, и на учетчика. – Правильно? – спрашивает хозяин.

– Ты что?! – брезгливо дергается зоркий сокол. – Нашел, где резать!

– В своем дворе, где хочу, там и режу! Отойди подальше! – зловеще просит хозяин козы. – А то я бешеным бываю. От крови!..

А ещё в наших краях наряду с другими передавалась и такая история. Я слышал разные её варианты, но у нас звучало так. В каком-то районном центре на руку скульптуры Ленина, которая указывала в светлое будущее, повесили курицу, а к ней приписочку:

При царе неслась,

При Ленине затряслась,

При Сталине обос…лась,

При Хрущеве – повесилась…

Но возвратимся к стройотряду в Казахстане. Недалеко от объекта нашего студенческого строительства стояли десятка два, может, и три зерноуборочных комбайна. К этой технике я относился и отношусь с большой любовью, потому что, будучи старшеклассником, два года подряд подрабатывал штурвальным на СК-4. И вот, стоят эти комбайны в степи, красавцы, и никто к ним не подходит. Ни человечка в том стане, а время уже уборочное подступает. Опять к молдаванину с вопросом лезу. Молдаванин этот рядом с нами работал – молоко совхозное сепарировал и иногда нас, студентов, угощал парным. Правда, после его угощений мы всегда «болели» животами. Болели, но пили! Помню, звали молдаванина Василием.

– Вася! – спрашиваю, – а отчего у вас ТАМ полная тишина? Ни одного комбайнера не видать? Комбайны нужно шприцевать, отлаживать, налаживать. У нас их с мая начинают чинить, а у вас?.. Глянь, вон, пора в поле выходить!

– Чинить! Ха! Так они все списанные, студент! – смеётся молдаванин. – Это же кладбище отработанных комбайнов!

– Как списанные?! Какое кладбище?! – поражаюсь я. – Они же на вид все новенькие!

– Новенькие, – соглашается Вася. – Но их у нас никто не чинит. Случись хоть какая-нибудь поломка: баллон лопнул, или что там ещё может быть? Мелкая, крупная – всё! Завтра тебе новый, а этот сюда! На кладбище…

Помню, тогда я промолчал, но подумал, что Вася, мягко говоря, привирает. А перед самой отправкой нас в Москву с одним приятелем мы посетили это кладбище и ошалели. Даже моторы на комбайнах стояли целёхонькие! Было жутко видеть всю эту новую, но уже списанную технику. Местные жители, помимо Васи молдаванина, говорили, что эти комбайны даже заправленные стоят. Помнится, как я фантазировал, как бы каким-нибудь чудом переправить все эти комбайны к нам в хутор?

В эти же годы, в конце семидесятых – начале восьмидесятых, к отцу на дом со всякой мелочью заявлялся управляющий нашего хутора громкоголосый дядя Серёга Попов. Он приходился отцу родственником. Как говорят у нас, седьмая вода на киселе! Далёким, далёким сватом! Вот. Несмотря на крупное его телосложение, говорил дядя Серёга высоким голосом. Ещё ворота за собой не закроет, а уже крик и шум от него во дворе и в хате:

– О-о, сват! А пропади оно всё пропадом! Я жа опять к табе! И здорова были!

– И слава Богу, сваточек! – отвечал отец и беззлобно смеялся. – Чего? Опять чего-нибудь лудить?

– Лудить, Палыч, лудить! Ну, потек радиатор, Палыч! И чего ты будешь делать? Трактор стоить! А у меня их хоть и куча, да вся гнилая! Латанные-перелатаные! Сам латаешь. Я жа табе говорю, и пропади оно всё пропадом. Последний год дорабатываю! Всё! Уборочная кончится, пусть кто хочет рулить! Уйду, уйду!

Большой и грузный дядя Серёга вёз, а то и через весь хутор, раскрылившись, с причитаниями, на огромной ладони, нёс какую-нибудь маленькую трубочку.

– Клавдя! Глянь, а, тикёть! Сволочь!

– Хто тикеть? – шарахалась случайно встречная хуторянка Клавдя.

– Патрубок потек, я табе говорю, Клавдя!

– О, а я чё? – недоумевала Клавдя.

– Да ты, конечно, ничё, через левое плечо! Толькя чем я яво замажу? Соплями? – начинал злиться управляющий. – Трактор-то стоить вот из-за этой гадской трубочки! А табе – ничё! И никому в хуторе – ничё! Вон, вишь, куча гнилой техники сто-оить! Клавдя! А ни-ко-мушеньки – ничё! Одному Сергею Федорычу – чё! А она мне – чё?!

– Да чё ты ко мне со своей трубочкой пристал? Иди, вон, к Богучару! Он табе её и замажить чем-нибудь!

– Богучар-то замажить, замажить, а чем платить я ему буду, Клавдя?! Он жа тожа не дед Мороз бесплатно мазать! А у меня в смете нету таких услуг, а табе и байдюже!

Вот с такими стенаниями приступал дядя Серега к отцу и сразу предупреждал:

– А платить нечем, Палыч, нечем. Вот, припай – на! Потом как-нибудь отблагодарю, – дядя Серёга вынимал кусок олова, иногда кислоту соляную приносил.

Отец никогда не ворчал и не заставлял себя упрашивать. Лудил, паял под громкие возгласы управляющего:

– Каждый год, каждый год, Палыч, спускают мне директивы: в какой день мне пахать, в какой сажать, в какой убирать! Да пропадите вы все пропадом, умники!.. Кубыть тут на местах гольные дураки сидять и без них ну ничарта не соображають! А потом требуют выполнения плана! А как я его выполню?! С кем я его выполню? С такой зарплатой какой дурак будет тут табе спину гнуть?! Да они бы дали нормальную зарплату! А тут ведь работа, и не абы какая – пахота! Они, вон, все бегут, все! Вот, Сашке, сыну твоему, Палыч, чего бы тут не работать? А где он?

Помнится, каждый год дядя Серёга бросал бразды своего правления и каждый год подбирал их и дальше тянул лямку управляющего отделением. Мои сверстники и тот, кто старше и младше были с профессиями тракторист, водитель, все они начинали работать в своих хуторах, а потом почти что все, в том числе и зять наш Вася Васильев, который мячики в детстве за облака кидал, все они ушли в районную Нехаевскую автоколонну. Зарплата выше! И брат младший, Сашка, которого упоминал дядя Серёга, после юношеских мытарств по Украине возвратился с молодой женой в родной хутор. Это было уже в начале восьмидесятых. Отец про него говорил:

– Сашка могёть всё! И жернова табе набьеть, и любые часы наладить, и сапоги сошьёть…

Так вот, Сашка с нуля на новом месте создал в Авраамовском кузницу, человеком был незаменимым и востребованным. И бежать никуда он не хотел, но зарплату такую мизерную получал, что хоть плачь! Плакать не стал, перебрался в районный центр, пошел в электрики.

Дядя Серёга был дружен ещё с Володей, старшим нашим братом. А Вова был баянистом. Имел звание –заслуженный артист Украины, работал в Днепропетровском фольклорно-хореографическом ансамбле «СЛАВУТИЧ». Ансамбль был часто гастролирующий, и Вова объехал, как у нас в казаках говорят, «весь Крым и Рым!» И если Вовка оказывался дома, на Родине, дядя Сергей находил любой предлог, чтобы заглянуть к отцу, матери. При встрече просил, чтобы Володя что-нибудь сыграл на баяне, а потом задавал вопросы:

– Да расскажи же ты, Володя, как ТАМ люди поживають?! – или, – А чё же там в магазинах? Видать, всё есть, а? А церква там стоять?

Как-то дядя Серёга побывал в Киеве, и его сразила Киево-Печерская Лавра. Вид её и благолепие! И часто, к месту и не к месту, вспоминал об этом. А иногда он перебивал Вовку и тоскливо вставлял своё слово, обращаясь к отцу:

– Ты глянь, а, Палыч, как там люди живуть, а? Как живуть!? – и опять за своё: – Всё! Брошу! Как поля все уберём, брошу!..

Однажды мы с Володей приехали на Родину в один день: я – из Подмосковья, он – из Днепропетровска, а на другой – мы уже сидели с удочками на плотине любимого нами Кулиновского пруда. От отцовского подворья пруд расположен в пятистах метрах, может, чуть далее, а плещется он в Рассыпной балке. Балка же Рассыпная берет начало от отцовской Родины, недалеко от Водиных. И все её весенние воды, стоки прудовые несутся в Тишанку через талы, царство соловьиное, через нижний вишнёвый сад, где мы с отцом косили, и он вспомнил фамилию пастуха-чернокнижника Перетрухина, ужасно похожего на М.С. Горбачева!

Стоило только освежить в памяти весенние хуторские разливы, как тут же всплыл ещё незабываемый яркий эпизод, который произошел рядом с нашим двором.

Проживал в Авраамовском Иван, по прозвищу Бенц. Залетел к нам с берегов Волги, из Горьковской области. Залетел и свил себе здесь гнездо. Был он небольшого роста, атлетически сложен-ный чудаковатый фантазёр. О-о! Выдумщик в нём жил!.. Не уступил бы и самому дяде Сане Золотанину из деревни Брёхово, о котором я ранее рассказывал. Как-то он мне поведал, это я ещё в школе учился, как он из разных узлов от тракторов, машин и даже от комбайна сконструировал себе машину. Ласточку! Он так убедительно и детально описывал своё изобретение, что я поверил и спросил:

– А кабина Ласточки твоей какая?

– Кабина? – помню, Иван тут споткнулся и мучительно сморщился. – Я и сам думаю! Ласточку мою нужно покрывать. С открытым верхом не поедешь? Не поедешь. И дождик тут тебе, и чичер. Кабина нужна, нужна, – Иван почесал затылок. – А если я применю такой материал, как шифер? Шифером машину покрою? Очень простой и доступный! Ты же физику изучаешь?

– Изучаю…

– И как ты считаешь, шифер – подходящий материал для моей Ласточки?

– Шифер? Не хрупкий ли? – и я всерьёз задумался. Как же! Сам изобретатель с тобой совет держит!

– Хрупкий-то он хрупкий! Оно и жестянка сомнется! Если пьяный влетишь в какой-нибудь столб, то кабину всё равно помнёшь! Хорошо, если живой останешься! Ха! Башку себе об этот столб не расшибешь! Правильно я говорю?

– Правильно…

– Я думал про шифер! – Иван доверительно положил мне руку на плечо и дальше повел моё воображение, как послушного телёнка на верёвочке. – Если его положить вверх козырьком, чтобы он вверх торчал, то его ветром унесёт. Представляешь, я выжимаю скорость на своей Ласточке под сотню! А она у меня – о-о-о, скоростная! Я уже опробовал её на Земляках. Не слыхал, как я тарахтел? Нет?! Да как же? Но, про крышу! Я уже и стойки придумал, как шифер к ним крепить. Всё придумал! Тут, – Бенц постучал кулаком себя по голове, – всё в порядке! Но! Есть одно НО! Как бы я ни крепил шифер, его ветром подхватит и унесёт к чёртовой бабушке! Ты мерекаешь? Это же какое ветряное сопротивление? А?! Это, во-первых. А во-вторых? Если я еду со средней скоростью, ну, предположим, предположим… – опять же! Хотя она у меня носится – страсть! Такая оборотистая! Ужас! Жаль, что ты не видал, как я на ней гонял! Но ладно, ещё покатаю! И всё же, предположим, что я еду со средней скоростью! Идет дождик, вода начнет стекаться, и-и?.. Куда она тикёть, а?! Она тикёть сзади и прямо мне на спину! Или за шиворот! А я страшно не люблю, когда мне вода тикёть за шиворот! Правильно я рассуждаю?

– Правильно, – выдавил я и стал мерекать, что что-то тут не ТО. Уж очень смелое конструкторское решение: машину покрыть шифером!..

– А если его уложить вниз? Ты представляешь? Ну, вот так, – Иван палочкой на земле начал рисовать. – Как на крышу хаты. И чего у нас тогда выходит? Первый дожжик и мне всё в харю. Он будет стекать и на меня, и на мотор. И мотору плохо, а каково мне?! Это я тоже не люблю, когда вода мне самопроизвольно тикёть в харю! Во, брат, с крышей у меня пока загвоздочка выходит! …

Да! Меня всегда удивляли люди с подобным воображением, однако, должен заметить, злые же выдумщики среди них на моём пути не встречались. А совсем недавно, в очередной приезд на Родину в Нехаево, я поделился этой мыслью с дружком Васей Васильевым. Долго приводил ему примеры, доказывал, а друг молча кушал умные мои захлёбы и смотрел на меня, как раньше говорили, как Ленин на буржуазию!

– Вася! Злых брехунов не бывает! – с пафосом, как помнится, даже с претензией на открытие, закончил я тираду.

– Да ты чё? – долгий на раскачку своих мыслей Вася, тут же прямо поставил мне вопрос.

– А ты разве не согласен? – с тоскою я понял, что дружок мне сейчас что-нибудь преподнесет.

– А кинЫ ваши хто там сочиняить?! Добрые брехуны? –Не понял! – я действительно сразу не понял, о чем это спрашивает меня образец для подражания.

– Да вы же по телевизору все каналы кровью залили! Каждый вечер на всех каналах у вас кровь, кровь и кровь! Менты мочат ментов, понты режут понтов! Не Россия, а сплошная ментовщина, понтовщина, уголовщина. Где жа у вас нормальные люди? Кто это сочиняет? Добрые что ли брехуны? Хоть какую-нибудь одну, одну! – Вася пальцем обозначил значение слова, – хорошую историю вы нам показали?!

Не помню, что я ответил своему другу, но, кажется, вздохнул. Открытия не произошло.

Так вот, про Ивана. Много лет он был пастухом, но к машинам был неравнодушен, и, как только появился в хуторе, сразу представился, что никакой он не Иван, а МЕРСЕДЕС БЕНЦ! Любил говорить стихами.

– Я Мерседес Бенц везде проходЭнц!

На «Ивана» вообще не откликался, а выучить «марку» человека нашим бабкам было тяжело. Иван был совершенно безотказный и незлобивый человек. Настоящий христианин! Однако имел он одну слабость – из всех алкогольных напитков предпочитал только Тройной одеколон! Для него были открыты двери в любой двор и в любую хату. Всех женщин старше себя он называл «мамками», а мужчин – «папками». Особо его ценили одинокие старухи. Иван приходил к ним без приглашения:

– МамЭнц, мамЭнц! К вам пришел Мерседес Бенц! Вы ещё живЭнц?! Что вам помогЭнц? – Он носил им и хлеб из магазина, и поджижки из талов, и траву кроликам, и картошку с огорода. Делал всё, за работу же не брал ни копейки. А вот Тройной одеколон…

– Мамка, мамка, мне ни-чи-го не надо! Но если у вас имеется изумительный напиток, этот душевнейший коньячок под названьем «Тройной одеколЭнц» , я не отказЭнц! Мерседес Бенц очень и о-очень любит Тройной одеколЭнц! – Бенц умилительно выставлял незначительный зазор между большим пальцем и мизинцем и закрывал глазки.

Как известно, сей «изумительный напиток» хорош на растирку, так что имелся он в каждой хате. Помню, по просьбе матери и я не раз из Москвы привозил тройной «одеколЭнц», пересылал по почте, а потом выказывал родительнице, мол, зачем травите человека!

– Да он, такой и разэтакий, ничего за работу свою не берёт! Только Тройной одеколЭнц свой хлЭщет и всё! А главное, не закусывает и не запивает ничем и даже не морщится! Подлец! – оправдывалась мать. – А уж как он работу исполняет! Как для себя! Ну такой молодец!

– Жалкий ты, жалкий, Бенца! – укоряла его какая-нибудь старуха. – И зачем жа ты пьешь эту гадысть?!

– Мамка, мамка! Этот изумительный напиток грех лить на конечности, что делаете вы. Его надо принимать вовнутрь! Он придаёт крепость тела и рост ума! – отвечал Бэнца, с оттопыренным мизинцем держа на отлёте рюмку «душевнейшего коньячка».

И вот однажды весной, в середине шестидесятых годов это было, мы с мамой вышли со двора на дорогу, которая пролегала мимо нашей хаты, вышли, чтобы поглазеть на потрясающее зрелище – весенний бурный разлив Рассыпной балки. Отец же был на дежурстве при местной хуторской электростанции. Помнится, снега в том году было много! Разлив образовался такой широкий, что растекался до другого хутора, метров на триста! Солнце шло к закату, вода прибывала на глазах и начинала шуровать по нашему огороду, всё выше и выше приближаясь ко двору. Под напором движущейся водной массы густые заросли тальника, стоящие за огородом, так дрожали, что стоял шум и гул. Мать уже стала волноваться, а не прорвало ли плотину на Кулиновском пруду? Тут уж нас точно смыло бы! И вдруг со стороны хутора появился Мерседес Бенц. Он был слегка пьян. Шел в каких-то летних штанцах, женских резиновых сапогах литых и в одной расстегнутой рубахе. Наш двор был крайний на хуторе, но Бэнца шел не к нам. Стопы свои он правил прямо в эту зловеще шуршащую, ледяную, со снегом, вывороченными кореньями, палками, водную преграду.

– Ты откуда такой голый, Иван?! – опешила мать. – И куда собралси?!

– О, мамка, мамка! У бабки ДашЭнц, что живёт в Лобачэнц, кончились дровЭнц. И она может замерзЭнц, тогда ей настанет копетЭнц. И она Мерседеса Бенца очень и очень дожидЭнц!

– Какие дровэнц? Какой копетЭнц? Куда ты прёшь?! Бабка Дашка твоя не пропадЭнц, а ты, дурачок, можешь утонуть?! Там жа, глянь как! – в разговоре с Бенцем, у нашей мамы тоже появлялся поэтический дар.

– О-о, маменц, маменц! Мерседес Бенц везде проходЭнц!

– Не ходи ты туда, Ваня! Утонешь! Там с головкой будет!

– Я?! Маменц! Вы ошибЭнц! Всё будет зашибЭнц! – Иван лез, не сбавляя хода, без сомнений! Вот вода стала заливать его сапоги, и он подходил к вишням, а там – по пояс… Иван снял рубаху и поднял её над головой, наверное, чтобы не замочить. А дальше было ещё глубже, но на глубине густо торчал краснотал. Иван хватался за ветки ивняка и лез, и лез вперёд!

– Пропадёт, пропадет Бенца! – охала-ахала мать.

Вот мелькнула рубаха и исчезла. Видать, Иван уже не мог одной рукой управляться, и мне представилось, как он, потеряв под ногами опору, поплыл в ужасно холодной воде. Как только рубаха пропала, Бенец неожиданно запел! Даже отсюда было слышно, как он захлёбывался, плевался, но орал:

Орлёнок, орлёнок

Взметнись выше солнца

И степи с высот огляни.

Навеки умолкли весёлые хлопцы,

В живых я остался один…

– Подлый хлопец! – выслушав целый куплет революционной песни, беззлобно и уже спокойно резюмировала мать. – У меня сердца выскакЫвает за него, дурака, а он поёть сабе!

– Он тонет, мама! – закричала сестра Таня.

– Хто, дочушка?! – не согласилась родительница. – За него теперича и переживать не надо! Слышишь, он к солнцу уже взмятается!?

Орленок, орлёнок,

С гремучей гранатой…

Всё дальше удаляясь, вопил Бенца…

Вот такие у нас бывали весенние разливы в балке Рассыпной!

Отец очень любил наше подворье и строил его по подобию дедовского, как на Водиных, и всегда говорил нам, детям:

– Ребята! Подворье не отдавайте никому! Место наше –золотое! В любой голодный год тут можно прожить!

А как поют здесь соловьи! Сколько их тут в двух-трех десятках метров от двора – сотни! Э-э, скажет иной брехун, да у нас их тыщщи! Может быть у вас и тыщщи! Но расскажу я ещё одну историю.

Однажды, выпало мне счастье приехать к родителям в мае. Отцу уже было все восемьдесят. Помню, сидит он в хате за очередным тапочком, и тянет просмоленную дратву. Тянет-потянет, а сам печальный-печальный. Но печаль его, смотрю, больше поэтического склада. Впечатленческая и… рассчитанная на публику! А публика – сын родной!

– Чего ты, папа, – говорю, – такой грустный! Чистый импрессионист!

– Чаво, чаво?

– Весна на дворе! – радостно машу руками. – Давай чайкю попьём!

– Соловьи, Паша, мучають, – со вздохом жалуется отец. –Вот вторую неделю, как прилетели, а уж житья от них никакова нету! Я и уши ватой затыкал, и через вату всё слыхать! А чайкю налей, налей свеженькива, – отец отложил тапочек. – Я попробовал их посчитать. Они жа, стервецы, по одному начинають! Один начинаить, второй подхватываить, третий! До девяти дохожу, а на десятом спотыкаюсь. Они как все на десятом хором взрыдають! Как взрыдають во всём хуторе! Особо, вон, за вышинками! Да их там тыщщи! – отец обозначил место, где мы с ним выкосили соловьиное гнездо, и где Бенца форсировал половодье.

– Соловьи?! Да это же радость и красота! – восторгаюсь я.

– Красота-то красота, а как уснёшь? Сон, вон, говорять по радио, тоже красота и польза для человеков, а они спать не дають! Всю душу вынимають своей красотой. Это похлещи хора Пятницкого! Я вот тут по своему радио хор Пятницкого слыхал. Конечно, хорошо поють, но куда им до наших соловьёв! Знаешь, как сердца стучить?!

– Прекрасно, папа, прекрасно, что стучит! Значить, живой!

– А волнуится! Знаешь, как волнуится! Иной раз и думаишь, а вдруг выскочит и всё! А я жа не молоденький! И правда, выскочить, и где я энту сердцу искать буду? Под кроватий? – отец грустно улыбнулся-пошутил. – Мне уж девятый десяток, а они вон чаво вытворяють!

– Папа, а я слышу, что их там не так много, – в хату залетали трели соловьиные и довольно громко.

– Э-э, – сморщился отец. – Это вот эти, что ли? Какие днем лодыря гоняють? Разве это соловьи? Это шылыганы какие-то! Залётные. Наши – настоящие, они днем гнёзда строють, а ночий… Ночий они невест сабе зазывають, и кто лучче щелканеть, больше коленцев выкинить, тот и получить сабе по заслугам!

– А я, Паша, веришь или нет, ночий стала спотыкаться!

Из горницы вышла не менее поэтически настроенная мама наша. Постимпрессионистка! Мы с отцом думали, что мать на улице, а она, оказывается, в горнице скрЫпела пером, письмо сыну Володе выводила. Появилась изза цветастых занавесок, как «солнца красная»! И я заметил, что отец трошки растерялсИ. Да-а, подумал я, щас будет «спектакля»!

– Спотыкаюсь, и всё! Об чавой-то! Или об кавой-то, – мать деликатно обслюнявила краешек конверта и закрыла письмо. – Включаю свет, а из-под кровати ноги торчать. Это мой Ося. В пыли весь, в паутине – сердцу свою ищщить!

– О, о! – ощерился отец. – Щас мать табе расскажить всю правду про мою сердцу.

– И вата, Паша, пропала! С ног сбилась, ищу! А она у Оси в ушах. Ося, дай ватки! Нос мне вытереть нечем! Хихи-хи!

– Чего ты смеёсси? Хи-хи-и! Че вот ты смиёсси? – отец озарился скупой улыбкой. – А хтой-то надысь мне мурчал про энтих соловьёв, как толькя прилетели они: «Ах, Иосиф, у меня в грудях какая-то конфузия!» Это, Паша, мать мне твоя в три часа ночи про свою комфузию. А меня толькя-толькя самого сном прибило! Было дело? Я уснул, а ты?.. Скажи сыну родному правду, было? С комфузией?

– Было! – мать по-девичьи мотнула головой. – А ты, Иосиф…

– Щас, Паша, мать чего-нибудь приплететь!

– А мне плести нечего, Ося, нечего! Ты лучше расскажи сыну родному, он уже большенький у нас, расскажи ему про свою ЛЮМБОВЬ!

У наших родителей выражения «родной сын», «родная дочь» при отсутствии приемных детей почему-то лились сами собой. То ли это было усилением значения?..

– Какую-такую люмбовь? – отец занял вялую позицию обороны.

– С Нюрушкой!

– О-о, точно наплетёть! С Нюрушкой какой-то… Пашка, наливай чайкю!

– Ты и Нюрушку забыл, а? Забыл?! И мне наливай, Паша! Я табе щас, Ося, напомню!

Родители уселись друг против дружки, как бойцы-шахматисты-гроссмейстеры! Под руками у гроссмейстеров было всё необходимое. Возле отца стояла его любимая эмалированная кружка, трёхсотграммовая, со столовой ложкой и сахарница в цветочках, полная сахара-песка из Воронежской области. Мама же в блюдце с золотой каёмочкой позвякивала сверкающей пиалой, исполненной и расписанной в восточной манере – из подарочного сервиза свата-перса. А вместо сахара родительница собралась поедать свежую молочную помадку «КОРОВКА» Можайского молочного комбината. Мама очень любила сей сладкий продукт, и я просто обязан был ей привозить его из своего Подмосковья. Турнир уже начался, и складывался он не в пользу отца.

– Я табе, Паша, всю чистую правду щас расскажу. Щас мы отца тваво родного на чистую воду выведем! В Нижней Речке мы тада жили. Ты не помнишь Нюрушку? На Карасёвке у них хатка стояла, туда вот, ближе к лугу. Под горой.

– Чего ты дитю всякую ирунду рассказываешь? «Под горой»! На горе! Нюрушка, индюшка какая-то! Хэ! – отец коротко хохотнул. – Нюрушка. Сроду я никаких Нюрушек не знал и знать их не хочу! Плетёшь, не пойми чего! Родному сыну всякую чепуху плетёшь! – решительно отмахнулся отец и начал столовой ложкой сыпать сахар в кружку с чаем. В старости он пил страшно сладкий чай. В зрелые годы всю сладость, если она появлялась, родители отдавали нам, детям. Так что, «отцовская организьма» может и требовала сладости? На кружку у него могло выйти до десяти столовых ложек сахара!

– Не помню, мама!

– Ну, такая страшненькяя была, – глядя на отца, мать сморщилась, войдя в образ Нюрушки. – Нос кривой у ней, не помнишь что ли? И глаз левый у ней в сторону косил, не помнишь?

– Да не помню я косой глаз и кривой нос, мама!

– И подхрамывала она, кажется, на левую ногу. Ося, на левую? Или на правую, Ося?! Я вот подзабыла… Ага, вот так! – родительница не поленилась встать и изобразить такую уродину, что за отца обидно стало…

– Хто, Нюрушка подхрамывала?! Да с чаво ты взяла, что Нюрушка подхрамывала? И нос у ней был нормальный! И глаза нормальные! – не вытерпел отец и восстал против несправедливости. – Нормальная женшчина…

– Во-о, видишь, Паша, вспомнил отец Нюрушку свою! Нормальную! Зацапила, зацапила я его, поймала! Не хромала она и не косила, но какая у них люмбовь была-а, Па-аша-а! – мать откусила кусочек «коровки».

– Да какая она мне люмбовь? Обыкновенная одинокая женшчина. Ты вон луччи чайкем запей! Запей, запей, а то дюже сладко табе сын родной чайкю налил. Запей, ишшо откуси «Коровки» и не болтай всякую ирунду!

– А скажи честно, Иосиф, признайся, ну вот признайся! И сын вот тут твой родной сидить рядом с тобой! Признайся! Ты ей, Ося, Нюрушке одинокой, гумунитарную помощь по мужской части оказывал, а?

– Какую, какую?

– Гумунитарную!

– Какие-то слова она научилась говорить, Паша! Забери её с собой в Москву, можа, пригодится, можа, где-нибудь и выступить? Ну плетёть, ну плетёть! – отец попробовал чай и решил ещё одну ложечку положить. Положил. С горкой.

– Вот, слухай, Паша! На мельнице жа отец наш был – кум королю и сват министру! Без него жа и мельница ни туда, ни суда. Мастер! Чего тут скажешь! Но он был мастер и по женской части…

– О, о, по женской, – отцу, видать, такое определение, нравилось… – Мастер!

– Кто там, Паша, вокруг мельницы и не вилси! Особо Нюрушка! Да она жа у него и первая жана, венчанная с отцом твоим, Нюрушка была. Ну, ту Нюрушку ты знаешь… Нюрушки почему-то тваво отца страсть как любили. И он улыбалси им и выкидывал с ними всякие кренделя! Вот эта, с Карасёвки, как она за Иосифом Палычем вилася! Как она за ним вилася!

– Опять она со своей Нюрушкой! Она жа была косая и хромая? – отец вяло улыбнулся и ждал явного, неожиданного хода.

– Но я жа вас прихватила?

– Где ты нас прихватила, где?

– В копанке на Карасевке! Вот туда, как выходишь к Гранам?! Было дело? Было дело?

– Да…

– Погоди, погоди, таперича ты отхлебни и не перебивай! Пусть сын родной всю правду услышить! Мельница, ты же помнишь, Паша, рядом была с нашей хатой. И раз вечером, ночью уже считай, вас спать я уложила, а отца всё нету. Я – к мельнице. А там – никого не видать и не слыхать. Один сосед наш, дед Данилок, у тернов стоита, он жа врать не мог. Я из него всю правду выуживала про отца вашего… Не перебивай, не перебивай и ложкой тут не махай, не надо! Дай всю правду сказать! Ага! Я к нему, мол, где Иосиф? А дед – ни бе, ни ме, ни кукарек, а глаза прячить! А-а, думаю, чей-то тут не то. Я – пытать деда, и он мне только буркнул про Нюрушку. Во-он чаво, думаю. Тут люмбовь пошла! А соловьи в ту ночь трещали, это точно!

– Не верь, Паша, не верь про люмбовь! Тут сплошная выдумка и брехня! Зачем-то деда Данилка приплела, соловьёв, – провел неубедительную защиту родитель. Он не знал, куда пристроить ложку. То в сахарницу втыкал её, то в перенасыщенную сладостью кружку с чаем, а то размахивал ей…

– Тиха! И я, Паша, только деда попросила, чтоб он за вами присмотрел, а сама на Карасёвку. Там же через талы такая гущина, но луна была-а… и соловьи, Ося, щёлкали? Щелкали и не спорь! Бегу, бегу, бегу, слышу – мой соловей! Его жа не спутаешь с другими соловьями! Ага, слышу, выводить:

У Ванюши тут кровь разыгралась,

Стал Ванюша к Наташе приставать…

– Ах, ты, думаю, подлый мужанёк! Кровь у него разыгралась! Щас она трошки у тебя охлынёть! Ага! Охлынёть! Выхожу им на круглую обозрению. А они, голубки, ляжать рядышком, на луну воють:

А Наташа ему отвечаить:

– Ваня, Ваня не трогай меня! – аж глаза закрыли!

А я и говорю им:

– В хор свой не берёте? На спевку третий голос не нужон вам?

А в руках у меня ма-аленький такой костылик. Чтоб опираться…

– Вот, Паша, таперича и я табе признаюсь, как родному сыну! Да, Нюрушка была! Была! – отец пристукнул ложкой по столу, пригодилась, однако. – Но в руках у матери вашей был не костылик, а целый дрын! Она жа чуть не убила одинокую женшчину и меня вместе с ней. Хорошо, что Нюрушка хорошо бегала и дрын был чижолый! Я жа обратно домой яво нёс! Дрын! А за что, Паша?! За что она напала на нас? Вот ты веришь или нет? Мы просто пели и всё! На небу смотрели и пели…

– А хто за руки держалси, а? Кобзо разнесчастный!

Как только солнце закатилось, я попробовал сосчитать местных соловьёв. И если отец спотыкался на десятом, то я дошел до семи, а на восьмом «сердца моя» чуть не выскочила! Да, красота тут в балке Рассыпной неописуемая! Пока я считал соловьев, собачки наши Кукла и Шельма, несколько раз с лаем обежали двор. Когда же я возвратился в хату, спросил у отца:

– Пап, собаки как-то странно лаяли и носились вокруг двора!

– Да слыхал я, слыхал! Это они с зайцем по ночам играются, – буднично объяснил мне родитель.

– Как, с зайцем?!

– А вот так. Местный заиц тут есть. В талах живеть, а с Куклой и Шельмой они дружуть! А ночий носятся друг за дружкой. И вот тожа, дураки, спать мне не дають! Как начнуть вокруг двора носиться!..

– Как, заяц?! – ещё больше недоумеваю я. – Вчерашний кролик что ли?!

– Какой там кролик? Заиц, табе говорять!

– И ни вчерашний, и ни позавчерашний! – вступила мать. Родители лежали по своим кроватям. Ночь уж была. В такое время они обычно спали, да сын родной, восторженный, будоражил их спокойствие. – Натуральный заиц! Зимой, вон, када охотники идуть мима нас, спрашивають отца: «Палыч, зайца тваво грохнуть, али как?» А отец им супротив становится! А он, подлец, всю яблоньку, вон, у колодца обгрыз!

– Каждый год, Паша, грызёть энту бедную яблоньку! Одну выбрал и грызёть её, подлец! – сокрушается родитель. – Иной раз выйдешь и крикнешь ему…

– Кому?!

– Зайцу, Паша! Подлец ты такой! – кричу. – Чего жа ты творишь, а? Скажу вот охотникам, они тебя враз расчахвостють!

– И что, слушается? – ехидничаю я.

– Ты, Паша, не веришь, а ведь это так! – утверждает мать.

– Какое-то время не грызёть, – отвечает мне отец. – А потом опять за старое берётся! Видать, память у няво плохая! Ха-ха…

– У зайца?!

– У заица!

В ложе Рассыпной балки, по рассказам отца, до революции располагалось ещё два пруда. Между прудами существовала общая система сброса воды, а в прудах водился красный, золотистый карась. В шестидесятых годах вК улиновский пруд запустили малька карпа: обыкновенного и зеркального, и года через три со всех сторон к берегам нашего тихого, спокойного и диковатого пруда были пр-о топтаны десятки и десятки стёжек-дорожек. Рыбалка тут началась такая!.. Опасно окунаться в кулиновские рыба-ц кие истории. Тут уж точно утонем в потрясающей выдумке местных рыбаков о том, как японскую леску ноль шесть, а то и ноль семь карп рвал, словно ниточку, или на сколько килограммов тот или иной рассказчик выуживал рыбину…

– Клюнул, – говорит, – карп, а как начал тянуть, елееле вытянул сазана!..

Мы на плотине. С блаженными улыбками тупо пялились с братом на поплавки. Не клевало. Но в таком положении готовы были сидеть и час, и два, и целый день. А день уже шел к концу. Ах, какой аромат исходит от наших прудовых вод! Любитель растительного мира, не отрывая глаз от водной глади, безошибочно мог определить, что где-то здесь рядом произрастают донник, и душица, зверобой и чабрец. А из камышовых зарослей изливает неповторимый свой запах сусак зонтичный. Ко всему этому аромату примешивается ещё и сладковатый, с ромашкой и осотом, крепкий дух недавно скошенного и собранного ячменного поля, расположенного рядом, за дорогой у плотины. Перепёлка с той стороны пруда умиротворенно всех, кто её слышит, непонятно куда зовет – то ли поспать в степь, то ли попить ключевой водицы из родничка в Глубокой балке, что лежит в километре от нас, сидящих на плотине…

Где-то вдалеке затарахтел мотоцикл, и скоро на плотину выкатил «УРАЛ» с коляской, с управляющим дядей Серёгой за рулём. Увидев нас, дядя Серёга обрадовался и огласил окрестность приветствием:

– О-о, здорова, браты Богучары! Приехали?

– Приехали!

– И чё? Клюёть?

– Не-а, дядя Серёга!

– А какая жа она, дура, нонча клюнет? Павло, ты чего? – Я давно заметил, когда мы с Вовкой были вдвоём, то в обращении со старшими хуторянами, в лице того же дяди Серёги, все отрицательные моменты – порицание, насмешка – были обращены ко мне, а всё возвышенное, приятно чувствительное – к заслуженному артисту Украины, к Вове. – Ты жа смотри, откуль ветер, Пашка? Афганец! А ты знаешь, что такой Афганец?.. И полнолуние щас! Э-эх, рыбак ты, рыбак! Горе, а не рыбак! А когда жа вы появились? – дядя Серёга уже улыбался брату.

– Вчера, Сергей Фёдорович, – слегка заважничал заслуженный артист. – Вчера мы приехали.

– И как-то неправильно вы сидите, Вова! – хохотнул управляющий. – Че то у вас, браты, ни выпить, ни закусить… Я жа, скажу вам честно, не знаю и зачем я суда ехал? Это, наверно, чтобы вас увидать! У нас жа уборочная почти закончилась, гречка осталась и просо! Щас на разведку смотаюсь! – дядя Серёга плутовато подмигнул. – Павло, гляди за поплавками, чтоб совсем не потонули! Ха-ха…

Через полчаса дядя Серёга привез выпить и закусить. Выпивохой он не был, но компанию поддержать любил. Мы сели на бережок, и дядя Серёга поведал нам ужасную хуторскую историю, которая произошла накануне нашего приезда. Конечно, он не мог начать рассказывать её сразу, а начал с вопроса.

– Пашка! А ты у нас в Бога веришь?

– Дядя Сергей, так… – вопрос прозвучал неожиданный.

В начале восьмидесятых, когда произошла вот эта встреча, я после института культуры основался в Подмосковье,в жилом городке Петелинской птицефабрики, и среди полуторатысячной армии «хрущевских ошметков» стал одним из её «бойцов». В эти годы, начиная с шестидес-я тых, вокруг Москвы было выстроено более двадцати пт-и цефабрик. И строили эти фабрики, и работали потом на них все те же «ошмётки» со всех деревенских, сельских и хуторских уголков Советского Союза. Мне, как молод-о му специалисту, дали квартиру, и в местном, только что отстроенном Доме Культуры, я развел кипучую деятельность. Набрал большой театральный коллектив и не без-у спешно ставил различные постановки. Был самолюбивый, потому и горделивый, заносчивый – какой тут уж Бог?

– А-а, молчишь. Видишь? – важно протянул дядя Сергей. – Если вы там в городах люди культурные Бога не знаете, то чего уж нам, бедным хуторянам.

– Дядя Серёга, но ты же коммунист! – съязвил я. – А коммунисты в Бога разве верят?

– Смотря какие кумунисты, Павло! – достойно ответил управляющий. – Ты думаешь, что, что? Все кумунисты – того? Сам Иосиф Виссарионович был семинаристом! Ты это знаешь?

Я не успел открыть рот, как дядя Сергей опередил меня:

– Понятно, что знаешь, но я табе не про то. Я вот был в Киеве и видал там Лавру. Ты видал Лавру, Павло?! Э-э… это такая… – управляющий значительно перевалил голову с бока на бок. – Я скажу табе…

– Я служил под Киевом – в Белой Церкви, в пехоте, и в Киеве приходилось бывать…А в самой Белой Церкви…

– Ты меня не перебивай, – видать, я задел дядю Серёгу.

– Я не перебиваю. Ты меня спросил, дядя Сергей, я тебе…

– Перебиваешь! Вот и щас перебиваешь!

Брат Вовка с укором посмотрел на меня.

– Я вас не понял! – возмутился я. – Сами спрашивают и сами!..

– Не кипятись, Павло! Ты када-нибудь видал на фотокарточке нашу Лобачевскую церковь? – не дождавшись от меня ответа, дядя Серега вновь перевалил голову с бока на бок и продолжил. – Не видал. Я матери вашей обещал завести фотокарточку. Посмотреть. Она у нас в хуторе одна, фотокарточка. Там такая красота! Пять глав у церкви, да ещё колокольня была… Да, я кумунист, но вот с церквами, я считаю, неправильно поступили. Зачем их порушили?

Я только посмотрел на дядю Серёгу, а он даже взгляд мой отмахнул.

– Павло, дай мне сказать кое-что вслух! Ну, не лезь! Я знаю, что ты институт закончил, и что ты умный! И, говорять, во второй собираисси? Ума не поднабрал в первом? Ага? Не серчай, не серчай! Это я так шуткую! На вот, выпей, закуси и посопи трошки! Ха-ха! Дай мне, глупому управляющему, сказать, чё я хочу сказать. –У правляющий разлил привезенный самогон, мы молча чокнулись и молча выпили.

– Я вот хочу понять и разобраться, куда мы идем? А? Я даже не про то, что хутор наш и все хутора вымирают. Это факт! Как говорят: факт на лицо! Тут чего-то не так! Какая-то там, – управляющий робко указал пальцем на небо, – недоглядка! Понятно, что в городе лучше. И вода там у вас горячая, и туалеты в домах, и всё такое! Культура! Может, так и нужно? Правда, туалеты в квартирах я не оценил, – дядя Серёга сконфузился. – Вот тут кухня, тут едять, а тут, в метре за стенкой… – дядя Сергей мелко прокашлялся. – Это как, Павло, нормально? Где едим, там и… ага? Вонякаем? Культурно укаем, акаем?

Вовка расхохотался, а я возмутился:

– Дядя Серёга, но так города устроены, что да, за стенкой – это самое!

– Ага! Этажом выше, этажом ниже тоже «это самое»? Я как нарисовал сабе картинку, неправильную картинку, что во всём доме, в каком свояки проживают, на всех этажах со стоном сидять культурные академики и профессора с бумажками в руках и одновременно культурно укають и культурно акають. И мне не по сабе стало. Я бегом хотел бежать в свой хутор Авраамовский к своим некультурным трактористам и дояркам.

– Ну, а как, как иначе? Как иначе?! – раскипятился я. Я не мог сразу противопоставить что-то умное и веское в осуждение «неправильной картинки». А Вовка, наверное, по-своему воспроизвел картину дяди Сергея. Он так хохотал, что у него, наконец, дрогнул огромный, по моим понятиям, красный поплавок, и его повело к камышам. Дядя Сергей на весь пруд заорал высоким голосом:

– Вовка! Клюёть!

Заслуженный артист прытко скатился с берега и вовремя подсёк. Вовка умел выуживать рыбу. Порою казалось, что там, на том конце, прицепилась такая громадина, что если он её одолеет, то сидящие рядом со счастливчиком получат о-огромное удовольствие…

– Вова, Вова, малёк подтяни, подтяни! Малёк, малёк… Э-э-э… Не дай уйти на глубину! Не дай уйти на глубину-та! – крайне заинтересованный в положительном исходе, кричал управляющий. – О-о, ха-ха-ха, го-го-го! Поплавком, поплавком не убей яво, Вова! Аха-ха-ха! Ну и поймал!

Наконец, брат выудил. Водится в Кулиновском пруду рыба, точнее – рыбешка! И мне больше нравится её название – Белорыбица! Больше пальца не растет, на удочку редко-редко клюет, и вот же ведь, клюнула! Она оказалась в три раза меньше красного поплавка…

– А ты, дядя Серёга, говоришь – афганец, – мрачно пошутил я.

– Ага! Клев пошел, Павло, не переживай! Меньше Белорыбицы не бывает, таперича за тобой дело! – управляющий разлил самогон, и мы вновь уселись на бережке. – Не к столу, как говорится, сложился наш разговор! – продолжил дядя Сергей после того, как мы выпили лучшего, по его же представлению, хуторского самогона и с великим городским наслаждением напали на сало с молоденьким чесноком. – У меня в Киеве чуть запор не произошел! Хорошо, вокзал был рядом, на вокзал трусил. Ха! Свояченица как узнала, что я на вокзал бегаю, и ко мне:

– Сергей Федорович, чего это ты на вокзал зачастил?

– Поезда, – говорю, – проверяю.

– Какие поезда?

– На Урюпинск! А стоять ли они, наши, на Урюпинск, али как? Али они все в Польшу укатили!

– В какую Польшу, Сергей Федорович? Что вы, что вы?

Она аж растерялась, свояченица. У свояченицы Нади какие-то польские кровя проистекають! И ей про Польшу только скажи, задрожить вся! За польскую нацию голову оторвёть! Во, какие люди бывають! А я уже тут смеюсь:

– Да за мороженым, Надя, хожу я, за мороженым! Мороженая у вас на вокзале дюжа сладкая! Ха-ха-ха!.. Ну не мог я, не мог в кружок их белый ходить! И смех, и грех, и стыд! Но, ладно, не про ваши города. Живите там, как хотите! Как эти… Не буду говорить, как кто! Как культурные, Пашка, как культурные люди, ага? Хэ! С городом –всё, Пашка, всё! А то вы меня тут поколотите! Только я трошки дорисую свою неправильную картинку. Разрешаете, Володя?

– Конечно, – разрешил брат. Он не знал, куда пристроить Белорыбицу, а потом догадался и отпустил её в «окиян» с миром.

– Только она у меня дюже неправильная, Павло?

– Ты нам, дядя Сергей, налей, мы выпьем, глаза закроем, а ты рисуй себе!

– А ты не увлекаисси этим делом? Это ужасно плохо, Пашка, ужасно! Это беда и пропасть!

– Да нет, дядя Серёга, я в меру!

– А хто эту меру знает? Только начни! Она же, эта мера, резиновая, а? Я знаю, када налить надо! Поперёк батьки в пекло, как говорят хохлы, не лезь, Павло!

– Да не лезу я, не лезу! И не вдоль, и не поперёк!

– Вот и молодец! Вот и молодец. Я жа вот потом представил, что вся зло в гусударстве, все законы плохие, указы, они проистекают по утрам. Именно по утрам, када эти профессора и академики с бумажками сидять друг на дружке и думають.

– Дядя Сергей! Ну, ты, блин, даёшь! – опять я разгоряченно выступаю. – Ты против городов, что ли? Ты против цивилизации?!

– А зачем нам города, Павло? Зачем? Это в Европе, – я служил там, – там земли мало, пусть сидят там друг на дружке. Но у нас в стране! Глянь, сколько её, земелюшки! Что же это за политика?! Вместо того, чтоб из городов в деревня – из деревень, хуторов последние уезжают, в культурные люди! И где жа ваша культура? Чего вы деревни, хуторам дали полезного? Вот за что я Володю уважаю? Брат твой играет на баяне, на народном инструменте народные песни и в ансамбле народном работает. И на гармошке он, вон как могёть, а ты? Я слыхал, как ты на гитарке брынчишь всякую ирунду, всякие глупые песенки! Орёшь во всю глотку дуриком! Ты уж не обижайси на меня! Человек я прямой.

– Да куда уж прямее, – пробурчал я.

– Дед твой, Митька, с сестрами своими, с матерью вашей, с бабкой Дашкой, как они пели, а? Вот где красота! А какие песни старинные? И где же эти песни? Ты их по радио услышишь? Чего вы сейчас поёте по радио? Всякую гадость! Вот и смотришь щас: ни людей, ни песен. Город всё проглотил! Город! А я так понял, что в городе половина болтунов и лодырей проживають. А на земле? Кто на земелюшке будет толкаться? Косить, сеять, убирать, коров доить, стеречь их? Ты, Павло, видал, чтоб бабка твоя Дашка или отец, мать твои лежали? Ну, вот так просто! Лёжнем лежали и всё?

– Мне запретили высказываться!

– Но и опять же, я про другое. Вот вы знаете, что выше Маркиных, на Городище, прямо на макушке в леске крест стоял и родник там бил?

– О, да, да! – оживился Володя. – У меня в памяти это осталось на всю жизнь – яркий и неожиданный момент! Помню крест, лампадка там была. Я когда в первый раз туда прибежал – дед рассказал мне про крест, – я бегом туда, нашел место и быстро к кресту подбежал и встал. Помню, мне как-то не по себе стало: никого нет, а лампадка горит. В лесу! Как это так?! Мы же там, внизу, рядом, коров стерегли и никого не видели, чтобы кто-нибудь от Маркиных поднимался или спускался. А пламя от лампадки горело, как на картинке. Ни вправо, ни влево. Я палец поднес, оказалось, настоящее. Обжег! До сих пор у меня такое ощущение, будто я где-то побывал… Не знаю, как тут можно и выразиться. Потом, когда пасли коров, позже я туда забегал, но такого не ощутил, как в первый раз! Дед рассказал, что в том месте давным-давно произошла битва. Какая битва, я уж… подзабыл.

– Ты забыл, а я тебе могу напомнить! Нам с тобой вместе дед рассказывал! – примазался я.

– Нет, брат, мы тогда на Нижней Речке жили. Ты ещё под стол пешком ходил, я сам малым был!

– Как? – я попытался поспорить с Вовкой.

– Пашка! – остановил меня управляющий. – Дай высказаться человеку!

– А я не человек?! – возмутился я.

– Пашка! Володя, он заслуженный артист, а ты хто? – мягко рассудил дядя Сергей. – Вот как станешь народным, тада мы и тебя послухаем! Правильно, Володя?

– Правильно! – хохотнул Володя.

– Это дискриминация! – пробурчал я.

– Во, негра нашлась, а, Володя? Давай мы негре ещё нальём? Ха-ха… Или сопьётся?

Городище, скорее всего, от слова «гора». А может быть, «городок»? Может, древние наши предки там жили? Удивительно живописнейшее в наших лесостепных краях место! Речка Тишанка, в пойме широкого, гектар на десять, ровно расстилающегося луга, делает поворот на все девяносто градусов, и берег левый её круто уходит вверх, в гору, обращенную к северу. Отсюда, с горы, обрамленной дубняком и трепещущим осинником, Маркины, как на ладони, и весь наш хутор Авраамовский с кусочком леса Клокова. А с северной стороны виден и другой хутор – Нижняя Речка, где мы были рождены – все четверо детишек Иосифа Павловича и Нины Дмитриевны Богучаровых. Когда буренки паслись на Городище, Дмитрий Игнатьевич и мне, помнится, рассказывал про битву черкасов и панов. А начинал он присказкой:

– А в те времена наша Тишанка растекалась на километры, и глубокая она была – страшно! А сомы в ней водились такие, что людей глотали!.. Это ещё дед Андрей мне рассказывал, а деду нашему Андрею рассказывал его дед, а ему…

Данная древняя история про битву не имеет конкретных имен или развития. Но старики и старухи хуторские со слов своих предков по поколениям так и передавали, что на Городище сошлись черкасы и паны. Черкасы были православные, в Клоковом лесу у них была часовня и наблюдательная вышка. Вышки стояли на всех высоких просматриваемых местах…

В древние времена не полезем. О них так мало сведений, а заниматься гольной выдумкой – неблагодарное дело! Свои бы, с Божьей помощью, хоть чуть-чуть приоткрыть! Все же меня смущали «черкасы». А со временем узнал, что черкасы – это те же казаки, которые проживали в наших местах в тринадцатом-четырнадцатом веках, о которых говорили историки, в том числе и Карамзин. В этом отношении поражает устная память наших дедов о битве черкасов и панов на Городище.

– Я же постарше вас, ребята, – держал речь Сергей Федорович. – И помню, как на Пасху, на Троицу столетние старухи лезли на Городище к этому кресту. Столетние не столетние, но старые бабки! Сказывали, что старые люди почитали и крест на Городище, и в Лобачевскую ходили, в Архангела Михаила. А когда в Лобачах порушили, тут уж стали ходить только на Городищу. Лампадку зажигали, свечи ставили и молились. И ведь как интересно выходило! Весной у нас дождей, сами знаете, всегда мало выпадает, если вообще выпадают, а вот старухи Марковские всегда-всегда дождики вымаливали. Все в хуторе удивлялись! Все знали и ждали, когда Пасха придет. Чуду ждали! Бывало, службу бабки проведут и вниз, по домам только начинают рассыпаться – дождь тут как тут! Вот, как было. Там же и родник никогда не иссякал! Родник на горе – это как? Всегда там водичка ключевая холодненькая текла. А однажды, это уже в конце пятидесятых или прям вот в начале шестидесятых… – дядя Сергей в задумчивости развел руками. – Иван Бенца, знаю, только что у нас в хуторе появился и со старухами на молебен ходил.

– Бенц на молебен? – удивился я.

– А чего ты думаешь? Бенца! Он жа детдомовец. Сорок первого года. Отец его на войне погиб, а мать, вот, не могу сказать. Бабка воспитывала его, видать и в церкву водила. А потом и бабка умерла. Но это не главное. Главное то, что в это время Хрущ уже правил. Волюнтарист гадский! Стольки он беды принёс нам! Стольки беды! Последняя беда от него и пошла! Зачем землю надо было резать? Ну что такое – пятнадцать соток для большой семьи?! Да это – тьфу! Ничего! В эти же времена, в правление Хруща, несколько лет подряд на леса наши, посадки, сады такая парша нашла! Вы уж, наверное, это помните?

– Помню, помню, – подхватил Володя. – Выше деда на Земляках весь лес был паутиной оплетён, с червями! «Кукурузники» летали, опыляли, но мне казалось, червей ещё больше становилось.

– Правильно, Володя, говоришь! Не знаю, как выше деда вашего Митьки было, а вот Городищи до того были оплетены!.. Ветер как дунет, а паутина с червяками так и болтается. «Кукурузниками» и опыляли. А опыляли чем? Дустом! Но его, наверное, не хватало. А дуст – это же такая отрава, не приведи Господи! Сколько зверья, птиц пропало! Да и Тишанка стала быстро хиреть. Так вот, в эти же года, не могу сказать в какой точно, на Городищенский молебен забежала собака. Откуда, чья – об этом потом никто не мог толком сказать. Говорили, не Марковская. Но факт остаётся фактом: во время молитвы среди старух появилась собака и загавкала. На крест! Старухи молятся, на крест глядючи, ну и собака на крест глядючи тожа свою мнению высказала. Рассказывали, что и свечи, что в руках у старух были, потухли. А у лампадки пламя аж оторвалось, и лампадка потухла, и в том же году родник перестал течь. Вот и закончились с той поры черкасы и паны! Вековую память, как рукавом стёрло. Сейчас спроси нашу молодежь, кто знает про черкасов и панов? Никто не ответит. И креста там уже нету, и растут три чахлых камышинки. С той поры и вы побежали в культурные люди. Особо массовый выезд тогда пошел по городам и по разным теплым местам с тёплыми туалетами. А у нас, Вова, с той поры пить стали водку, как чай! Только не ложками хлебать! Это уму непостижимо, как пить стали! Вот подъедут на комбайнах к полю и вместо того, чтоб в валки сразу, они всё побросають! Гонца! За бутылочкой винца! Если за бутылочкой. Наберут! Понапьются! Страх Божий! Подъедешь, скажешь им: «Да че вы такое, ребята, творите? Гляньте, колос осыпаться стал! Или, гляньте, тучки собираются! Дождик ливанет такой, что потом неделю в поле не въедешь!» А они табе:

– Ну и чё?

– Да как чё?! Добро пропадет! Ваш же труд пропадет! Зачем жа вы сажали и обрабатывали пашаничку эту?

– Да пущай пропадает, пашаничка, пущай, Федорыч! Она наша, пашаничка? Осенью всё равно для плана выгребут у тебя до зёрнышка! – вот и весь ответ.

– А всё почему, Павло?

– Мне ещё звания не дали. Народного.

– Да я серьёзно. А я табе отвечу, почему. То, что гусу дарства последнее с нас выгребает, это так! Это тоже факт, как говорится, налицо! Но наши люди ещё перестали бояться. Никого и ничего они не боятся! У них тут в грудях, – управляющий постучал себя в грудь, – холод образовался. Зверь засел. Их бабки, вон, всё перевидали – и голод, и холод, и все лишения, а зачем-то лезли на Городище. Помолились, поклонились, их Бог и услыхал. Дождика дал! Сейчас собери моих всех работничков и пусть они попросят дождика, пусть попросят! Камени с неба полетят! Да они же и не верят! Или верят, да не все. Она бы стояла, церквушечка, на виду в хуторе, а какой-нибудь подлец мой на тракторе с недопитой бутылкой ехал или с целой, да и крест увидал, чего может быть он сделал? Глядишь, он бы её, водку энту… и перестал лакать? Раньше, как рассказывали деды и бабки, до революции какая водка?! Да упаси Господь! Конечно, праздники, свадьбы и всё такое, понятное дело, как там без этого веселия и куража? Но как сейчас… с утра начинают и-и… это беда и пропасть! Кумунизьм мы не построили, и видать, до него, как до Саратова на карачках… и церква разрушили. И чё нам теперича делать, а? Вот вам мать не успела рассказать, чё тут у нас недавно произошло? Нет? Давайте, выпьем. Вот таперича, Павло, давай нальём, и я потешу твою резиновую, мерку!

– Дядя Серёга, ты меня уже записал…

– Да никуда я тебя не записывал, – перебил меня управляющий. – Культурный ты человек! Бери, бери и не пыли, пехота! Ха-ха-ха!

Наши поплавки стояли, как в колодце, не клевала и Бе-лорыбица. Мы выпили, неспешно закусили, и дядя Серёга продолжил.

– Вы этого Ляксашу Маркина помните? Пашка, ну ты должен знать! Слепой! Но он трошки видит, с палочкой ходить.

– А-а, ну-ну-ну! Он сливы нам за тапочки отцовские носит, с Маркиных он…

– С Маркиных. Да. И вот, ребята, у нас тут на Маркиных недавно разыгралась такая ЛЮМБОВЬ!.. не приведи, Господь!

Как под грушей

Ну не клевало у нас в тот день с братом Вовкой! Наверное, управляющий дядя Серёга был прав. Афганец дул, ветер юго-восточный. На что уж отец наш не рыбак, ни разу в своей жизни не сидевший с удочкой на бережку какого-нибудь водоема, и тот предупредил:

– И куда вы, ребята, наструпалисись? Поспали бы, а? Гляньте, ветряка откуль?

– Нам ветряка, папа, нипочем! – это я ему так радостно ответил.

И вот сидим на плотине, ветряка дует нам в спины, сидим и слушаем управляющего. А вот дядя Сергей, он, видать, от души выговорился. Его неспешная манера повествования располагала и на дальнейшее «бесклёвое сидение». И когда он произнес слово ЛЮМБОВЬ, я невольно усмехнулся.

Кто первой пустил по ветру эту самую ЛЮМБОВЬ, наша ли или соседская раскрасавица-хуторянка, неизвестно, но то, что оно принадлежало особе женского пола, сомнений нет. Это уж казаки и, скорее всего, деды придали данному созвучию ироническую окраску по известной пословице – видит око, да зуб неймёт!

Вспоминаю деда своего родного, Димитрия Игнатьевича, Царство ему Небесное! Пасли мы как-то с ним коров на лугу за Городищами, и загуляла у нас одна. Загуляла и загуляла, ничего такого и разэтакого в этом для хуторского жителя любого возраста нет. Природа! Дышит «сабе», как хочет! Уж так вышло, что в этот год в земляковском малом табуне был бугай! Чей, каких хозяев, не помню, да это и не важно. На наших глазах корова с бугаём снюхались и без свойственной им в таком деле звериной публичной страсти, стали отдаляться в гору, в лесок. Ну, совестливая какая-то парочка оказалась! А пастухом-то, понятное дело, был не дед, а я. Дед приказывал да провиант носил. Учился жа я тогда в классе третьем-четвёртом. Помню, рванулся было за отдаляющейся любовной парой, но дед остановил меня.

– Павло, иди суда, на, яичку съешь! – он сидел в тени старой одинокой грушенки, невесть когда и как занесённой на склон горы. Сидел и из брезентовой темной сумки вынимал еду на травку.

– Какое яичко, деда?! Корова с бугаём в лес уходят!

– И салу с мяском! Ты жа любишь с мяском.

– Где их я потом искать буду, деда?! – нервничал я.

– А вот и молочка, глянь? – не слышал меня дед. Он не спеша вытянул из горлышка бутылки кукурузный початок и отхлебнул молока. – М-м, мёд, а не молоко! На!

– Деда! …

– Иди суда! – негромко, но властно приказал дед. – Иди и садись!

Я засопел и сел на указанное мне место, взял куриное яйцо, стал его чистить.

– Никуда они не денутся, Пашка! – смягчился дед. – Ну, щас они там погуляють, трошечки, травки подъядять, хвостами покрутють, ха-ха, скольки им нужно, и сами придуть. Глупой ты! Ты жа видишь, у них люмбовь, и всё такое! Куда им бегать?!

Конечно! Яичко я съел, и не одно, с салом с прослойкой и молочком запил, но поскольку в школе был хорошистом, порою и отличником, деда я поправил:

– Деда, а надо говорить правильно не люмбовь, а любовь.

– Глянькось! А я, внучок, и не знал! – опечалился дед. –Съешь тада ишо яичку, с сальцом, бегать луччи будешь и банёк луччи соображать начнёть.

Перед тем, как тронуться домой, из леса вышли корова с бугаём и спустились к стаду. Дед оказался прав.

По оценкам женской половины, дед наш был красавцем! Высокий, статный усатый балагур. Кто-то из прародителей по дедушкиной линии был то ли турок, то ли цыган, и честно признать надо, до женской половины Дмитрий наш Игнатьевич был охоч…

Пел он прекрасно! Со своими сестрами, женой Дарьей Антоновной, с мамой нашей, как они играли протяж-ные, строевые, шуточные казачьи песни! Перед самой войной к деду нашему забрел собиратель фольклора из хора имени Пятницкого. И, как поняли потом дедушка с бабушкой, был он, собиратель, в то время большой человек в хоре. Много чего он набрал у деда. Дня три, рассказывала бабушка, пели и пили они, собиратель старины и вчерашний казак-белогвардеец. А потом фольклорист предложил Дмитрию Игнатьевичу отдать шестнадцатилетнюю его красавицу-дочку Нину в артистки. В хор Пятницкого. За эти три дня будущей матери нашей не раз выпадала на заказ нечаянная радость спеть под собственный аккомпанемент на семиструнной гитаре. Погладить, так сказать, «серцу» любителю старины.

– Игнатьевич! – в конце концов умилился пьяненький фольклорист. – Отдай мне её, она у нас будет солисткой!

– Не-а! – отрезал дед. – Мужик ты, видать, хороший, но не обижайся. Артисты – пустое дело! Не отдам! Вон, пусть замуж идеть, да детей рожаить. Мы тут все артисты, когда надо. И споём табе, и спляшем. Не хуже вашего! И по мёртвому, если будет надо, отпоём. А вот так кажный Божий день дуриком орать?! Это что ж за жизня такая? Глупая какая-то жизня! – так рассудил дед, и так пересказывала нам бабушка Даша, и то же самое печально подтверждала мама.

Так что, не суждено было ей побывать в солистках хора имени Пятницкого. Но иногда она томно вздыхала:

– Да-а, Иосиф, вот отдал бы меня папаня в артистки, где бы я щас была, а, Иосиф?

– Далеко! – мотал головой отец. – Ни-на-а, далеко! Орала бы дуриком, как папаня твой говорил, а мы ба тебя и не увидали! А так, ты рядом сидишь! И я даже могу дотронуться до тебя!

После Великой Отечественной, летом сорок пятого, при орденах и медалях шел с фронта по своим Землякам Дмитрий Игнатьевич Голованов. А улица на Земляках –одна, по-над горой меловой, так что был он у всех на виду! Те раскрасавицы, которые всё знают про «энту самую люмбовь», сказывали:

– Идёть сабе, ручкой помахЫваить, медалькими позвякЫваить, усы подкручиваить – красавЕц! Вдовицы –плачуть, кто мужей своих дождались – радуются, что свои пришли, старухи старыи, как дети малыи – всё в кучу – и плачуть и смеются! И жила-проживала на Земляках Никифорова Марфа. Особа хоть куды, ядреная и хороша собой! Кубыть увидала она Димитрия, повела грудями и сказала совсем не шепотом:

– Нонча он будить мой!

Правда или не правда была эта, но через девять месяцев родила Марфа сына, как говорят, один в один с Димитрием Головановым. Тут ни к бабушкам, ни к дедушкам никаким ходить не надо! Копия! Назвала Марфа сына Виктором.

Однажды летом нас привезли к деду из Нижней Речки на Земляки. Совсем я был тогда малым, а брат Вова старше меня на три с половиной года. И вот оказались мы с ним на речке нашей Тишанке, на крутом обрывистом левом берегу, где игрались тогда все земляковские ребятишки. А весь берег был густо-густо испещрен норками ласточек-береговушек. Вовка сверху полез посмотреть ласточек, да сорвался, но успел зацепиться за стебли травы и повис. Помню, я и перепугаться не успел, как появился, откуда ни возьмись, мальчишка покрепче и старше брата Вовки. Он схватил Вовку и вытянул его. Хорошо помню, как после того он протянул нам руку и сказал с улыбкой:

– Я ваш дядя родной. А зовут меня Витя…

И мы подружились с ним.

Удивительные отношения возникли между Витей и бабушкой нашей Дарьей Антоновной, соперницей Марфы. Дед Митька, он вообще, нам казалось, не видел и не замечал своего нагульного сына, а вот бабушка… Бабушка, жена Дмитрия Игнатьевича, книжек не читала и вела себя классически неправильно. Она так страдала и переживала за Виктора! И Витьку, как магнитом тянуло к хате отца родного! Жили они почти рядом. Вот идет он по горочке по меловой мимо хаты деда нашего, бабушка же, как чувствовала. Выйдет на обзор, да и крикнет негромко:

– Витя! Да иди жа ты ко мне! Дитё ты жалкий!

Витя будто ждёт того, сломя голову бежит к тётке чужой!

– И иде жа ты вымазалси, глянь, какой! Нос мокрый… – присядет перед ним, нос вытрет запоном своим, да и слезу свою нечаянную, конфетку или кусочек колотого сахарку сунет в потную ладошку, а если деда дома нет, введёт в хату и начинает угощать мальчишку всяческими блюдами, которые Дарья Антоновна умела вкусно готовить! Дед молчал, Марфа делала вид, что не замечает данных неклассических отношений. И мало того, мы с Володей не раз заходили в гости к дядьке своему, Витьке, а тётка Марфутка нас тоже угощала. У них была маленькая хатка с земляным полом. В палисаднике у Никифоровых росли дикие розы – хотьма, разных-разных цветов. Закончил Виктор одиннадцать классов, а потом военное училище. Стал офицером.

Учился я уже в десятом классе в Нехаево, когда на день встречи с выпускниками, в начале февраля, в переполненном коридоре нашей школы вдруг появился дядя Витька в форме лейтенанта. И я его приметил в тот момент, когда он стоял рядом с директрисой. Мне не было известно, что в своё время он был любимцем у неё, Лидии Григорьевны, которая преподавала у нас математику. А с математикой в ту пору у меня складывались не совсем дружественные отношения. Математику, её учить надо, а я за двенадцать километров от материнского пристального наблюдения отдался другому учению – игре на гитарке. На семиструнной! Слух был, голос к тому же, наверное, определённые способности. На трёх аккордах, под бой восьмёркой, выучил несколько блатных песен и, как сказал Сергей Есенин, «…орал вовсю перед рассветом края, отцовские заветы попирая…». К примеру, в парке перед домом культуры, здание которого до тридцатого года принадлежало храму, выстроенному в честь апостола Иоанна Богослова, распевал вот такую песенку:

Вот спою я вам романс дурацкий,

О своей о жизни холостяцкой.

Вы об этом сами посудите,

К холостому в дом зайдите

Дыр, дыр, дыр, дыр, дыр дыр…

и так далее.

И какому же директору школы могло это «дыр-дыр» понравиться? Хотя лично я не пел Лидии Григорьевне романс про холостяка, но… Лидия Григорьевна была настоящим директором, и она знала ВСЁ о своих учениках! Дядька увидел меня в толпе, радостно поднял руку – позвал. И пока я протискивался, он сказал что-то Лидии Григорьевне, и та, глядя на меня, удивленно сложила губки. Мол, не может быть такое!..

– Здорова, Паша! – дядька обнял меня. – Племянник ведь родной! – объявил он Лидии Григорьевне…

После вечера мы с дядькой пошли провожать Лидию Григорьевну и даже побывали в доме её. Было поздно, но Лидия Григорьевна угостила нас чаем с конфетками. Я чувствовал себя страшно неловко! Визит к директору школы! Лидия же Григорьевна присматривалась ко мне с лёгкой насмешкой, а потом сообщила:

– У тебя, Павел, есть образец для подражания, – указала на Виктора.

– Да он хороший! – дядя Витька снисходительно приобнял меня.

Было около двух ночи, когда мы вышли от Лидии Григорьевны и двинулись мерить свои двенадцать километров – домой в свой хутор. На Земляки. Я шел к дедушке с бабушкой, а Виктор – к матери…

Когда умер наш дед и его мать Марфа, Виктор каждый год приезжал в Авраамовский погостить. И первым делом шел он Дарье Антоновне с каким-нибудь подарком. Дядя наш Пашка, родной по отцу брат Виктора, всегда встречал его по-братски. Накрывал стол, сажал Виктора в красный угол, под иконы, и порою казалось, что за столом сидит не Виктор, а сам Дмитрий Игнатьевич. Так были они похожи! Сколько слез проистекало в эти встречи! Плакала и бабушка, и дядя Паша, и сам офицер, и все вместе подвывали.

Всегда он приходил в гости и к нам, к сестре своей, маме нашей.

В этом не голливудском треугольнике сначала умер дед Митька. А на сороковой день во двор к дяде Пашке, где проходили поминки, зашла тётка Марфутка. Дядя Пашка увидел её из окна и завёл в хату, усадили за стол. Все говорили, своё слово сказала и Марфа:

– Ты, Дарья, не держи на меня зла. Вчарась ко мне пришел Дмитрий Игнатьевич и сказал, что скоро он заберёт меня туда, к сабе…

Забрал. Через неделю. Тётка Марфутка умерла, а бабушка наша ещё пожила около десятка лет.

– С Аркашкой ты, Пашка, Райкиным не училси случайно? – дядя Серёга только пригубил самовыгоняющейся огненной жидкости.

– Не случайно, а учились в одном классе, – я выпил до конца и вновь отметил – жидкость хорошая! Дядя Серёга на работе, ему не положено, а у меня отпуск только начинается!

Заслуженный артист Украины, приглядевшись к нашим с дядей Серёгой нормам потребления, отпил половину…

– Э-э, – и тут я подумал: брат – хохолик! С оглядочкой…

– А-а, так вы с ним ровесники! … Значит, – дядя Серёга подходил к новой теме, раскачиваясь, – значит, у Ляксаши, у слепого, внучка есть, Катерина! Хотя и ещё есть, Анютка, но та младшая, а Катерину вы-то, наверное, тоже не знаете? Она ещё сопля зелёная! И они там под горой в своих сливоньках так и живуть. А там жа вокруг много народа поразъехалось. Те бабки старые, какие на Городищу лазили, попомерли, а у тех, кто помоложе, у них у всех почему-то коленки стали болеть, чтоб в гору лазить. В общем, остались одни клятые и мятые.

Аркадий этот у нас пастухом года три уж. Совхозных коров стерегёть. Где он только не побывал! И там, и сям, по всем отделениям долю искал сабе и нигде не прижилси. И по всем Динамовским отделениям прошелси, и всем нашим Верхнереченским! Раз пять жанилси, да ни с одной не ужилси. А где они снюхались с Катериной, только бабам известно да прокурору, если он, конечно, дознается. Он жа, Аркаша, старше её наполовину. А лет ей, Катерине, щас – пятнадцать, как бабы говорять. За ней пригляда, конечно, такого не было. А кто бы приглядывал? Слепой дед Ляксашка? Одним словом, Пашка, забрюхатела она от Райкина, одноклассника тваво. Чего уж этот твой Аркашка наплёл ей, Кате, Кате, Катерине – нарисованной картине? Хэ! Какие песенки пел ей дурацкие? Про люмбовь? В общем, лягла она под няво! Таперича говорять, опять жа бабы наши, будто бы он обещал на ней жаница и увезти её кудай-то подальше, с Маркиных! В культурные люди, Пашка! В энти ваши туалеты! С культурными бумажками! Кубыть с глаз долой и из сердца вон! Маркины эти! Понял, Пашка? Погоди, не встревай!

– Я и не встреваю! – встрял я.

– Ага! Ну и молодец! Мы табе шапку новую купим! Хаха! Ага! А сама жа она, Павло, заметь, сама она в школу ходила. По годам пятнадцать, а на вид все двадцать! Такая… бабец! Хэ! – дядя Сергей выразительно нарисовал фигуру. – Катя, Катя, Катерина!.. Ты знаешь песню такую, Пашка?

– Какую?

– Страдальческую. Про пастушку Катерину?

Я и вздохнуть не успел, а дядя Серёга, уж в который раз, безнадёжно от меня отмахнулси:

– Ну, в общем, не знаешь. Чего там и говорить, против него она – не пара ему. Да там никого жа и не осталось из парней! На Маркиных! А тут, вишь как? На безрыбье и рак рыба! Вот беда-то какая! А ты, Володя, знаешь Аркашку этого преподобного?

– Мг, – брат поджал губы и отрицательно закивал.

– О-о! Как взглянет, так мухи падають!

– Не-ет! – засмеялся Вовка. – Райкина я, конечно, знаю –юмориста, а с нашим хуторским?.. Не знаком, не видел.

– Я и говорю! Там такой юморист, Вова, что с ним толькя покойников выносить! Юморист. Да и смотреть – не увидишь! Чуть поболи твоей белорыбицы! Ха! Мальчик-с-пальчик! Пашка, правильно жа я говорю?

И вновь не успел я ни согласиться, ни воспротивиться, а дядя Сергей продолжил:

– Мне всегда было интересно, и как эти мальчики с пальчик хомутають девчат?! Больших? Вот ведь гадость какая, выбираить, что и обхватить не смогёть, и лезить на неё! Во, жаднысть! Да на Аркашку этого, на Райкина, взглянешь – о-о, – дядя Серёга раскрылился и сложил свои большие руки. – Слезы! Правда, я, Пашка, говорю?

– Мг… – кажется, и тогда, чтобы не быть многословным, я просто промычал.

Аркашка вовсе был не Райкин, мать же его звали Раисой. В школе кто-то и прозвал его – Аркадием Райкиным! Райкиным он и остался. И вся большая их семья через Аркашку пострадала, стала Райкина. Я даже подозреваю, кто мог поизгаляться над мрачным Аркадием. Мой дружок Вася! Вася Васильев! Уж если он приложит, так не отдерёшь! Но Аркаша – «мальчиком-с-пальчик?!» Росту мы с ним были примерно одного… Я уж на себя со стороны поглядел… Неужели и я… того, с пальчик?! Обидно, да и только! На тот день с Райкиным мы не виделись… со школы мы и не виделись, с восьмого класса. Аркашка заканчивал восьмилетку. Всегда он был нелюдимый, тихий, и взгляд у него точно, посмотрит – мухи падают!

Но как он боялся уколов! Это тех уколов, которые в школе делали нам под лопатку. Они же, уколы те, кто помнит, «болючие» были ужасно! Приезжали врачи из Нехаево неожиданно и нападали на нас с этими шприцами. Кололи всех подряд, по классам – с пятого по восьмой – а потом три дня вся школа болела кроме Васи Васильева и учителей! Учителей не кололи, а Вася говорил, что совсем их не чувствует! Уколов. Мы все, мальчишки, уже проколотые, на переменках стояли вдоль стенок и охали, а Вася! Он со злодейской улыбочкой появлялся в коридоре, держа ладошку лодочкой, выискивая стонущие жертвы. А чего их было искать? Стонали все!

– Дохтура вызывали? – ласково выпрашивал. – Успокоительного дохтура? Для упокоя, для глажки? Аркаша! –приступал он, например, к Райкину. – А чего ты такой грустный ходишь?

– Я стою, я не хожу! А ты не подходи ко мне! Не подходи! – орал Аркаша, слабо защищаясь.

– Больной, больной, чижало больной, – делал диагноз Вася. – И калики у тебя вон, я гляжу, вращаются бешеные! Ты чё? Али мать Райкя блинов напекла табе нонча? Объелси али сон плохой приснилси? Дай ка я тебя, Аркашечка, поглажу. – Вася широко распахивал руки и со всего размаха заключал в объятиях «больного».

– А-а…

– Полегчало? Полегчало! Вижу, вон калики застыли в радости! Обращайтесь, больной, обращайтесь, поможем, чем можем. Что? Ещё погладить?

– Нет! Нет!!! А-а-а…

– А это хто тут притулилси? О-о, мой другалёк! – Вася приближался к другой жертве. – И чего ты тут, как суслик столбиком? И песенок не поёшь, Паш? Щорса изобрази, а?

– Не тронь, Вася, как друга прошу! Не тронь!

– Да ты, мой сердешный другалёчек! Ды как жа я могу мимо тебя пройтить стороной?! Вижу-вижу, страдаешь! Дюжа страдаешь! Давай, я и тебя трошечки приглажу!..

– Больно! А-а, – дуриком орал и я.

Из канцелярии мог выйти кто-то из учителей, и не Васю, а нас, проколотых, ругали за дикие вопли.

А Вася, он и не трогал никого! Он только пугал, делал зверский взмах и лишь чуть-чуть касался больной жертвы ладошкой-лодочкой, под больную лопаточку… чуть-чуть…

Однажды зимой, когда приехали врачи и зашли именно в наш класс, Аркаша заорал и спрятался под парту. Он кричал одну фразу:

– Не подходите ко мне! Не подходите ко мне!

Почему доктора решили начать нехорошие свои действия с Аркашки? Загадка! Его вытащили из-под парты и не совсем ласково стали уговаривать добровольно отдать лопатку под укол. Райкин воспротивился. Близко-близко, можно сказать, в упор глядя в глаза докторши, он, с мелко дрожащей от напряжения головой, заорал с такой силой, что приготовленный шприц выпал из рук, а Рай-кин рванулся и по партам выбежал на улицу.

День был морозный, но наш Аркашка без пальто и шапки бросился бежать домой, в Авраамовский. От Лобачей до нашего хутора – километра три, может, чуть больше. За ним в погоню на лошади, запряженной в легкие сани, прытко поскакала Мария Сергеевна в шубе, директор Лобачевской школы нашей восьмилетней. Она скакала по дороге, а Аркашка лез по горочкам, по снегу. Уж и стыдила Мария Сергеевна Аркашку, и всячески уговаривала его! То шапку ему подкинет, покажет:

– Аркадий, на! – кричит ему с саней. – Шапку надень! Уши заморозишь! Голову простудишь, глупым станешь! Аркадий!.. – То пальтишком взмахнет, – Аркадий, … Аркадий! Что же ты школу позоришь? На весь район, а может и на всю область? Волгоградскую? Оденься! На! Подлец ты такой! Слезь с горы! Подле-ец, подле-ец!

Так и не смогла Мария Сергеевна остановить и вразумить беглеца. Вот такой в детстве был Аркадий Райкин.

Сейчас на пруду я сидел и слушал дядю Сергея, представлял действия своего одноклассника, но пока не знал, что в конце концов произойдет.

– А она, Катерина, вот, восьмой класс закончила! В юбчонке короткой ходила, всё одергивала её. И вдруг все бабы заговорили, что беременная она и что, дескать, от Аркашки понесла. Правда, сначала вся мужская братия ошалела, какая связь могёть быть между этим шмурзикомА ркашкой и школьницей Катериной? А она, видишь как, вышла правда. Меня всегда поражает, откуда они всё знают?! Бабы! Уму непостижимо! Вот у кого синоптикам учиться надо! Бьют без промаха!Т ы ещё не подумал, а они уже наперёд знают, что ты подумаешь! Как они приметили, что у ней живот?.. Правда, она справная, Володя, бабец! И там не один мужской человек не пойметь – с животом она или без живота. А вот бабы!.. Ха! – дядя Серёгас клонил голову на бок. – А тут выпала им очередь, Ляксашке овец стеречь. Стадо-то у них, на Маркиных, щас небольшое, не то, что раньше было – под тыщщу голов! Щас… – дядя Сергей подумал и отмахнулся. – Не знаю, да и неважно это. Глав-ное, стеречь всё равно надо было. Очередь подошла, она и погнала, Катерина. А стерегла она в тот день напротив Го-родищ, туда, к Нижней Речке, на этой горочке в каменном карьере. Ну, вы ж там, считай, и росли. Ага?

– Ага! – встрепенулись мы с братом.

– И как там произошло, никто не видал и в точности сейчас сказать никто не могёть. А пословица есть такая – шила в мешке не утаишь. Слыхал, Павло?

– Есть и другое высказывание – нет ничего тайного, что бы не становилось явным, – смело выступил я, но подумал – сейчас, дядя Серега укажет мне место под солнцем!

Но управляющий снова положил голову набок, посмотрел на меня, как на незнакомца, и осторожно поставил вопрос:

– О! А хто это сказал?

– А Господь Бог! Сам Господь Бог! Это в Писании сказано!

– Да? А-а, да-да! Слыхал, слыхал! Как же! Это я слыхал! –заёрзал дядя Серёга. – Да ты Писанию читаешь?! – развернулся в мою сторону, и потеплел во взгляде. – Прям сам читаешь? – опять поёрзал. – О-о, молодец, молодец, Пашка! Да там жа буквы вон какие, не по-нашенски!

– Старославянские…

– Старые, старинные буквы! Ну, я жа понимаю! Не дурак совсем! Да-да-да! О-о-о! А я думал, что ты только на гитарке и могёшь, а? Володя! Глянь! Молодец какой!

Честно признаться, я и сам поёрзал. Слышать-то я слышал и запомнил, но Евангелия в то время ещё не читал. Только листал. А брат подмигнул мне:

– Молодец! – ему всегда нравилось моё бренчание на гитарке.

– Дядя Серёга, давай дальше! – я решил поскорее перелистнуть не удобную для себя страницу…

– Ну-ну! Ты смотри! Писанию читаить! – дядя Серёга значительно покачал головой и с этого момента стал мне улыбаться, как заслуженному артисту – чаще!

– Значит, погнала она стеречь, одна. День, он длинный, когда стерегёшь, сами знаете. А в энтот день жара стояла-а, и ни ветерка, ни колыхания! Люди говорили, осиновый лист на горе, на Городище, и тот на боку лежал, на солнце томилси! Не трепыхалси. И вот за полдень, к пяти вечера, да уж к пяти козы сами и прибрели домой. Но главна, главна перед тем Аркашка на своей лошади по Маркиным проскакал! Бабка Шурка Карасёва рассказывала, что он чуть не убил её. Говорит:

– Дорогу перехожу, а он, анчихрист, как бешеный, галопом! И прям чуть-чуть, и сбил бы. Я, – говорит, – толькя и крикнула ему вдогонку:

– Ты чё? Глупой!? Гляди, куда скачешь! Тут люди добрые ходють!

А она жа там на краю живеть, тётка Шурка, к Нижней Речке.

Аркашка проскакал, козы появились, идуть, пылять, а время – и пяти нету. Им ба в посадках лыко драть да траву щипать, а они как вошли в хутор, так и полезли по садам и огородам. Коза, это ж такая тварь! Пропади она пропадом! Но она и даёть! Материально выручаить! Да ещё как выручаить! Вон, мотоцикл, на чё бы я его купил? Люди на них и выживають, на платках пуховых! Но стеречь их – о-о-о! Она жрать не будет, а обкусать – обкусает, сволочь такая! Кому я рассказываю? Кубыть вы сами их не стерегли! Хе! И вот они как пошли вдоль речки, у многих капусту погрызли, огурцы, помидоры постоптали. Люди – в крик! Это чаво такое?! Где пастухи? А пастухов – чартма! Их и не видать! Ну, кое-как разогнали коз по дворам, и только пыль улеглась, а у нас жа, если вы замечали, в июле, августе, особо в августе и особо на Маркиных, пыль как повиснет, так и висить и висить! А там у них, где конюшня была, мелкая, мелкая! Пыль! Аж как шыкаладная! Правда-правда! Если ветра нету, то висить сабе и висить! Ага, и лишь шыкалад энтот оседать стал, а все жа туда смотрють, в сторону нижнереченскую, откуль козы пришли, где Катя, подлюка эта, какая стадо так рано распустила! То-лькя оседать – Аркашка обратно скачет. Бабка Шурка говорить:

– Да он, анчихрист, опять чуть не стоптал меня! Я токмо на дорожку назад выхожу, как он опять. Я жа, – говорит, – глухая! Чую лишь, земля – тыры-дын, тыры-дын, тыры-дын! Глядь, а коник яво – вот он! С Аркашей придурошным! Токмо перекреститься и успела! Ну, в самом деле! Опять на меня напал! Уж, – тётка Шурка говорить, –грешным делом вопрос сабе задаю – за чё на меня охотится? Анчихрист такой!

Аркашка проскакал, пыль опять поднялась. И тут с той стороны, куда Райкин промчалси, – Катерина! Идёть сама не своя, ноги в крови, рот в крови, волосы растрёпанные, а платя сзади прям клок большой выдранный! Идёть, шатаится, а с шылыжиночкой, с какой коз утром уходила стеречь. Видать, для приличия шылыжинка! И тут такая картина, что особо не заговоришь про коз, язык не повернётся ругаться или чё! – опять жа, та бабка Шурка рассказывала: – я как увидала её, так и ахнула –беда! – подумала, – какая-то беда случилася, а какая, пока и сообразить не могу!

Как она по всем Маркиным прошла? У всех на виду?! Во, Павло! Пока ж никто ничего не знает, ЧТО произошло, а она идёть сабе. Глаза лупить перед всем миром! А идти-то ей – через все Маркины. Кто видал, не видал её, щас не важно. Щас ещё прибрешут, что видали все, как она шла. А Бабка Шурка самолично её видала и самолично мне рассказала.

И перед тем как коровам домой прийти, бабы на Маркиных загудели, как пчелы на гречихе. К хате Ляксашкиной собрались. Первые пришли, какие от коз пострадали. В плетень вцапились и кричать стали, вызывать. Сначала вышла Анютка, сестра Катерины. Она в этом году четвёртый класс закончила. Ну сколько ей? Лет десять, одиннадцать? В Лобачи таперича в школу начнёт ходить.

– Анютка, – кричат ей бабки. – Где пастухи ваши? Катерина! Где она?

– Дома, – Анютка говорит.

– А чего она делаить?

– В горнице на кровати ляжить!

– А там такая горница! О-ох! – дядя Сергей сложил руки и вновь раскинул их, упершись в берег. – Катух, а не горница! Во-от, как в жизни бывает! Ведь Ляксашка, Володя, он из богатого рода! До революции такие богатеи были! Маркины! Что ты, что ты! Как бабки рассказывают, он и сам Ляксашка, как сыр в масле покаталси. Дитём, правда. И род сильный был! Так кого сослали, кого расстреляли, кто и так сгинул, а слабые, вишь как – выжили. Вот ведь интересно, а, Павло? А таперича пропадаить. Род. Почему так? Богу, видать, жизня наша земная чё? Проверка? Как прожил? Выходить – так? Дочь Ляксашина, Валентина, ну, и не скажешь, что руки у ней не на месте! Всё могёть делать, а ходить, как мешком пыльным пришибленная. Будто и жизнь ей не мила! Прости, Господи! Она жа у меня и дояркой работала. О-ох! Как сядет и сидить, и сидить.

– Валькя, – крикнешь ей, – ты чего сидишь?

– А чё, Сергей Федорович?

– Да ни чё! Валентина! Чего жа у тебя коровы, как свини грязные ходють? Толькя не хрюкають!

– Коровы? А-а… – встанет и пошла. И пошла, и пошла, а куды пошла? Ходить и на ходу спить! Вот, Пашка, каким людям в городах хорошо жить! Задумчивым! Бумажку в руки и думай сабе! Сочиняй али на горшке просто так сиди! Хэ!..

– Дядя Сергей, ну чего ты со своими туалетными бумажками к городу пристал? Совсем его стоптал! – возмутился я.

– Да-а, вас стопчешь! Это вы нас топчете! Ха-ха! Ладно, ладно, не серчай! Это я так шуткую! Значит, вышла Анютка и сказала, что Катерина в горнице.

– Зови её! – командуют бабы.

В таком деле бывает один командир. Горлопан. Обращал внимание, Пашка? Часто происходит, что у такого горлопана какой правды ищщить – у него у самого рыльце в пушку! Где-то он замазанный! А может, валялси, перевалялси! И вот встал, отряхнулси и ореть: «Вы, – дескать, – все глупые, а я вумный! Чё, – дескать, – в грязь, дураки, лезете?! Она жа – грязная! Грязь!» Ха!..

А те, какие совестливые, они больше помалкивают. И есть у нас на хуторе одна такая чикалина, Тоня Филипенко. Её к нам в хутор с Мордовии прибило. Тоня, она и работящая, и руки у ней на месте, а вот выпить – не дура. И так вышло, что за месяц до того она же сама стерегла коз, напилась там жа в каменном карьере и коз упустила. А козы тем жа путём домой и пришли, по-над речкой, по садам и огородам! Ох, ей и досталось! Огороды силу набирать стали, капуста лишь разлапушилась, а тут табе черти рогатые! С ревизией! Тонькю тогда чуть не побили! А таперича, вишь как, сама в роли прокурора:

– А ну, зови сестру! – командует. – Мы ей щас враз кудри причешем!

Вышел Ляксашка:

– Чаво, девчата, вы расшумелись?

– Как чаво?! – опять Антонина свирепствует. – Вы куда коз упустили, а? Все огороды через вас попорченные стали! Где Катерина?

– Приболела, приболела, Катерина! – Ляксашка в ответ.

– Чем она приболела?! Пущай выйдет! Поглядим на неё! Чем она там болеет! Щас мы её вылечим! Подлюка такая!

Тут и Валентина вышла:

– Ты чё, Тонькя, лаисси, чего лаисси? Сама кубыть не упускала, а?

– Сама, я чё сама? Да! Сама! Упускала! Но я жа не рассчитала, что водку такую поддельную в магазинах продають, а? Малёк выпила и тут жа захмелела! Да! В чем я тут виноватая?! Сама… А Катькя, ана чаво?

И смех, и грех! Ляксашка, как дитё малое, руками машет:

– Бяда, бяда! – и как контуженный – туда-сюда – от двери и к плетню, от двери к плетню, где бабы стоят.

– Всё, бабы, пошумели и будя! – Валентина таперича с крыльца командует. – Расходитесь по домам!

И тут, как рассказывали, дорога от Нижней Речки снова запылила. Коровы по домам разбредаться стали. Корова – не коза. Она идёть сабе с достоинством с похода дальнего полевого, и в калитку родную, на баз. Вот, мол, и я, молочка вам принесла! А тут вон чаво выходить! Ляксашка-то – крайний на Маркиных, если с Нижней Речки смотреть, то корова их, Ляксашкина, одна и остается. И как оно было дело? Корова их идёть, бунить, ну, не спокойная! Бешеная какая-то! За коровой – пастух Бенц, он стерёг в этот день. Идеть Бенца, а в руках свёрток у него, а за Бенцем – толпа баб, кто с чем. Бабка Шурка Карасева, так она с цапальником шла. А кто с палками, мотыгами, ну кто что успел ухватить.

Валентина, как увидала всю эту толпу с Бенцем и – шшорк! Молчком, и в хату. А Ляксашка, он осталси. Он жа сляпой. А тоже занервничал. Видать, почуял что-то не то. На крыльцо взошел, вот так, говорять, голову подставил, – дядя Серёга показал, как. – Дескать, я во всём виноватый, дескать, меня и бейте. Но это так бабы уже додумали! Корова их, Ляксашкина, как зашла на баз, да как начала реветь! Морду задрала да так забунела, аж, говорять, волосы дыбом становились. Ляксашка тут с крылечка спустилси, только и спросил:

– Хто тут?

Он-то толпу не видить, а, видать, чуить! А толпа молча подтягивается к его двору.

Роза ревёть, он – к Розе:

– Роза, Роза, что ты говоришь мне такое, Роза? Я тебя не пойму, Роза! – он её за холку гладить и в катух, в катух подталкиваить! Он жа, Ляксаша, сам корову доить! Сляпой, сляпой, а по дому управляется! И, значить, тянет её, а она мордой крутить и бунить, и бунить, а не идеть. Будто и вправду говорит что-то. Ляксаша её и по морде стал гладить. – Кто тебя обидел, Роза? Иди жа, Роза!

Сзади Ляксашки в воротчиках Бенц со свётрком остановилси, и толпа вся подперла.

– Роза говорить табе, Дядя Сашка, – не своим голосом рвёть свою душу Бенца. – Роза… дядя Сашка, она говорить, дядя Сашка, забери ты своего убиенного правнучка! – управляющий сам стал спотыкаться в словах и потом, неожиданно для нас с Вовкой, затрясся в плаче. – Ох, не могу! Что жа эта за времена такие?.. Корова ваша, Роза, – говорит, – и нашла вашего правнука убиенного. Под камушком ляжала кровинушка ваша, в тряпочку завёрнутая, толькя ножка одна белая виднелася, – дядя Серёга поднял голову к небу, закрыл лицо своей большой ладонью и заплакал, точно женщина, высоким-высоким голосом. – А тряпочка энта, а тряпочка энта из плати внучки твоей, дядя Сашка, внучки Катерины.

Мы, в большом смущении, переглядывались с братом, забыв про поплавки. Дядя Серёга немного успокоился и продолжил:

– Подошел Бенца к Ляксаше, как сказывають, и отдал ему сверток, а корова, кубыть, сама зашла на базок и, кубыть, успокоилась, бунеть перестала. А Ляксаша развернул сверток…

Дядя Серега ещё раз прервал повествование и разлил самогон. Он не стал ждать, когда мы с братом поднимем стаканы, а выпил один. Мы же с Вовой пить не стали. Кажется, одинаково были ошеломлены душераздирающей историей. Помню, передо мной из далёкой памяти почему-то всплыли… эти… уколы под лопатку: дико орущий Аркашка, шприц, падающий их руки докторши…

– И это произошло всё у нас, в Авраамовском?! – с мягким возмущением, как и подобает городскому интеллигенту, спросил брат Вовка.

– У нас, Володя, у нас, – глухо ответил дядя Сергей.

– Это – вот? В этих днях?!

– Неделю назад…

– Что же было там дальше? – мне не терпелось поскорее узнать про Райкина? Как он мог такое допустить?! Хотя и у самого в голове пролетели свои грехи в молодости, правда, без таких вот последствий…

– Дальше, Павло? Дальше, как говорится, глубже, – вздохнул дядя Серёга. – Если бы не Борис Фоломеев. Вы его должны знать.

– Фоломеева? Нет, – опечалился брат.

– Да как же?! Он вам родственник!

– Не знаю Фоломеевых! – ещё больше опечалился Вовка и посмотрел на меня.

И я открестился от родственника, дескать, не знаком с Борисом!

– Ну, как же, как же? Борис! Фоломеев!? Родственник ваш, правда, далекий, но родственник! – Дядя Серёга принялся подробнейшим образом, с именами и отчествами, местами проживания, годами рождений, объяснять нам с братом всех родных, далеких и близких наших и Бориса Фоломеева, и, конечно же, не обошел и того, с какой стороны он нам, дядя Серёга, родственник. Он вытирал мокрое от слёз лицо, но уже совершенно безучастно к тому, о чем так горько сокрушался! Без переходов: охов, ахов, без болезненных гримас. Словно это не он минуту назад плакал, как дитё! Рыдал!

Я смотрел на рассказчика, и у меня в один миг всплыла картинка: похороны одного мужика-водителя, который умер, как говорят, в расцвете сил! Помню, поразил меня тогда сослуживец и друг покойного. По своей сути, особенно внешне, сей сослуживец – бандюган! Но как он, не стесняясь окружающих, искренне, горько рыдал у гроба друга. Но ещё более поражен был я, когда через каких-то две-три минуты сослуживец тот стоял, курил на крылечке и счастливо смеялся с теми, кто пришел проводить в последний путь покойника…

– Он в Нехаево живет, Борис, и в милиции там работаить, – объяснял рассказчик. – А на Маркиных у него мать прям почти напротив Ляксашки, туда вон, через дорогу проживаить. И он к ней, к матери, каждый вечер после работы вот на таком жа, как и у меня, на «Урале» с коляской прикатываить. И тожа на платки купил! Понял? «Урал»! Ага… Ляксашка сверток развернул, – сказывають, – и видить… ЧЕГО он видить?! Он и так-то плохо видить! Но присмотрелси! Страх Господний! Кровавый кусок! Он его вот так, говорять, прижал к сабе и спросил:

– Мой правнук? Можить, он дышить? Можить, он живой? Катя, Катя! Можить, яво грудёй надо покормить? – и к хате…

– Да какой он живой?! Ты посмотри луччи!! – хтой-то один заорал.

– Живой, живой, – говорит Ляксаша. – Толькя он исть хочить. Не шумите, дявчата, не шумите, – и, рассказывають, он его вот так качаить-баюкаить и к бабам обратно ступаить, – глядите какой? Спить. Спокойный какой, весь в деда, весь в деда. Тиха, дявчаты, тиха. Покормить яво надо. Катя, Катя! – И тихо-тихо – к крыльцу.

Бабы наши и замерли – человек тронулси умом. Чаво ты ему скажешь?! И вот, говорять, он, Ляксаша, зашел в хату, и тут прям скоро оттуда такой крик раздалси! И все решили, дитё-Анютка орала. Да так орала! Страх! Потом что-то там звякнуло, брякнуло, грохнулось, и из хаты выскочила сама Катерина. Говорять, она и платю не снимала, в каком коз пасла, в каком родила, в рваном. В рваном и вышла, да как заорала на баб:

– Вы чё тут, старые, собрались? Рты поразинули! Делать вам нечего?

– Ах ты, сопля зелёная! – бабы ей в ответ.

– Что же ты со своим ребёнком сотворила?

– С кровиночкой со сваёй?

– А вам какое дело?! Что сотворила, то и сотворила!

– Ах ты, паскуда!

– Звери так не делають!

– Корова твоя добрее тебя выходить! – Бенца кричить. – Гляди, – говорить, – как она, Роза, переживаить! Она жа и нашла тваво дитя. Ты знаешь об этом?! У ней слёзы, у коровы вашей, тякли! У коровы – слёзы!

– Убить её мало! – кричат из толпы.

– Н-на! Сволочь! – кто-то-то палку в неё и швырнул. Ну и энта палка вышла, как спичка в порох. Плетень-то у Ляксашки хилый и худой. Бабы вот так вот вперёд тронулись, прясло и упало. Катерина поняла, что тут смерть её виднеется, заорала да обратно в хату. Хату – на цапок изнутри. А бабы-то в хату сперва не полезли, а в окна! Как стали оболонки бить!

– Выходи, подлюка! – кричать. – Убьём!!!

– Такая и разэткая!..

Вот тут и Фоломеев вовремя подкатил. Увидал всё это, а мать яво, Зинка, тут жа, среди баб, с палкой. Лыжной палкой. Борис-то спортом занималси, лыжами, а Зинка, кубыть, палкой этой лыжной в оболонку, в оболонку содить!

– Да вы что? – только шлём снял и с мотоцикла орёть Борис. – С ума посходили? Чего к деду Ляксашке лезете? Чего, – дескать, – он вам плохого сотворил? Мать, ты куда палкой тыкаешь?! – кричить. Дескать, – в тюрьму захотела? Всех посажу! Но он их так стращщаить, чтоб остановить! Родную матрю он жа не посодить! Да…

И смех, и грех!

Он жа пока не знает, ЧТО произошло.

Как рассказывають, если бы не он, они бы, бабы, Катерину прибили. В хату, сказывають, уже полезли, цапок сбили! Пока Фоломеев люльку отстегнул, пока шлем туда положил, пока тоси и боси, они уж Катьку энту за волосы схватили, поволокли на улицу. Да-а! Что вы? Дело было сурьёзное! Бабка Шурка с цапальником, говорять, в первых рядах заправляла!

И вышло так, что Борис Катерину спас от самосуда. –Прибили бы?!

– Трудно сказать, Вова! За такое дело в старину разорвали бы! А нынче, видишь, что твориться? Может быть, не прибили, но покалечили бы! В милицию он её, Борис, в Нехаево и отвёз. И, дескать, сама Катерина в милицию и попросилась, бабьего гнева напужалась. Там она, говорять, всё, как было, рассказала. Как рожала, как сама пуповину перегрызла, как ребёнка сама же завернула и под камень положила. Её вроде спросили, а зачем, дескать, ты это сделала? Дура? А она:

– А на зло Райкину! Дескать, он её в Воронеж обещал увезти, а обманул. Они жа сами воронежские. Райкины! А в Воронеж тоже откуда-то прикатили. В общем, перекати-поле!

– Сидит Катерина? – спрашивает брат.

– Да ты знаешь, Володя, она сама оттуда уходить не хочет!

– Как?!

– Так я жа табе и говорю, на Маркины боится возвращаться. Боится, как бы её там не прибили. Но её-то отпустили. Она же несовершеннолетняя. Отпустили, и она там у каких-то дальних родственников ждёт суда!

– А Аркашка, Аркашка? – негодовал я. – Он-то появился или как?

– Аркашка, говорять, ещё раз проскакал, пока всё это ещё у Ляксашки во дворе происходило, проскакал. Но он ехал уже не по Маркиным, а сверху по горе. И как проскакал, так и пропал вообще. С лошадью. Ускакал. Вот уж неделю скачет куда-то. Всадник без головы! Видал такое кино, Пашка? Тот действительно скакал без головы, а Аркашка?.. Да! И ни слуху от него, и ни духу! И где он? Чаво он?

– Трус! Но его же судить надо! – взволнованно воскликнул брат.

– А за что судить? Если бы он её силком взял и она сразу заявила бы об этом, то – да! Его бы упекли за решетку. А тут?

– Но вот я его не помню, не помню! Паш, какой он?! Я не помню его внешне! – всё больше и больше распалялся брат. – Какой трус! Разве так можно?

– Да, Вова. Вот такая история произошла в нашем хуторе. Как говорять умные люди – из ряда… – дядя Сергей сделал паузу, видно, вспоминал, из какого ряда. – Из ряда ВООБЩЕ выходящая. Из ряда вообще выходящая! –повторил, взмахнув рукой, утвердился. – Правильно, Пашка?

– Правильно! – мне даже понравилось это определение.

– Там как-то не так, но ты, Пашка, сам не знаешь, – дядя Сергей разжаловал меня и опять посмотрел, как на рядового бездарного артиста.

– Да знаю я! – возмутился я. – Из ряда ВОН выходящая! – заорал…

– А-а, да-да! ВОН! Но неважно!.. Вот так! Ага – ВОН, ВОН! – дядя Сергей одарил меня скупой улыбкой, мол, походи ещё в заслуженных, громко вздохнул. – История эта ещё, как говорится, не закончилась. Судить-то её ещё будут. И как, что? Всё впереди…

А иде твой поплавок из веника?

– Что?! – поплавок мой из веника зря никогда не нырял, и я резво вскочил.

Где-то в марте следующего года, а год шел восемьдесят второй, к нам в Подмосковье приехала мама. Нина Димитриевна! Мы с женой ждали ребёнка, и мама приехала чем-то да помочь. Чем, мы пока не знали, но мама с этой фразой из письма к нам и ехала – «чем-то вам да подмогну». До родов оставалось около двух месяцев, но мы не знали, кто родится. По приезду мама наша в первый же вечер определила – кто. Она с улыбками, шутками провела беременную под руку, осмотрела её и спросила:

– И каво жа ты ждёшь, Паша?

– Казака! – браво воскликнул я.

– Боюсь, – мама покачала головой, – боюсь, ты заблуждаисси. А ну-ка, дочка, присядь.

Жена Светлана послушно села на пол, куда ей указала мать.

– А таперича встань!

Светлана встала.

– Но девочка, тоже хорошо! – радостно объявила мне мать. – Знаешь, как она будет любить и уважать отца родного?! Не то, что мальчишка!

– Я не понял, мам!

– А чаво непонятного я табе сказала?..

Четвертого мая у нас действительно родилась девочка, и назвали мы её Валерией…

Тогда, в марте, мы сидели на кухне, пили чай, неотравленный, и мама продолжила историю, которую поведал нам с братом на Кулиновском пруду управляющий дядя Серёга.

– О-о, Паша! Сколько же народа было! Видимо-невидимо! Суд-то был показательный, в Нехаево проходил. И нас с Авраамовских к Дому Культуры, где суд шел, целая машина приехала. Набитая полным-полно! С Маркиных все бабки приехали. Но такого жа у нас никогда и не было. Катька та страсть, как боялась, аж тряслась, когда сидела за решеткой!

– Её, что, за решёткой держали?

– Да, Паша! Специальную решётку привозили, и она в ней, как в клетке, как зверь, Паша! Страшно, страшно! Она же, дура, сама дитё ещё! Дитё! А в клетке…

– А ты была на суде?

– А как жа! Была, была, ездила…

– Но что значит «дитё», мама? – я, без пяти минут папаша, кипел благородным гневом! – Она, что, не знала, что сотворила? «Дитё»! За всё же отвечать надо!

– О-о, сынок, за всё, конечно, за всё, но главный ответ будет там, перед Богом. Ещё неизвестно, как жизнь её сложится после тюрьмы.

– Посадили?

– Посадили…

– И сколько дали?

– Отправили её на все восемь лет в детскую колонию куда-то в Рязань или под Рязань.

– Да-а, – покачала головой жена. И она в подробностях знала всю эту историю.

– Сурово, – отметил я.

– Когда судья начал зачитывать приговор, все сидели-и –ни гу-гу! И вот, как он сказал – восемь лет, все аж дышать перестали! А потом как поднялись!

– Скольки? Восемь?! Да вы что?! – Зинка Фоломеева первой голос подала.

– Ну, у неё жа сын – милиционер, Борис, да к тому – она соседка Ляксашкина! Кому как не ей, первой выступать? И нам она – сродственница! – непонятно пока, по «какой-такой» логике мама привела родство с Зинкой Фоломеевой, которую я вообще не представлял. Фоломееву. Ни тогда, на пруду, ни сейчас. – Ты знаешь, что она нам сродственница, Зинка Фоломеева?

– Знаю! – рассмеялся я. – Дядя Серёга Попов, управляющий ваш, рассказывал нам с Володей всю ЭТУ историю!

– А-а, так Сергей нам тоже сродственник…

– И это я знаю, мама! И как вы любите всё это упоминать? Сват, брат! Деверь, двоюродный, троюродный, по какому колену, в каком году и на ком женатый! Оно вот нужно нам?!

– Ну а как жа, Паша?! – восстала мама. – Мы жа все, считай, одна большая семья! Вот если посмотреть: и Авраамовские наши, и Лобачи, и Нижняя Речка, и Верхняя, да и Нехаево! Да мы жа, считай, все переплетённые! Все родственники! И када ВОТ такое происходить, как с Катериной, это же общая горя и беда! Все, считай, недоглядели! Вот, Света, – мать обратилась к жене. – Отец наш, Иосиф Палыч, точно такой! – мать пальцем ткнула мне в плечо. – Он в родстве – баран бараном! Один раз на днях, считай, я тебе щас расскажу, один раз…

– Мама! Ты как отец! С кочки на кочку! – перебиваю я. – Давай закончим одну историю, про Катерину! Потом будем прыгать на другую!

– Подожди! А то я забуду. Один раз, Света… Подожди, подожди, сынок, совсем короткая история. Про отца тваво! Пойми, чаво я табе расскажу! Ага. Недавно, совсем недавно, заехал к нам двоюродный …

Я захохотал!

– Да, двоюродный, а что ты хохочешь? Двоюродный брат отца, Илюшка. Ты его, что, не знаешь что ли?

– Знаю, знаю! Дядю Илюшку я помню. По бабушке Варваре.

– Правильно, по бабушке Варваре вашей Григорьевне! Ага, заехал! Я стол накрыла. Сидять они, два брата двоюродных, выпивають, разговаривають, всё «чин-чинарем», как мой Палыч говорить. Толькя я смотрю, чинари у них какие-то не те! Ну радости в глазах нету родственной. Она жа особенная радость, родственная! Двоюродные всё ж! Правильно? И Палыч мой сидить, чавой-то не пойметь, как присматривается, дескать, и идей-то я тебя, подлеца, раньше видал? И Илюшка! Он жа сначала был с радости, а тут, смотрит: брат-то его, как мышь на крупу на него! Ага! Ну, посидели они, посидели, покалякали ни о чем. А я табе, Паша, признаюсь, отцу не говорила, а табе признаюсь: мне тогда прям смешно стало! Вижу, отец наш никак не могёть сообразить, что перед ним родственник. Брат! Ну, думаю, смолчу. Не полезу. Как я смолчала, самому уму непонятно! Посидели-посидели, Илюшка даже песню отцовскую любимую запел. «Как под грушенкой». А Палыч на него так посмотрел, дескать, ты че мне в серцу лезишь? Разлюбимую песню мою распеваешь за моим жа столом?! Песня не вышла и Илюшка укатил. Отец даже провожать его не пошел. А я-то за ворота его, к машине вышла. Илья мне и говорить:

– Я, Димитриевна, брата не понял. Он чего на меня надулси? «Под грушенкой» даже не подтянул!

А я ему по-простецки:

– Илья, не обижайси! Он тебя не признал. Пойдем назад. Я ему щас память восстановлю!

– Не-не, – Илья замахал. – Мне пора. Я ещё как-нибудь заеду. Для восстановления памяти… Ха-ха!

Ага. Проводила, в хату захожу, а уже киплю вся! А Палыч тут по привычке опять за своим тапочком сидить. Спрашиваить:

– Димитриевна! А хто это был?

А у меня прям как шлея под хвост:

– Дед Пихто! – ору ему. – Брат твой был!

– Какой брат? – остолбенел мой Палыч.

– У тебя их много братьев осталось?! – А они жа у него, отца нашего, братья все попомерли! – Двоюродный! – кричу ему. – Илюшка!

– Илюшка? Да ты чё, Нина?! Илюшка?! Да Илюшка, он последний, какой осталси в живых и единственный мой брат. Илюшка!

– Вот он к табе и заехал в гости, последний и единственный. Проведал братца, называется! Щас едить, небось, и думаить: вот зае-ехал, к братцу, вот протве-дал двоюродного!

– Да ты, Нина, потяшаисси надо мной! Я чё, Илюшку не знаю?! Двоюродного брата сваво не знаю? Илюшку?! Да я больше тебя знаю его, Илюшку! – отец твой аж тапочек, Паша, швырнул. Разошелси, руками размахал. – У тебя с глазами чёй-то не то, Нина! Это хтой-то другой был! Илюшку?! Да как ты так могёшь? Я не знаю Илюшку?! Да ты в своём уме?!

– А ты? В своём?! «Под грушенкой» не подтянул! Братец называется!

– Под грушенкой?! – он аж за ворота зачикилял, Илюшку хотел ещё раз повстречать. Видать, и сам понял, что точно был Илюшка. Выйдет за ворота, посмотрит в ТУ сторону, за топольки, куда машина ушла, будто она назад щас сдаст, остановится, и ещё раз выйдет из неё брат Илюшка, и запоёть «Как под грушей, грушей, под зелёной грушей»! – вдохновенно процитировала мама первую строчку песни. – Сильно мой Палыч расстроилси! К вечеру прям заболел. Ходил, руками махал, а потом прилег. Ляжить и выговаривает мне:

– Илюшку? Ды как жа я его не знаю?! Брата Илюшку?! Я уж туда, в Нехаево, передавала, чтоб Илья ещё раз приехал. Отцу-то, хромому и старому – чижало. А Илья, он помоложе! Так приезжал, Паша! Илюшка…Ишшо раз. Вот прям надысь был! Перед моим отъездом к вам. Тут уж они – о-о, посидели, и он заночевал у нас! И два раза «Как под грушенкой» играли!

– Мам, про Катерину… – напоминаю я.

– Вот табе и про Катерину! Катерину… Никто не ожидал, что ей столько много дадуть! Восемь лет, Паша! Восемь лет! Знаешь, как расшумелись после приговора?!

– Да вы что?! – дескать.

– Попугали трошки, да отпустите! – кричим.

А у Шурки Карасёвой, ты её помнишь, Паша?

– Помню-помню, мам!

– Ага! И вот у ней – сродственница Наталья Бабкина!

Тут уж жена Светлана оживилась, деликатно хохотнула.

– Да! Света и тут – сродственница! Паша!.. А как жа?! Ты её должон знать! Наталью Бабкину. Её ещё со школы начали дражнить – грамотучая, грамотучая…

– Бабкину грамотучую я не знаю!

– Что значит – Грамотучая? – спрашивает жена. – Громкая, что ли?

– Да нет, Света, хотя она и нетихая, дюже грамотная была! Досужая и грамотная! И настырная! Тут всё в кучу! Разве ты, Паша, Бабкину Грамотучую ты не знаешь?! Вот ты! А думала, что ты с ней училси в одном классе, в Нижней Речке? А с кем жа она училась в одном классе, с Володей? Она такая крупная была, училась на одни пятерки! Знаешь, где они жили, Бабкины? Я табе сейчас расскажу…

– Не надо мне, мама, про Бабкину! Настырную и грамотучую! – решительно протестую я. – Дорасскажи лучше, чем ВСЯ история с Катькой этой закончилась!

– Как жа я табе её дорасскажу, когда ты не знаешь про Наташку Грамотучую?! – решительнее, нежели я, воспротивилась мать и стала объяснять мне про Бабкину, какая приходится родственницей бабке Шурке Карасёвой. Грамотучую я вспомнил, она старше была меня, и училась, действительно, с Володей. А в материнских объяснениях оказалось, что и бабке Шурке мы родственники, правда, далёкие!

– И вот, она жа, Наталья Бабкина,Г рамотучая, она жа замужем за судьёй Николаем, а Николай, он сУ рала, правда. Вот зачем я табе всё это и рассказываю! А бабка Шурка, она жа на свадьбе ихней была, у судьи Николая с Наташкой, Бабкиной этой,Г рамотучей! Ты таперича понял, зачем я табе про НаташкуГ рамотучую? И не так ли отплясывала вместе с судьёй. Говорять! На свадьбе! Она жа, Шурка, она жа боевая! Да она и спеть, и сплясать – о-о, и говорили, она так этому судье понравилась! И он весь вечер за ней:

– Александра Ивановна, Александра Ивановна…

И вот, как он, судья, объявил про восемь лет, Шурка Карасёва ему:

– Да ты что, Миколай Миколаич, ошалел? – Его величають так: Николаем, Николаичем. Ага, встала и к нему пошла: – Миколай Миколаич, чаго жа ты дитя так сурово наказываишь? Мы её и так сами воспитаем!

А за Шуркой Карасёвой другие двинулись. А рядом с судьёй Николаем такой лысенький, страшненький, худой-худой, как смерть, сидел. Он тожа в судьях. Он руками замахал, ногами застучал: «Вы куда, мол, прётесь? Не нарушайте социалистическую действительность и порядок! Сядьте, по местам, не то мы выведем вас всех!» –кричить.

– Каво ты ещё выведешь?

– А за чё жа ты нас выведешь? – мы-то, мы отвечаем.

– И что? Ты тоже в первых рядах была? Шла?

– А как жа, Паша? – обиделась мать. – Мы жа все вместе, с одного хутора! Ага, а Катерина, глупая, перепугалась, когда мы пошли. Она думала, что мы её идем убивать! Как заорала:

– Ой, дяденька судья, не отпускайте меня к ним! Лучше посадите!

– Дура, Катькя! – кричит Бенца…

– И Бенц вместе с вами был?

– Был, был! Ну, что ты – был! Вот он и говорить: – Мы тебя на поруки возьмем! Воспитаем!

– Не надо, не надо! Не нужны мне ваши руки! Пусть в тюрьме воспитают! – Катерина от нас ограждается.

А судья аж удивилси:

– Да вы что, гражданки? Александра Ивановна, остановитесь! – это он так к Шурке Карасёвой, по имени отчеству. – Вы же сами хотели сурового наказания, за волоса тягали её, убить хотели! А сейчас?! Готовы её простить и на свободу отпустить?!

– Да это по горячке! По горячке чаво дурного не наделаишь!

– Она жа, Коля, дитё и дура! – опять Шурка Карасёва. –Выпусти ты её из клетки, а, Коля, выпусти. Что жа она там, как зверушка сидить, Миколай Миколаич? – тут и сама слязу пустила, и мы с ней завыли. Стоим все и воем, все Авраамовские:

– Отпустите вы её на волю, люди добрыи!

А этую ты должон тоже знать – Агееву Евдокию?

– Сродственницу нашу?

– А как жа, Паша? Сродственницу! По деду Дмитрию Игнатьевичу. Царства ему Небесная! У Евдокии матьто, Ольга, она всегда по мёртвому оплакивала. Ну, у них все отпевали. Плакальщицы были! И сильные плакальщицы! Раньше их даже приглашали на вынос покойников в другие хутора, и они причитали.

– Зачем? – искренне не поняла Светлана.

– Ну-у, дочка, когда дорогой человек умираить, тут почестей и слёз не жалко. И я табе скажу, казаки гибли раньше часто. А гибли где? Не под заборами и за стаканами. В боях! С почестями и хоронили! Чтоб уж поплакать, так поплакать. Ага! И вот эта Дуся Агеева, но это она, конечно, лишку дала, но запричитала, как по мертвой:

– И что жа ты, Катерина, наделала-а! И зачем жа ты сваво дитя загубила-а!.. Родную кровинушку камушком придавила-а!..

Весь зал зарыдал! А Николай Николаич, судья, муж Натальи Грамотучей, он вот так за голову схватилси!

– Прекратите! Гражданки! Прекратите! – кричить. – С вами с ума сойти можно! Мы жа не на кладбище! Мы жа в суде!

– А Катерина?

– Катерина, Паша? – мать не сразу ответила, как бы осмыслила, что сказать. – Я специально глядела на неё и поняла, что она ничего не поняла! Она как настроила себя на тюрьму, так, видать, и стремилась туда. Вот как.

Под конец ТОГО вечера я спросил у матери:

– Мам! Насколько мне известно, у отца нашего любимая песня «По-над садом, садом», а ты про какую-то «Грушенку» говоришь…

– Не какую-то, а очень даже хорошую…

– Да это я понял!

– Как под грушей, грушей! – мама мечтательно улыбнулась. – Мы ее с отцом твоим раньше частенько пели, это когда у него голос был хороший. И «По-над садом» отец любит… У хорошего человека могёть быть много хороших и любимых песен. И он ходить и мурчить их про себя…

– «Под грушей» я никогда не слышал от вас… –Да что ты? – укорила мать. – Ты и не слухал их, старинные.

– Ну, так спой!

– В ваших клетках рази ж можно мурчать? – родительница с улыбкой осмотрела стены кухни…

– Можно, можно! Помурчи.

– Спой, мама!

Мама тихонько прокашлялась, поправила скатерть тихонько и запела:

Как под грушей, грушей, под зелёной грушей,

Ой, под кудрявой веткой.

Там сидела парочка – казачок да бабочка,

Ой, казачок да бабычка.

Мальчишечка бабёнычку уговаривал её:

Вспомни, вздумай, бабёнычка, нашу прежнию да любовь,

Да нашу прежнию любовь.

Как мы павроси жили, любовалися вдваём.

Ой, любовалися вдвоём.

Все саседи пра нас знали, дивовалися ани.

Ой, дивовалися ани.

Гуляй, гуляй, бабёначка, пака волюшка твая.

Муж са службицы придёть, всюю волюшку уйметь,

Всюю волюшку уйметь, валачайкой назаветь,

Валачайка, негодяйка, чужемужняя жана.

Чужемужняя жана, да с кем три года прожила,

С кем три года пражила, с кем детишек нажила…

Закончив песню, мама легонько вздохнула и резюмировала:

– Вот, дети, как ана в жизни бываить! Не обманывайте друг дружку! А то видите, чё могёть произойти!

И вот, через полтора года сидим мы за родительским столом, за большущей чашкой с варениками со смородиной: мать, сестра Таня, я – сидим и слушаем Ляксашу. Отец, как вошел в хату с тремя парами тапочек, так и затормозил.

– Чего там Катерина? – спрашивает мать. – Как она там поживаить? Чего у ней нового?

– Ой, Димитривна, она там хорошо поживаить! Прям замечательно сидить! Ей там так ндравица! Так ндравица!

– Пишет-то?

– А?

– Письмы пишет?

– А-а, пишить, пишить! Вот прислала, Димитриевна! Прям прислала. На вот, Димитривна, почитай, почитай. Я жа ничаво не вижу, – Ляксаша важно откинулся и полез в широченные галифе свои и вынул листик в косую линейку. Листик этот, видать, прошел не один десяток рук.

Пока мама надевала очки, отец тихо присел на кровать сбоку от Ляксаши. Родители как-то странно стали переглядываться между собой, с каким-то своим, понятным им значением.

– Здравствуйте, дорогие мои родственники, – не спеша зачитала мать.

– Дед Сашка, дед Сашка! – вставил маленький человек. –Вишь, Димитривна, ана меня первым пишить! Ды я жа её любил, любил! Как жа? Любил! А скольки нянчил?! Да она жа, считай, на руках моих и выросла! Ага! Ну, читай, читай!

– … Дед Сашка, – продолжила «Димитривна». – Мать Валентина и сестра Анна. Во первых строках своего письма сообщаю…

– Грамотная! Вишь, Димитривна! – опять вставил Ляксаша, воздев палец к небу. И это пояснение обращено было к нам с сестрой. – «Во первых строках!» Ну, ана жа и, считай, восемь классов закончила! Грамотучая ж! Ну, читай, читай! Больше не буду перебивать.

– Во первых строках своего письма сообщаю, – терпеливо продолжила мать, – что я живу тут хорошо. В обиду себя тут никому не даю.

– Ну, она жа вон какая! Димитривна! – вновь комментирует Ляксаша. – Ты жа сама знаешь, тётя здоровая! Го-го-го-о! – Ляксаша радостно хохотнул. – Отпор дасть хоть кому! Ага! Ну-ну! Читай, читай!

– …В обиду себя тут никому не даю. Кормят нас тут неплохо, но не хватает нашего сала…

– О-о, она так салу любить! Страсть! – всем телом, снова к нам с Таней, обратился Ляксаша. – Бывалыча, в детстве возьмёть кусок сала и исть его без хлеба…

– Без хлеба? – тупо спросил отец. Спросил, чтобы разговор поддержать. Он не любил тяжелых историй. В таких случаях он обычно молчал.

– Без, без! Без хлеба! – теперь человечек повернулся к отцу. – Бывалыча, Палыч, бывалыча, ты не поверишь! Я увижу, я жа раньше трошки видал, бывалыча, увижу и скажу: «Катерина! Ды как жа ты без хлеба ишь её, эту салу?!»

– Ой, а она такая сладкая, такая сладкая! Дяданя!

– Сала, сладкая! – Ляксаша радостно рассмеялся. – Я ей говорю, сала – она сальная! А она опять:

– Сладкая, сладкая!

– Вот так и спорили с ней! Дети! Чё ты думаишь! Читай, Димитривна, читай!

Родители вновь переглянулись.

– Когда будешь ехать, мама, – продолжила родительница, – возьми мне сальца побольше. И больше ничего не бери…

– Я уже договорилси, – вновь заважничал Ляксаша. – Сала мне уже дала соседка Зинка, да там и другие дадуть. Даду-уть! Нехай, нехай внучка сальца отведаить. А вот дальше, дальше, Димитривна, я не пойму. Вот, прочитай, прочитай. Чей-то там…

– Я тут закончила курсы швеи-мотористки. Сама шью рукавицы теплые, с тремя пальцами. Мне эта работа даже нравится. Вот отсижу, обязательно куплю себе машинку.

– Вишь как? – опять слово взял Ляксаша. – Как там, Димитривна, говорится: не было несчастья так… как там дальше?

– Не было бы счастья, да несчастья помогла, – поправила мать.

– А вот ведь, как умно сказали! Как умно! Не было бы … ага… несчастья… И что я хочу у тебя, Димитривна, спросить, я вот не пойму? Она таперича – специалист?

– Специалист, Ляксаша, специалист.

– Как-как она таперича будет называться?! Швея…

– Швея-мотористка.

– Во-о, как, Палыч! Мотористка! Ты жа тожа по моторам! А тут – швея да ещё – мотористка! – заважничал Ляксаша. – В хуторе у нас таких и прохфессий нету, а? Во-о, как… Ну, заканчивай, Димитривна, – Ляксаша опустил голову и посерьёзнел.

– Ну, вот и всё! С горячим приветом и массой самых наилучших пожеланий – Катерина. – Мама поправила очки – И ещё приписка:

– Вот только я никак не пойму. Полтора года тут сижу и думаю, и никак не пойму. Меня же бабки на Маркиных хотели убить. А на суде? Когда они пошли к судье, я подумала, что это они идут меня убивать, а они? Почему они мне простили? Не пойму.

Мать прочитала письмо и молча передала его в руку Ляксашки. Тот аккуратно по старым складочкам сложил его и засунул в свои широченные галифе. Возникла короткая пауза, которую с тяжелым вздохом нарушил сам Ляксаша:

– Глупая дитё! Молодая, вот и не понимаить. О-хо-хохо-хо-о!

Отец будто ждал этой фразы:

– На, Ляксаша, – он приподнялся с кровати, сунул тапочки. – Тут три пары. И внучке, и дочери, и табе. Но, чтоб слив мне больше не носил. Принесёшь ещё раз – обувку не дам! Сурьёзна говорю табе! Понял?

– Понял, понял, – Ляксаша зашмыгал носом и прижал тапочки к груди.

– И ещё, на, возьми! Тут сала, – отец сунул гостю завёрнутый в газету кусок сала, который он принёс вместе с тапочками из своего кабинета. – У нас сала много! Возьми, возьми и иди, а то у меня делов – о-о-о! Уж не серчай…

Негрубо, но как-то по-свойски и активно отец выпроводил Ляксашу. Когда мать проводила его за ворота и возвратилась в хату, я поумничал:

– Вот, пап, как вовремя ты сало ему принес! А человек нуждался!

– Охо-хо! – вздохнула мать. – Да он, сынок, с этим письмом весь хутор обошел!

– А к нам второй раз приходить! И мать эту письмо второй раз уж читала, – добавил отец.

Щекотала ласточка…

Другу Тане Куликовой – Филипповой посвящаю эту главу!

Признаться, засиделись мы с дядей Серёгой на Кулиновской плотине! Хоть клевало бы! И история с Катериной будет незаконченной, если мы не услышим песню от него, управляющего. А поют у нас, как вы все поняли, – славно! Но до сольного дяди Серегина выступления произошло событие, которое я просто обязан описать!

Поплавок мой из веника на самой любимой удочке нырнул! О-о, он всегда погружался в ненужный момент. Стоило только отвлечься, как он тут же уходил под воду. А тут такие страсти про Катерину! Они поглотили всё наше внимание. Мы с братом, можно сказать, открыв рты, принимали все взмахи и всплески больших рук, охи и ахи дядисерёгины, до тонкости изучали его морщины и складки на лице! И, конечно же, постигали силу и глубину его ранимой души! До поплавков ли тут!.. Да и первым пропажу поплавка заметил сам рассказчик.

– А иде твой поплавок из веника? – спросил он.

Обычно я брал с собой три удочки длинных и ещё одну короткую с тем самым поплавком, который нырнул. Не помню, сколько лет я пытался расстаться с этой короткой удочкой. Каждый раз перед выходом на рыбалку сознательно не замечал её, но в последний момент почему-то прихватывал коротышку. И каждый раз она оказывалась самой везучей. А ещё я замечал, что поплавки в рыбацком счастье играют не последнюю роль, и что самые везучие мои поплавки были из маминых веников. Когда я приезжал в отпуск, мать прятала от меня новые веники, а если я начинал собираться на рыбалку, на моё обозрение на крылечке она выставляла старый какой-нибудь, уж почерневший от дождей и снега, с одной чахлой веточкой ни-ку-да не пригодный, которым даже пауков не напугаешь! Вот из целых ещё прутиков я и выгадывал себе поплавки. А вчера Вовка с великой радостью, как папуасу, надарил мне всяких разноцветных поплавков, которых я терпеть не мог, но вынужден был принять цветастые подарки, раскланяться и прицепить их, чтобы не обидеть брата. Артист всё же, со званием! Я даже помню, что купил он их – сам говорил – будучи на гастролях в Житомире. Ну, а я служил под Житомиром! В Бердичеве! В общем, выходила какая-то тесная связь непонятно чего! И когда сегодня мы уже шли с ним на рыбалку, он их так расхваливал, так расхваливал, будто сам их сконструировал и произвёл!

Вова всегда к рыбалке готовился тщательно, не то что я. Он заранее, на тех же гастролях, покупал себе модные в то время телескопические удочки, снасти приобретал –новейшие! Крючочки он вязал особыми морскими узлами, грузики проверял в самой большой кадушке, в которой родители на зиму солили огурцы. Летом же отец вытаскивал бочки из погреба и заливал их водой. Чтоб не рассохлись! А вчера в небольшом, кишащем живностью отцовском дворе, среди петухов и кур с цыплятами, инюшек, индюков и индюшат, котов, кошек и котят, индоуток, «индоутов»… и мелких собачек, брат умудрился сделать несколько холостых забросов. Испытывал полет огромного цветастого поплавка с грузиком! Того самого, который чуть было не убил славную белорыбицу… И во время испытания мама осторожно заметила:

– Ты, Вова, не махал бы тута! Недоутка какая-нибудь клюнить и всё тута! Они жа, заразы, такие прожорливые –страсть! Чё сверканёть, то и сожрёть! – Недоутками мама называла индоуток.

А отец со смехом заметил:

– Чего ты, мать, недоуток этих жилеишь? Пусть посвяркаить, можа, какая-нибудь и клюнить! Можа, детишки мясца захотели? Намякають! А?! Городские, голодные! Сами, как недоутки, ага, Пашка?!

– Ага! – вслух признались мы с братом.

Перед нашим выходом на рыбалку, когда отец установил, что дует Афганец, и что ухи, которую он страшно любил, ему не видать, решил зарубить одну НЕДОутку.

Замечу! В представлении брата я слыл нерадивым рыбаком, в смысле подготовке к ней. Может быть, так оно и было! Мои телескопы добывались из клёна, ивы, тополя, а рубил я их за своим огородом.

– И что ты? – морщился брат. – Не можешь купить себе в Москве хотя бы одну приличную удочку? Чего ты машешь тут своими коряками?!

В отличие от Вовиных телескопов, мои удочки-коряки имели имена и отчества, и рыбак я был классом выше, чем брат. Например, мы могли рядом сидеть, и я говорил:

– А ты, братец, особо не хвастайся своими безродными житомирскими телескопами, понаблюдай, как сейчас, именно в сию секунду, клюнет у меня, на коряке Марии Ивановны, – и точно! Клевало тут же! – А Петр Петрович? Смотри, смотри! – И Петр Петрович никогда не подводил. На рыбалке мне везло более других.

Но! Был у нас в хуторе, да он и сейчас жив-здоров, Пашка Лобачёв! По моим понятиям он входил в когорту мистических рыбаков! Мне казалось, что он знал наперечёт всю рыбу в нашей речке Тишанке. Не раз, помню, в детстве сидишь на бережку, сидишь, и у тебя не клюёт. Идет тёзка мой. Он ещё где-то там, а слышно, что это он шагает. Как заядлый курильщик, а курил он махорку, Пашка кашлял по-особому, как в бочку гудел! Вот, подходит:

– Кгы-кгы-кгы, клюёть?

– Не-а…

– Кгы-кгы-кгы, а тут клевать не будет. Иди, во-он под кустик, там клюнить. Там окунёк. А вот если туда сядешь, но рано с утра, там и линькя поймаешь, а вот…

По его подсказке я ловил и линя, и окуня… Пашка принципиально не ходил на пруд Кулиновский. Ловил рыбу только в Тишанке, и говорил:

– Не помню где, кгы-кгы-кгы-кгы, но я прочитал, кгыкгы-кгы-кгы, что самая сладкая в мире уха – из наших тишанских окуней! Кгы-кгы-кгы-кгы…

– Что-о?! Кто знает про твою Тишанку? Тишанка! Где это ты вычитал? В «Крокодиле» что ли?

– В каком «Крокодиле»?! Это, знаешь? Кгы-кгы… Ну, как она? – с силой стучал себя по лбу. – Как жа она называется, книжка?..

И когда уже с других хуторов, да и сами Нехаевцы за двенадцать километров стали ходить к нам и ездить на рыбалку в пруд Кулиновский, Пашка не вытерпел…

Как-то, это было в школьные годы, мы с соседом Сашкой Головановым пришли утром на пруд. С вечера мы приготовили себе местечко под вербами, на плотине, очистили его, прикормку бросили и решили, что завтра будет славная рыбалка! Однако проспали и когда пришли на пруд, солнце уже встало. Весь берег был густо усеян рыбаками, а на нашем месте сидел незнакомый мужик с четырьмя удочками. За спиной его на плотине стоял мотоцикл ИЖ с коляской. Нехаевский, решили мы и тихо пробурчали:

– Дядя, а это наше место…

– Мы вчера тут прикормили…

– Чаво?! – рявкнул дядя и решительно почесал подмышки. Он был здоровый и волосатый, а мохнатые, нависшие неравнобедренными треугольниками брови его, придавали дяде свирепый вид.

Мы поняли, что он не уступит нам и по полсантиметра нашего же, любовно вытоптанного нами местечка, и стали с опаской в вербах с двух сторон от него моститься. Иного места у нас и не было! Дядька поорал, поорал, а когда мы всё же пробились к воде, затих.

Ну, забросили свои насадки. Сидим. Не клюёт. Ни у нас, ни у волосатого дяди, и вообще ни у кого. Издалека послышалось справедливое замечание:

– Блин! Кто наколдовал? Вчера жа так хорошо брала!..

– Хвалёный ваш Кулиновский, лучше б я на Хопер поехал! – сказал наш дядя и вновь почесал подмышки. Он почему-то чесал их обе одновременно, и выходило у него это громко и больно свирепо. Со всех сторон посыпались короткие реплики, рыболовные истории типа:

– Надысь я ездил в Софошкин, и тоже, как дурак, весь день сидел, сидел, сидел, сидел…

Прошло ещё какое-то время – ни-че-го и ни у ко-го!..

И тут донёсся глухой кашель Пашки Лобачёва, и мы с Сашкой переглянулись. Только вчера после пруда мы допоздна слушали его анекдоты. Вот почему и проспали! Дело в том, что Пашка был неравнодушен к сестре Сашкиной – красавице Кате. Тоже Катя… И каждый вечер Пашка приходил к нам на Солонцы с Суворов и вливался в нашу компанию, девичьим украшением которой являлась хохотушка Катюша.

Пашка остановился там, на том конце плотины, поздоровался с кем-то, спросил:

– Ну, чё? – не дождавшись ответа, размотал одну удочку и забросил. Не прошло и минуты, как он поймал зеркального карпа.

– Представляет интерес! – сказал Пашка, взял свои удочки и двинулся в нашу сторону. Подошел:

– Здорова, орёлики! Кгы-кгы! Ну, чё? Кгы-кгы… – тёзка был старше нас с Сашкой. В то время он уже отучился в Урюпинской школе механизации, отслужил в Морфлоте на Балтике и работал в хуторе трактористом. При маленьком росте Пашка имел чрезвычайно развитую мускулатуру и носил морскую форму. Конечно, мы завидовали ему. В форме моряка, с удочками, нам казалось, Пашка – неотразимый!

– Не клюёть, Паша.

– Не могёть быть такого! Кгы-кгы… – Лобачёв не церемонясь спустился к свирепому дядьке, встал ближе к Сашке и забросил леску. Но, вот ведь! И минуты не прошло, как его поплавок повело… Он вытащил карпа, вновь зеркального и примерно на килограмм! В утренней тишине плеск рыбы наделал много шума и каждому рыбаку наверняка придал уверенность:

– Ну, щас и у меня! Кэ-эк!..

– Представляет интерес! – вновь прокомментировал свой улов Лобачёв и бросил рыбу под ноги Сашке. – Катюре, Катюре передай! Скажи, от меня, от Паши, скажи! –Пашка подобрал леску и вышел на плоту. Добавил: – Рыбка есть, есть! Представляет, представляет интерес! Сейчас и у вас клюнет! – пошел дальше. Рыбаки заёрзали, стали обновлять наживки. А Пашка Лобачёв остановился возле какого-то своего знакомого. Прокашлял, и в третий раз, теперь уже на глазах всего кулиновского «рыбного сообщества», забросил насадку и тут же вновь вытянул рыбину!

– Представляет интерес! – высказался Пашка. Собрал удочку, закашлял и двинулся своей дорогой.

– Кто это такой?! – спросил у нас грозный дядька. Помнится, и мы с Сашкой отметили, тогда он даже не почесался.

– Пр… правнук Ивана Поддубного! – у Сашки аж голос сорвался!

– Знаете, как он дерётся? – добавил я.

– Чаво?! – нервно вздёрнулся дядя и вспомнил – поскрёбся.

– Ды на чё ты их ловишь, Лобач? – донёсся вопрос. Кто-то из наших, местных рыбаков спросил. – Глянь, ни у кого не клюёть, а у него?..

– Ды на чё? Кгы-кгы-кгы! На чё и ты!

– На червяка?

– На червяка! Кгы-кгы!

– Ды на какого жа червяка она у тебя клюёть?

– Мужской породы!

– А-а, через зубы протягиваишь? – тот же голос.

– Через них! Кгы-кгы! Застрял – мужик, протянул – баба! Кгы-кгы-кгы!

Этот старый, известный всем рыбакам, анекдот сле-г ка оживил берег. А Лобач двинулся куда-то дальше. Куда он шел? Не в нашу хуторскую сторону. Шел, будто подразнить, раззадорить всех! И тут неожиданно клюнуло у меня, а потом и у Сашки! И мы с двух сторон от дяди стали друг за другом тягать карпа за карпом. Дядя от злости не успевал скрести подмышки. Он скрёб их и стоя, и сидя, и перекрестно, и вскрылившись, и уже нагло стал забрасывать свои насадки на наши места. Но куда бы он ни забрасывал, у него и поклёвки не было!Г лавное, и у других, кроме нас с Сашкой, не клевало! Спустя какое-то время, волосатый дядя, проклиная прудК улиновский со всеми его старыми и юными рыбаками, собрал свои удочки и вылез на плотину к мотоциклу, а мы тут же заняли свое заветное местечко. И пока дядька копошился с мотоциклом, мы успели ещё поймать по рыбине и громко и радостно это прокомментировать. А у дядьки никак не хотел заводиться мотоцикл. Он и свечи проверял, и подмышки скрёб, что только ни делал, да только техника не хотел подчиняться!

– Ну, толканитя меня что ли? Шнурки! – злой вконец, обратился к нам дядя.

Мы с радостью бросились помогать сердитому и невезучему человеку. Он ещё раз почесался и сел за руль. От наших толчков мотоцикл сразу заурчал и радостно, как нам тогда показалось, понёсся с плотины. А мы с Сашкой, сбежав к своим удочкам, стали гадать: сколько раз до Нехаево дядя остановится, чтобы почесаться?!..

И вот моя коротышка с маминым поплавком «предоставила интерес»! И пока я выуживал рыбину, на миг вспомнил вышеописанную историю с соседом Сашкой, волосатым дядькой и с Лобачём на плотине.

Я вытянул карпа!..

– Ну, Пашка! Ну, Пашка! – на весь пруд радовался дядя Серёга. – Гляди, чаво вытворяить, а?! Подле-ец! Володя, это не то, что твоя белорыбица! Хи-хи-хи, я бы её и в руки постеснялси брать, прости, Господи! А Пашка?! Ни у каво и ничаво, а у няво – глянь, чаво!

Я окинул взглядом берега пруда, – рыбаков, надо сказать, было совсем мало и забрасывая поплавок коротышки на то самое место, где до того он бился на волне, смело потребовал:

– Ты, дядя Сегёга, песню давай!

– Какую песню?! – искренне не понял, может, и искусно подыграл управляющий.

– Про Катерину!

– Я? Про Катерину?! – изумился дядя Серёга. – Да ты что, Павло? Ты в своём уме? Я на работе! Я рази ж артист? Я управляющий!

– А то не артист! Мать говорит, что лучший певун в хуторе Авраамовском, а может, и во всем Нехаевском районе, а, может, даже и во всей Волгоградской области –Сергей Федорович Попов! – слукавил я. Надо же было услышать песню.

– Я луччий певун?! В Волгоградской? Мать так сказала?! – расплылся в крайне сладкой улыбке дядя Серёга. – Ну и брешешь ты, Павло, ну и брешешь, и не морщисси! И на каво ты учисси? На брехуна?

– На льстеца! – поправил брат.

– Во, во, во! Хуже!

– Дядя Серёга, не увиливай! Песню давай! Вовка, попроси дядю Серёгу. Он же тебя вон как ценит!

– Сергей Федорович, спой!

Как говорят, доброе слово и кошке приятно! И дядя Серёга, как выпивоха перед рюмкой водки, поломалсИ, поломалсИ, сложил на груди свои большие руки, потом опустил их, пытаясь пристроить, будто они мешали ему и, в конце концов, завел их за спину и жалобно-жалобно объявил:

– Дюжа жалестная и сердечная песня про разнесчастную Катю-пастушку и про подлого подлеца Андрюшку!.. Ну, Пашка, – дядя Серёга показал мне кулак и запел.

Как-то ранней вясной – о-о,

Пасла стаду овец – а-а,

Деревенская Катя – пастушка,

И понравилси ей – о-о

Чернобровый Андрей – а-а,

Чернобровый красавец Андрюшка.

Пел дядя Серёга негромко, но проникновенно, а голос его был такой красоты, что если бы мне дали его послушать, не сообщив, что это поёт дальний родственник моего отца, сват, я бы прокомментировал примерно так:

– Фамилию! Назовите фамилию и имя! Кто это поёт?! Заслуженный или Народный? Восхитительно!

Давай Катя с тобой – о-о,

Переменим всю жизнь – а-а,

Деревенскую на городскую!

Разодену тебя – о-о,

В шелка, бархат, атлас – а-а,

И куплю табе шаль голубую!

И поверила Ка-а-атя

Всем этим словам.

Вот красавец-Андрей в город едить.

Он Катюше сказал – о-о,

Как найдёть он жильё – а-а,

Так на тройке за нею приедить!

Протяжные «о-о», «а-а» в некоторых куплетах звучали у дяди Серёги, как оценочные категории, в иных же – как констатация факта. Ну, например:

Вот уж годик прошел – о-о, – прозвучало, как свершившийся факт…

А Андрея всё нет – а-а, – тут – оценка. Мол, подлец! Полный подлец Андрей! Его тут ждут не дождутся, а он?!..

У Катюши ребёнок родилси,

Катя сына берёть – о-о,

На свет белый идеть – а-а,

Катя едить разыскивать мужа.

За спиной дяди на взгорочке показался велосипедист, и я его, хотя и не видел несколько лет, сразу узнал. А управляющий продолжал рвать свою легкоранимую «серцу»:

Научилась она, – а-а,

Водку горькюю пить – о-о,

Научила и сына Андрея.

Научилась она – а-а,

В рестораны ходить – о-о,

Там и встретила мужа-злодея.

По всему было понятно, что велосипедист направляется к нам.

Здравствуй, муж, дорогой, – о-ой

Я Катюша твоя, – а-а,

Так давно я тебя не видала!

Посмотри на няво – о-о,

На сыночка сваво – а-а,

В твою память Андреем назвала.

Атайди ат меня – а-а,

Я не знаю тебя – о-о,

Да и видеть тебя не желаю,

А за сына таво, – о-о,

Что ты мне говоришь, – а-а.

Я за сына яво не считаю.

Велосипедист выехал на плотину, спешился и тихо подошел к нашей компании.

Засвяркали глаза, – а-а

Заблестел в руке нож, – о-о,

Катя ножик Андрею вонзила…

Одной рукой, кулаком дядя Сергей вдарил оземь, а другой ухватился за грудь. Трудно было определить: в какой театральной системе в данный момент работал дядя Сергей, в системе представления или переживания?

За измену твою – а-а,

За неверность ко мне – о-о,

Вот за всё я табе отомстила!

Дали срок небольшой – о-ой,

Отсидела она – а-а,

Жить Катюша в деревню вернулась.

И как прежде ана – а-а,

Всё со стадом овец – о-о,

От вясны и до осени ходить…

Дядя Серёга закончил песню и склонил голову набок.

– Кгы-кгы-кгы! – прокашлялся велосипедист за спиной его. – Извиняйтя! Федорыч! Я эта… Мне варить нечем! Электроды все кончились! – велосипедист улыбнулся нам с братом одними глазами и принял суровый вид. Мол, я вас признал, но не вы в сей час главные герои.

– Да-а! – выпрямив голову, не оборачиваясь, протянул дядя Сергей. Помолчал, вздохнул. – Хыть песню дали доиграть! Во, Володя, жизня какая! Последняя моя уборочная! До каких пор я буду мучиться?! А? А пропади оно всё пропадом! Ого-го-го-го-го-го-о! – управляющий тяжело приподнялся. – Я жа табе вчарась с большим трудом сотню электродов достал! Можно сказать – стащил!! Фактически – стибрил! И привез, как человеку! И иде они?! Ты чё, их жрешь что ли, Паша?! А? Я тебя ну никак не понимаю!

– Кгы-кгы, – Паша оголил ряд железных зубов. – Федорыч, Федорыч! Ну они жа подмоченные были! Ты подмоченные стибрил!

– Я – подмоченные?! Я – подмоченные, …

– Подмоченные, подмоченные! Дюжа подмоченные! Я яво – раз! А он – глянь! Черканёшь, а он сыпица! – это был Пашка Лобачёв.

Про тёзку надо рассказать. Человек он интересный со всех сторон. Действительно, Лобач является родственником какого-то знаменитого силача. Говорили, что самого Ивана Поддубного! Неслучайно норов в юности у Паши нашего был необузданный, и силища – ого-го! Кого он только в нокаут не отправлял!

У некоторых больших людей есть такая черта – обидеть маленького: небрежением, насмешкой, взглядом, словом. Даже, может, и в шутку. Тут Лобач не разбирался, кто перед ним. До дяди Серёги в нашем хуторе был другой управляющий – не меньше по комплекции, если не больше нашего рассказчика дяди Серёги. И как-то тот управляющий, пребольшой человек, в шутку решил взъерошить Пашкину шевелюру.

– А-а, Пашок! – посмеялся он. – Метр с кепкой! – и только руку протянул, чтоб чуб взлохмать Пашке, как получил нокаутирующий удар!

Водой, говорили, отливали, в чувство приводили того управляющего!

А какой лыжник был Пашка! О-о! В юности у него была кличка – Лиса Патрикеевна, за умение нырять на лыжах между деревьями. За Лисой Патрикеевной угнаться только Вася Васильев мог.

– Да ты чего?! – рассказывал он. – Знаешь, как он вилял?! Знаешь, скольки мы на спусках лбы себе порассшибали? Вот едет, едет, и ты за ним по его лыжне. И как спуск крутой начинается, тут гляди за Лисой Патрикеевной! Он мог к дубку подъехать и в нескольких сантиметрах от него резко вильнуть. Патрикеевна дальше едить, а ты лбом в дубок! Бумц! И искры из глаз! Ха-ха!.. А дубок на месте…

– И ты бился?

– Я? Ды не-е, я не билси! Это другие бились. А какие у него лыжи были! Он сам сабе их мастерил! Он их так выстругивал, носы запаривал, загинал, и они у него выходили такие тонкие, легкие! А с Гордищи, знаешь, как он гонял?.. А оттуда мало кто спускалси. Там жа крутизна! Глянь, какая!

– А ты спускался с Городищи?

– Я? Да я-то спускалси…

Ко всем своим способностям Пашка вдобавок рассказывал анекдоты! Правда, все они у него были странные. В беззаботные наши школьные времена, в то самое хрущевское правление, когда все Солонцовские дворы, где мы проживали, ещё полнились ребятишками, собирались мы ватагами. И была у нас соседка, ровесница брата Вовки, красавица-а Катя Голованова! Сестра Сашки! Все домашние её почему-то звали Катюрой! Мать её, отец. А мне, признаться, не нравилось такое созвучие. Катя была, красивая Катя была! Красавица неописуемая! Пампушечка! А уж как она смеялась – ворковала! Ну, прямо горлица! И, видать, воркованием этим она и присушила Пашу нашего. И что выходило? Всем Пашок хорош, но ростом не удался, не для услады женского глаза, как говорят – метр с кепкой. А Катя красавица – рослая, белотелая и наливная, в смысле – формами. Нравился ей мой тёзка или не нравился, нам, младшим ребятишкам, было неизвестно, но зачастил Пашка к нам на Солонцы. Понятное дело, что Катя догадывалась о пылких к ней чувствах морячка Паши и к месту, и не к месту хохотала. Бывало, ближе к ночи соберёмся в кружок, и начнёт Лобач рассказывать свои анекдоты. Они были у него такие длинные! Ужас! И такие все скучные! Про попов, поповских дочек, про генералов, про адъютантов их, про крестьянских сынов. Длинные его анекдоты часто повторялись, но он не путался в именах попов, поповских дочек, генералов, сынов крестьянских! Но что за память?! Порою казалось, что Лобач был лично знаком с попами, их дочерями, с генералами, адъютантами всех этих историй. Теперь понимаю, это были анекдоты девятнадцатого века. И откуда он их выкапывал? Мы уж жили в гагаринские времена!.. Рассказывает, а сам в Катю нет-нет да стрельнет.

– Гурр-гурр! – воркует Катя. Но воркует не оттого, что анекдот ей нравится, а оттого, что Пашка Лобачёв от неё без ума!..

Пашок во всю глотку:

– Гы-гы-гы-гы-гы! – оттого, что Катя – гур-гур.

А нам и не ГЫ, и не ГУР – не смешно! Смеялся только друг Сашка, глядя на Лобача, потому что жуть как любил технику, а Лобач на тракторе работал! Мы смотрим то на Пашу, то на Катю, реже – на Сашку, а кружок наш доходил тогда до двух десятков «шестидесятников». Смотрим и уже молча соображаем, что это люмбовь.

В то время Лобач работал на тракторе ДТ-54. И зачастил он ездить по хуторской дороге, что пролегала мимо двора Головановых. А ездил примерно в одно и то же время – вечером, когда пыльное козье стадо приближалось к хутору. На лавочках у хат восседало женское население в ожидании своих овечек, козочек. Это было как раз то время, когда за весь трудовой крестьянский день выпадали приятные нерабочие минутки! Лавочка у Кати Головановой не стала вмещать вблизи живущее сара-фанное население. Помню, дядя Колька, отец Сашки, во главе с «жаной» своей Еленой даже лавку поменял: рас-ширил её и удлинил. Но! Некоторые бабки приходили со своими табуретками! Фактически шли на спектакль! Бесплатный. Ждали не только стадо, ждали Пашу на тракторе! А трактор Паши ДТ-54 был хоть и надёжный, но модификации уходящей! И по неизвестным причи-нам стал он ломаться как раз напротив густо усиженной Катиной лавочки. То шплинт на тракте срежет или вода в радиаторе закипит, а то и просто заглохнет и всё тут! А бабы сидят и ждут.

Хата Головановых отстоит от хуторского машинного и тракторного парка метрах в двухстах. Так что движение Пашкиного трактора у всех как на ладони.

– Гля, гля! Показалси! Хи! – начинает колючая востроносая хохотушка бабка Варька, соседка Головановых. На комедию она приходит со своим колченогим стульчиком о трёх ножках, обгрызанных собаками. Четвёртая ножка имелась, но по дороге на «спектаклю» она часто выпада-ла, и бабка Варька плюнула и перестала ввёртывать её. У старухи же был ещё и костылик. Так, чтобы не падать с трёхножки, бабка Варька приваливается спиной к плетню, а костыликом упирается в залузганную семечками, истоптанную землю возле лавочки.

– Интересно будить, чаво ж у няво нынча сломается? – вводит свой вопрос Нина Дмитриевна, мама наша.

– Вода потикёть! – гадает крупнотелая, некогда красавица баба Клавдя.

– Не-е, Клавдя, – тянет баба Маша. Баба Машка живет ближе к нам, Богучаровым. – Она уже у няво вчарась тякла!

– Не-ет, Машка, – поправляет Марию Варвара. – Ты вчарась опоздала, а вчарась у няво какой-та шпендик выскакывал! Хи-хи-хи!

– Не шпендик, а шплинт! А потом и вода потякла! Вы чё?! – негодует Сашка дружок.

– Он нам тут всю дорогу ископытил со своими шпендиками! И всё ближе и ближе к нашей хате взрыхляется! Не удивлюсь, если скоро в нашем дворе этот Пашок радиатор начнёть чинить! – притворно негодует хозяйка лавочки тётя Лена.

– Да всё к тому идёть! – хихикает тетка Варька.

– Яво или отвадить нужно, или чё-то делать надо, Катюра? – непонятно с каким отношением опять берёт слово тетя Лена. Нравится ей Пашок, как будущий зять, или не нравится? С грубоватым голосом грубоватая внешне тетя Лена была добрейшей души человек! Она умела валять валенки. И я видел эту физически тяжелую и изнурительную работу. – Слышь, Катюра?

– О, а я че? – смущается Катюра.

– Ты, конечно, ни чё! – смеётся наша мать. – Это мы, бабы старые – чё! Завлякаим Пашка тваво!

– Да никакой он не мой!

– Хи-хи-хи! – на разные лады нестройно хохочут бабки.

– Иди, вон, платю поменяй, ЧЁ! В этой, как дурёха? – приказывает тётя Лена.

– Ой, мама! – машет Катя и стремглав бежит в хату.

А Сашка – на дорогу, встречать трактор, который обязан сломаться!

– Сашка! Сашка! – кричит мать его тётя Лёна. – Куды ты под трахтор прёсси?

И пока трактор ещё движется, бабки успевают фразами перекинуться.

– Че он тянить?

– Да глупой!

– Да он её боится!

– Я и говорю – глупой, вот и боится! Тут смелей надо быть!

– Дождётся! Гля, какой цвяточик?

– Да-а, хто-нибудь сорьветь раньше яво, – беззубым ртом сладострастно пророчествует бабка Варька.

– Дурак ишшо! – в сердцах бросает тётка Лёнка.

И тут, действительно, трактор глохнет прямо супротив лавочки.

Паша с видом человека, попавшего в техногенную катастрофу, выпрыгивает из кабины и разводит руками.

– Пашка! – грубовато обращается хозяйка. – Ты прёсси прям в наш двор! Если чё хошь, так спроси!

– Тётя Лена, тётя Лена! – Пашок поднимает руки и тут красноречие его кончается.

Выходит Катюра в новом «плате». Красавица-а! Прямо – полная луна! Она у меня всегда почему-то, всегда ассоциировалась с томящей, щемящей душу весенней полной луной!

– Катюра, – смущается Лобач. Он, наверное, считал, что слово «КАТЮРА» – сплошное благозвучие. – Принеси водички!

– Давай, я! – срывается Сашка.

– Сиди, не тебя просють! – распоряжается тётя Лена. – Принеси, Катюра, водички, горлице человеку промочить.

– Можа чё и скажить…

– Путнева! – хихикает баба Варя.

Пока Катюра идет за водой, тёзка лезет в мотор, а бабки, бабки смотрят на него, как на новый блестящий пятак!

– Када жа табе, Паша, ДТ-75 дадуть? – пытают.

– Скоро, скоро! Кгы-кгы!..

– Можа, ломаться перестанешь…

– Можа! – хлопает Паша глазами. – Кгы-кгы…

Катя выносит литровую кружку воды и несёт страждущему Пашке, по дороге начинает хохотать, да так, что вся вода её из кружки выплескивается. Вместе с Катюрой начи-нают хохотать все старухи. Почему они тогда хохотали? Для меня до сих пор остаётся загадкой! Пашка принима-ет кружку, выпивает остатки и смотрит на Катю такими влюбленными глазами.

– Ты чё, Пашок, делаишь?

– Пробросаисси! Ох, пробросаисси такой красотой! – предупреждают старухи.

– Кгы-кгы…

Сколько воды Катя пролила – ведро, два – неизвестно, но эта история продолжалась примерно с месяц! И она не двигалась ни туда, ни сюда. А однажды… вот ведь как бывает! Однажды Пашок не приехал, его послали пахать. А пахота длится с утра и до поздней ночи. И в этот же вечер с противоположной стороны пашкиного пути, с горочки, пропылил ГАЗ-53. Газончик! Водитель газончика отметил пёстрое женское собрание, тормознул и резко сдал назад, обдав пылью его, собрание. Пока старухи чхали и кашляли, из машины выпрыгнул бравый белобрысый, крепкий и высокий водитель и смело подошел к партеру. Он подошел так близко, как Пашка за весь месяц не смог приблизиться!

– Здорова, бабоньки! – громко, весело и, главное, развязано, поприветствовал он.

– Фу, ты! Напылил, анчихрист! – бросила бабка Маша.

– Здорова, тётка Нинка! – персонально поприветствовал он нашу маму. – А я вот из армии пришел!

– Ды вижу, Сашка, я слыхала, – ответила мать.

Это был, как бы это ни было смешно, это был наш родственник Сашка Сундуков из Лобачей. Месяца как два назад на то время он, действительно, в погонах старшего сержанта пришел из армии и быстро прослыл бабником. Говорили, что сержант этот старший не одну голову вскружил хуторским девчатам. Деликатно, вот тут – деликатно, он протянул ладошку к тётке Ленке, чтобы та насыпала ему семечек. Спектакль ведь проходил под открытым небом, поэтому жареные душистые подсолнечные семечки всегда были необходимым атрибутом для переваривания происходящих событий! Для осмысливания, так сказать! Семечки щелкали кто как мог! Даже беззубая баба Варя на околицах своего рта находила какие-никакие твердыни и ухищрялась сокрушить вкуснейший продукт! То, что Сашка Сундуков протянул руку к хозяйке, как потом говорили, была чистая случайность! Ну, хозяйка поделилась. Сашка картинно щелканул пару семечек, растянул на лице улыбку и спросил выспренно:

– Чья выжырка?!

– Чаво-о? – спросила тётя Лена и посмотрела на подруг.

– Кто, спрашиваю, – Сундук кинул в рот ещё пару семечек, – кто, спрашиваю, жарил продукт этот чёрный?

– Почему черный?

– Ну, они же черные, а не синие? Правильно я спрашиваю?

– Я жарила, – ожидая какой-то каверзы, призналась тётка Лёнка.

– Изумительно исключительные семачки! На Лобачах таких нету! – более внимательно осмотрелся и увидел Катю. Увидел и руки поднял!

– Можа, – как потом бабы говорили, – можа он её и раньше заметил, да, подлец, так искусно сыграл!

– А почем жа у вас тут невесты? У нас на Лобачах таких и нету! – откровенно обшарив Катю взглядом, спросил и пошел на сближение с томящей и щемящей душу луной нашей полной. В сравнение с Пашком, Сундук действовал нагло! Очень нагло! Слегка покачивая плечами, подошел, заглянул в её глаза и вежливо спросил:

– Как величать Вас, красавица?

– Катюра, – выдавила ЛУНА. Она стояла, как говорят, на стреме и готова была бежать стремглав! И куда попало!

– Катюра? – Сундук хмыкнул. – Неласково, неласково звучит. Отныне вы будете Екатерина… Простите, отчество?

– Николавна…

– Отныне вы будете Екатериной Николавной! – Сундук… Ох! Это же происходило на моих глазах! Сундук вероломно вторгся в «серцу» Катерины Николавны и сработал, как гипнотизёр. Как змей ядовитый! Старухи перестали щелкать, а Катя пропала в один миг!

– Принесите водицы, Екатерина Николавна, горлице промочить!

Катюра, она же теперь Екатерина Николавна, с испугом, – я это видел своими глазами – с испугом посмотрела на мать. И как бы вскрикнула:

– Ой! Мама! Я яво боюся!

– Принеси, – с лёгкой насмешкой разрешила тётя Лена. –Принеси человеку водицы, горлице промочить!

Катюра чуть было ворота не снесла, так в хату бросилась бежать. А бабки, как по команде, встряхнули подолами освобождаясь от шелухи, переглянулись и ещё более сократили прищуры до тонких живых черточек, с надеждой до мельчайших деталей высмотреть и переварить непонятно откуда взявшуюся сцену в этом спектакле.

– А у вас тут местечко исключительное! – Сундук по-хозяйски огляделся.

– Не жалуимси!

– Яблонька вон какая! – кивнул на яблоньку во дворе Головановых, ветки которой висли прямо над лавочкой. –Сладкие?

– Исключительные! – с иронией ответила тётка Нинка.

– Ни наядимси никак! – подыграла бабка Машка.

– Рот ажник судорогой сводить! – честно бухнула хозяйка.

Такое противоречивое мнение из партера не смутило вчерашнего служивого сержанта старшего. Сундук сорвал яблочко, вытер его об штаны и посмотрел на старух. Те вновь взмахнули подолами и замерли в ожидание. И далась ему эта яблонька! Что? Пашка Лобач разве не видел её и не пробовал кислющих-перекислющих, но красивых на вид яблочек?! Отцу семейства – дяде Коле – ему и дела не было до этой яблоньки! И та росла «сабе» и росла, иногда завлекала завидущие глаза. И кто откушивал этих яблочек красивых, преображался вмиг – таращил глаза и передёргивался. Но Сундук, подлец, не стал передёргиваться и сунул яблоко в карман.

– Ты чё жа, Сашка! Жаница не надумал? – с дальним прицелом спросила Нина Дмитриевна.

– Вот про то, тётка Нинка, как раз и думаю!

– Накобелилси?

– Накобелилси! Да хватить уже! – с напускной важностью сказал Сашка. – Надо б и своих яблочек насажать! Ага, тетка Нинка?

– Ага, Сашка!

– Да у нас и свой сад, ты жа знаешь, исключительный! А варенью-то и некому варить!

– Так хозяйкя молодая нужна, а? А на примете хто есть?!

И тут открылись воротчики, и они помешали ответить Сашке Сундуку. Вышла Катюра, Луна полная с полной литровой кружкой воды. И где был её дурацкий смех, с каким она к Пашке бедному подступала, а?! Перед Сундуком на её лице даже бледность появилась и ещё более оттенила девичью красоту. Тогда Катюра показалась страшно красивой, и во мне что-то защемило… Подлый чародей Сундук вновь с улыбочкой всмотрелся в красивое лицо Кати нашей и принял воду. Единым разом он выпил литровую кружку, передохнул и сказал:

– Исключительная! А железа тут имеется…

– Есть, есть!

– Железа в нашей воде имеется! – подтвердили старухи.

– Ни напьёсси! Спасибочки, Екатерина Николавна! – поблагодарил Сундук, склонился к Катюре и что-то шепнул ей на ушко. Ещё прытче с превеликим испугом прянула Катерина Николавна и скрылась за воротами. А Сундук вежливо раскланялся партеру и сообщил:

– До скорого свидания!

ЧТО он шепнул на ушко и отчего Катюра, по словам друга Сашки, двое суток плакала и смеялась, а из рук её валились тарелки и чашки, стало известно потом. Но события после того вечера, пока Пашок там пахал САБЕ преспокойно, возможно, строил какие-то красивые проекты мысленно подъезжая всё ближе и ближе к хате Катюры, – реальные события развивались очень стремительно. Надо заметить, что в тот же вечер Сундук прокатил в кабине газончика своего тезку и дружка моего Сашку. До моста его довез! А поскольку профессия шофёра у всех мальчишек в нашем детстве была самая желанная, Сундук сразу и надолго завладел сердцем моего приятеля, без особого труда внедрил в семью Головановых своего сторонника…

Тут же, в этих сутках, не могу точно сказать – через двое, трое, – уже по заходу солнца, когда мы только что отужинали и наши родители собирались ложиться спать, вдруг стукнула-брякнула щеколда на воротах.

– Кого там ещё на ночь глядя черти несуть? – беззлобно буркнула мать.

– Паш, пойди, открой ворота! – попросил отец.

Это был Сашка Сундук. Он был в самой модной в те времена – белой нейлоновой рубахе, в узких брючках и остроносых блескучих туфлях.

– Здорова! – Сашка радостно протянул мне руку, и я принял её, а потом сутки чувствовал запах одеколона «Шипр». – Отец-мать не спять ещё?

– Пока нет…

Сундук не стал ждать приглашения и сам двинулся в хату. Надо сказать, что в этих же днях он помог отцу доставить до двора нашего на газончике своём от пилорамы, где отец рядом работал, доставить несколько досок. За что отец его даже похвалил:

– Сходственный человек какой! Я его лишь только попросил, сразу согласилси и сам погрузил их!..

Удивительно! И как всё для Сундука удачно складывалось! Весело поприветствовав родителей, Сашка тут же весело и брякнул:

– Тетка Нинка, собирайси!

– Куды?!

– Сватаца!

– Кому сватаца?

– Ды мне, тетка Нинка, ты чё? Дядя Оськя, собирайси!

– Да ты ошалел, Сашка?! Куды сватаца? Кому свататца на ночь глядя!

– О-о, глянь! Ды какая там ночь? Собирайтесь, собирайтесь, я вас прям на газончике туда и обратно! Да полчаса и всё!

– Ды куда ты нас на газончике туда и обратно? Да ещё на полчаса? – надо признать, мама наша Нина Димитриевна отчасти была авантюристкой! Бывало, её медом не корми, поучаствовать в какой-нибудь необдуманной ситуации! Выкручивалась на ходу! Кстати, дух авантюризма, или даже так – готовность взвалить на себя неожиданно возникшее дело и достойно довести его, как говорят, до ума, был присущ нашим хуторским казачкам. О других – не знаю. Казак в подобной ситуации почесал бы «сабе» макушку, скривилсИ, да и подумал:

– А на кой ана мне?!..

– Куды ты нас зовёшь, Сашка?

– К Катюре!

– К Катю-юре?! Вон куда дело зашло! Отец? – мать аж засветилась вся!

– О, а я чё?! – отец в недоумении растопырил большие свои ладони. – Я ничаво не понял. Катюра? Я тут хто? Пятая нога у собаки?!

– Ды какая тут пятая, дядя Оськя? Тут как раз все и четыре! Посчитай! Тётка Нинка – тетка, ты – дядька! Чаво вы тяните?! А то её хто-нибудь засватаить другой! Ха-ха! Там вон Пашок Лобачёв, говорять, бьётся в их ворота. Те аж трящщать! Надо ж, тетка Нинка, ковать жилезу, пока она горячая! Я жа ей шапнул – сватов зашлю! Так слово держать надо? Правильно я говорю? – Сундук торопился, будто и вправду именно в эту минуту в ворота Головановых со страшной силой лбом бился Пашок Лобачёв.

– Да эт правильно! Катька – ана достойная! На наших жа глазах растёть! А чё я надену? Какую платю? Она у меня есть одна, так я её постирала вот щас толькя и она у меня сохнить, Сашка! Ты прям аж на голову свалилси!

– Мы ж там и выпьем, и закусим, дядя Оськя! И делу провернём, тетка Нинка, хорошую делу, глянь! Я матери с-ка зал, а она – иди к тётке сваёй, Нинке! Она справится! Да ещё как справиться! Да какая тут платя, тётка Нинка, ты и в халате приглядная и нормальная! Я жа два литра взял и пять колясок колбасыУ рюпинской!Т ам жа такая душистая – ужас! Чуть не съел её, пока вёз. Из Урюпинска!.. Ха-ха…

– Куда жа стольки много, Сашка?! На ночь?

– Ты про колбасу, тёть Нин, али про литры?

– Про литры! И колбасы – не много набрал? Не объядимси? Фу ты, Сашка, ну ты и наодеколонилси! Поморить что ль всех нас хочишь?

– Как бы нас с этими литрами и колясками не поперли? Люди, глянь! Можа, спять! Николай, он завтра не стерегёть? Стерегёть! – вводил сомнения отец!

– Дядя Оськя! Хто щас спить?! Летом!

– Да эт вы, молодежь, глаза свои до утра таращщите, а у нас они уже в шесть вечера слипаются… Фу! И правда, надушилси – страсть!

Так под лёгкое препирание отец с матерью оделись во что попало и двинулись в ночное авантюрное приключение, тем самым показали пример детям своим, как нужно поступать в подобных ситуациях. Головановы жили совсем рядом, можно было и пешком пройти, но Сундук усадил родителей в кабину газончика. Да!

Люмбовь!

Тут надо и про дядю Колю рассказать. Был он худой, жилистый и кучерявый. Как говорили, кучерявый, как баран! Фамилию он имел – Вобленко, и родом был из хохлов. Мне всегда казалось, что дядя Коля одежду носил на два– три размера больше, уж так она болталась на нем. Дети его – Катя, Любашка, Сашка – носили фамилию матери – тети Лены Головановой. Была у них и ещё дочь, старшая, Нина, не родная дяде Коле, а жила она в Апатитах. Нина являлась одной из тех «пионерок», которые первыми стали покидать хутора в поисках лучшей доли! Отец наш уважал соседа за простодушие и открытость, хотя и подсмеивался над ним и говорил:

– Николай – чудной! До упаду!

Как он умел танцевать на животе! Удивительно! Отскакивал от земли, как мячик каучуковый! Ну, чуть пониже, конечно, но отскакивал! В редкие летние хуторские праздники, когда наш Солонцовский уголок собирался погулять – иногда это происходило и у нас, – дядя Коля после некоторого горячительного возлияния отчаянно бил оземь кепкой, если таковая имелась под руками и требовал:

– ЦЫГАНОЧКУ!

Если брат Вовка был у взрослых «под рукой», приходилось ему, когда на гармошке, когда на баяне играть и Цыганочку, и Барыню, и чего только не просили! А если Вовки не было, мама – Нина Димитриевна играла на балалайке, могла и на семиструнной гитаре. Дядя Коля сразу брал такой быстрый темп, что состязаться в танце с ним было невозможно. Заполошно бил себя по всем частям тела, особенно по пяткам и бежал, бежал по кругу, расширяя его. Потом переходил на мелкую дрожь телесную. Но дрожь он совершал уж на коленях и отчаянно бросался на живот – на ПУЗО – и такое отчубучивал! Пыль во дворе начинала стелиться! Но тётя Лена почему-то всегда стеснялась мужниной пляски живота, не приветствовала животной радости.

Сколько я помню, дядя Коля был пастухом. В отличие от отца, дядя Коля был склонен к мечтаниям и мало был приспособлен к хозяйственным работам. Даже мотыги точила, косу отбивала тетка Ленка. А покосы наши были рядом. Их разделяла дорога. Не имея ни таланта, ни склонности к рукоделию, дядя Колька обращался к отцу:

– Палыч! Да кажу… Тра-ля-ля-ля, – дядя Коля часто прибегал к матерщине на хохлячий манер. – Да подладь ты мне косу!

Однажды вот так пришел с косой. Отец рассказывал, как это было в первый раз, когда он обратился:

– Пришел, ага! Он её такую тупую, такую тупую принёс! Страсть! Как он толькя косил? Ума не приложу! Как у него пупок не вылезал? Это ж какую силищу надо иметь, чтоб рвать косой, а не косить! Я её подладил, полотно закрепил, – болталась, как седло на козе! Сашок отбил, а я её подвел ещё. Пойдем, попробуй, говорю. И мы с Сашком вышли за ворота, за Колей. И прям за дорогой Коля взял косу, поплевал в обе ладони, ну, чтоб сразу рвануть, ага, поплевал, да ка-ак махнеть! Хорошо, что сам вёрткий был – не упал. Целый круг выкосил и ошалел. Ещё раз махнул – та жа картина.

– Да кажу… тра-ля-ля-ля-ля! Это чё такое, Палыч? – спрашиваить.

– Коса, – говорю ему, – Коль.

– Да какая это коса? Это же – бритва!

– Так, – говорю ему, – коса должна брить, а не рвать!

Ох, уж в этот день он травы накосил, как никогда! Подведёт лишь жалу, да и косить. Косить и хохочить, косить и хохочить! Ну, смешной, до упаду!

Дядя Коля любил ещё выпить. И опять отец рассказывал.

– Вот косим: он свою сторону от дороги, я свою. Чую, замугутилси мой Миколай, это туда уж к обеду, когда силушки уж не те да и трава сухая становится. Свистить, моргаить, и всяческие знаки подаёть – понятно какие. Ага! Оглядываимси, нет ли наших миньцанеров, ага, нету, идем. И такие местечки выбирал! Прям загляденья! Где-нибудь под яблонькой или в вышинках, под грушенкой, может. Смотришь, бутылка, два стаканчика и закуска. Ну, прям – чин-чинарём! И ты понимаешь, Паша, как выходило? То-олько мы с Колей присядем, лбы потные вытрим, только по стаканчику нальём, ещё и не крякнем:

– Эх! Туды вас, растуды! – миньцанеры наши – Нина с Леной преподобные! – У вас чаво, хат нету, по кустам шляитись! А?! – Скольки раз прихватывали!

Как сватовство происходило, я не видел, но зная всех героев, могу описать его с точностью до решающего восклицания красавицы – ЛУНЫ полной! У Головановых хата – пятистенок, чуть больше нашего. И как заходишь к ним, направо стояла кровать хозяев, прямо – стол обеденный под иконой Спас Нерукотворный, налево – печка русская, за ней горница, она же и комната детская, в дверном проёме завешенная цветастой занавеской.

И вот какая история разыгралась в тот летний вечер в доме соседей наших. Дядя Коля в синей, непомерно большой майке с непомерно длинными лямками, в застиранных до желтизны подштанниках, лежал уж на кровати, подтянув к подбородку ватное одеяло в цветастом пододеяльнике. Может, он бы и уснул, да жена его Елена сидела за столом и подписывала конверт с весточкой к старшей дочери Нине. Лежал, моргал, смотрел на бабочку, которая вилась вокруг яркой лампочки у потолка и думал:

– И как она суда залетела? Глупая!

За плотной занавеской в детской комнате приглушенно гудели и взвизгивали. Вся семья была в сборе, и все готовилась ко сну. С улицы долетел гул машины, и скоро он стих. На дворе залаял пес Букет. Букет был здоровый и злой, и попусту он не брехал, не бросал свой брёх на ветер!

– Кажу – тра-ля-ля-ля-ля!.. Лёнка, выключай лампочку, а то все лезуть на свет! – резко высказался Николай Иваныч и ещё выше, до глаз натянул ватное одеяло.

– Да это ктой-то подъехал к нам.

Не успела тётя Лена как следует наслюнявить конверт, как этот «ктой-то» уже настойчиво постучал в двери со двора. Катюра, Любашка и Сашка выскочили из своей комнаты. Сашка бросился в чулан двери открывать.

– Глянь! Ды кто жа там такой? И на машине?

Первым с радостным криком вбежал друг мой Сашка.

– Сундук! Сундук идеть!

– Ой?! – В полуобморочном состоянии Катюра возвела руки и скрылась за занавеской.

В хату во главе с Ниной Димитриевной ввалилась странная кучечка людей. На отца нашего тяжко смотреть было! Он так не любил подобные мероприятия – ужас! И уже сто раз себя проклял, что согласился н а этот поход. Мать, хорошо зная отца, вручила ему красную авоську с колбасой и водкой и слегка подталкивала его, чтобы тот не сбежал. С таким добром-то не сбежит! А Сундук, поочерёдно выставляя востроносые штиблеты и распространяя на окружающих одурманивающий запах не менее как полфлакона вылитого на себя одеколона «ШИПР», лыбился так, будто всё уже сладилось и крайне успешно.

– А мы по объявлению! – возвестила Нина Димитриевна!

– Какому объявлению? – осторожно спросила хозяйка.

– Так вон там у вас на воротах висить!

– Какая у нас объявления висить на воротах? И хто её повесил? Ленка? Катюра? Вы какую объявлению вешали, а? – Николай Иваныч всё ещё лежал в кровати, но оживился. Надо полагать оттого, что друга своего увидел – Иосифа Палыча. Но увидел-то он физиономию соседа, а не то, ЧТО держал сосед! Разом вскочил бы!

– Ды там так корява написана, но мы всё жа прочитали! Вроде у вас тёлочка продаётся!

– Какая у нас тёлка, Ленка?! – полную неосведомлённость проявил хозяин, – У нас жа бык, бычок, так мы яво не продаём. Мы яво по осени резать будим!

– Ваш бычок нам не нужон! И он вам скоро можа и пригодится! А у нас – свой! – мать вытолкнула на серёдку хаты сверкающего и самодовольного Сашку Сундука. – У нас бычок всем бычкам бычок! Он аж от рябого быка! И уж подрос и бунеть стал! Флакон адикалону налил на себя и требуить к сабе тёлочку! Фу! А мы едим, глядим, а у вас как раз объявления! Продаётся тёлочка и в самом соку и расхорошая, хорошая и хорошего заводу! Мы хыть и сляпыи, а прочитали всё жа и без очков – чё и как! Вот и завернули к вам!

– Гляди чаво! – всплеснула руками хозяйка и невольно расплылась в улыбке! – Вставай, Миколай! Ты чё, не понял, какая дела идёть?! Каким тут адикалоном пахнить?

– А-а, понял, понял! – Николай Иваныч ничего не понял, но он увидел в руках соседа авоську с водкой и колбасой! Палыч ему ещё и подмигнул обречённо, мол, Миколай, кряпись!

– Кажу… эта… Ленка… Я, правда, покамест не пойму, а стаканы всё жа ставь! Палыч пришёл! – Мелко прокашливаясь Николай Иваныч живо стал натягивать штаны.

Мать же наша смело подошла к русской печке, заглянула за заслонку и громыхнула рогачом. Поступок этот указал «держателям» хорошей и расхорошей тёлочки о дерзостном намерении внезапно нагрянувших гостей беспрепятственно внедриться со своим бычком от рябого быка и пристроить его к этой тёлочке! В смысле – поставить его рядом, в одно стоило! Но это пока поняла хозяйка. И, кажется, даже обрадовалась.

– А вот дорогой соседушка никак не пойметь, зачем мы к нему средь ночи приперлись! А, Николай Иваныч? – Нина Димитриевна решительно взялась сглаживать все углы и выводить создавшуюся ситуацию на прямую и ясную дорогу. Она заметила подозрение хозяина к Сундуку, который, не побывав ещё ни разу в этом доме, ведёт себя… как близкий родственник!

– Чё, чё, чё, чё? – зачёкал хозяин. Он страсть, как уважал Димитриевну.

– Нас тут вот тоже с кроватей постянули! Ага! А щас, Николай Иваныч, мы и проверим! А ну-ка, Сашка, стань вот суда! О, глупой, не суда, а суда! В армии служил, а команд не понимаить!

В этот вечер Сундук готов был стать куда угодно! Он мычал и лыбился, перебирал востроносыми штиблетами, и ждал согласия Екатерины Николаевны. Всё же поступок его был авантюрным! Если бы не тётя Нина – родственница, тоже авантюристка, неизвестно, как всё бы это вышло!

– Катюша! – позвала мать, умилительно глядя на занавески, за которыми скрывалась и уж точно трепетала Луна наша полная. – Дитё милая, ластушка востроклювая! Выйди к людям на обозрению! – Метафор у Нины Димитривны был целый мешок, так что могла, могла Катюра стать и «востроклювой!»

Бледная, востроклювая и страшно красивая Катюра, стукнувшись плечом о притолоку, вышла «к людям на обозрению».

– Стань, ластушка, стань суда! – мать смело выставила слегка упирающую Катюру рядом с Сундуком и отступила на пару шагов назад! – Ох, вы мои! Обои востроклювые! Какая пара, какая пара! Николай Иваныч? А?

Надо признать, пара эта была, действительно… хорошая!

– Дык кужу… Тра-ля-ля-ля-ля, Димитривна, я не пойму, чаво тут такой происходить?

– Глупой ты, Миколай! Сваты пришли! – просто объяснила хозяйка.

– Какие сваты?! А он чаво? У них живеть?

Мать рассказывала, что Николай Иванович до первого стакана не мог «принять в свой ум», ЧТО происходило в его хате!

– Рубаху вон застябни на правильную пугвочку, стои и слухай, чё умные люди гутарють и делають! – с грубоватым баском тётя Лена пригладила своего взъерошенного мужа и поставила рядом с соседом. Сосед Палыч в эту минуту никак не отличался от Миколы – он был так далёк от всех этих театрализованных свадебных представлений!..

«Умные люди» стряпали своё умное дело:

– Вот ты скажи, скажи, Катюша, честно скажи ты нам всем людям, по нраву табе этот востроклювый, дюжа расхороший казачок? Да ты глянь на няво? Глянь, глянь!

Так уж вышло, что молодые одновременно посмотрели друг на друга.

– Я же табе сказал, Екатерина Николаевна, что зашлю сватов! – с подкупающей простотой сообщил Сундук.

– Екатерина Миколавна?! – выдохнул хозяин и посмотрел на соседа.

Катя попыталась двинуться. По своей диковатой натуре, как охранного знака девичей целомудренности, ей вновь хотелось хоть куда-нибудь сбежать и дать волю распирающим младую грудь чувствам. Сундук мягко придержал руку.

– Ды где ты таких найдешь и сыщишь, а?! Во всех наших хуторах, во всём Няхавском районе, а можа, во всей области Волгоградской! А?! – посыпала магические слова Димитривна. – Скажи, Катюша, честно скажи людям, ты согласная принять предложению вот этого, – мать исполняла роль свахи так искусно, будто занималась этим каждый день и по несколько раз! – …Вот этого, дикалоном облитого, востроклювого Сашки Сундукова, какой нам с Палычем нонча поспать не дал и пообещал, что еслив, Екатерина Николавна откажет мне нонча, завтрева опять к вам приду ночий. И буду ходить до тех пор, пока она не дасть мне согласию, – мать жалобно сморщилась. –Пожилей ты нас, Катюша, соседей своих! Дай ты яму нонча жа согласию, и всё! Согласная ты за няво выйти замуж?

Выдержав мучительную паузу, в течение которой Николай Иваныч с соседом Палычем успел по разу кашлянуть, тётя Лена едва слышно выдохнуть с мыслью: «Дочь, все они одинаковые! Иди, пока этот дурачок наодеколоненный берёть!», в течение которой Димитривна, абсолютно уверенная в положительном исходе сватовства, вспомнила про индюшонка, какой вылупился нынче вечером под пестрой курицей и какой выглядит уж больно квёлым! В течение которой побелели три волоска на голове у Сундука и в течение которой друг Сашка простодушно и вслух посоветовать сестре:

– У него ГАЗОН, дурочка-а, выходи!

– Согласная, – выдавила Катя и вновь попыталась убежать. На этот раз Сундук с мыслью «Какая ты подлюка, Екатерина Николавна! Все нервы мне потрепала! У меня аж три волоска поседели!» крепче прихватил запястье своей возлюбленной! А Катя первый раз одарила Сундука пылким и счастливым взглядом.

Люмбовь!

Эх, Катя, Катя! Действительно, подлюка востроклювая! А как же Пашка Лобачев?

Конечно, Урюпинская колбаса вкусная! И не только на закуску. Но как пили и как ели сваты в тот вечер, это уже не интересно. После этого для КОГО-ТО всё пошло наперекосяк. В этих же днях к лавочке Головановых как и раньше, к вечеру, от хуторского машинного парка бодро подкатил новенький трактор ДТ-75. Он остановился там же, на старом месте, как и десять, как и двадцать дней назад… Из кабины выпрыгнул радостный Пашка Лобачев!

– А где Катюра? Кгы-кгы-кгы! Я трактор новый получил! – он даже не заметил, что лавочка поредела. В этот вечер теплый она была во власти пятьдесят– шестьдесят лет назад, как востроклювых Варвары, Марьи и Клавдии.

– Эх, Пашка, Пашка! – вздохнула бабка Машка.

– Да-а, – протянула Клавдия.

– Не судьба табе, Паша, с Катюрой! – поменяв неустойчивое положение, крепче прижавшись к забору и ещё тверже упершись костыликом, чтоб не упасть с трёх ножек, сделала заключение Варвара.

А кто ж у нас ранёшенько во дворе

А кто ж у нас ранёшенько во дворе, во дворе, во дворе, во дворе, …

Щекотала ласточка на заре,

Щекотала ласточка на заре, ой, на заре, на заре…

Плакала девчоночка на море,

Плакала девчоночка на море…

День был жарким. Я сидел с удочкой на речке нашей Тишанке, и сюда, к крутому тенистому бережку долетала свадебная песня со двора Головановых. Слышно было, как голосила Нина Димитриевна со своей тёткой Марией Игнатьевной, родной сестрой деда Митьки. Эта поразительная свадебная казачья песня, уходящая своими истоками куда-то в глубокую древность и состоящая всего-то из трёх мажорных аккордов, эта песня одна из тех, которая вышибала слезу у поющих стариков и старух, и которая уже ныне, при случае, пробирает до слёз автора этих строк. Вот ведь как деды умели слагать! Впрочем, тогда мне было не до песни. Грусть и тоска распирали «мои грудя»! Но я был не одинок. Со мною рядом сидел Пашка Лобачёв. Не клевало, а мы молчали. Пашка шел мимо, а куда – не знаю. Может, он сам не знал, куда он шел. Шёл в тоске, становился да и подсел ко мне…

На белом, на камушке сидючи,

На белом, на камушке сидючи…

На быструю реченьку глядючи,

На быструю реченьку глядючи, глядючи, глядючи, глядючи, глядючи.

Пьяненько радовались во дворе Головановых уже сплошь все родственники.

Не знаю, как мой тёзка, но на камушке я видел Катюру в платье тонком шелковом, бледного цвета. Луна всё ж!

Мне было жалко Пашку. Но кто бы пожалел меня! Ведь никто, кроме Катюры самой, не знал, что я тоже был в неё влюблён!

По бережку батенька гуляет

По бережку батенька гуляет…

Гуляй, гуляй, батенька, здорова,

Гуляй, гуляй, батенька, здарова, ой, здарова, здарова…

Но она, востроклювая эта, была старше меня на четыре года! И когда я ей призналсИ в своих чувствах, она, подлюка такая, страшно гурковала – гу-урр, гу-урр, радовалась, как и перед Пашкой Лобачёвым, когда воду ему носила. А когда нагурковалась, сказала мне:

– Как мне везёть на Пашек! Гу-урр, гу-урр!.. Ты, Паша, хороший, но я жа тебя старше. А табе ещё и школу закончить надо! – и опять Катюра тут долго смеялась. Я ей в вишнях за их огородом объяснялся. Дело было весной, так что соловьи выворачивали наизнанку все тайные пылкие чувства. Да ещё и луна светила вовсю, полная и бледная…

– Представляешь нашу свадьбу? – Катюра стала рисовать картину. – Ты, Паша, жаних, в пионерском галстуке. И все кричат «ГОРЬКО!» Ты вытираешь нос своим галстуком и лезешь ко мне целоваться. – И тут она опять стала так хохотать, что чуть не упала на траву росистую…

– Я уже комсомолец! – помню, возмутился я.

Сыми меня с камушка белова

Сыми меня с камушка белова…

У батеньки жалости не многа

У батеньки жалости не многа…

Да какая там жалость! Дядя Коля, я представлял, радовался такому неожиданному повороту – «сдать» в надёжные руки старшего едока семьи – мечта любого отца!

После сватовства с Сундуком, Катюра, как назло, стала искать встречи со мной, чтобы похвастаться: а что ей сказал Сундук, а какое колечко ей подарил!.. А однажды на шее показала ожерелье из Сашкиных поцелуев.

И я у ней с замиранием в сердце спросил:

– Что, всё?

– Нет! – ответила она. – Я ему сказала, что ТОЛЬКО в первую брачную ночь!

Не снял меня с камушка белыва,

Не снял меня с камушка белыва…

По бережку мамонька гуляет,

По бережку мамонька гуляет…

Да и тётя Лена никак не сожалела, – вздыхала радостно да и молилась про себя:

– Слава Табе, Господи! Пристроили старшую!

Надо заметить, что сватовство и свадьба состоялись рядом. Помню, даже бабки наши заметили это на лавочке, что как-то всё быстро происходит. А бабка Варька сделала вывод:

– Сундук спяшить, поспяшаить! А чё жа! Гляди – вон какой цвяточик!

Гуляй, гуляй, мамонька, здорова,

Гуляй, гуляй, мамонька, здарова…

Сыми меня с камушка белова,

Сыми меня с камушка белова…

Сиди, Катюша, сиди пока. Сундук, вон, за кислой яблонькой стоить наодеколоненный! Подлец такой!

Катька звала меня на свадьбу, но я не пошел. Сегодня гуляли второй день, у невесты. Мы сидели с Лобачем и тупо пялились на неподвижный поплавок. Я хотел расспросить у Пашки, как они встречались с Сундуком. А они встречались случайно. И мне хотелось задать ему всего один вопрос: – Чего ты морду не набил? Этому, востроносому и успешному в любви? – но глядя на высокую Пашкину грусть, язык у меня так и не повернулси.

Так вышло, что прошел у нас дождь. Сильный, сильный – ливень! И молодая счастливая пара на Газончике попала в эту мокрую ситуацию. Готовились к свадьбе и везли какие-то продукты домой к невесте. Да и в поле, не доезжая до моста через Тишанку, застряли. А тут, как в кино, проезжал Пашка Лобачев на тракторе своем новом. Он сначала пролетел мимо, а потом резко сдал. Катька уже после свадьбы мне рассказывала:

– Я так перепугалась, страсть! Когда Лобач стал задом сдавать, я аж вся затряслась. Сашка увидал, как я переживаю, улыбнулси и говорить:

– Дурочка, не переживай! – и вышел из кабины.

– Пашка вылез и этот к нему идёть. Я сижу ни живая, ни мёртвая! Сашка ему что-то сказал, а Пашка посмотрел в мою сторону и двинулси ко мне. Мне почему-то так стыдно было перед ним, и я не знала, чего говорить ему. А Пашка сам меня опередил:

– Серцу, Катя, не прикажешь! Так что живите хорошо между собой! – сказал и пошел. А у меня слёзы как полились! Сижу и реву, сижу и реву, а они там вдвоем трос к машине цепляють. – Катька в рассказе неожиданно заплакала. Я у ней и спрашиваю:

– Чего ты ревёшь?

– Да жалко Пашу. Он, оказывается, тоже хороший!

– Разведись с Сундуком, да и за Пашку Лобача выйди! –пошутил я мрачно.

– Дурак ты, Пашка, – ответила мне Катька и перестала плакать.

У мамоньки жалости не многа,

У мамоньки жалости не многа…

Не сняла меня с камушка белова,

Не сняла меня с камушка белова…

Да! Рыба тоже не клевала! Пашка, будто услышал меня. Он снял свою фуражку и вынул из-под козырька за прокладкой маленький беленький крючок. Без моего разрешения вытащил леску, откусил мой крючок и привязал этот беленький. Насадил червя и закинул леску. И всё это проделал молча. И опять мы сидели и невольно слышали:

По бережку миленький гуляет,

По бережку миленький гуляет…

Гуляй, гуляй, миленький, здорова,

Гуляй, гуляй, миленький, здорова.

Наконец Пашка встал и спросил:

– А чего ты там не гуляишь? Твои, вон, голосять вовсю!

– А-а, – махнул я.

– А я, Пашка, жаница решил, – как-то буднично признался тёзка.

– Да ты чё?!

– Ну! Правда, она – хохлушка, – тезка сморщился. – А знаешь, как её зовуть?

– Как?

– Катюра! – Пашка сплюнул и пошел от меня уже не оборачиваясь.

– Вот же ведь как бывает! – тогда подумал я и решил, что в будущем никакие Катюры и Матюры не разобьют «маво серца!» После того дня Катюра моя, луна полная, в сердце моём пошла на ущерб.

Сыми меня с камушка белова,

Сыми меня с камушка белова, …

Ну, что, Саша, Сундук? Наелси нынче яблочков ночью?!

Э-эх, Катя, Катя!

У милова жалости поболе,

У милова жалости поболе…

Он снял меня с камушка белова,

Он снял меня с камушка белова…

Чьивы!

Да-а! Обещал про отца, а сам всех в сторону увёл! Каюсь, каюсь! Но к Иосифу Павловичу мы ещё вырулим! И к пастуху Перетрухину. Как тут, дорогой ты мой читатель, обойдёшь свои юношеские любовные страдания? Сам бы небось на моём месте такое бы развёз, как говорят, до небес! А я же всего-то – чуть-чуть. И честно признаюсь тебе – не знаю, что будет на другой странице. Потому что в памяти столько всего! Стоит только приоткрыть какое-нибудь событие, как ведёт оно меня в другое, совсем забытое, но важное.

Вот ведь как!

Не говоря о приводимых мною картинках, может и не имеющих прямого отношения к отцовской истории. Жизнь моего отца – это же и мои глаза, и мои уши, мои ошибки, мои переосмысления. Согласись!

Я каждый год еду на Родину, в свой хутор. Печаль и тоска охватывает душу, когда вместо отцовского подворья, в покорёженных, точно молнией побитых старых клёнах вижу груду самана, а на месте двора Головановых –чертополох и несколько яблонь, ставших теперь дичками. Нет ни хаты, ни тропинки от бабы Вари, по которой шкандыбала на посиделки со своим колченогим, о трёх ножках стульчиком соседка тёти Лены. Не ходят тут и не мекекекают козочки-овечки, не вжикают косы, и соловьёв уж столько нет, и взволнованную «серцу» некому под кроватью искать. В каждый приезд, глядя на всю эту родную картину, как в детстве, жмурюсь, и, кажется, открою глаза и вот они! Покажутся сейчас – неунывающие, весёлые, разные – баба Маша и баба Клавдия, и Димитриевна. И все они соберутся на лавочке у Головановых, и подъедет к ним с одной стороны на тракторе ДТ-75 Пашка Лобачев, с другой Сашка Сундук на Газончике, а из ворот, нечаянно задев плечом косяк, выйдет диковатая красавица Луна полная – Катюра. Как их не вспомнить, и кто о них расскажет?!

Весной 1962 года мама наша вела нас, всё семейство младое, кроме Володи, Володя в то время за семьдесят с лишним километров учился в музыкальной школе в Урюпинске, вела из Нижней Речки сюда – на Солонцы, знакомить с местом нашего будущего житья. Мы покупали и уже купили хату у близких родственников и соседей тёти Лены Головановой. Оставалось перевезти весь скарб, вот этим вопросом занимался отец, а мы, через Земляки, мимо деда Митьки, шли на смотрины. По пути зашли к Головановым, ключ получить от хаты уже нашей. Зашли, но не вовремя. Наш приход был неожиданным. В это время у Головановых находились улыбчивые старушки в белых платочках. Они сидели за столом за чаем, а в углу под иконой теплилась лампадка. Мне уж тогда было одиннадцать лет, и я понимал, кто эти бабушки. Их называли Богомолками, но говорили о них шепо-том. Вспоминая это время, могу сказать, что все наши бабушки были верующие, но те, кто в силу каких-то обстоятельств остались одиночками, они и вели активный православный образ жизни. Все церкви в наших хуторах были порушены, так что верующим приходилось собираться там, где это было надёжно и безопасно. Я так понял, что мама наша была знакома с Богомолками. Уж очень тепло она с ними поздоровалась, принялась с ними обниматься, но сначала перекрестилась, глядя на икону. Я удивился и съёжился, стало как-то опять непонятно и… зябко. Ведь полгода назад, после престольного праздника на Архангела Михаила, который отмечался здесь, в Лобачах, в Авраамовском, они с отцом меня так продрали, как сидорова козлёнка! Отец, правда, «козлёнка» не трогал, а мать… хвостик трошки подправила. А всё за то, что сами ездили отмечать престол, а меня не взяли, а я там, в Нижней Речке, в этот день прогулял школьные уроки. Но и то, правда, что им тоже досталось, родителям, от школьного начальства. Грозились даже исключить меня.

Накануне того престольного праздника учительница наша Капитолина Яковлевна наистрожайше наказала:

– Если кто из вас, дети, не придёт 21 ноября в школу, того исключим! Так и передайте своим родителям! Никаких Лобачей, никаких дремучих престолов! Бога нет и никаких ангелов и архангелов! – Узколицая Капитолина Яковлевна была длинной и худой и часто возносила руки вверх, оттого казалась непомерно высокой. Вещала так, будто что-то болит у неё постоянно, но к боли этой она привыкла, а всё вокруг происходящее её переутомляло и раздражало.

– А бабушка Наташа говорит, что все мы Божьи люди, и что мы произошли от Бога, – вставила своё слово соседка моя Галя Ильина.

– Какая ещё бабушка? Ильина! Ты что? Бабушка! Откуда они знают?! Бабушки ваши? Не верьте своим бабкам! Они ещё, – Капитолина Яковлевна взметнула руку с указательным пальцем и тут же низвергла её, – при царе родились!

– А от кого же тогда мы произошли? – спросил Федя Миньков.

– Мы произошли от обезьян! Ясно? Эволюционным путём мы, Фёдор, произошли от обезьян! Запомни это! Вы все поняли от кого мы произошли? А ну, повторите!

– Мы произошли от обезьян, – нестройно протянули мы.

– Молодцы! Так бабушкам и родителям своим и скажите! Раскройте им, в конце концов, глаза, что все мы произошли от обезьян!

– А где же у нас хвосты? – совсем не робко, но справедливо поставил вопрос Лёня Лапин. Лёня был громкоголосый и прямой. Он потом на врача выучился!

– Леонид! – резко осадила его учительница. – Что за глупый вопрос ты задаешь? Знаешь, что такое атавизм?

– Не-ет.

– А эволюция? Знаешь, что такое эволюция?

– Не-ет.

– И как же я тебе могу объяснить? Пойдёшь дальше учиться в Верхнюю Речку, зоологию будешь изучать, вот там тебе, где про всех животных сказано, расскажут про атавизм и про хвосты.

– Капитолина Яковлевна, Капитолина Яковлевна! – зашумел класс. – Хоть немножечко расскажите про хвосты, а?

– Интересно же!

– Ладно, ладно! Хорошо, хорошо! – согласилась длинная Капитолина Яковлевна. – У древних людей, какие от обезьян произошли, у них были хвосты. Они все были просто обезьянами! Понимаете это? Обезьянами! Практически они поголовно были хвостатые! А потом постепенно, постепенно – миллионы за миллионами лет проходили – эти хвосты стали укорачиваться, укорачиваться… и когда эти миллионы и миллионы лет прошли, хвосты и отпали. – Капитолина Яковлевна на каждом миллионе лет наглядно укоротила хвосты!

– А почему они стали укорачиваться? – не отставал Лёня.

– А потому что человек стал умнеть. Умнеть и умнеть! У него появилась палка-копалка, понимаете, как это стало важно? Палка-копалка! Ну, про палку-копалку вам подробнее в Верхней Речке расскажут. А зачем умному человеку хвост? Правильно, дети?

– Правильно, – вразнобой ответили мы.

– А где они находились? – допытывался Лёня Лапин.

– Кто? Люди, или обезьяны?

– Нет, хвосты у древних людей!

– Ну, странный ты Лёня! Ты меня замучил своими глупыми вопросами! Где у древних людей могли находиться хвосты? Не на носу же, правильно? И не на пятке…

Все рассмеялись.

– А-а, у них хвосты были там, где у всех чертей они находятся! Я угадал, Капитолина Яковлевна? – проявил свою смекалку Федя Миньков.

– Какие черти? Федор? Ты что? – возмутилась Капитолина Яковлевна. – И чертей нет, и Бога нет, вы что?!

– Ну, как же?! У нас жа, в нашем углу, тётка Лёнка живёть…

– Не живеть, а живёт! Федор! Дети! Я устала вам повторять: учитесь говорить правильно!

– Ну, живёт, живёт, – замахал Федя, – тётка Лёнка, она жа ваша ещё родственница, но она жа с чертями знается!

– Миньков! Никакая она мне не родственница! Прекрати глупости пороть!

– Но все же про то говорять…

– Я тебя сейчас выгоню из класса! «Говорять»! Родственницу нашел мне! Я должна вам сказать и предупредить на будущее, что есть ещё люди, встречаются такие, которые всяческую глупость несут, но это редкие экземпляры, и у них, именно у них отрастают хвосты. И сейчас отрастают. Миньков, ты понял меня?! Так что учитесь хорошо! Миньков?! Тебя больше всех касается!

– А чего я? У меня троек нету.

Тот урок у нас закончился тем, что многие из нас, мальчишек, тайно полезли щупать свои копчики – а нет ли отростка? А Капитолина Яковлевна в конце занятий ещё раз взметнув руки уже с двумя указательными пальцами, строжайше предупредила о последствиях прогула.

А я пришел домой и радостно сообщил, глаза открыл матери, что мы произошли от обезьян.

– От каво?!

Я сбивчиво, но восторженно рассказал матери всё то, что услышал от Капитолины Яковлевны, не забыл напомнить, что завтра на престол к деду Митьке с бабой Дашей не надо ездить. Мать промолчала, но в моих глазах оставила свою затаённую улыбку. А когда отец вечером пришел из мельницы с работы и когда мы все сели ужинать, мать и сказала:

– Отец, у нас такая запятая выходить!

– Какая такая запятая?

– Да нам надо срочно катушок один построить.

– Какой катушок? В зиму? Какая стройка?! – удивился отец.

– Для Пашки!

– Для Пашки? Для какого Пашки? – Отец даже есть перестал и обратил внимание на Татьяну, на Сашку, но не на меня.

– Для нашего сына Пашки!

– Чавой-то такой?! – отец удивленно перевёл взгляд.

– Как бы что он у нас в хате не натворил!

– Чё он у нас могёть натворить?! – ещё больше изумлялся отец.

– Но он жа у нас, оказывается, от обезьяны произошел, –улыбка, с которой мать смотрела на меня, была какая-то не материнская, чужая.

– Какой обезьяны?! – отец уже стал нервничать.

– От макаки, можа и от мартышки.

– Какие мартышки?! Чаво вы пристали ко мне?! «Мартышки»! Катушок им строй! У вас чаво, делов никаких что ли нету? В люлюшки они играются!

– Ды вот, пришел из школы и с большой радЫстей объявил, что он произошел от обезьяны. Вишь, вон, сидить и светица аж!

– Капитолина Яковлевна нам так сказала, – стал учить я всех. – Она сказала, что Бога нет, чертей нет, и что мы все произошли от обезьян.

– А-а, это сурьёзно! – отец тут и ложку отложил, помолчал, и все застыли за столом и смотрели на отца. – Тогда, можа, яво к корове определим? – спросил он у матери. Спросил серьёзно! Будто вот сейчас, если мать даст согласие, возьмёт меня за рукав и отведет в катух к корове. – Я жа не успею новый построить! Глянь! Там снег вот-вот пойдеть! – добавил.

– К корове яво нельзя, – вдруг встрял самый младший из нашей семьи, брат Сашка. Ему на ту пору было около шести лет.

– Почему, Сашка? – поинтересовался у младшего отец.

– Корова могёть яво забрухать, – рассудил брат.

– Да, это – да! Макаку запросто забрухаить! – согласился отец и посмотрел на меня. Они все, кроме отца, держали ложки над столом и рассматривали меня!

– А куда жа мы яво денем? – спросила мать.

– К кроликам, – решила сестра, – кролики не брухаются, а шкурки у них тёплые.

– Шкурки-то, Таня, у кроликов! Им тепло, а Пашке нашему? Он жа там замёрзнить! А если на него двое трусов наденем? Но, – отец покачал головой, – вряд ли. Трусы не спасуть. Под открытым небом, – озадачился отец. – И я слыхал, кролики макаков сильно недолюбливають. А можа, всё жа рыскнём?

– Жалко, – одновременно протянули сестра с братом.

– И мне трошки жалковато, – вздохнул отец. – Мать?!

– Но и в доме оставлять яво опасно! Раз он от обезьяны у нас пошел, начнёть сигать тут по хате, – мать гнула свою линию – изолировать меня! И мне стало больно, и я заплакал, вместе со мной зашмыгали носами брат с сестрой. Тогда отец смягчился.

– «Капитолина Яковлевна». Ты, Паша, не всех слухай! У тебя жа есть отец и матерь, а то, действительно, отгородить тебя придется, катушок придется табе сделать. «Капитолина Яковлевна».

– Но она же учительница! – не понимал я. – Она же сказала: «Откройте своим родителям и бабушкам глаза! Что люди все произошли от обезьян, и что даже сейчас встречаются люди хвостатые», – меня несло куда-то, и я не мог остановиться. В ту минуту мне показалось, что меня точно определят к корове или к кроликам! Мама вон как смотрит, как на чужого.

– Ну-ка, ну-ка! – отец поднял руку и я замолчал.

– Учёный ты наш! Капитолина твоя Яковлевна, можа, от обезьяны и произошла. Можа, отец у ней был… макак. Можа, у ней самой хвост есть, но твои родители, Паша? Э-э, не-е! Ты головой сваёй думай, а не чем попала! И что б я больше это не слыхал! Макак…

В общем, в тот злосчастный день мои мысли, как говорят, встали враскорячку! Я не знал, кому верить, но всё же в значительно большей степени был на стороне отца и матери. Перспектива жить в катушке или у кроликов меня никак не устраивала.

В Нижней Речке учились четыре года, а в Верхней Речке находилась школа-восьмилетка. Наша учительница была хоть и местной, хуторянкой, но являлась атеисткой и любила вдохновенно рассказывать о революции, о её героях, но хуторской мир ещё держался на старинке, и таких, как Капитолина Яковлевна, было мало в хуторе.

В Лобачах и в Авраамовском престольный праздник выпадал на Архангела Михаила, а в Нижней Речке и Верхней Речке – на Рождество Пресвятой Богородицы, 21 сентября. Поскольку все хутора были переплетены родством, то Нижняя и Верхняя Речки ездили на престол в Лобачи и Авраамовские, а те 21 сентября разъезжались по РЕЧКАМ, и это несмотря на строгое предупреждения колхозного партийного руководства. Так вышло и в этот раз. В Лобачах – престольный день, а у мамы нашей все родственники ТАМ. Отец договорился на мельнице, чтоб подменили его на сутки. Изыскал он где-то лошадку – главный транспорт в то время был гужевой-то, посадил в бричку всех, кроме меня, и все, кроме меня, двинулись на праздник. Меня оставили с соседями и ещё наказали строго-настрого:

– Ты, Паша, смотри, не подведи нас, – наставляла мать. –Про Таню спросють, скажи – приболела трошки, а сам иди. Ступай и учись хорошо. Про макак, Паша, забудь. Ты жа – человек! – мама вновь улыбнулась своей материнской улыбкой и погладила меня.

– Мы жа тебя за главного оставляем! – серьёзно добавил отец.

Сестра Татьяна тогда училась во втором классе, а я в четвёртом. Меня и всё хозяйство наше оставили на соседа деда Данилу. Ночью выпал снег, а рано утром за мной зашел дружок Витька Атаман, внук деда Данилы. Вообще, фамилия у него была Полухин, это мама наша прозвала Витьку Атаманом. Характер у него был такой – неуправляемый и крутой. Атаманом он и остался на всю жизнь: про Полухина не ведали, а Атамана все знали. Витька был старше меня и уже учился в Верхней Речке, и путь его до школы был в два раза длиннее моего. Шли мы медленно, плелись. Снега выпало много, и он ещё падал редкий, крупный. Я рассказал Атаману про вчерашнюю свою оплошность, про хвостастых предков, и он неожиданно подхватил эту мысль.

– А чё? Были бы у нас сейчас хвосты! Представляешь? Мы бы сейчас зацепились ими за ветки и на самые макушки тёрина прыгнули! Зря хвостов нету!

Как раз мы проходили мимо густого тернового ку-ста, облепленного синими ягодами, и, побросав в снег портфели, полезли на кусты. Тёрн был сладкий! Он ещё не замёрз, но слегка затвердел. Сок его рубинового цвета ещё больше придавал аппетит. Мы сидели на густых колючих ветках, слега раскачивались, лениво срывали ягоды, давили их в пальцах, лениво отправляли в рот, так же лениво ловили крупные снежинки, лизали, причмокивая холодную красоту и рассуждали.

– Представляешь, – говорил Атаман, – если бы я произошел от крокодила, я бы тут точно кое-кого съел.

– Кого? – поинтересовался я.

В это время по засыпанной снегом тропинке шла Галя Ильина в школу. Мы все жили в одном углу.

– Вы чего сидите на тёрине, как дураки? – спросила она.

– А вот сидим и всё, – ответил Атаман. – А табе чаво?

– Смотри, – официальным тоном предупредила меня Галя, – прогуляешь, исключат тебя из школы. Ты про Ленина забыл? Забыл?

– Вот тебя бы, Ильина, если бы я был крокодилом, я бы съел! – сказал Атаман.

– Да что ты?

– Вместе с портфелем!

– А не подавился бы? С портфелем съел бы он меня! У меня там чернильница!

– А чернильницу я бы выплюнул и всё!

– Гляди какой! Крокодил нашелси! Чернильницами он плюёть! Смотри, Пашка, – Галя показала мне кулак. – Доиграисси! Исключат и всё!

Мне стало тоскливо, и я стал спускаться на землю. Не хотелось отца и мать подводить.

– Ты куда? – Витька тоже стал спускаться.

– Нас, знаешь, как строго предупредили, если мы нынче в школу не придём? Исключат, и всё!

– Да ерунда! – успокоил меня друг. – Исключат, мы вместе в Верхнюю Речку будем ходить! Там жа тоже четыре класса есть. Там возьму-уть! Куда они денутся!

– Да? – сначала я оживился и представил, как мы с Витькой вместе ходим на Верхнюю Речку. Но не успел я мысленный путь проделать туда и обратно, Атаман вздохнул:

– Но нас тоже строго предупредили.

– Тогда пойдем скорее…

– Я уже опоздал, – Атаман махнул рукой, а потом глаза его загорелись. – Слухай! А давай и тебя отсюда выгонят, и меня оттуда выгонят, и мы станем в Нехаево ходить в школу! Представляешь?! Вместе! В Нехаево нас точно возьмуть! У нас там одна знакомая учительница работает – родственница она!

– Да ты чё? Пешкодралом?! – возмутился я. – Да туда – двенадцать километров!

– И что?! Знаешь, там по дороге прудок есть! В мае, знаешь, как мы там накупаемси?

– Да знаю! До этого прудка сто километров! И рассказывают, в том прудке пиявки, как змеи здоровые!

– О-о, да мне и двести ерунда! И пиявок я не боюсь! Я –наоборот их! Вообще!

Мы шли, фантазировали, но по пути нам встретился ещё один терновник. И на нём мы посидели. Тут тёрн оказался чуть слаще. А потом перед нами предстала яблонька с большими-пребольшими яблочками. Я и вчера, и позавчера, когда шел один, обращал на эту яблоньку внимание, но не рискнул лазить. Находилась она в самой гущине терновника! В этом терновнике и тёрн показался нам крупней, чем в тех двух кустах, и вкуснее, но сначала яблонька захватила наше внимание.

– О-о! – издалека, увидев её, заорал Атаман. – Полезли!

Мы и год, и два года назад сидели на ней и ели сочные сладкие яблоки. Это же была наша любимая яблонька! Забраться на неё не составляло большого труда. Все веточки и сучки нам были знакомы и, забыв про все родительские и учительские угрозы, мы сидели на ветках и кусали слегка подмороженные яблоки. Мы ели их и из левых рук, и из правых, и одним ртом. Соревнование такое устроили –кто больше одними зубами, без помощи рук может откусить висящее яблочко. Надкушенные яблоки падали, а мы всё выше и выше поднимались. Витька и тут вышел победителем. Мне показалось, что у него зубы были длиннее моих и рот шире. Вообще, Атаман был меня ловчее и выносливей. В спорах на предмет – КТО ЛУЧШЕ – я всегда проигрывал. Кроме чтения. Несмотря на то, что Витька был старше меня, читал я быстрее его. Но моё это единственное преимущество я не ставил в расчет с Атаманом.

– А чего это про Ленина Ильина табе сказала? – наевшись вволю, спросил меня дружок с хрипотцой.

Я уж думал, что он забыл. Я вздохнул. Про Ленина со мной такая ужасная история вышла, что я её даже другу Витьке не рассказал. Теперь, вот, придется её выложить. И я ему выложил.

Те, кто учился в пятидесятые-семидесятые годы прошлого века, наверняка помнят в «РОДНОЙ РЕЧИ» портрет Володи Ульянова. Скорее всего, это был рисунок: мальчик Вова сидит за партой, сложив руки. Для меня этот рисунок был, как для верующего человека икона. Я все свои поступки сверял с мальчиком Вовой! Все мысли детские мои были направлены на то, чтобы постичь гениальность его! И с таким вот обожествлением моим вышла дурная история.

Как-то на уроке я благоговейно стал обводить этот портрет-рисунок чернилами. Обвёл. Жирный квадратик получился. Но! Чего-то не хватало в этой работе, а может, кто-то меня и подтолкнул под локоток! Вышло так, что решил я дальше конвертик сотворить. Сотворил. Жирный конвертик получился. И сидел я, и любовался ровным линиям, пересечению их… Единственно, что меня тогда немножко поколебало, – лица Вовы не стало видно! А тут Капитолина Яковлевна попросила «РОДНУЮ РЕЧЬ». Я и сунул свой учебник. Учительница приняла его, не поднимая головы, в журнале что-то отмечала. Вскоре она отложила в сторону журнал и открыла мою «РОДНУЮ РЕЧЬ».

– ЧТО? – увидев мой конвертик, ужаснулась Капитолина Яковлевна и обхватив голову вскричала: – ЧТО?! ЧТО?! Чей учебник?!

– Мой, – я пока не понял, что так в ужас привело учительницу, и почему она аж три раза воскликнула – ЧТО?

– Павел?! Да как? О-о! Да как ты?.. А-а-а! Да как ты смел? Подлец ты такой?! Да ты – уголовник! Ты! – О-о-о! Это – статья! А-а-а! Статья! Да как ты мог перечеркнуть великого вождя революции?! Мальчика Вову! Величайшего из величайших! Да!..Дети! Вы посмотрите на этого! Вы посмотрите, ЧТО, что сделал этот… О-о-о!

Стоит ли описывать мое состояние, когда я действительно понял, ЧТО я сделал?

– Да я конвертик рисовал, конвертик, – лепетал я.

– Конвертик?! – Не успокаивалась учительница. – Да это гроб! Гроб вождю пролетариата!

На следующий день в школу вызывали мать, а в колхозной конторе отдельно беседовали с отцом…

В общем, вышла у меня, по выражению апостола Павла, РЕВНОСТЬ НЕ ПО РАЗУМУ!

– Знаешь, как мне влетело от матери? – пожаловался я другу.

– Да это – ерунда! – сделал заключение Витька Атаман. –Тебя же не выгнали из школы. Вот Аксёнова Мишку! Помнишь, к нам приезжал он наш родственник. Он гдето там недалеко от Черного моря живеть. Вот ему повезло! Его из седьмого класса выперли! Представляешь? Совсем выперли!

– За что? – поинтересовался я.

– А он, знаешь, как СССР расшифровал?

– Как?

– Сталин Спёр Сто Рублей! Представляешь?

– Ну, это неправильно, – решил я. – Сталин – он хороший.

Именно в эти дни, в ноябре 1961 года, был переименован наш Сталинград в Волгоград, и, конечно, мы с Витькой слышали гневные выступления наших дедов. Все они защищали Сталина. Тот же дед Данила, дед Витьки Атамана, сказал:

– Всё! Скоро конец света! Опять будет война и конец света!

Так что на яблоньке мне не понравилась расшифровка Атамана, но другу не это было важно.

– Да я знаю, что он хороший! Сталин! Я табе про чё? Глянь! Я табе про Мишку, что выперли его! Я тоже хочу что-нибудь расшифровать. Не про Сталина, а вообще! Чтобы и меня попёрли. Страсть, как учиться надоело. Особенно в арифметике: какие-то трубы, то в них вода тикёть, то она не тикёть, то они длинные, то короткие. Давай чего-нибудь вместе расшифруем? А?

Хотя мне учиться очень хотелось, а Атаману нет, а Атаман был мой дружок, надо было помочь ему. И мы, взбираясь всё выше и выше, по мере объедания нами на нижних ветках яблочек, пытались сочинить какую-нибудь и на кого-нибудь крамолу. Но ничего достойного у нас не выходило, да и Галя Ильина нам помешала. Она уже шла обратно из школы. Оказалось, что так быстро время пролетело. Я увидел Галю и мне стало страшно тоскливо. Я вспомнил про катушок, про кроликов и подумал, что сейчас Галя что-нибудь скажет. Нехорошее.

– Сиди-ите, дураки! – инспекторским тоном засвидетельствовала она. – Престо-ол празднуити?

– Сидим! Празднуем! – достойно ответил Атаман. – А табе чаво?

– Сидите, сидите, сычи! Ты, Богучаров, можешь до лета тут сидеть! Тебя всё равно выперли из школы!

«Выпереть» не «выперли», и крамолу нам с Витькой не удалось сочинить, но мать меня выпорола! Досталось. Как у нас говорят, прям, неплохо досталосЯ. Правда, потом за нас заступился дед Данила. Он сказал моим родителям:

– Ага! Как сами, так престол праздновали, а они чего жа, турки? Некрещёные, что ли? Они, вон, тоже православныи! Можа, им сам Архангел Михаил праздник устроил!

– Да она можа так и есть, деда! Я жа не против Архангела Михаила! Прости, Господи! – согласилась мать. – Но мы жа на него понадеялись! За старшего оставили! А он, вишь, чаво? В тернах просидел!

Тот «тернистый» день с Атаманом мне запомнился, как говорят, на всю жизнь!

И вот прошло полгода, и мы – в Авраамовском. Это вы-пало на Благовещение. Помню, ещё в пути, когда мы под-нялись в гору и шли по лесу, мама нам, детям, говорила:

– На Благовещение, мои хорошенькие, и птица гнезда не вьёть!

Раньше мы бывали тут только на Земляках, у деда Митьки, а теперь мы шли к себе домой. После нашего визита, старухи Богомолки от Головановых ушли быстро, потому что праздник отмечали они тут уже с утра, а мы пришли уже в полдень. Ближайшие действующие храмы от наших хуторов находились в Калаче Воронежском и Урюпинске. В одну сторону – шестьдесят пять километров, в другую – больше семидесяти. По рассказам старших, мы, детишки, знали, что эти бабушки ходили и далее. Ходили и в Киево-Печёрскую Лавру, и к Серафиму Саровскому. К тёте Лене Головановой, помню, заходила одна богомолка. Она пешком топала к своим родственникам в город Куйбышев. Якобы, эти родственники жили рядом с той самой ЗОЕЙ, которая ещё в 1956 году на Новый год решила потанцевать с иконой Николая Угодника. Потанцевала и застыла. Так вот эта богомол-ка будто бы сама видела того самого молоденького милиционера, который охранял ту Зою застывшую, точно каменную, и который от всей этой увиденной картины стал совсем седым! Про Зою говорили много, но говорили, опять же, шепотом.

После того как старухи распрощались с хозяевами, тётя Лена с детишками своими – «гусятами» Катей-Ка-тюрой, Любашкой и Сашкой – повели нас к нашей хате. И мы всей стаей ходили, осматривали наше имение. Заглядывали во все катухи, колодец с журавлем, в погреб зачем-то все лазили, по саду бродили. За участком будущего сада нашего, который обмерит потом толстая тётя и отрежет его и тряпочками красными обнесёт, и куда нам после того отец строго настрого запретит ходить, лежал вольный, никогда непаханый взгорок. Взгорок этот был неспокойный – полнился чибисами с их печальными песнями. А Сашка наш и спросил:

– А кто там кричить?

– Сашка! – со смехом обратилась тётя Лена к своему сыну Сашке. – Расскажи тёзке, кто там кричить?

Катя с Любой захохотали, а тётя Лена привлекла к себе упирающегося сына:

– Мы с Сашком… да что ты крутисси? Мы туда с ним овец рано весной выгоняем, на травку первую, ага, Саша? Это чибисы там кричать! Слышите, как душу тянуть?

Все затихли и услышали нестройное многоголосье:

– Чивы! Чивы!

– У нас их тут как нигде много. И, значит, стерегём овец, а Сашка пытаить меня:

– Чего они так оруть? – Ну, вот, как ваш Сашка!

– Фамилию твою спрашивають! – говорю ему.

– Как спрашивають?

– Ну, ты жа слышишь? Чьи вы? Слышишь? Чьи вы? Чьи вы? Сашка вытаращил глазёнки…

– Да не таращил я их! – возмущается Сашка.

– Тогда вылупил!

– И не лупил!

– Таращил, таращил! – тётя Лена рассмеялась и вновь прижала к себе сына. – Вытаращил и говорить:

– Ну, мы – Головановы!

– Э-э, – говорю ему, – они рази ж тебя так услышуть? Ты погромче.

А чибисы, как вот щас, без конца:

– Чьи вы? Чьи вы?

– Головановы! – Сашка им отвечает.

– Ну, ты, – я ему говорю, – какой-то безголосый!

– Чьи вы, – опять и снова – здорова – чибисы.

– Я жа вам сказал – Головановы! – кричит Сашка.

– Чьи вы? Чьи вы?

– Не слышат тебя, сынок, шепчешь.

– Головановы! – орёт теперь.

– Чьи вы? Чьи вы? – тянут душу чибисы эти.

– Ну я жа вам сказал – Головановы мы!

– Чьи вы? Чьи вы?

– Да Головановы! Вы чего, не слышите или глухие?

– Чьи вы? Чьи вы?

– Да Головановы! – что есть мочи кричит Сашка. – Я уже вам сто раз сказал!

– Чьи вы? Чьи вы?

– И заплакал тут мой Сашок, горько, горько! Правда, Сашок? – тётя Лена взъерошила кучерявую, как у дяди Коли, голову сына.

Видать, история эта захватила воображение нашего Сашки, младшего брата. И когда будущие соседи провожали нас, все вместе остановились мы посреди ровного проезжего участка поля.

– Мы будем ждать вас!

– Приезжайте!

– Приедем! Скоро!

– Через месяц будем!

А потом стали расходиться, и откуда он появился, чибис? Он закружился над нами:

– Чьи вы, чьи вы! – заплакал.

– Богучаровы, – ответил брат Сашка. –Чьи вы, чьи вы? – спрашивала птица.

– Богучаровы!

– А мы Головановы! – с той стороны прокричал тот Сашка.

Мы уходили дальше, а наши Сашки, то ли в шутку, то ли всерьёз, голосили в небо:

– Богучаровы!

– Головановы!

– Чьи вы? Чьи вы?

– Божьи, Божьи, – смеялась оттуда тётя Лена.

– Божьи! – согласилась наша мама. – Голоса не сорвите, Божии!

За нетленками

Однажды зимой мне выпала поездка к отцу-матери. В то время я учился во ВГИКе и от одного приятеля, начинающего восторженного режиссёра, поступило предложение:

– А напиши-ка ты что-нибудь про любовь! –Про любовь?

– Да, про любовь, но не московскую!

– Про любовь не московскую?

– Да! С выездом в экспедицию! Любовь – красивую! Чтобы дали нам денег, и мы поехали бы ТУДА и сняли бы ТАМ нетленку!

– Нетленку? С выездом? Хорошо бы! – почесал я затылок. Какой студент ВГИКА в наше время не мечтал создать что-то такое… громкое-звонкое, на века! Можно с полной уверенностью сказать, что у каждого, у каждого студента роились в голове сюжеты на две, три… да что там три – на добрый десяток этих самых, приятно и магически звучащих, НЕТЛЕНОК! Мысли мои, помнится, умчались после заманчивого предложения, на Родину, – там историй, уйма! – подумалось.

И ещё, честно признаться, появился предлог побывать у родителей. В молодые годы часто в одну секунду могло возникнуть страстное желание:

– Эх! А не рвануть ли в свой хуторок?!

Каждое время года малая Родина будоражила воображение.

Весна манила соловьями, цветением садов, лазоревыми цветами в Рассыпной балке, вешней водой за отцовским огородом, где после весеннего разлива в непросохших ещё колдобинах можно было наловить карасей, щук…

Лето! Лето… Любой мой земляк, судьба которого увела от родного порога, любой мой земляк, который с детства слышал тоскливую, щемящую душу песенку золотистой щурки, любой мой земляк согласится, что только ради неё стоит отмахать несколько сот километров, и где-нибудь на Земляках, под курганом сесть на горячую от летнего зноя землю и смотреть и слушать редкой красоты птичку! А как пахнут травы наши! Душица, чёбр, шалфей! Чай зимой, индийский ли, цейлонский, без терпкой, пряной ароматической щепотки трав этих смешанных – не чай, а запивка после еды… А земляничная душистая, неожиданно возникшая на твоем пути по лесу, поляна красная! Красная от ягод! Ты когда-нибудь в полудрёме лежал на такой поляне, дорогой ты мой читатель, и одними губами срывал и кушал пахучую ягоду?! Попробуй хотя бы в своём воображении! А ночную симфонию из тысячи и тысячи цикад-цвиркунов под управлением звёздного неба, с неожиданными сольными лягушачьими страданиями, ты слышал?..

Осень! Осень Родины моей, в моей памяти – поперечно-длинная, рваная, непонятно откуда появляющаяся и сверкающая на солнце и низко плывущая по хуторам, над полями, плывущая и при слабом ветерке паутина. Она, точно стаи перелётные гусиные, лебединые, пролетающие высоко-высоко в небе, отрывает и несёт с собой что-то твоё – тёплое, дорогое – вчерашнее… А какие тут краски! Настоящие краски осеннего леса. Чистое золото осени! В чисто желтых тополях, клёнах, дубравах желтых с более темным окрасом. И среди этой благородно торжествующей стихии огня, взор твой точно спотыкается и с восхищением замирает на пакленке. Пакленок этот, один из разновидностей клёна, в другое время года и не приметишь среди других деревьев, но осенью! Вот он, словно царь или патриарх лесной – красавец! Пока ещё одетый в пурпур, но уже небрежно сбросивший с себя какую-то часть багряной красоты на зелень травы.

Каждую осень, в один её из дней, руки тянутся к гитаре, и тогда я мурлычу тоскливо-щемящую песню, которую отчаянно орал в юности:

Отшумело, отзвенело бабье лето,

Паутинками развеял листья ветер

А сегодня журавли собрались в стаи,

И кричат они, над нами пролетая…

Зима? Вот и еду зимой. Спешу! Спешу к отцу, к матери! Там, на огород у отца, ближе к стогу сена, вечером куропатки часто прилетают. Ныряют в снег и пропадают. Пропадают совсем! И в каждый зимний приезд в вечернюю пору я беру отцовское ружьё «шашнадцатого» калибра и выхожу с бекасином в патроне на охоту. Честно признаюсь, я не охотник. Но кто не любит и не любил в молодости пощекотать себе нервы? С пальцем на взведённом курке, сдерживая дыхание и предательский скрип снега, медленно обходишь стог. Всё белым-бело, ни одной темной точки. И вдруг из-под ног твоих стремительно и с шумом: ФЫРР! ФЫРР! ФЫРР!..

БАБАХ!!!

Мимо!..

В Нехаево автобус пришел к вечеру. Я не стал заходить к друзьям, родственникам, сразу с автостанции зашагал в свой хуторок Авраамовский. Это двенадцать километров. Путь-дорожку домой приходилось преодолевать не раз и не два – сотни раз, так что была она привычная и желанная. Снега в том году насыпало много, к тому и метель мела, а это было в феврале. И шел я, можно сказать, по бездорожью. Часа три пробирался! В Подосиновиках, где путь пролегал через лесок, там вообще не было никаких следов – сугробы! Один круче другого! Да и ветер с поля так дул, так дул! Не имея препятствия в голых деревьях редкого леска он пронизывал осеннее, на рыбьем меху, пальтишко до самых моих косточек! Продрог я тогда в Подосиновиках. Вдобавок к этому ещё письмо от матери вспомнил последнее, где она страсти нагнала с волками. Мол, развелось их – жуть какая! Бродят, подлые, стаями! По полям, ярам и лесам, в хутора заходят и никого не боятся! Письмо это я вспомнил, когда уж из Нехаево вышел. Возвращаться не стал, не помужски выходило, однако мысли так и царапались в голове: волки, волки! Подлые. Они жа тебя при нечаянной встрече не будут спрашивать, съедобный ты или не съедобный? СожрутЬ! И как в той сказке – ещё на косточках покатаются! Вот тогда в Подосиновиках с этими словами «и на косточках покатаются», я, дико оглядываясь по сторонам, утопая в нескончаемых сугробах, как мог энергично толкался вперёд. Но, слава Богу! Сказку о косточках забыл уже в Кулиновском. Но больше всего накувыркался я и согрелся перед самым домом – в талах, где по весне тонул когда-то Бенца. Снега там намело в густых ивовых кустах ещё больше, чем в Подосиновиках, выше головы, как мне тогда показалось. И если в Подосиновиках снег был жесткий, тугой и сбитый, то здесь он, несмотря на конец зимы, был рыхлый и мягкий. В некоторых местах нырял я по грудь.

Но сколько раз замечал, когда последние метры пути преодолевались с величайшим трудом и трудности заканчивались, приходилось испытывать величайшую радость – преодолел! Примерно с таким сентиментальным чувством, мокрый и счастливый, я приближался к родной хатке.

Уже стояла ночь, родители меня не ждали. Метров за двадцать-тридцать до двора вдруг выкатились, словно из снега вынырнули, собачки наши – Кукла с Шельмой, радостно завертели хвостами, заскулили и бросились под ноги. Эти верные друзья никогда попусту не брехали! По какому-то непонятно для человека собачьему нюху они точно отличали чужого от своего. Покорив последнее препятствие – ворота, я стучал в отцовское окошко.

– Да ты что, сынок?! На ночь глядя! Как жа ты шел? Зимой по этим талам один Бенца ходить! Гля, там чаво творится! Да ты весь мокрый, аж до носа! – встретила меня мать с причитаниями и тут же бросилась к комоду вытаскивать одежду. – Да ты знаешь, скольки у нас волков развелося? Ужас! Я жа табе в письме писала! Ты письмо получил?

– Получил.

– Переночевал бы у Татьяны, а утром… Надень вот эти, вот эти штаны, они сухие и теплыи. Говорю табе – энти не бери. Вот какие! Они теплее!

– О, Паша! Волков у нас – ий правда! Много! – подтвердил отец, радостно разглядывая меня. – Гля! Да ты и правда мокрый. Николай, вон жа, Попов, у фермы с опоры электропередачи убил надысь. Здоровенного! И там в низах, за вышнями ходють, Паша, ходють волки!Т ам жа на Кулиновских никто и не живёть. Одни мы тут кукуим!

Родители собрались уж спать, но моё появление их всколебало, и скоро мы сидели за столом и пили чай. В хате стояла жара, в печке-голландке ровно потрескивал уголёк, низкий потолок отцовского жилища опускал и рассеивал все, далеко устремлённые, мысли. Рядом сидели самые дорогие люди, а из уголка с иконы смотрели на нас Матерь Божия и Иосиф. Я тут же выложил причину своего приезда, мать слегка скривилась:

– Про любовь табе? Я уж думала, что сын соскучился по родителям, вот и приехал навестить…

– Да, конечно, я соскучился! Но заодно и расскажите чего-нибудь интересное.

– А ты напиши про нас с отцом! – в материнских глазах мелькнул весёлый огонёк!

– О-о, не-е, Паша! Про нас ни нада! Ни нада! – решительно воспротивился отец. Мне показалось, что он даже испугался.

– А чего ты пугаисси, Иосиф? – подтвердила мою догадку мать. – Чего это «ни нада»?

– А чаво ты про меня расскажешь? Что я старше тебя на шашнадцать лет? Семижёнец? Хромой? Ты чего, Нина? Ему такие не нужны! Это, Паша, мать хочет, чтоб ты её описал. Чтоб она была как краля – вся красивая и молодая, пела и плясала! Её жа, вишь как, отец в хор Пятницкого не пустил, так она таперич, всяческими путями в кино хочет пробраться! Ты чаво, Нина? Ты соображению имеишь? В кино?! Да хто нас туда пустить? Смешная!

– Ну! Всё-всё-всё! – вмешался я. – Про вас много серий надо! Про вас – потом. Вы мне какую-нибудь другую историю, коротенькую!

– О! – отец неожиданно обиделся. – Про нас уже ни хочить!

– Да ты что, пап?! Вас и не поймёшь, не разберёшь!

– А можа, сначала поспим, а завтра, а? Сынок! Ты жа с дороги! Устал?

– Начинай сейчас!

– Прям горить, ага?

– Горить, горить!

В общем, сама история обозначилась вскоре.

– А ты Земляковых, что у кургана жили, прям вот тут вот, у яра, знал? – обратилась ко мне мать. – О-о, да откуль ты их мог знать! – поправила себя. – Она, вон, когда дело происходило! Сто лет назад! А деда Махра Егора Егорыча, помнишь? Не помнишь ты и его.

– А причём тут Егор Егорыч? – не понял отец.

– О, Иосиф, да ты тоже не знаешь энту историю. А там, Паша, о-о! – мать значительно покачала головой. – Уж тут уж, надо много чаво захватывать!

– Ну и захватывай!

– Захватывай! Ты вот… – мать машинально погладила скатерть и помолчала. – Нет, не с этой стороны пойдем! Палыч! У вас в Няхавах када церковь крушить стали?

– Ты про год что ли? Да откуль я помню? Ну, с Нюрушкой я тогда жил. Нас там в той церкви и венчали.

– Где-то в тридцатых.

– В тридцать первом году! – вспомнил отец. – В тридцать первом! Дочь Надя родилась у нас в двадцать девятом, а когда ей исполнилось два годика, тут стали и церкву нашу ломать, Ивана Бугуслова.

– Вот, видишь? Вначале тридцатых! Я жа тогда дитём совсем была, а озорная – о-о! Оторви и выбрось! Я жа в двадцать четвёртом родилась и скольки мне тогда было? Шесть, семь! А родилась-то я на Троицу! Так что под Богом всегда ходила и счастливая была! А дедушка наш, Игнат Андреич, Царства ему Небесная, он был попечителем нашей церкви. И жили мы рядом с церковью и, считай, я там дневала и ночевала, в церкви-то! Я табе сейчас, Паша, про себя расскажу!..

– О! Да хто тебя просить про себя? Табе жа русским языком сказали – какую-нибудь энткую историю!

– Нет-нет! – остановил я отца. – Рассказывайте всё!

– Те года какие были? Вот ты, Иосиф, хутор Водины свой всегда вспоминаешь – матом там у вас не ругались, не пили и не курили…

– Не пили, не курили и матом не ругались! Революцьонеры принесли всю энту гадысть! – подтвердил отец.

– А у нас? Я жа тожа помню! Вот, помню, на печки лежу, ага, у меня энта картинка вся в глазах! Лежу, а дед Игнат Андреич с улицы заходить и прям с порога: «О-о, Тиховна-а!» – Это он бабушке нашей, Фёкле Тихоновне. – «О-о, Тихоновна-а, чаво я щас видал! Чаво я щас слыхал! – Руками вот так вот машить! Ага! – Я сейчас мимо ихней читальни иду, а они там, приезжие, черными словами говорять! Не дай и не приведи Господь! Он ей – черным-черным, она в ответ – белым-белым и немного серым, и немного серым. А он опять – чёрным-чёрным, чёрным-чёрным! А она уж тут – серым-серым, серым-серым и черным, и черным! А цыгарок вокруг – Господи, помилуй!»

Вот, Паша, они даже слова матерные не могли выговорить. Старики наши. Ну а я была пронырливая! Всё видала и слыхала, дитё же! Набралась сабе – ого-го! Всякой дурацкой дурнины! Читальня жа там рядом была! Тогда-то не клуб называлси, а изба-читальня. Там все комсомольцы и партейные гужевались, ну и мы, детишки, шныряли вокруг этой читальни. Ага! Раз в воскресенье служба в церкви идёть, и все наши на службе стоять, а я… Кажный раз вспоминаю, и аж щёки краснеють…

– Гля, аж запылали! – скривился отец.

– Ага, – мать не обратила внимания на отцовскую иронию. – А я… И как у меня всё это вышло! Уму непостижимо! Значит, постояла, постояла я с дедушкой рядом, с Игнатом Андреичем, На службе, ага! К бабушке подошла к сваёй, Фекле Тихоновне. С ней постояла. Но я же была пронырливая! Страсть! И мне так захотелось, чтобы все на меня обратили внимание! Вишь какая? А все же на батюшку глядять! Ну, думаю, какая-то тут несправедливость! На него все смотрят, а на меня?! Ну, погодите, думаю! Выхожу во двор, залезаю на забор, церковный, да как заору, частушку. У меня жа голос вон какой!

– Ды знаем! Слыхали! – заметил отец.

– Ага! Сижу да распеваю!

Сидить поп на козе!

Самогонку вэзэ!

А милиция – вдогонку,

Отбираить самогонку! – хохлы нам такую частушку в хутор завезли. А в церкви-то – слыхать и хорошо слыхать! И шепчутся между собой прихожане:

– И хто эта такая? Чей ребёнок орёть охалицу такую?

– Да внучка Игната Андреича!

– Внучка Игната Андреича?! Ай-я-я-я-я! Не могёть быть?

– Могёть, могёть!

– Щас вон они какие дети пошли!

– Вот, Паша, как дед из-за меня позор принял! Мать у тебя в детстве какая была! Балованная, Паша. Просто – балованная! О-о! Досталося мне потом!

– И какая же тут люмбовь? Балованная она! Я не понял тебя, Нина! Про «самогонку вэзэ» ты уже сто раз рассказывала! А дитё просил тебя про чего-нибудь такое-энткое!

– Погоди, Иосиф, не встревай! Не путай мою линию! – настрой матери указывал на то, что выбрала она верный, но вилючий путь повествования. – Понимаешь, Паша, время-то какое было? Я хыть и малая была, да таперича понимаю. У многих людей ум за разум заходил, помешанный был! Стали церкви крушить в одно время, что и у нас, в Лобачах, что в Нижней Речке, что в Нехаевском.

– Да! Это так, – согласился отец, – в одно время.

– А кто крушил? Чужой дядя, что ли? Чужие были – да! У нас по хуторам много всяких людей понавезли. Казаков разбавляли. Начальства из приезжих много было. Да, считай, все начальники приезжие. И вот явилси один такой, Ваня Дундуков. Я хорошо запомнила его! Хыть и в девчонках ходила, но помню. Был он небольшого роста, крепкий и шустрый. Любил покрикивать и всё похвалялси, что Ленина своими собственными глазами видал. Как-чего, так сразу: «Ды я Ленина вот энтими глазами видал!» Ага! Видать, физически сильный был человек этот Дундуков. А все стали звать его «Дундук, Дундук». Ну, за глаза, конечно, называли. По партейной линии он состоял. И когда церковь нашу разрушать начали, он стоял главным. Заправлял всем этим делом. А в церкви-то ико-он в то время находилося – старинных и всяких! Казаки – они-то верующие, православныи. И как дед твой говорил, Царства ему Небесная, Димитрий Игнатич, что церкви закладывались по хуторам, за победу казаков. Одержали победу, да не какую-нибудь – важную, вот и ставили церковь в том хуторе, где её не было. А тут, видишь, чаво вышло? Бог кумунистам не угодил, и решили они без Него прожить, стали убирать Его. И люди такие находились! Оторви головушки!

– О-о! Да, а то не были! – оживился отец. – Вот, живёть сабе – голову на бочок. Тише некуда! Ну, прям хороший-расхороший, а трусоватый. И когда времена его приходють, мутныи времена, когда сильные воюють гдето там, а трусоватый тут осталси – о-о! Он голову свою, как змей подколодный, вытянить и шипеть, и кусаца начнёть. Все, кто слабже его, держись только! Как скучкуются они, трусоватые, в одну шайкю – звери становятся! Такие люди страшныи! Вот таких людей я видал, Паша! А отчего так бываить? Скажи ты мне?

– Пап, ну, наверное, это от гордости, от зависти перед сильными, – начал я философствовать, и намерен был развить эту мысль, умно порассуждать, но наш нечаянный диалог с отцом был мягко приостановлен.

– Ребята! Вы меня не перебивайте, а то я спать уйду! Вы чего? Я жа так могу сбиться! Тут много чаво рассказать надо!

– Ты, сбиться?! – усмехнулся отец.

– Я тоже в это не верю! Нина Димитриевна – сбиться?! –поддержал я отца. – Но пусть продолжает?

– Пущщай! – разрешил отец.

– Это я учту! – великодушно, простив нам легкие насмешки, продолжила мать. – Но были и другие люди, Паша! Совсем другие! И их было больше! Вот, Махра ты не знал. Здоровый такой дед! По хуторам ходил. Чудаковатый. Он, наверное, и папани нашего постарше был? – мать вопросительно остановила взгляд на отце.

– О, да я откуда знаю? В мельницу он к нам приходил, на Речку. И не раз бывал. Это я помню! Здоровый такой человек, всё с улыбочкой ходил, со смешком.

– Да на мельнице кто только не бывал! Особенно в голод. Ну, не про то. Нет! – мать подумала. – Он старше был отца. Старше, старше, но не намного!

– Нина! Табе это нужно вспоминать? Старше, младше, –сморщился отец.

– А как же, а как же?! – восстала мать. – Мне и самой теперича интересно, как оно всё было?! Родителей его я не помню, значит, умерли они у него вон когда! Но, сказывали, отец у него был гуляка и бабник, а сын… хэ! Интересный! Вот, говорят, «От осинок не рождаются апельсинки», это точно! Фамилия у них была Егоровы. И отец –Егор Егоров, и сын – Егоров Егор Егорыч. К женскому полу, как и его отец, этот Егор Егорович сильное безпокойствие проявлял! Неравнодушный был. А кличка Махор к нему от отца перешла. Отец был Махор, и сын стал Махром. Об какую-нибудь жалмерку так и споткнётся, так и споткнётся! А как споткнётся, так и кается, так и кается. В молодости он жа по монастырям ходил. В Киеве Лавру посещал. Вишь, как его раздирало! И туда, и суда. Грешил и каялси, грешил и каялси. И вот, в каком-то монастыре остановилси, монахом собиралси стать, а тут революция. Ну и всех там, кого посадили, кого расстреляли, а он сумел выбраться, домой пришел. А как пришел, так и жанилси сразу! Сказывали, «Жанилси зажмурки, на первой попавшей, на соседке сваёй, чтоб никакого женского пола больше не видать и не слыхать»! Чтоб не гулять, не ходить по сторонам и не грешить. Жанилси и всё! А жанилси он на Дусе. А Дуся, ана знаешь кто?

– Мам, да не нужна мне его Дуся!

– Ды как жа так?! Дуся ему не нужна! Дуся эта, родственница тетки тваёй Лизки, дядьки Пашки жаны… Ты таперича понЯл?

– ПонЯл, понЯл…

– Ну, ладно, ладно, ага! Жанилси этот Егор, да неправильно. Жаница, ана жа – не воды напиться! Это же надо делать по любви. А Дуся постарше его была. Но женщина она была интересная, я бы даже сказала – красивая. Муж у ней с германской не пришел. Погиб. И очевидцы были, видали, как муж погиб. И осталась Дуся вдовой. И как быть? Жить-то хочется! Сказывали, что у этого Егора Егорыча с Дусей и до того были… ну, близкие отношения. А тут ана, как тут устоишь? Если не по любви? Жалмерок-то вокруг, и одиноких, вон скольки было! Войны жа прошли! Скольки их, казачков, погибло! Кто считал? А женщины остались, а им-то тоже хотелось жить! И детей иметь, и всё такое…

– «Все такое» – отец хмыкнул и скривился.

– А чаво ты, Иосиф, кривисси?! Чаво кривисси?! Сам скольки раз жанилси?

– Но это – я! – возмутился отец. – У меня жа…

– Ага! У «няво жа»… С комсомолкими кто гужавалси, а?

– Да одна у меня комсомолка и была, Пашаня, – неубедительную защиту провёл отец.

– А зачем жа ты Нюрушку оставил? С дитём! Вы жа и венчанные были! С Нюрушкой!

– Да она старше меня вон на скольки! На восемь считай лет! И меня насильно на ней жанили! Хромой, вот и жанили насильно, чтоб, наверно, не пропал!

– Ага, пропал он! Пропал. Молоденькую, на шашнадцать лет моложе себя, отхватил. Пропал он… А ты знаешь, Паша, – мать вдруг поменяла тональность своего повествования, – ведь в нашем роду тоже был монах! Настоящий монах! Уж он-то не спотыкалси.

– Ну вот, щас она табе всех своих родственников в кучу соберёть! – съязвил отец. – Монах! И в каких он ходил штанах! Нина! У тебя чего сын просил?

– Ты, Иосиф, не встревай! Про монаха слыхал, сынок? Слыхал?

– Про монаха? Дед Митька, когда коров мы с ним пасли, что-то рассказывал, но я подзабыл детали…

– Деду Митьке этот монах приходился дядей, а бабушке Фёкле Тихоновне братом, а прабабушке Лисаньке, Елизавете, сыном. Ты теперича понял?

– Понял? – переспросил у меня отец. – О-о, погоди, она тебе сейчас расскажет, чего на базу у них росло, и какие коты тогда ходили и каких мышей во рту носили!

– Правильно! – улыбнулась мать. – Ты мне про грушенку напомнил! Ага, значить… Отец умиленно сложил руки, и все внимание уделил рассказчице, а мать вдохновенно продолжила.

– Значить, это происходило давно, когда дед твой только-только начинал топать. Под стол пешком ходил! А он –девятьсот первого года рождения. Ты теперича понял, когда это всё происходило? В девятьсот втором, скорее всего…

– Понял!

– А всё это тётки рассказывали. А они жа постарше деда Митьки были! Кроме Маруси. Это, значит, случилось летом. Казаки все в поле, а детвора дома была. И вот, ближе к обеду, заходят к ним на баз три монаха. А наш двор-то находился не на самом шляхе, не на дороге, а вот так вот, в закуточке, под горку. И, действительно, перед домом грушенка одна росла! Ой, Паша! И какие на ней груши висели! Да рази ж такие сейчас бывають?!

– Да-а, – мечтательно протянул отец, – раньше-е!..

– Не расслабляться! – взмахиваю я руками. – Ближе к монахам!

– И вот один монах…

– А откуда известно, что это монахи были? – перебиваю я мать.

– Паша, ты монахов хыть раз видал?

– Ну а как же? У меня даже есть один знакомый! Он институт наш закончил и ушел в монахи…

– А как они одеты?

– Понятно! Они были во всём чёрном…

– Ну конечно! Одеты, как положено. И вот один монах как бы срывает грушу, вытирает её об рясу, кусает и головой вот так вот качает! Дескать, какая груша! Мировая груша! Ага! А детишки, они – вот, на базу гуртятся, а монах этот, с грушей, поздоровалси, да и спрашиваить:

– А иде ваши родители? –В поле!

Тётка Шурка так рассказывала:

– В поле! – кричим ему.

– А дайте испить водички! – просить монах.

Принесли водички. Монахи попили. А у нас колодезь был – о-о! Вода – исключительная!

Ну! Монах энтот, что разговор с детишками ведёть, весь баз осмотриваить, ещё грушку срываить. Во-от. И всё, всё выспрашиваить он у них про отца, про матерь, про дедов – про всех! А у него, кубыть, котомочка. И он открываить её и угощаить их, детишек, леденцами. А потом он вынимает платочек:

– А это, – говорит, – а это бабушке своей передайте!

Приобнял он кое-кого, деда тваво, Митькю, за щёку вот так вот потрепал и посмеялси:

– Щекастый казачок!

Посмеялись они все, на дорожку ещё водички испили. «А мы им, – тётка Шурка рассказывала, – а мы им и грушек ещё насобирали!» Поблагодарили они нас за грушки, за воду, распрощалися, да и пошли своим путём-дорогой.

А тут вскоре бабушка Лизавета домой приходить. Да не приходить, как сказывали, а вся аж вот так вот – в дроже явилася. Кубыть у ней какая-то такая предчувствия была! Ну, серца не на месте! Ага! Кубыть она прямо от ворот как на баз зашла, так и закричала детям:

– Вы все живые-крепкии?

– А нам-то чаво? – тётка Шурка рассказывала. – У нас леденцы на палочках! Петушки! Да такие вкусные! И мы сосём эти петушки и дядечек в черном про себя благодарим. За леденечки! А бабушка Лизавета, как увидала у нас леденечки, да и спрашиваить:

– А чей-то у вас такое?

– Леденечки! – говорим.

– А иде вы взяли леденечки?

– А дядечки к нам приходили! – отвечаем. – Водички испили, леденечками нас угостили, а табе вот, бабушка, платочек передали! – и отдаём бабушке платочек.

– Что за дядечки? – бабушка вот так вот платочек взяла, да и за грудя хватается.

– Да кубыть, монахи!

– Монахи?!

А у бабушки-то, Лизаветы, у ней сын был. Старший! Михаилом звали. Детей-то много было, а он, как тётки мои рассказывали, сильно Бога любил. Михаил. И вот, как-то с богомольцами нашими сходил в Киев, в Лавру, да там и осталси. Потом он в другой монастырь ушел. Кубыть под Воронеж. И хто-то его там видал. А потом от него – ни слуха, ни духа! И скольки времени прошло?! А материнская серца, она чаво? Рази ж такое забывается? Вот вас, четверых, пока ночий всех не вспомнишь, пока в гости к вам, хыть и в мыслях, не зайдешь, – рази ж уснешь?! Во-о, сынок! И всех вас жалко! Вот они! – мать растопырила пальцы. – Хыть и все разные, а попробуй, оторви какой-нибудь?! А-а-а… Больно, каждый. Да! И вот она, бабушка Лизавета… ну она мне прабабушка, а табе – прапрабабушка выходить!? Ага, она, дескать, за серцу вот так вот ухватилась да и воскликнула:

– Он! Он! Мишенькя мой! Серца говорить! Да куда жа они пошли, монахи? В какую сторону?! – кричить.

– А вон туда, на Тишанку!

Эх, как она рванулась бежать с этим платочком, как молодая! И вот от Лобачей до Подосиновиков бежала! Это ж километров четыре, пять? А в этот день, сказывали, гроза собиралась. Несколько дней, как у нас бываить, тучи ходили, ходили, ветер их гонял, гонял, а потом сильный поднялси! Ветер! Ну, прям бурЯ! Деревья так и гнул к земле, так и гнул к земле! Вот, нагнала она монахов в Подосиновиках. Нагнала да и закричала:

– Батюшки! Святыи отцы! – а сама задыхаится, уж и падаить. – Остановитесь вы, милыи, – просить. – И поглядите мне в глаза!

Те останавливаются, оглядываются. А бабушка Лизавета, она подходить к ним вот так вот, да и в глаза их глидеть, начинаить. И как до Миши сваво дошла, так и выдохнула:

– Миша! Сынок!

А монах удивилси так, отстраняется, и говорить удивлённым голосом:

– Что вы? Что вы? Я Вас не знаю!

– Миша! Да как жа ты меня не знаешь?! – восклицает бабушка Лизавета. – Я жа матерь твоя!

И кубыть тут молонья стала сверкать и гром вдарил.

– У меня матерь другая! – отвечаить монах. – Другая у меня матерь, – и опять отстраняется.

– Миша! Не рви мне серцу! Признайси мне! Сынок!

– Я не Миша вовсе! – опять монах весь в удивлении.

– Ды как жа так?! Да я жа тебя родила, растила, у груди держала! – уж вся в слезах бабушка Елизавета. – Признайся, Миша, сынок!

– Не вводите меня в смущение, мамаша! Я не ваш сын! –отвечаить монах, но и сам чуть ли не плачить. Он жа сам на нервах весь!

– А покажи ты мне правое плечо, сынок! У маво сынка родинка большая была на пличе правом. Большая родинка, – она и показываить, где родинка! И какая родинка!

Те, другие монахи, переглянулись меж собой и ждуть, чего ана дальше будить. Можа, они знають, есть ли родинка на пличе у их товарища, али нету её? А этот Миша ну ни в какую признаваться ни хочить.

– Еслив ты не мой сынок, то покажи мне пличо! Серцу мою успокой и ступай сабе с Богом. – Елизавета, кубыть, на колени перед этим монахом стала и рыдаить, а он – перед ней стал. И тожа на коленях, и, кубыть, слёзы её вытираить, вытираить а она вдруг поймала-то руку яво, дожжик с лица яво вытерла, сама вытерла, вот так вот, как у малова дитя, улыбнулась, да и говорить:

– Ни нада мне плеча тваво. Ни нада! Вижу, что ты мой, родненький сынок. Таперича я точно вижу и знаю, что ты мой. Ты помнишь, када маленьким был, в Тишанке тонул, и я тебя вытащила, да шилыжинкой отхлестала? И когда я плакала, ты мне вот точно так кулачком и большим пальчиком слёзки мои вытирал? Помнишь? Помнишь? Табе жа тогда было больно, ага? Шилыжиночкой – ана жа, больно! И я на всю жизню запомнила – я его отлупила, а он ещё мои слёзы вытираить!.. Мишенька! Сыночек!.. Чадунюшка ты моя!

А молонья и гром – пуще прежнего и сильный-пресильный дожжик пошел. Ливень! Монах молчить и лишь глядить в глаза Лизаветы да моргаить. А лицо яво залитое то ли дожжём, то ли слязами. И Лизавета сама насмотреться никак не могёть на сваво сынка. Уж тожа молчить и всё гладить и гладить его лицо. А другие монахи под молоденький низенький дубок, чтоб молонья не поразила их, встали, от дожжя спрятались и ждут товарища сваво. Небось родителев своих вспоминають. И вот Лизавета руку монаха вот так вот взяла, поцеловала, да и говорить:

– Ступай, сынок! Тебя ждуть! А я уж таперича за тебя молиться буду. А то – живой, неживой, – мы жа не знали. А ты за нас там помолись. Ты жа к Богу ближе стоишь. Я уж так переживать не буду. Погладил ты маю серцу. Ступай, ступай, – а сама плачить, но уж другими слязами. Монах, кубыть, ей ничего не сказал, а тоже руку поцеловал Лизавете, перекрестил её, да и пошел, как сказывали, весь в рыданиях, не оглядываясь, а товарищи за ним тронулись.

А ливень! Сказывали.

Монахи в одну сторону, к станице Тишанской, а Лизавета так на коленях в слезах и простояла с дорогим платочком в руке, пока монахи не скрылися.

Вот такая вот история, сынок. Её нам и тётки рассказывали, и бабушка сама, Фёкла Тихоновна. Царства им всем Небесная! А платочек этот долго у нас хранился.

Я жа его помню. Кашемировый такой, зеленоватого цвета. Но его уже не надевали при мне, а как память хранили. Мы ещё с сестрой, покойницей Любой, тайком от бабушки доставали его из сундука, бабушкиного сундука и примеряли его. Ну, так, знаешь? Потаясь! А вот к кому он потом попал, не могу сказать. Так что, видишь, Паша?

– И что с тем монахом, родственником нашим стало? –спрашиваю я. – Ушёл и всё? Куда ушёл? – таких подробностей я не слышал от деда.

– С этим монахом? Его, Паша, видали в Ирусалиме. Егор Егорыч рассказывал. Ну, а он жа по монастырям ходил. И где он потом был, чаво с ним? Никто не знаить!

– Кха-кха, кха-кха… И какая жа тут любовь? – слегка прочистив горло, спрашивает отец. – Яму жа энткая люмбовь нужна! Табе какая любовь нужна, Паш?

– А ты, отец, не спеши! Я знаю, какая ему любовь нужна! Знаю, знаю! А вот зачем я табе всё это рассказала? Скажу! Када в Лобачах стали церкву крушить, то вот этот Егор Егорыч, он иконы стал спасать. В точности я табе не могу сказать, как это вышло. Можа, он заранее знал, что вот завтра кумунисты примутся за церкву, а он нонча и стал их выносить из церквы. Скорее всего, так и было, потому что икон он много спас. Потом он жа многим нашим верующим эти иконы и раздавал. Ты вот видишь, сынок, эту икону? – мать указала на Марию и Иосифа. –Её ведь тоже из церквы вынесли, но из Нижне-Реченской. Там жа такая картина была. Там – Терёхины, что над речкой живуть, – ты их помнишь? Терёхиных?

– Да, конечно, помню!

– Так они в Нижней Речке спасали иконы, а у нас в Лобачах – Егор Егорыч. Несмотря на то, что этот Егор Егорыч по жизни метался туда-суда, но был он беззлобный. Муху пальцем не обидить! Безобидный, беззлобный и всегда улыбалси, всегда улыбалси! Но! По женской части, вишь, какой был? Бедокурный! А женщины-то видать, его за энту улыбочку и уважали. Ага!.. Слухайте дальше. А дальше – больше! Жила у нас на Земляках, под курганом, это туда, внизу у яра, Настя Землякова. Земляковых там на Земляках – пруд пруди, и все они нам родственники, а вот Настя – тожа, но далёкая. А жили они вдвоем с матрей Серафимой. И вот красоты Настя была неописуемой! Она хоть и старше меня, но я её помню, Настю. Что походочка, что личико, ну, как говорять, ни в сказке сказать, ни пером не описать! Стройная такая, фигуристая, глаза такие – ясные-ясные! Чистая лазурь! А бровки, будто рисованные, как у меня!..

Отец крякнул и загремел ложкой в кружке, а я улыбнулся и представил ту Настю. У мамы нашей действительно брови были красивые, да и сама она была красавицей с ясными-ясными глазами! Не видя ТОЙ красавицы-Насти, стал я далее, по ходу рассказа, представлять маму нашу – Нину Димитриевну в образе Насти Земляковой.

– И эту Настю мать-Серафима выдала замуж в станицу Луковскую за… как его назвать? За белогвардейца? Вот имени я его точно не помню. Если не Степан! Степан, да! Точно, Степан! Они с дедом твоим, Димитрием Игнатьевичем, в революцию вместе во Турецкой стороне побывали и вместе возвратилися оттуда. Со многими другими, конечно.

Но оно, сынок, как оно происходило? Вон, все Лобачёвские были белыи. И дед твой в том числе. А Верхнереченские, через горочку – красныи! Баба Даша твоя, она жа Верхнереченская. И вот как она вспоминала: «Выскочат на горочку, как петухи какие! Энти белыи, а эти красныи, и начинають пули пулять друг в дружку, шашками махать. А сами между собой и браты, и сваты, и двоюродные, и троюродныи!» Вот так выходило! И если бы деда тваво не засватали бы за бабку Дашку… а у бабы тваёй Дашки дядя родной, Полухин Арсений Епифаныч, он жа за красных шел! Директор Верхнереченской школы! Грамотучий и красный! С головой, можно сказать, туда окуналси, в идеи красные. И с ним считались в районном центре. Если вовремя не засватали бы их, неизвестно, что бы стало с дедом Митькой. Его жа воронок не раз возил. НКВД! Это уж и я помню! В самые тёмныи ночи к нам на Земляки приезжал воронок. Грузили деда тваво и начинали возить. Возили, возили… А мать, Дашка, она с ума сходила, нас накрывала в постели и всё к окошку бегала.

Папаня рассказывал:

– Я жа чую, что возят по хутору, или вон туда, к Городище машина южить, взбирается. Остановят и начинают допрашивать;

– Докладай! Хто тут против Советской власти выступаить?

– Да нихто не выступаить, – говорю.

– Ты нам тут сказки не рассказывай, «нихто», а всю правду выкладывай, а то шлёпнем тут и всё! Без суда и следствия! Хто против Советской власти? Говори!

– Ды все молчать. Всем нравится Советская власть. Нихто ничего и не говорить, – опять своё талдычу.

Вот ведь как было, как выходило? Скольки раз возили тваво деда Митькю, допрашивали, а так и не тронули. Но там жа, в Нехаевском НКВД, знали, что он жанатый на племяннице Арсения Епифановича! Мы жа потом вот так вот, все родственники и рассуждали между собой.

– Ой! Нина! – возмутился отец. – Там они смотрели что ли – родственники, не родственники!

– А как жа ты думаишь? А как жа ты думаешь? – заспорила мать.

Эти истории про белых и красных я слышал и от бабушки, и от деда. Вот теперь мать рассказывает. И тоже – в который раз…

– А у Насти Земляковой один раз взяли муженькя. Один раз к их двору воронок Нехаевский ночий подкатил, заграбастали Стёпу и увезли. И всё, с концами! А Степан постарше был Насти. Ей было-то всего в ту пору, как сказывали, шашнадцать лет, Насте! Они в супружестве и года не пожили. И осталась Настя ни невеста, ни вдова, ни жана. Совсем молодая женщина! Но человек, он жа верить в чуду. И она с такой верой прожила: а вдруг дверь распахнётся и войдеть он! Живой и крепкий! Семья у свекра со свекровью Настиных большая была. Да они все семьи раньше были вон какие! Да. И прожила там Настя, считай, в работницах не год и не два – больше. Я уж не могу табе точно сказать. Прожила в ожидании этого чуда. А вдруг?! На неё уж там, в Луковском, засматриваться стали, приставать. А приставали те, кто власть имел. Сказывали ещё, что один энкэвэдешник Насти гла-за и открыл. Мол, не верь ты ни в какую чуду. Нету тваво Степана, не жди его, а давай вместе полюбовно жить.

– Энтот энкэвэдешкик, небось, и подстроил с мужем, – уверенно сказал отец, – чтобы путя сабе к Настиной юбке открыть!

Мать внимательно осмотрела отца и продолжила дальше–: Ну, Настя тут поплакала, поплакала, раскланялась свекру со свекровью, да и к матери Серафиме на Земляки переехала. Ребёнка-то они не нажили со Степаном… Может, ты и прав, Иосиф, можа, так и было. И другие, некоторые люди тогда так думали. Вишь, как? А тут, Паша, а тут Дундук её заприметил! Но он жа настырный был, человек! Чтобы всё по его было! По-партейному! Чтобы рраз – в дамках! Он жа Ленина видал! Ага! И он к ней сразу подкатил, мол, иди ко мне. Дескать, мне такие нравятся, и ты мне подходишь. А Настя его так отшила, так отшила!

– Я, – говорит, – я табе не кобыла, – говорит, – чтоб в стойле твоём стоять! Поищи сабе других!

Ну, Дундук облизнулси, а серца яво защемила, и сильно защемила. Видать, Настина красота в ход пошла. Он весь курган, где Настя жила, весь курган вдоль и поперёк истоптал, проскакал на конике своем! Коника бедного измучил! Тогда жа курган крутой был, о-о-о! Что ты! Не то, что ноня. Вот выскочить на макушку кургана и туды, и суды скочить! Коника на дыбошки поставить и вниз. Ага! А все жа в хуторе смотрють и головами махають:

– Зачем коня мучаешь? Дура-ак! Форменный дурак!

И он к ней, к Насте, и так, и этак, к Серафиме, матре Настиной, стал приставать:

– Отдай за меня Настю! Я её, – мол, – в шалка и бархат разодену, пылинки с неё буду сдувать! К тёплым морям её увезу!

– А почему – к морям? Он же – партЕйный! Революционер!

– Ну, Паша, откуль мне знать? А ты думаешь, им тёплые моря не нравятся?! Партейцам?! Серафима так говорила! Кубыть он сам был с морей! Дундук-то. С тёплых или холодных, я того не знаю. Ага! А Настя – ни в какую! Ей по нраву, как говорили, был Егор Егорыч. Вишь, как выходило? Жить-то хочется! Но Настя и виду не подавала, ему, Махру. А Махор-то, Егор Егорыч, он чаво? Он пока что на Дусю свою только жмурилси, никаво не видал вокруг себя!

– Что-то туго, папа, завязывается, – прокомментировал я вслух.

– О-о, развяжить! Не боись, Паша! Мать развяжить! Чего хошь она табе так заплетёть! А потом жа и расплетёть! – уверенно пообещал отец.

– Я не плету, а правду рассказываю! И еслив вы будете мне мешать и подъеферивать меня, я психану и спать пойду! – пообещала Нина Димитриевна.

– Ни-на-а! Не надо психовать! Мы тут тожа все психованныи!

– Мама! Молчим, молчим!

– Хорошо, психованныи, молчите. Да ты свежева чайкю завари! Ни жилей заварки! А то чей-то ты нам гольную воду льёшь? Позаснём тут за чашками с гольной водой!

– Да какая – гольная? Только заварил!

– И не спорь с матерью, а покрепче, нового завари! Какой нонча привёз! История-то – длинная!

Приехал к родителям я, конечно же, не с пустыми руками. И чай привез. Цейлонский. И конфеты «КОРОВКУ» Можайского молочного комбината. И платочек матери, который сейчас вот лежит у неё на плечах, и рубаху отцу – светлую с длинным рукавом. Потому-то отец часто прокашливается и откидывается назад, как бы оглядывает себя со стороны. И сидят мои родители в обновках, пьют чай цейлонский, свежий, ненадышний, и глядят на меня, и светятся…

– И вот, Паша, чаво ана выходила! Ты жа знаешь, где церква была, на бугре на Лобачах, где вы все учились, а Егор Егорыч со сваей Дусей жили прям вот тут вот, у нас, на Солонцах, рядом с Головановыми. Пройти ему невидимкой? Особа не пройдешь. Кто-нибудь да заметить. Даже ночий. Оно как бываить? Нужна табе тёмная ночь? Так обязательно луна вылезить! А када табе светло надо, так она за тучку спрячется, и чего хошь тут делай! Как испытание какое! Получилось так, что с первыми иконами, какие Махор нёс из церквы, Дундук его и захватил. Прям на мосту через Тишанку. Ночь-то была темная, а Махор, то-олькя на мост, а луна его вовсю и проявила! И Ваня Дундуков тут как тут, здассте и пожалуста! Сзади! На конике! Он ведь в верхах ездил, как казак какой! Даа, что ты! Ага! С Лобачей ехал. Или стерёг его, или чё? Нагнал Егора Егорыча и сразу жа:

– Ты чего прёшь такое? А? Чаво стащщил?

А нес Махор церковную утварь. В том числе и крест золотой. Ну он жа в церкви прислуживал. Видать, там они и договорились с попами, что в первую очередь спасать. И он-то, Махор, был здоровый и сильный, вот ему и насобирали: кресты там, иконы старинные, завернули в платок большой. Знаешь, такие платки бывают, зимние шерстяные с махрами?

– Ну! Знаю.

– Вот в таком платке он и нёс. И уж осталось ему идти –рядом хата, а ана вишь, как вышло!

– Чего стащил? Подлец ты такой и разэтакий! – Но он, Паша, Ваня Дундук этот, он жа при исполнении находилси! Понимаешь?

– Ничаво я не воровал, – отвечаить Егор Егорыч.

– Тогда чаво тащишь?

– И не тащу, а несу иконы и кресты! – честно отвечает Егор Егорыч.

– А иде ты их взял?

– В церкви.

– А по какому такому праву ты их в церкви взял? – как пристал Дундук к Махру, как пьяный к радиу, дескать, спой и спой! И чего идешь, и чего несёшь, и зачем несешь? Но он жа при исполнении! Да ещё сверху, с коника! А тут луна вовсю светить, и Махор – как на ладони! Ага! Потребовал открыть да показать, чего в платке. Пришлось Егору Егоровичу развязывать платок. А крест золотой, как блеснул, так Дундук тот, сказывали, чуть с коняшки и не свалилси!

– Золотой?! – кричить.

А Егор Егорович глядить на няво да молчить. Молитву про себя читает. Чаво ты ответишь? Золотой крест али не золотой? В церквях кресты были разные, были и золотыи!

– Сейчас же мне отдай его! – командует Дундук.

– Зачем табе крест? Ты жа неверующий! – кубыть спрашивает его Махор.

– А не твоё собачье дело! – отвечаить Дундук. – Отдай, а то всё отберу!

Ну и что ты думаишь? Конечно, отдал Махор крест. Хорошо хыть так отбоярилси. Ну, эту церковную часть принёс он домой, к Дусе, да назад, в церкву. Рассказал там, что так и так, крест золотой отнял Ваня Дундуков. А уже ночь-то была, но никто из церкви не уходил! Люди наслышаны были, как церква разрушать стали – всё рушили! Решили срочно спасать другую утварь церковную, с иконами и со всем нужным имуществом. Думали жа чаво? Ну, побесится, побесится советская власть, да и снова церква откроить. А тут табе и иконы, и кресты – всё на месте! Как жа ана без Бога?! Старые люди так и говорили, что надеялись на прежние времена. Мол, придуть они! Вот ведь как! Да-а… А среди прихожан на тот момент была Серафима Землякова с Настей. Она и предложи, Серафима, дескать, давайте ко мне иконы снесём. Дескать, и пройти ко мне можно будет незамеченными, буграми! Ну, ты жа понимаешь, Паша, как там пройти!?

– Конечно, к кургану буграми! И никто не заметит!

– Никто, правильно ты говоришь! Дескать, и пройти ко мне можно незамеченными, и хранить пока у меня можно в целости и безопасности. И вот опять Махра снарядили. Ну а таперича он пошел не один по дороге, а по буграм, да с На-астей! – мать интригующе улыбнулась! Ага! И вот ана, дальше слухай! И пришлось им вместе в ту ночь ходить по этим буграм. Ну и, видать, понравилось им это дело. Вместе ходить! Пара была-а-а – красивая! Что ты! Что ты! Некоторые из хутора даже прибрехали, дескать, в энту ночь, када Егор Егорыч с Настей ходили, в энту ночь ниже кургана, где Серафима жила, аж молонья засверкала. Ну, конечно, Паша, это брехня.

– Почему брехня?

– Но это же осенью происходило! Поздней! Какая молонья?! Опять жа, оттуда, с северной стороны, тучи с грозой к нам никогда и не ходили! Ктой-то прибрехал, конечно, чтоб красивше было! Ага! И чего ана выходила? Настя окончательно голову потеряла, да и Махор свихнулси! Наконец-то глаза открыл и увидал настоящую красоту, какая по нраву ему стала! Да! И какая там в тот раз между ними молонья сверкала, неизвестно. Только, сказывали, к Дусе в ту ночь Махор не пришел. Не пришел он на вторую и на третью ночь. А потом, кубыть, заявилси днём, да и сказал:

– Прости меня, Евдокия, что нервы табе сильно потрепал. Ухожу к другой. Живи таперича, как вольный ветер!

– Я, Егор, на тебя зла не держу, – отвечает ему Дуся, а сама вся в слязах. – Я на тебя зла не держу, а ветер я не вольный. Он к табе тольки и колыхается, потому что сильно-сильно тебя люблю! Иди к ней и запомни: двери мои для тебя всегда открытые! Настежь!

Ну и что дальше? Стали Махор с Настей после той ночи по буграм ходить. Днём! Сказывали, за руки возьмутся, да и ходють, да и ходють на глазах у двух хуторов. Как дурачки какие! Лазурныи!

– Почему дурачки?! Люмбовь! Как ты говоришь!

– Люмбовь-то – люмбовь! Да их жа Дундук мог наблюдать каждый Божий день! Можа, Паша, можа, они и всего один разок прошлись днём по-над хуторами, а Дундук их и заметил. А ана, знаешь жа как?! Начальник! При исполении! А ему отказывають! С кем-то, значит, ходит под кренделёк, а ему отказывають?! Да он жа Ленина видал! Э-э, это дело стало опасной штукой! Кубыть Дундук этот выловил Махра, да на том жа мосту, где он крест отнял у него, и между ними произошел такой вот разговор:

– Хто ты такой? – со злостью спрашиваить Дундук. Он жа опять на коняшке восседал! Да! – Хто, – говорить, – ты такой, а?!

– Егоров Егор Егорович, – достойно отвечает ему Махор.

– Ты меня не понял! Я тебя спрашиваю, ХТО ты такой?

Ну вот ХТО?! Я революцию защищал! Я вот таких, как ты, контриков, в расход пускал! Я Ленина! Вот этими! Собственными глазами видал! А ты ХТО?!

– Егоров Егор Егорович, – опять отвечаить ему Махор. – Я, – говорит, – Егор Егорович Егоров, Божий человек!

– Слушай, ты, Егоров! Опиум для народа! Если я тебя ещё хыть раз увижу рядом с Настей Земляковой, за себя не ручаюсь! Убью и всё! Убью и ничаво мне не будить! Ты понял меня, опиум?

А Махор, кубыть, перекрестилси, да и ответил:

– На всё воля Божия!

Ну и чего ты сабе думаишь? Как оно дело дальше пошло? Прям стрямительно полетело! Ага! Это всё осенью случилось. В нескольких днях, как Махор с Настей иконы спасали, в этих днях всё и произошло!

Вот тут вот, на Кулиновском, где ты в снегах ноня тонул, чуть выше, конечно, жил и проживал Красный Партизан. Семья у них тут проживала, а сами они, Партизаны, тоже местные. Карасёвы! Они потом переехали… Куда? Вот не могу табе точно сказать, если не в Калач. Ага! Воронежский. Карасевых у нас, сам знаешь, как и Земляковых на Земляках – пруд пруди! А глава Партизан… как жа его звали? – задумалась мать. – От ты! Замстило и всё!

– А почему – «Красный Партизан»?

– Потому что Красный и Партизан! Сам сабе кличку такую дал. У Буденного он был! В армии у Будёного. Погоди, не мешай! Дай вспомнить! Если не Иван, а Палыч?

– О! Да откуль я его знаю? Я в то время, наверно, в тюрьме сидел или Динамо строил, а можа, в МТЭЕСе работал. Я про этого партизана и слыхом не слыхал!

– Да какое это имеет значение? Зови его Красным Партизаном и всё!

– Да как жа, Паша? Как жа? Ладно – Партизан! Но я вспомню! Ага! Энтот Партизан был тоже партеец. Строгий такой. Но это на вид, а сам и водочку попивал, и до женского пола бегал. Правда, он был такой маленький, штыбзик, что на него никто и внимания не обращал. Может, он поэтому и в партию вступил, чтоб все его видали? Его же ужасно злило, что никто на него не обращаить никакого внимания! Но самое главное, самое главное, сказывали, в Бога он не верил. Безбожников у нас много, но кто молчить про то, а он ну прям из штанов выскакивал:

– Я! Я! – якал всё. – Зачем мне Бог, – орал, – када я сам бог! Но маленький, правда, бог энтот выходил! И он дружил с Дундуком. Ну, рыбак рыбака, он жа эта… ага! Сам знаешь! Идейная дружба у них была. И носил этот Партизан двубортный пинжак, богатый! С карманами накладными. Ну, такой хороший пинжак! Правда, он ему был трошки великоват. Некоторые старые люди говорили, что не трошки, а прям великоватый! А носил он его по праздникам! По большим партейным праздникам! И тут, вишь как?

Приходить к нему как-то Ваня Дундуков домой, в гости. Да так вышло, что пришел он на свяжатину! Выбрал день, когда Партизан поросёнка зарезал! Вовремя припёрси! Ага! Сели они, как говорили, крепко выпили, и приступаить к ему Ваня Дундуков:

– Дай ты мне, товарищ ты мой идейный, пинжак с карманами накладными! – дескать, – он мне нонча нужон будить!

– Зачем? – спрашиваить Партизан и глаз щурить. Говорили про него, что он, Партизан, глаз щурил, как Ленин… Владимир! – мать радостно хлопнула ладонями. – Его звали Владимиром! Как Ленина! И отчество было у него –Ильич! Владимир Ильич! Глянь, как замстило! Вспомнила! И как так я могла забыть?! Во-от, что с головой могёть быть! Владимир Ильич! Точно, точно! – мать шумно задвигалась, ожила. Все эти воспоминания для неё были очень и очень приятными. – Ага! И вот, значить, щурится, и спрашиваить дальше. – Для каких таких целей? Владимир Ильич яво спрашиваить! Но он жа идейный был и на Ленина похожий! Ага! Один похожий, а другой живьём Ленина видал! Вишь, как спаровались! Парочка – кулик да гагарочка! Владимир Ильич, видать, уже скумекал, для каких целей пинжак ему. Все жа в хуторах знали и видали, как Дундук вокруг Насти приплясываить, а Настя-то верующей была. Для партейцев – истинный халам-балам! Как отец твой говорить.

– Ага! – хохотнул отец.

– Мне нонча в тваём пинжаке нужно одну серцу покорить! – честно признаётся ему Дундуков.

– Энта серца табе не по карману! Не покорится она табе ни в пинжаке, ни без пинжака! Не дам! – отвечает Владимир Ильич. – И мой пинжак для партейных принадлежнастев, а не для того, чаво ты просишь!

– Но я хочу семью создать, партейную! Я её перевоспитаю! Перекую, подлюку! – настаивает Дундук. – Вот увидишь, я её так за уздцы схвачу, что она у меня через месяц комсомолкой станет! Дай!

– Не станет! Не дам!

– Станет! Дай!

– Не станет, я табе говорю! Они такие одурманенные, –щурится Владимир Ильич, – опиумом для народа эти верующие! – но он жа был, Паша, подкованный, идейный, Партизан!

– А давай поспорим, что я её обротаю? Давай?! – кипятится Ваня Дундуков.

– Говорять, её Махор уж обротал…

– Как?! Ды я этого Махра!.. Распушу! Я его уздечки!..

– Мам! – робко протискиваюсь я со своим словом. – Ты так рассказываешь, будто сама слышала их спор, и даже видела прищур этого самого Владимира Ильича!

– Ага, ага! – охотно и как-то радостно поддерживает меня отец.

– О! Да это истинная правда! – возмущается мать. – Все старые люди так и рассказывали! Папаня! Царства ему Небесная, не раз вспоминал эту историю. Да и другие! Нет! Если вы не хотите меня слухать…

– Да ты что, мам?! – пугаюсь я и тут же подливаю «чайкю» в материнскую чашку, и коробку с конфетами пододвигаю к рассказчице ещё ближе. – Кто же лучше тебя расскажет?!

– Ага, ага! – с той же радостью, но с другим значением соглашается отец. – Луччи твоей матери, Пашка, никто не расскажить!

– Ну, вы и брехуны-ы! О-о, – расплывается мать и кусает конфетку. – Ана жа, Паша, интересные люди тогда жили. Все же бедныи были! А одни идейныи, а другие, вишь как – верующие. И верующих было больше, а идейных, партейцев в наших хуторах можно было по пальцам пересчитать. На одной руке. И те старались честно жить, и другие, идейные, они жа тожа честные люди были! Они жа хотели счастью на земле построить, но без Бога. Им, дуракам, ктой-то внушил, что Бога нет, они и поверили, и попёрли напропалую. Вишь? Но они жа нормальные были, в основном!

– Да что ты, Нина?! « В основном»! Разные люди были! А скольки было таких, что оторви и брось? А уж идейных… Я их стольки перевидал, дураков идейных! Многие пёрлись в партию не из-за идеи, а чтобы себя выпятить, начальником стать! Скольки их в МТЭСе водилось! И из Москвы были, когда МТС строили, начальники, и своих дураков хватало! Ты, вот, когда свою Партизанскую историю доведёшь до конца, я расскажу. Смешную! Но не про любовь.

– Про морковь?

– Ага, ага! – смеётся отец. – Про морковку!

– Не забудешь, пап?

– Ну, теперича я её вспомнил, так что не забуду.

– Ага, получилось так, – продолжила мать рассказ, – что Партизан всё жа уступил ему пинжак с карманами! Но строго-настрого наказал – до утра! – Димитриевна осторожно вынула из коробочки очередную конфетку.

– У тебя, Нина, до утра ничаво не слипнится? Интересно мне всё же знать! – поинтересовался отец.

– Не боись, Ося, ничаво у меня и не слипнится! Ага! Не перебивай мне! А завтра утром, ты таво петушка, какой на нас наскакываить, заруби. Ушничку сыночку сварю! Представляешь?! Молоденький петушок, а такой драчун! То-олько на баз, а он тут как тут! Проходу не даёть! На нас с отцом наскакываить!

– Мама! Не отвлекайся со своими петушками!

– Ага, не буду, – мать ласково просмотрела на меня и взяла ещё одну конфетку. – Всё! Последняя! На нонча. Ага! Значит, одел Дундук пинжак энтот и пообещал, что как обделаить дела с Настей, дескать, засватаить её, так и вернёт пинжак. Тут жа! Будто, на прощание так и сказал:

– Дорогой товарищ! Смотри на солнцу! Я своё партейное слово сдержу! Через два часа, от силы три, твой пинжак с накладными карманами будет висеть у тебя на плячах, а через месяц Анастасия Землякова будить комсомолкой! – сказал, да и прямиком двинулси к Насте Земляковой. Взял с собой крест золотой, завернул его в тряпицу, сунул под рубаху да и идеть. А зачем он крест с собою взял – загадка! Все уж потом гадали: ну для чего он его взял? Не на проповедь жа шел! Поп нашелси! Ага! И вот! Идёть, мечтаить, причмокываить, разныи картинки сабе приятные в голове мулюить! Дескать, щас обротаю! А почему он так был уверенный, что серцу её покорить? Была причина.

Тут стало всё происходить скоропалительно! Сказывали, за сутки-двое до того, Настя пошла в лес за поджижками. Ну, ты жа знаешь, что выше их – лесок. Жили-то они с матрей бедно. Без мужеской руки чаво ты особа в хозяйстве наделаишь? Ничегошеньки! Вот и они. Печку топили – абы чем. Что горить и что легшее набрать, тем и топили. А уже осень, поздняя. И вот пошла Настя в лес, набрала поджижек охапку, да уже и вниз к сабе спускается. И откуда он взялси, чёрт бы его побрал, Дундук на лошадке! На горе! Он, значит, на кургане поскакал, поскакал да, видать, Настю в леске приметил, да к ней! Ага! Подскакал к ней, спрыгнул с коника, да и сразу:

– Настя! Не рви маю серцу! Дай согласию на любовь!

– Моя серца принадлежить другому! – отвечаить Настя, а сама пытается пройти с поджижками.

– Махру?! – орёть Дундук, и путь ей преграждаить. – Я его изничтожу, как контру! Он – опиум для народу! Чего хорошего он могёть табе дать? Ты красивая, молодая, а я при исполнении! У меня власть! Настя! У нас с тобой всё будить! Я тебя в такие шалка разодену!

– Отойди от меня! Мне от тебя ничаво нинада, никаких шалков! – решительно отвечает Настя. – Я табе всё сказала!

– Настя! – Дундук бросается на неё, обхватываить и валять её начинаить. И что бы там произошло, неизвестно, но Настя в сярцах фразу такую ему кинула:

– Да хто жа так делаить?! А ещё партеец!

Дундук тут сразу охлынул. Он жа не совсем насильником был! А Насте того и надо было! Вырвалась она из рук Вани Дундука, да и бросилась со всех ног под горочку! И хворост свой оставила!

И что там сабе Дундук надумал? Можа, вот эти слова Настины: «и хто жа так делаить?» вселили в него надежду? Мол, делать надо по закону, и не всё, мол, потеряно?! И вот, в партейном пинжаке с карманами, во хмелю прётся Ваня Дундуков на Земляки! Но он жа, Паша, Ленина видал! Ему и море по колено! Ага! А дело было к вечеру. Пока дошел до Земляков, стемнело уж. Пришел. Стал стучать в двери. Стук, бряк, мол, отворитесь, это я пришел, Дундук. По закону! А у Серафимы хатка-то была такая бедная! Мазанка под камышом и чаканом крытая. Двери ногой посильнее толкни – откроются. Бывалыча, зимой их так от яра засыпало снегом! О-о! Ни окон, ни двери не видать! Один дымочек лишь тянет из трубы, да из катуха, где овцы у них были, пар тянет. Живые, значить. Мы жа там катались в детстве с кургана! Я это прям хорошо помню! И вот – стук, бряк!

А в это время у Земляковых на печке сидели Варя да Шурка Поповы! Они ещё девчатами были, Шурка с Варей, а Шура – она луччая моя подруга и мать Коли Попова, дружка тваво, какой волка убил надысь с линии электропередачи. Понял?

– Понял!

– Вот Шурка мне, потом-потом, спустя уж скольки лет после смерти Махра, сама рассказывала, чего видала и слыхала! Они на печке с Варей, а Серафима с Настей на стол накрывають, чего Бог послал, ага, а у печки, на табуреточке низенькой, сидел Махор и обделывал кочмарик. Он жа от Дуси только что от сваёй пришел! Пришел, сделал предложению Насте и очень даже положительно получил его. И сидить сабе у печки да ножичком стругаить, тёще Серафиме будущей кочмарик выстругиваить. Сказывали, Махор весь этот день, как от Дуси пришел, весь день дрова тягал на баз Земляковых. И из лесу тащил, и из талов – откуда мог! А Серафима заприметила во всей этой кучи, какую он принёс, корень с палкой ровной и не толстой. Ну, ты жа знаешь, как кочмари обделываются!

– Знаю, знаю! – подал я голос. – С кочмарём лучше всего коров пасти! Да и коз!

– Во-во! И сидить он, Махор, набалдашничек этот достругываить, до ума его доводить, сидить и в ус сабе не дуить, ни ждеть и не гадаить чаво через минуту тут произойдеть! И тут табе – стук-бряк!

Хто прётся? Ночий?! Ага! Гостей-то не ждали! Все переглянулись, Махор встаёт и к двери, с кочмариком. А стук ещё сильнее и голос:

– Анастасия! Открывай! Это я! Иван Дундуков! Иду по партЕйному!

Настя так вся и задрожала, как листик осиновый! Подскочила к Махру, ухватила его за рукав и шепчет ему на ушко так: «Не ввязывйся, не ввязывайся с партейцем, я сама ему открою!»

– Э-э, нет, – отвечает ей Махор. – Так дела не пойдеть!

А дверь уже трещить и снова крик:

– Настя! Не доводи меня до бешенства!

А у них, понимаешь, дверь какая в хату? Горе, а не дверь –нараспашку, а чуланная ещё туда-суда! Но тоже – горя! Я жа говорю, бедныи они были. Без мужеской руки. И как Шурка, подруга моя рассказывала, не раз вспоминала:

– Он, – говорит, – Махор улыбнулси Настеньке сваей, взял за плечики и как пушинку переставил её от двери. Подальше от греха. То-олько её переставил, дверь так и хрясь, и распахнулася! Дундук ногою её саданул да и сам в чулан ввалилси! Ага! А Махор спокойно так ему и говорить:

– Зачем жа ты, партейный человек, безобразию такую творишь? Бедным женщинам двери с петель срываишь?

– Махор?! – как бык взревел Дундук и бросился на сваво соперника.

– А тот лишь, – как Шурка говорила, – он лишь, Махор, отшагнул, кочмариком вот так вот взмахнул. Видать, он не ждал и не гадал, что так получится, взмахнул, дескать, как комарика отмахнул. Вот так вот, ага, да и по бОшке Дундука набалдашником этим и прям в висок ему! Тут Дундук и осел. С копытков, Паша! Насмерь! Кочмариком его по головке, тот и окочурилси! Помнишь, как в той песне, какую я вам в детстве пела:

– Он упал и ляжить,

Нихто к Ване не бяжить!

– Помнишь?

– Ай, лю-ли, ай, лю-ли, нихто к Ване не бяжить?

Но к тому-то подбяжали, помнишь жа? «Две девочки? Подбяжали, быстро Ваню подымали». Ага! А к этому? Да кому ты нужон? В чужих краях? Незваный гость! Чаво ты суда припёрси? Порядки свои устанавливать, а? Без тебя тут казаки жили, Россию-матушку охраняли! А ты тут явилси учить их уму-разуму?! Дурак ты, дура-ак! И вот, брыкнулси этот Ваня Дундук нежданнонегаданно, да и полёживаить! А хозяева вокруг него, мало ли – притворяется! А он не притворяется! Всё! Отпритворялси! Серафима это сразу поняла, подошла, потрогала Дундука, да и говорить:

– Рябята-а! Убили мы его!

– Насмерть?! – страшно, как пугается Настя.

– Господи, помилуй, – вздыхает Махор и крестится.

– Это я! Я во всём виноватая! Мне в тюрьме сидеть! – руками машет Настя.

– Убил я! Я в тюрьму и пойду! – говорит Махор.

– Но виноватая – я!

– Какая жа ты виноватая? Убил я, мне и отвечать придется. Перед Богом!

Но он жа, Паша, верующий был, Махор! Ага. И вот, как дурачки, стоять друг против дружки и спорят, кому в тюрьму идти! И смех, и грех! Это же Шурка мне рассказывала!

– Да зачем вам тюрьма? – наконец высказываится Серафима. – На кой вы в неё спешите?

– А как в неё не попасца?! – ломаить руки Настя.

– С Божьей помощью да выпутаемси! – говорить Серафима. Сначала она строго-настрого наказала Шурке с Варей молчать! Они-то родственницы её были.

– Девчата! – Шурка рассказывала. – Девчата, милыи вы мои, – так к ним Серафима обратилась. – Сами видите, что произошло. И если отсюда вы всю правду эту вынесите, нас всех пересажають. Вы сами всё сваими глазами видали! Зачем он к нам явилси, незваный гость? Мы к нему не ходили и двери с петель его не срывали. Еслив мы виноватые, то нас Господь и накажет, а вы молчите! НИКОМУ!

Во-от! Вышли все они на баз, взрослыи, поглядели, поглядели по сторонам – никаво! Тиха и спокойно! На небе – ни звездочки! Ночь, ну прям для воров! Кубыть Серафима так и сказала:

– Дожились! Воровская ночь нам в радость! – Ага. Заходють обратно в хату, Серафима и командуить:

– Дундукова надо положить под мост. Пущщай там ляжить! Кому надо, тот и найдёть его там. Если следы к нам потянуть, значит, так Господь Бог распорядилси…

– Тогда пойду в тюрьму, – говорить Махор.

– И я с тобой! – опять Настя вся в волнении.

– Дурачки, берите и несите! – распорядилась Серафима.

Начали его брать, а тут и крест обнаружилси! О-о! Ну, они все по первой даже растерялись – обрадовались! Хотели повесить его на стенку, но тут Серафима сказала:

– Ребята, давайте охлынёмси. Присядем.

Присели. Сидять и мозгують.

– А мы неправильно поступаем!

– Почему? – удивляется Настя.

– А потому! – охолаживаить её Серафима. – Все в хуто-р е знають, что этот крест у него, у Дундука был.

– И что?

– А вы уверены, что никто не ведаить, что он к нам нонча пошел? Дундук? Глядите, он жа в пинжаке Владимира Ильича. Таких пинжаков в округе больше нету. Значить, Партизан знаить. Вот найдуть Дундука, Владимир Ильич прищурится да и скажить: «Я знаю, иде его кокнули!» И к нам! А у нас не стене крест висить! «А-а, –скажуть, – голубчики! Ручки помыли и сидите? А крестик-то – вон висить!»

– Да крест я так спрячу! – выступает Махор. – Его в жизни никто не найдеть!

Ну, в общем, стали они спорить да гадать, как луччи поступить, и сделали так, как повелела Серафима. Оставить крест при Дундуке. Дескать, ничаво не видали, никаво не слыхали, и никто к нам не приходил. Кубыть, Серафима так и сказала:

– А там Господь Бог сам рассудит! Если нам в тюрьму – сядем в тюрьму, если на волюшке нам ещё гулять – будем молиться и гулять на волюшке.

Решили – сделали.

– Несите, – сказала Серафима, а Махор:

– Сидите дома, сам снесу.

Взвалил его, но он жа здоровый был, Махор! Ага! Взвалил на себя, да и на баз. Хоть мост-то и рядом с Земляковыми, а, видать, путь выпал тяжелым. Так ана, в конце концов, и вышло! Ана как бы то ни было, а всё же человека тащил, не скотину какую. Ну, донес он Дундука до места печали его, можно сказать и благополучно. Положил под мостом, да к Настеньке. А там уж молебен вовсю идёть! Всею ноченьку на коленях они втроём простояли под иконами, молились! Вынули все церковные иконы, какие принесли, лампады зажгли, какие тоже принесли, и стояли на коленях до самого утра! И, видать, Бог услыхал их молитвы!

Если бы не Партизан, его бы, Дундука, и искать никто бы не стал. Можа, он бы там так и пролежал долго! Спохватился лишь Партизан! Уж и солнца встала! Где мой дружок идейный? Но, конечно, больше пинжак его взволновал. Это же понятно. Ага! Где пинжак с карманами, а? Накладными? Солнца светить, а ни пинжака, ни дружка в пинжаке. Бросился Партизан в Авраамовский на поиски сваво пинжака. Спрашиваить у людей разных:

– А не видали ли вы друга маво партейного? Вчарась, ввечер?

А никто ему толком не могеть ответить, никто его не видал, никто его не слыхал вчарась ввечер. А можа, кто и видал, слыхал, да промолчал. Свяжись с дураками, так и сам дураком станешь. И вот он, Партизан, направляется к мосту, чтобы перейти его, да и на Земляки направиться. К Серафиме с Настей. Путя-то туда ведуть! Ага! А как то-олькя он на мост, Партизан, а у него с животом! Он у него так прихватил, так прихватил! Ну, хоть что делай? Хыть тут вот, прям, вот, на мосту! Ага! Они жа вчерась с Дундуком свежатину ели! Самогон вчерась они пили под свежатину! Владимир Ильич, как сказывали, поросёнка накануне своей беды зарезал. Ну, видать, лишку и откушал, обожралси жирного, проще говоря! Ага! И вот табе результат налицо! Понос! Ну, он туда, суда, да под мост! А всю эту картину видал Иван Драгунов, потом не раз вспоминал, рассказывал. Он жа мой ровесник, Иван – он жа из раскулаченных! Но это отдельная песня, Паша, печальная песня! А в тот день он с ребятами, не могу табе сказать, кто там из мальчишек ещё был, но они вёрши проверяли. Там жа, в том месте в Тишанке всегда нали-ма ловили! А в кустах ребятишки были! На берегу! Им-то всё видать из кустов, а с моста не так заметно. Да и Ильичу в ту минуту было не до глаз чужих. В штаны как бы того… Ага! Не напороть! И вот он юркнул под мост, штаны снял, прости, Господи, за столом сидим. А что ты тут поделаишь? Так и было! И вот, значит, присел Владимир Ильич, прищурилси, глядь! Ба-атюшки! Пинжак с карманами перед его носом! И сам Дундук при пинжаке! Он аж… присел, куда ниже не садятся! Ага! Хорошо хыть какая-то травка под руками попалася!

– Товарищ Дундуков! – вот так вот Владимир Ильич зовёть, а товарищ Дундуков, как говорится, – ни бе, ни ме, ни кукарек. Сутки, считай, прошли! Вот ведь как бываить в жизни! Искал, искал и нашёл, да там, где и не ждал, и ни гадал! Он дело-то своё пока делал тёмное, да пуговички у пинжака расстябал. Расстябнул и крест обнаружил. О-о! Щщастья какая! Он аж зубами яво попробовал: золотой али как?

Ну, в общем, Паша, Владимир Ильич решил поступить мудро: и пинжак свой взять, и крест прихватить, и дружка сваво партейного не беспокоить. Дескать, пущщай отдыхаить! А как начал он пинжак сымать, а пинжак не сымается! Дундук жа застыл! И руки, и всё! И он энтот труп и туды, и суды, и на левый бок, и на правый! Катал, катал, переваливал. И пинжак, и дружка сваво партейного извалякал в своих этих, над чем трудилси и тужилси. Прости, Господи! «А мы, – Иван Драгунов рассказывал, –так сразу и подумали, что Партизан убил Дундука! Он жа, Партизан, по мосту, как бешенный бегал, бегал, а потом и под мост сам юркнул. А там присел. А Дундука мы не видали. А когда увидали, что Владимир Ильич что-то там копошится, чавой-то там катаить и ойкаить. А когда вгляделись – ба-атюшки! Там каталси не «чавой-то», а «хтой-то!»… Вот так, Паша, Драгунов рассказывал. А отчего ойкал Владимир Ильич? Это опять жа Драгун говорил: «Как вляпается, так подскочить и – «Ой!», как вляпается так и…

– Ну, хватить табе ойкать! – отец откинулся и решительно отодвинул от себя чай.

– Но это же истинная правда! Истинная правда, Палыч! Драгун жа так рассказывал. Ага! И что там дальше выходило? Ну, снял! Снял Владимир Ильич свой пинжак с карманами, но извазюкал весь!

– Ойкни ишшо раз, Нина! – поморщился отец.

– Ой! Ага! И вышло так, что крест и погубил мудреца. Он-то думал, что его никто не заметил. Тайком, тайком, как говорять, «потаясь от Бога, чтобы чёрт не видал», закончил своё дело, встряхнул пинжак, схватил крест, да тикать на Кулиновские. Пинжак свой почистил, крест припрятал, прищурилси, да и ждёть, чаво ана дальше будить. А дальше – чаво? Детвора-то всё порассказала взрослым, чаво видала. Дескать, дядя Партизан убил дядю Дундука! Взрослые – под мост! Действительно! Ляжить дядя Дундук, не дышить и руками не колышить. Молчить и пахнить. Ну-у, ктой-то из Авраамовских активистов – в Нехаево, в ГУПАВУ донёс. ГУПАВА тут же явилась. Вынула партейца из-под моста и сразу жа задаётся вопросом: а хто жа мог изничтожить их партейнова товарища, да ещё так подло извалякать его?

– А наш партейный товарищ с Кулиновских про то ведаить, – докладають активисты.

– Как эт так? Ведаить, а нам не докладаить?! И хто эт такой?!

– А Владимир наш Ильич! Партизан!

– Владимир Ильич ваш?! Подлец! Какой подле-ец!

ГУПАВА тут же на Кулиновские, к Партизану. А тот сидить за столом, в окошку поглядываить да сальцо откушиваить: и знать, дескать, не знаю про смерть товарища сваво партейного!

Говорять, что даже чуть не подавилси, когда услыхал про энту смерть:

– Как?! – мол, – да хто мог изничтожить маво наилучшего идейного дружка?!

А у него про крест спрашивають:

– А куда ты, Владимир Ильич, подевал крест?

– Какой крест? – щщурится Владимир Ильич.

– Золотой?

Ему бы, Паша, сознаться, мол, так и так, чёрт попутал! Слабость допустил! Вот он, мол, крест, забирайте, и давайте, мол, вместе будем искать убивцев! Правильно жа? А он стал вилять, путать. Как говорять, в дурачка играть. ГУПАВА обыск устроила, тут жа и крест нашла! И забрали партизана. А тот на допросе и рассказал уже чистую правду. Мол, так и так, шел туда-то туда-то, за тем-то за тем-то, а тут – понос, и я под мост! Ага!

ГУПАВА вроде прислухалась, да к Серафиме. У Серафимы Махор в ту пору был. Стали допрашивать всех троих, а все трое в один голос:

– Ничаво мы в ТОТ день не видали, ничаво не слыхали! Весь ТОТ день дрова заготавливали! А сами про себя: «Господи, помилуй, Господи, помилуй!»

Ну и что ты думаишь? Говорили, что несколько раз Махра в Няхавах допрашивали, и ничаво против него и не нашли. Может, нашли бы, если глубже копнули! А копать не стали. Партизан энтот с первого дня, как посадили его, стал права там качать. Мол, опустите меня! Я жа вам, дескать, всю чистую правду сказал, я жа призналси, как оно дело было!

– Я партеец! – орал. – Я партеец со стажем! А вы тут хто? Я до самого Буденного дойду! Я вас тут всех в порошок сотру!

И нашла, как говорять, коса на камень! А зачем ГУПАВЕ такой камень? Она долго не думала, постановила, что из-за золота он его и убил! Крест-то – золотой! И десять лет Владимир Ильич, наш партеец, порошок тёр, десять лет в тюрьме щурилси!

– О, Паша! – оживился отец. – Время было такое! Тогда не смотрели: свой, не свой, партеец, не партеец!

– Значит, у Махра и Насти сложилось всё благополучно? И романтическая любовь на этом закончилась? – пытаю я у матери.

– Какая, какая?

– Ну, высокая любовь! Стали они жить-поживать да добра наживать? Так что ли?

– Высокая? – вздыхает мать. – Если бы так.

– А что дальше?

– А ты спать не хочешь? Можа, завтра я табе эту историю дорасскажу? Тут ещё – о-о-о! Стольки всего!

Я смотрю на отца, отец улыбается.

– Я, – говорит, – эту историю и не слыхал. Нина, ты ни разу её не рассказывала. И если вы спать не хотите, то я с вами троши посижу, чаёк попью!

– Мам?!

– Изверги! – мать смело протянула руку к конфеткам. – Но без «КОРОВКИ» я сильно устаю. Трошечки подъем? С чайкём! – мать озорно тряхнула головой и продолжила.

– А ты разве про Дундука не знаешь?

– Да откуда же мне про него знать?

– Ды как жа ты не знаешь? А знаешь, где его похоронили?

– Где?

– В Лобачах. Между клубом и магазином. Обелиск там со звездой стоит в оградке. Вас там, лопоухих дурачков, ещё в пионеры принимали. Каждый год пионеры у обелиска клянутся быть… эта… лихими комсомольцами и верными партейцами!

– А-а, – вспомнил я, – мы же ко дню пионерии, к седьмому ноябрю, всегда территорию эту убирали. Там ещё волейбольная площадка была. Окурок, бутылок, всякого мусора столько скапливалось! Так это ЕГО в том месте похоронили, Дундукова?!

– Да! А с какими почестями! Там стреляли так! Вверх! Что ты?! Начальства было – ужас, как много!

– А он, видишь как! Пал за бабскую юбку! – резюмировал отец.

– Выходить, так! От кочмарика!

– Ну а дальше?

– Дальше? Вышло так, что после того, как ты говоришь, стали Махор с Настей жить, поживать, да добра наживать. Махор дровишек на зиму натаскал, двери, как мог, утеплил, и зиму они благополучно пережили. Настя расцвела пуще прежнего! А вот Егор Егорыч, как рассказывали, трошки сдал. Не то, чтобы физически, а… как будто надорвалось в нем что-то. Всё ж – человека убил. Все об этом говорили. Переживал Егор Егорыч. Человеко-то был верующий. Двое из-за него пострадали: и Дундука не стало, и Партизана посадили. Вот ведь как в жизни бывает! Всё на мосту произошло, Паша! На мосту Дундук крест у Махра отнял, на мосту Махру угрожал, под мостом Махор его и положил. Вот так вот старые люди и говорили. А всё – зло! Зло тому виной. Вишь, до чего оно может довести! От этого и пал Дундук. Никогда, сынок, никогда не делай другим зла! Видишь злого человека, уйди от него подальше, от дурака такого, и никогда с ним не связывайся!

– Да он чего?! – возмутился отец, указывая на меня.

– Ну, я для порядка! Да-а. Махор с той поры и на людях мало показывался. А тут и весна, и лето пришло.

– Мам, но в этих годах коллективизация устанавливалась. Они что, нигде что ли не работали? Махор, Настя? –спрашиваю я.

– Я не могу тебе в точности сказать, где они работали. Но не это главное. Табе про любовь рассказывать или про коллективизацию? Коллективизацию отец твой хорошо помнить, а я-то – малая была…

Отец посмотрел на меня.

– Про коллективизацию потом, – решил я. – Пап, ага?

– Ага! – охотно согласился отец. – Давай дослухаем. Мне и самому интересно. Я и не знал эту историю. Откушай, Нина Димитриевна, и дальше гни сваю линию! –отец ближе пододвинул коробку конфет матери!

– О-о, ребята! Да я вам стольки нагну, у вас и «Коровки» не хватить! Ага! Значится, так! Наступила лета. Уж вЫшня отходила, а яблоки и сливы пошли. И вот как-то Настя стала купаться в Гришиной яме. Ты жа знаешь на Маркиных Гришину яму?

– А как же! Там мы летом часто купались.

– И вот. Купалась она одна. Почему одна? Обычно же ходят компаниями купаться. А в тот раз Настя была одна. Вот так вот вышло! Разделась, значить, залезла в воду, бултыхается, а с той стороны, с того берега, Дуся идёть и в кошелочке, ну, в корзиночке, яблочки несёть. Соперница, какая никакая! Махор-то от Насти за энто время – ни на шаг. Люди не замечали, чтоб он с Дусей встречалси. Ага! Идёть, яблочки несёть. Видить, Настя плаваить.

– Здорова были, соперница! Бултыхаисси?! – кликаить она Настю.

– Бултыхаюсь! – отвечает ей Настя.

– Как поживаите? – спрашиваить.

– О-о, да слава Богу! Живем мы с Егором Егоровичем распрекрасно! – Настя из речки ей опять отвечаить и хохочет, хохочет. И вот так вот тело своё в речке поворачиваить, поворачиваить, крутится, крутится в воде. Она жа, чаво и говорить, красивая и молодая супротив Дуси. Ага, значить, покрутилась, покрутилась, похохотала, похохотала, да и спрашиваить:

– А чегой-то ты несёшь, Дуся?

Ну, ей-то не видать, Насте, чаво соперница её несёть! Тот берег, ты жа знаишь, высокий!

– Чаво несёшь? – спрашиваить.

– А яблочки, – Дуся отвечаить, – яблочки я несу!

– А дай, соперница, откушать тваво яблочка! – со смехом просить её Настя.

– Для дорогой соперницы, какая мужа дорогого у меня увела, для дорогой соперницы мне ничаво таперича не жалка, – отвечаить Дуся. Выбираить самый большой яблок и бросаить. И яблочко этот падает чуть ли не перед лицом Настиным.

– Ну, спасибочки, ну, спасибочки! – благодарит Настя и к яблочку, вот так вот, руку тянет, чтоб ухватить его. А яблочко никак не дается. И отплывает, отплывает туда, к траве. Шамара там всегда росла.

– Куга, что ли?

– Да не совсем куга. Колючая такая и густая-прегустая. Шамара.

– Я уж и слово это забыл, а колючую траву ту вспомнил. Ну, и что? В шамару, значит, яблочко отплывает, в колючую эту…

– Почаще дома надо бывать, забыл он. Ага! Значит, отплывает. Но она жа там всегда густая-густая была!

– С левого берега.

– С левого берега. Правильно ты говоришь. Не знаю, как сейчас. Но там жа глубоко было. С головкой! Там жа можно нырнуть и не вынырнуть.

– Да-а, там с головой, – вспоминаю я.

– И вроде чаво ана тут? Ухватил и жуй сабе, соперницу благодари. И как оно уж вышло, вы понимаете?! Запуталась она в этой шамаре, да стала тонуть. И не наступишь – дна-то нет, и не ухватишься за эту шамару –надежды никакой, не обопрёшься – трава! Раз хлебнула, два хлебнула и только лишь разок вскрикнула и скрылася с головой.

– Утонула?! – не поверил отец.

– Утонула!

– Да ты чего, правда что ли?! Запуталась в траве и всё, ага? Утонула?!

– И всё, ага! Всё, Палыч, утонула! Насовсем и навсегда. Дуся потом вспоминала, что сама не поняла, что Настя утонула. И минута проходить, и вторая, а Настя и выныривать никак не хочить. Всё! Как стала она орать, Дуся, мол, люди добрыи, помогите! Соперница утонула! Берег-то правый, на каком Дуся стояла, тот жа берег крутой. Но там и не спрыгнешь – ноги поломаешь, до воды далековато и чего? А тут отец Лизаветы, тваёй тетки, Петро Иваныч, на лошадях ехал, но он жа и сродственник Дуси. Он остановилси… Ну, и чего там? Дальше уже не интересно. Вытащили Настю на берег. Народ собралси и всё такое, – мать замолчала, будто картину всю эту представила. – Говорили, что Махор, как дитё плакал! Горько-горько! Дюже он переживал смерть сваей кундюбочки. Ну, похоронили Настю, Махор в свою хату возвратился. Ни с кем не водилси. К Дусе – ни ногой! К Серафиме, правда, заходил, помогал ей по хозяйству. И чего оставалось ему делать? Церковь закрыли. Он жа в церкви прислуживал, да-а, на Городищу стал подниматься с верующими из Маркиных, из Земляков! Там часовенка стояла! Ага! И пристрастилси он на бережок выходить, где Настя утонула. Как спускалси с Городищ, шел к тому месту, садилси и часами мог сидеть, на воду глидеть. Его там и в сильный ливень видали.

– Молонья бьёть, гром гремить, дожжик, как из ведра, а он – си-идить! – сказывали. – И не колыхается. Как статуй!

А была у него шляпа соломенная. Рваная-рваная такая! Таких шляп ни у кого и не было. И вот однажды на том месте, где он обычно сидел, нашли его шляпу соломенную, чирики, ну и одёжку. А сам где? Чаво? Пропал! Нету Махра. Утоп?! Собралси народ на берегу с бреднём, с баграми, стали искать труп. Искали, искали, но так и не нашли. Всю шамару там изломали, даже яблочко то нашли, Дусино, а Егора Егорыча… Всех в замешательство поставил Махор! Где?! Не иголка же в стогу сена! Яма там не такая уж и глубокая, чтобы такого большого человека, как Егор Егорыч, не найти.

– Не такая глубокая, – соглашаюсь я.

– Так все соседние ямы пролезли! И в Гараськину, туда, выше, яму лазили, и все! Нету! Ну, чаво делать? Он перед тем, как пропасть, ходил с иконами по хуторам и раздавал их. Иконы церковные были. Ага! Погоревали, погоревали – человек хороший был. Значить, погоревали да и забыли. Вот, Паша, как вышло!

– И всё? – спросил я. – История кончилась?

– Ты чего, спешишь? Или спать захотел?

– Не-ет!

– Тогда сиди и слухай! Ага! И, значить, прошло много лет. Ну, уж тут перед войной. Ты жа яво знаешь! Анатолий Епифаныч Криушин. Анатолий Епифаныч, Анатолий Епифаныч! Весёлый такой человек! Да он нам и сродственник! Далёкий, правда! Он, знаешь, на ком жанатый?..

– Мам! Ну, зачем мне его жена?! Знаю я его! С дочкой его мы в школе учились! С Ниной.

– Ну, конечно! – обрадовалась мать. – С Ниной вы и учились вместе!

– Помню я его! И что?!

– Но он жа у нас был в числе первых шоферов! В наших хуторах! Понимаешь? И вот едет он однажды на полуторке из Урюпинска по старой тогда дороге. Через Петровку, Дубовку, ну ты жа знаешь!

– Знаю, знаю! И что?

– Ага! Едить! И то-олько из Урюпинска выехал, до Петровки ещё не доехал, и вот они – в белых платочках три старухи впереди топають, наши бабки – Авраамовские и Лобачёвские! А одна из них – бабка Анатолия – Тоськя. Родная бабка! Как её там? Антонина, кажись, Никитична. Потом Серафима Землякова с ними. А третья?.. Не помню, кто там был. Как ты говоришь, неважно… Дай конфеточку! Видишь, вот и не помню! – мама взяла «КОРОВКУ» и посмотрела мне в глаза. – Не могу! У меня аж всё перехватываить!

– Мам, от сладкого ещё больше прихватит!

– Да что ты?! Это у кого как, а у меня не прихватываить!

– От конфеточки? У ней никада не прихватываить! – вставил реплику отец.

– Вишь, отец ваш правду говорить! И я табе скажу, сынок, мы жа этого добра не видали и не кушали. А еслив какие конфеточки-прянички и появлялись, то вам, детишкам, и отдавали. А таперича хыть на старости лет напитаться! Правильно, Иосиф Палыч?

– Правильно, – мотнул головой отец.

– Тада – на! – мать вынула из коробочки конфетку и протянула её отцу.

– О, не-е! – отец сморщился и отстранился от конфетки. – Я уж напиталси!

– Тогда она мне на пользу пойдеть! – мать, как гипнотизёр какой-нибудь, заглянула мне в глаза и продолжила. – Про кого я? Ага! Про наших бабок. Ну, наши шли бабки! А они жа, старые люди, раньше пешком ходили! И табе и двадцать, и сорок, и шиисят километров! Скольки надо, стольки и ходили. Сестра моя двоюродная, Ася Спирина, ана жа из Нехаевского в Урюпинск ходила шестьдесят пять КЭМЭ. В одну сторону. Да не одна! Нехаевские девчата учиться ходили в медицинский. В Урюпинск. Туда – шиисят пять, обратно – шиисят пять. Конечно, квартиры там они снимали у родственников, знакомых. Но иногда и по два раза в неделю приходилось вышагивать эту дорожку! О-о-о! Но это молодые! А старухи?! Ты вот, Паша, не думал, почему люди старые раньше дольше нашего жили? На их долю испытаний больше приходилось! И они с ними свыкались и выносливее нашего были! А как жа ты думал?

– Правда, правда! – согласился отец.

– Ага, и вот идуть эти бабки к сабе домой, а их полуторка догоняить. А машины, они толькя-толькя что пошли! Они жа в машинах никада и не ездили! Бабки! Услыхали гул, сошли с дороги, стоять и крестюца:

– Анчутка тебя не забери!

А «анчутка» из кабины бабку свою узнал, поравнялся с ней, остановилси, да и кричить:

– Здорова, девчата! Садитесь, я вас с ветерком прокачу! – он жа весёлый был, Толик!

А они, кубыть:

– Свят! Свят!

– Яжжяй мима!

– Анчутка тебя не забери!

– Да садитесь!

– Ой! Не-не-не!

– Бабка Тоськя! Да это же я, Толик, внучок твой разлюбимый! Ты чаво? Не признала меня?!

– Ой! Ий правда! Разлюбимый. Толик!

– Ды как жа ты энтакой коняшкой управляишь, Толик?

– А садитесь, и я вам покажу, как она у меня скачить!

– О-о, не, не-е!

– И мы быстрей тваей коняшки до дома доскачим!

– Как жа быстрей?! Вы чаво? Вы знаете, скольки у ней лошадиных сил, у моей коняшки?!

– Не знаем, и знать не хотим! – бабки отвечають.

– Нас покудова с Божьей помощью и свои подковы носють!

А у няво, у Толика, полная кабина была и тоже – молодёжи! Ребят! Сидять, гогочуть над бабками! И они уж готовые наверх, в кузов, сесть, а пассажирок нечаянных в кабину определить. Они уж и в кузов все залезли, кабину открыли, дескать, влязайте! А бабки вроде и говорять: «Поедем, но толькя наверху!». Мол, еслив умирать, так на вольном ветерке! Дескать, мы жа – казачки! И смех, и грех! Они-то, и сами бабки, весёлыи были! Молодежь спрыгнула. Старух в кузов затолкали, сами сели в машину, едуть! Те платочки расправили, вцапились в борта да и охають:

– Дуры мы, дуры старыи!

– Доигралися!

– Вот она, – дескать, – и смерть пришла!

– Щщас, как навернёмси!

– И костушки наши не собяруть!

Проехали с километра два-три. Костушки на месте! Трошки повеселели наши бабки. И уж потом сами рассказывали:

– Петровку прояжжяли – толькя вперёд пялились, до Дубовки доехали – там уж по сторонам трошки косить стали, а как в займище, ближе к Хопру, – головами закрутили, и Антонина тут и заголосила походную казачью:

– Ай, да мы вае-енные, да мы рябята!

– Э-э-эй! – подхватили другие.

– Мы ваенные рябяты, хыть малыи – удалыи…

– Мы!

А молодёжь похохатываить в кабине! Ага! И вот доежжяють они до Хопра, а там паром им вовремя. Бываить, парома ждёшь, ждёшь, а бабкам повезло. Их даже с машины не ссадили, пока через Хопер переправлялись. Глядять по сторонам, платочки поправляють, охають и ахають, мол, красота какая! С машины-то хорошо видать! Через Хопер переправились, да и дальше поехали. А в Захоперском, ты жа знаешь, там магазин стоить прям у дороги! Ну, Толик машину остановил, молодёжь вся вылезла – и в магазин! Мол, горлушки промочить надо, купить таво-сяво. А бабкам наказ дали:

– Ждите! Машину стерегите! Щас выйдем!

Зашли в магазин, а там очередь! Стали в очередь. А бабки наверху, в кузове, ждуть. Ждуть-пождуть: и минута проходить, и вторая, и третья! Бабки:

– О-о, глянь! Да чаво жа мы тут, как дуры стоим?

– Ды и правда! Скольки время прошло!

– Да мы ба уже дома были!

– Пошли!

– Ага! А энту анчутку не украдуть? Наказали жа стеречь её!

– О-о, да это Толик так дуркуить! Хто её украдеть? Кому она нужна?

– Ой, не говори! Я б такую завела сабе!

– Хи-хи…

Стали с машины слезать! Слезли кое-как, да пешки в гору. Домой! Прошли метров сто, молодежь из магазина выходить.

– О! А где жа наши красавицы?

– Да вон они!

– О-о, скороходы!

Догоняють их:

– Да вы че, девчата? Чем вам наша лошадка не по нраву? А ну, садитесь!

А «девчата» ни в какую наверх не хотять:

– Таперича, – говорять, – таперича во внутрях хотим ехать!

Понравилось, видать! Ну, молодёжь погоготала, погоготала, бабок в кабину, как селёдок в бочку уплотнила, а сама наверх. Едуть! Подъём преодолели, и то-олькя лесок там прояжжать с левой стороны, Серафима так вот глянула в сторону леска да и воскликнула:

– Ой! Свят, свят, свят!

– Чаво такой?! – подруги её пугаются.

– Егор Егорыч! – выдохнула Серафима.

– Какой Егорыч? –Махор!

– Свят! Свят! Свят! – таперича и те крестятся.

– Иде?!

– Откель Махор могёть взяться! Он жа утоп! А Серафима на лесок указываить:

– Кажись, там он!

Толик – по тормозам. лГядять все: и сверху глядять, и в кабине глядять в лесок, куда Серафима указала. А там никаво и не видать. Старухи крестятся, а молодёжь гогочить.

– Ну-у, бабка Серафима! Видать, ты нонча чавой-то съела!

– Грибков красных с белыми пупырушками!

– Ага!

Ну, доехали они домой. Про энту поездку по хуторам скольки раз вспоминали, как наши бабки из Урюпинска до Нехаево скорее машины хотели добраться. И смех, и грех! А на другой день в Авраамовский пришел Махор! Худой, тощий, но с длинной бородой! И первым делом зашел он к Серафиме! Та аж в обморок чуть не упала. А Махор, как чуял, в хату к Серафиме сразу не пошел, чтобы не напугать, а ходил, ходил возле хаты перед окнами. Серафима же у себя была и как увидала, креститься стала, чтоб нечистую силу отогнать. А «нечистая сила» ни в какую не уходить, лишь бороду гладить под окнами, и всё. Тогда уж Серафима поняла, что это живой Махор.

В общем, от Серафимы потом все узнали, что Махор ходил по монастырям, какие ещё не закрыли, ходил, грехи отмаливал.

Пока мама прихлебывала чай, я успел задать вопрос:

– Ну, а кто-то в хуторе знал, кто убил Дундука?

– Как?! – не поняла меня мать.

– Ты говоришь, что Махор грехи замаливал…

– Ну?

– Но главный грех-то у него был, наверное, убийство? –Убил, убил, вот за то и каялси!

– А в хуторе знали, кто убил Дундука? Сразу, как произошло убийство, настоящего убийцу знали? Вот, чего меня интересует!

– О-о, да все, Паша! Все, кому надо было знать, все знали, что убил Егор Егорыч! А как жа?!

– А как же активисты? Хуторские активисты? Они что? Не могли в ГУПАВУ доложить?

– Но активисты наши были!

– И что?

– Но они жа знали – что можно докладать, а что нельзя!

– Мг! – отец посмотрел на мать, мать – на отца.

– Да ты у нас, сынок, совсем городской стал что ли? –Ага! – усилил вопрос отец.

– Ты знаешь, скольки лет надобно сидеть твоему родному отцу в тюрьме?

Отец дернулся, наверное, не понял, за что Димитриевна, родная жана его статью ему пришила.

– За мельницу! – внесла поправку Димитриевна.

– За мельницу?! О-о! Ды я бы оттуда и не вышел! Из тюрьмы! – отец активно задвигал руками на столе, оживился. – Ни-ка-да!

– Вспомни! Ты ещё и маленьким был, на Речке, да и здесь, в Авраамовском, скольки народа питалось от мельницы?

– Ага! И в голод, и так…

– А он, чего же, отец твой, когда и муку, и зерно давал людям, он своё давал? Он жа воровал!

– Воровал! Правильно ты говоришь, Нина, воровал! У гусударства! Но я жа спасал! Людей спасал! Голод! Паша! Ты знаешь, какой голод был жуткий!

– Но это в сорок седьмом голод был, – уточнила мать. –Его ещё и на свете не было. Пашки. Володя у нас только что тогда народился. Я про другие года говорю. В другие года люди тоже так и толкались возле мельницы. В тернах, за тернами, прятались друг от дружки, как дети малыи. Вроде не видят друг друга, а стоят и ждут очереди своей. Все брали и все знали – и активисты, и партейцы, и милиция брала на мельнице, но никто же не донёс! – втолковывала мне мать. – Ты вот тогда был и пионером, и комсомольцем, ты жа всё это видал?

– Видел.

– А чего же ты на отца родного не донёс?

– Да ты чего, мам?! – обиделся я.

– Но вы в школе проходили такого героя – Павлика Морозова! Ты ещё гордилси: «Меня тоже Павликом зовуть!»

– О! Вспомнила, мам! Павлика Морозова!

– А как жа, Паша? Гордилси, гордилси? Ты даже ещё и говорил, что фамилия у нас неправильная! Дескать, вот были бы мы Морозовы! Ты помнишь это или нет?

– Нет, – смутился я.

– А-а, а я ведь помню! Но я жа табе ничего не могла тада сказать!

– Что сказать?

– А то, Паша, что Павлик энтот – не нормальный Павлик. Вы вот когда учили уроки в разное время – и ты, и Таня, и Сашка, – Володя, тот без нас в Урюпинске училси. Но он тоже в Урюпинске про Павлика Морозова знал. И вот вы все талдычили: герой, герой! Павлик Морозов – герой! Не было у нас таких Павликов!

– Хэ-э, герой! – слегка развязано воскликнул отец. – Герой! Отца родного продал! Помню, и я: в мельнице не раз говорили на энту тему! Хэ-э! Павлик! Родного отца! – отец значительно потряс пальцем. – Да он жа табе отец! Хыть какой! Но он жа тебя родил!

– Конечно, Паша, были такие люди, как Павлик. Но это же единицы! Твой жа прадед, какого нонча мы вспоминали, Игнат Андреич, Царства яму Небесная, в тюрьму знаешь, за что сел? И там пропал? За то, что козу сталинской коровой назвал. А слыхал это один человек. В разговоре. Вот так вот!

– Кто это?

– Да ты его и не знаешь! Они были наши, местные, Лобачёвские, но давно уехали отсель. Я табе их и называть не буду! Зачем? И вот этот человек один и слы-хал, как твой прадед назвал козу сталинской коровой. Ага, а когда пришел домой наш дедушка, так в сердцах и призналси Фекле Тихоновне, жане своей. Я, говорит, так и так, сказал ему то-то и то-то. А за тем человеком, говорять, уже водилси грешок. Говорили, что по его доносу брали уже людей. Но ты видишь, Паша, как вышло? Дед-то знал про него, а сказал ему! Как кто за язык его потянул – смерть сабе выпросить! Не успели они с бабушкой поохать и поахать, как на-грянула ГУПАВА:

– А хтой-то там про товарища Сталина корову разговор ведёть?! А?! Собирайся и поехали!

Забрали нашего дедушку, Паша, и так с концами! Ни слуху от него, ни духу! А тот человек, какой доносил, говорять, детьми и внуками своими поплатилси!

– Как поплатился?

– Ненормальные они у него рождались! Понимаешь? –фразу эту мама произнесла так, словно обрубала все дальнейшие разговоры на эту тему! – Ой, и не буду я табе это говорить! Прости, Господи! Он сам себя наказал! А ты говоришь – Павлик, Павлик!

– Чего вы на меня с Павликом напали? Я про него и ни слова не сказал!

– Да никто на тебя не нападает, – мать мягко улыбнулась. – Завтра ушничку сварю! У меня жа там и галушки осталися в ушничок! Ты жа любишь ушничок? С галушкими? И со смятаной?!

– Люблю! С Махром история закончилась? Что дальше было?

– Дальше? А на чем я остановилась? Ах, ну да! Поселилси он у себя в хатке. Дуся на ту пору в Урюпинск переехала. Сказывали, там она сабе человека хорошего нашла. Да. А Махор в хатку свою перешёл. Она уж, правда, не пригодная для жилья была, но подлатал он её, крышу, где текла, камышом да чаканом перекрыл, печку перебрал. Руки-то на месте были. В общем, навёл кое-какой порядок, да и стал жить. Один. Он то пропадал, то появлялси. Особо ни с кем так и не водилси. Лишь к Серафиме иногда заходил, помогал ей. Бывало, пропал Махор! День, два, три не видать его. Глядишь – появилси! Ты жа, Паша, знаешь, на Земляках, в речке нашей Тишанке Махрова яма есть?

– А как же! Я там первую в своей жизни рыбку поймал на удочку! Но вода там холодющая! Ужас! Сплошные родники!

– Да, там родники! А Махровой она называется по Махру! Он жа там на берегу такой сад посадил! Куда он только за саженцами не ходил! И в Воронежский Калач, и в Манино, и в Урюпинск – по всем питомникам ходил! Говорили, что даже в Мичуринске бывал! Вот, пропал Махор! Я жа говорю, день, два – нет и нет, глядишь, появляется! Яблоньки тащит. Саженцы! Такая силища была у него! И вот насадил сад яблоневый!

– Но он что, сам по себе сажал? Земля-то не его была. Кто ему разрешал?

– В точности я тебе не могу сказать, но он в колхозе состоял. Ну а как же?! Кто бы дал ему лодыря гонять?! Работали все! Палочки зарабатывали! Трудодни. Потом там же на поле колхоз наш Авраамовский насадил ещё больший сад. Но это опосля. Это уже без Махра. Без Егора Егорыча. А Егор Егорыч так и остался один. Говорили старые люди, что он сильно любил свою Настю. Ни на каких женщин и смотреть после Насти не мог. Когда сад его подрос и яблочки пошли, он собирал их, бывалочи. Соберёт, да много-много, в мешок. Придет с этим мешком на бережок на Тишанку, сядет, ноги свесит с берега, мешок откроить, да и начинаить яблочки в воду бросать. Как дитё! По одному яблочку бросаить, бросаить, а яблочки всё плывуть, плывуть по речке. Это как раз он у этой ямы садилси, к-а кую потом Махровой назвали. А Тишанка, она же была раньше и чище, и глубже, и шамары, камыша в ней было меньше. И вот яблочки эти плывуть, плывуть по всем ямам. И по всем перекатам, под мостом, до Лобачей и дальше. А люди смотрят на эти яблочки, да и говорят:

– Глядикось, поплыли! – говорят с одного берега.

– Поплыли, – отвечают с другого. – Опять Егор Егорыч наш затосковал.

Ребятня к нему за яблоками бегала, взрослые заходили. Всех он угощал. На Городищи ходил к часовенке. Все церковные посты, праздники соблюдал и почитал. С бабками нашими он хоть и зналси – бабки уважали его, –а вот молодежь уже стала над ним подтрунивать. Комсомольцы местные появились, да и… не комсомольцы. Это же другая жизнь пошла. А потом как-то он и пропал, Махор. Куда он, чаво он? Ушел и с концами. Куда ушел, зачем ушел?

– А когда он пропал?

– Ну-у… это тут сразу же! После войны. Можа, в монастырь какой ушёл, можа, куда шел, да дорогой что приключилось. Неизвестно. Сгинул Махор.

Вот такая, Паша, любовь! Она табе такая нужна? Любовь? Она табе подойдеть?

– Не знаю. Тут же про церковь разговор. Верующие, не верующие.

– И что тут такого?! – искренне не понял отец.

– Наше государство, пап, атеистическое.

– Чаво-чаво?!

Спать мне постелила мама в горнице, на кровати с красивыми резными спинками, как у нас их называют – грядушками. На ней, кровати, вздымалась такая огромная перина и такие невероятно пышные и огромные подушки, что когда я лег, то утонул в этом пуху! Руки мои, вытянутые и возложенные на перину, оказались выше тела!

– Конечно, – думалось, – эти истории для кино не подойдут. Хотя это было время конца 80-х годов, когда Михаил Сергеевич Горбачёв вовсю сеял-рассевал семена «плюрализьма», но кто разрешит снимать про монахов? Больше всего поразил меня монах-родственник, который так и не признался, что он сын… своей матери. А как покажешь Дундука? Красного Партизана? Коммунисты – отрицательные персонажи?! А какой-то несостоявшийся монах и улыбчивый бабник Махор – положительный герой? Смелая заявка!

В голове роились образы: реальные, причудливые. Виделись волки в Подосиновиках, которые пытались меня догнать, дружок детства Коля Попов с ружьём на опоре линии электропередачи, но он почему-то целился в меня. Дундук скакал на конике в двубортном пиджаке с накладными карманами. Он тоже, как и волки, гнался. Гнался за полуторкой со старушками в кузове. Потом появились три монаха. Неподвижно стоящие, они смотрели на меня пронзительно строго. И вдруг поплыли яблочки по речке Тишанке. Они были красныекрасные. Нереально красные! Плыли они по Махровой яме, тянулись друг за дружкой точно рубиновая цепочка, а над Тишанкой распространился очень знакомый запах, но никак не речной…

– Сыночек, вставай, вставай, – на меня смотрели ласковые глаза матери. – Там такой петушок, хыть и молоденький, но наваристый вышел! Вставай! Ты жа, наверно, проголодалси?

Ах! Вот тут чем пахнет! Ушником!

«Револьцанеры»

Мой зимний визит на Родину произошел спустя полгода после нашей косьбы с отцом в вишенках. Тогда отец начал рассказывать мне про пастуха Перетрухина, ужасно похожего на генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачёва. Даже родимое пятно на лбу Перетрухина, по заверению отца, точь-в-точь было, как и у Михаила Сергеевича! Но так вышло, что мама, Нина Димитриевна, прервала беседу нашу жаркую под жарким солнцем на самом жарком интересном месте. На блины срочно позвала! А мамины блины с пылу с жара, со сковородки, с помощью гусиного перышка обильно смазанные маслицем коровьим топленым, да сдобренные сметаной, мёдом и вареньем на выбор: вишнёвым, земляничным, ежевичным, яблочным, грушевым, – свёрнутые конвертиком да несколько раз обмакнутые в сливки, действительно, дело деликатное и неотложное. И их надо вовремя поедать. Какой уж тут Перетрухин?! Да. Ну а потом в тот день к отцу пришли за тапочками. Отец отвлекся, а я, вкусив материнских блинов, совсем забыл про пастуха. А вот нынче утром, после целой кучи ночных материнских сюжетов, вдруг всплыла у меня в памяти та наша летняя беседа с отцом.

– Перетрухин? – многозначительно переспросил отец, когда я ему об этом напомнил. Он внимательно посмотрел мне в глаза и усмехнулся. – Ты, Паша, тогда случайно навел меня на фамилию его. Так я этого Перетрухина всю зиму вспоминал. Да-а-а, – отец продолжал смотреть на меня с едва заметной и не понятной улыбкой.

– Дровец мне нонча поможешь наколоть?

– С радостью!

– Каких дровец? Дай ему отдохнуть! – вмешалась мать. –У тебя весь катух дровами забитый! И Василий тебе колол, и Сашка внук колол, и сын Сашка…

– Мам, мы сами разберёмся, – остановил я мать. – Пойдем, пап! И прямо сейчас! – Мы уже позавтракали, хотелось скорее выйти на баз…

– Куда ты несёсси? – остановила меня мать. – Ты забыл? Отец тебе обещал рассказать историю.

– Какую историю?

– Ты же сам сказал: «История смешная и не про любовь»…

– Про морковь, пап. Не любовь, а про морковь!

– А-а, про морковку! – позавтракав, отец сидел уже за своим сапожным верстаком и рассматривал настенные ходики. – Клавдя вчара в вечер принесла, – пояснил он мне.

– Соседка, что ли? – уточнил я.

– Ну а кто же ещё? Соседка. Ты видишь, анкер стерся? Этим часам, видать, уже сто лет в обед! Видишь?

– Мне кажется, что ты их ремонтировал, но давным-давно! Я ещё в школу ходил!

– О-о, да я их сразу узнала! – в сердцах воскликнула от печки мать!

– Да вы чего? Те что ли?! – отец поправил очки, ещё раз всмотрелся в часы повертел их. – Точно! – обрадовался. –А я и смотрю, иде я их раньше видал? Иде?! А анкер же – мой! Мой! Я его и напаивал! Точно, Пашка! Точно!

– Пропади они пропадом, «анкер»! – сердито звякнула мать только что вымытыми тарелками.

Ходики эти представляли собою кота со сверкающими глазами. По глазам я и запомнил их. Тогда ещё, в моем детстве эти ходики висели, пока отец их отлаживал, висели у него над кроватью. С месяц висели! Всё это происходило летом, отцовские руки не успевали до всего доходить. А ходики то спешили, то отставали и ежесекундно, с каждым отклонением маятника ужасно выворачивали глаза! Это был какой-то зловещий кот! А кровать матери стояла напротив отцовской. И вот, каждое утро в половине пятого, мать хваталась за сердце:

– Иосиф, да убери же ты их к чёрту! Вон! Иди в свой кабинет и ремонтируй их там!

Соседке тётке Клавде, когда отец окончательно отремонтировал часы, мать тоже высказала:

– Клавдя, и где ты их купила?

– Ды в Калаче.

– В Воронежском?

– В Воронежском.

– Ды я таких котов сроду не видала! С ними, пока они висели, я чуть заикой не стала! Кажное утро, кажное утро! Корову доить… ноги опустишь на пол, глянешь на стенку, где они висят, и за серцу хватаисси. Он ка-ак сверканёть, ка-ак сверканёть! Чёрт! Чистый чёрт! Только со стенки не сходить. И как ты с ними спишь?

– О-о, да я с ними не сплю! Я сама их боюся! Они жа у меня в колидорчике висять.

– Не греми тарелками, Нина Димитриевна! – отец отложил часы и повернулся к матери. – Мы нонча же напаяем с сыном новый анкер. Поняла? Напаяем, Пашка? А то мать наша опять пугаться будет.

– Напаяем, пап…

– Прям нечистая сила, а не ходики!

– Нечистую силу ты и не видала, Димитриевна!

– А ты уж её видал-перевидал!

– Я? Нечистую?! Хе-е! – отец весело взъерошил свою шевелюру. – Нечистую силу. Я, Пашка, расскажу тебе, как мой отец, а твой дед Павло, как он боролся с нечистою силой! Рассказать?

– Расскажи!

– Ну-ну, и я послухаю! – оживилась Димитриевна.

– Да тебя, Нина, мёдом не корми – истории всякие слухать, да самой балакать! С утра! Глянь! С утра стали языками болтать! – хохотнул отец. Настроение его было превесёлое!

– Ну и что, что с утра! Сын родной просит!

– С утра, Нина Димитривна, дела надо делать, а потом уж, ага…

– Да он вон аж!.. Чёрти откуда, из Москвы приехал! А ты кобенисси!

– Я не кобенюсь, и историю расскажу, раз уж так выходит, – отец вновь взъерошил свою седину. Если рука отцовская часто тянулась к голове, настроение его, значит, было приподнятое. – И вот, Паша, история энта происходила в Кривом, в Кривовском. Это, наверное, когда мы только туда переехали? – отец с надеждой посмотрел на мать.

– О-о, откель мне знать! – замахала Димитриевна руками.

– Да, это – да! Откель тебе знать, когда я сам не помню! Ну, точно, точно – в Кривом. Была у нас уже мачеха Дашка, и была у нас корова. И стал ктой-то корову ночью доить. Утром мачеха идёт доить её, а вымя уже пустая! Молока нету. Что делать? А мы же… ну, правильно, правильно, мы же только с Водиных переехали и в Кривом ещё не всех знали. Отцу Павлу ктой-то да и скажи, дескать, вон та соседка ваша, шибкая, какая через дорогу живёт, она ведьма. Она корову и доить. О-о! Отец тут распетушилси:

– Да её убью! Гадюку шибкую! Из ружья убью!

Но он же на германской был, гражданскую прошел! И за царя-батюшку ходил, и в бандах побывал, и уже на Ленине успокоилси! Но не партейцем, Паша. В партию твой дед не вступал. Ага! Дескать, убью энту гадюку подколодную, какая урон нам фактический приносить! Ему опять ТОТ человек, дескать, подсказывает:

– Э-э, её так просто не убьёшь! Её с умом убивать нужно!

– Как?!

– А вот так! В двенадцать часов ночи надевай фуражку козырькём назад, бери ружьё и ступай в катух к корове. Двери катуха прикрой за собой, чтоб свет с улицы не поступал. Дверь прикрыл и садись в ясли. Спиной к дверям. Сел, значить, курок взвёл, ружьё положил на левое плечо и гляди через энто плечо.

– Ну, вот так вот, – отец для наглядности положил молоток на левое плечо и повернул голову. – Как задом наперед! ПонЯл?

– ПонЯл!

– Значить, – ЭНТОТ отца подучаить, – значить, сел, курок взвёл, ружьё на левое плечо положил и жди. Спиной, понЯл? Только гляди, не засни, понЯл? Жди, жди, сколько надо! И то-олько она сунется, то-олько дверь она открывает, тут её и лупи! Сразу! Но гляди, не промажь и не засни.

– Ну и чего ты думаешь, Паша? Это же на наших глазах, при нас происходило! Отец вечером, значит, готовится. Фуражку чистить свою зачем-то, козырёк трёт, трёт вот так вот, как на свидание идёть! Ха-ха! Ружьё приготовил, всё! Патрон, как положено! Только вместо крупной дроби насыпал мелкую – бекасин! Готовится и припеваить сабе так негромко, песню строевую казачью мурчить:

За курганом пики блещуть,

Пыль несётся, кони ржуть,

И повсюду слышно было,

Что полки домой идуть…

– Ты слыхал энту песню? – спрашивает отец.

– Не-а, – признаюсь я.

– А-а, ну ладно, а песня хорошая. И голос у отца был хороший. Да, и вот он её мурчить и собирается. А мы тут детишки возле него мугутимси! Ну, все же знали, куда он щас пойдет. Не спим. И стар, и мал. Ждём двенадцати часов ночи. Щас, мол, отец ведьму убьёт, и мы молочка и все тут и нахлебаимси! Ха-ха! Собиралси отец, как на войну, у порога повернулси бодрый такой! Ну, как же! На войну и шел! С ведьмой шибкой! Хе-хе! Фуражку уж задом наперёд надел, махнул нам и скрылся! Скрылся за дверями, а мы тут все – к окну, из какого катух видать. К окну, значит, притихли, ждём. Ждём, когда бабахнет. Ждем-пождём, ждём-пождём, – а детишки ж, спать-то хочется! Ну! Все и поснули! Утром просыпаимси, отец в хате, злой и молчит. Мачеха молчит, никто ничаво не говорить. Где ведьма шибкая, где молочко? И ни таво, и ни сяво! А спрашивать боимси. Отец-то был строгий у нас! Ага… Долго не знали мы, что там в катухе стряслося. А узнали опосля, когда отец выпил, да и рассказал, но, конечно жа, не нам, детишкам. Я уж его потом, взрослый, сам спрашивал, чего, мол, и как?! И вот он мне рассказал чистую правду! Ага! А вышло вот что. В двенадцать ночи отец уже сидел в яслях задом наперёд, с ружьём на левом плече, в фуражке с козырькём назад, сидел и ждал. Ну, сидит, не спит. Сидит час, сидит два – никаво, ничаво, шея – набок, вот-вот сломается! Ты попробуй минут десять с повёрнутой башкой посидеть?? Эта же, Паша, а-а-а! Я пробовал! Хэ-хэ! Да! Сидит дальше. И вот уже ближе к утру слышит: ведро – дзинь, дзинь, дзинь – пустое ведро приближается. А палец на курке уж онемел, и сам отец весь в напряжении застыл. Дверь т ак раскрывается, входить она, ведьма, с пустым ведром, в платочике, завязанном наверху вот так, бантом. Как у всех ведьм! Да! Входит, значит и спрашивает. Громко так спрашивает:

– Ну чаво, Павло, сидишь?

Отец и ляпни:

– Сижу…

Но он не ожидал такого нахальства! «Сижу», – говорить! А та: «Ну, сиди, сиди». Садится сама на стульчик. Она жа знала, где стульчик стоит! Взяла его, села под корову, бант на голове поправила и давай доить! Ведьма за сиськами коровьими, а отец в яслях за ружьём. Как врос! Не шевелится. Палец на курке онемел. Всё! Застыл и всё! Ты понимаешь чаво?! Ни могёть нажать! Во-о, как бываить! А та спокойно подоила, да и ушла.

Отец коротко хохотнул и что-то поправил на верстаке.

– И всё?! – не сразу и робко спросила мать. Она, как-то, оторопела. – Ты историю мне эту не рассказывал.

– Как же я табе её не рассказывал?! И всё! Она к сабе – через дорогу с ведром и молочком нашим, а отец со своим интересом, с ружьём, в хату, к сабе. Хе-хе…

– Не рассказывал, нет, не рассказывал! – мать, от такой неожиданной концовки про ведьму с молочком стала приходить в себя. Мне показалось, что она как-то растерялась. – И какая же тут нечистая сила, а? Паша? Ты слыхал? Я ничаво не поняла! Какая тут ведьма?! Прощщалыжная бабёнка попалась и всё! Наглая, прощщалыжная бабёнка! ПрОйда!

– А я табе говорю – она была ведьмой! – вспылил отец.

– А с чего ты решил, что она была ведьмой?

– Ведьмой!

– И чего же тут ведьмячего? Платочек бантиком? Пришла, подоила и ушла?! – мать набирала такие обороты справедливого недовольства, что отца можно было бы и пожалеть.

– Глаза она ему отвела! Ты понимаешь это или не понимаешь? У тебя соображения есть в голове али у тебя её нету? Соображении! Почему же у него палец не сработал? А? На курке какой лежал? А? Почему?!

– А ты ба, а ты ба задом наперёд с двенадцати ночи и до утра посидел бы в яслях, у тебя бы, может, и ничего не заработало!

– Та-ак, погодь-погодь! – начал петушиться отец. В спорах с матерью, когда не хватало аргументов, он обычно торопился, терял уверенность, становился смешным и неуклюжим. – Откуль она, откуль она знала, что отец сидить в яслях, а?! Откуль?! Она жа, как пришла, так и заговорила с ним, а?!

– Мг! – хмыкнула мать. В отличие от отца она твёрдо гнула свою линию и легко на пустом месте находила те самые недостающие аргументы. – Да ей небось ЭНТОТ сказал: «Смотри, – как её там звали? – Смотри, Дуськя, Павло с ружьём в яслях сидеть будет! С мелкой дробью». Небось и про деверя узнала, что деверь, Царства ему Небесная, деверь – телок от рябого быка, и в женщину ни за что не стрельнить! С бекасином он на бабу пошел! Нервы что ль ей пощекотать?! Ты меня, Иосиф, не смеши! Небось энта прОйда ишшо хвостом перед мущщинами крутить умела, а деверь, он чаво? Он слабость имел до женского пола. Имел? Име-ел!..

– Ты гляди, а?! Ка-ак она повернула! – отец даже рот открыл, и щёлочки глазные вверх полезли. – Она луччи меня знает, ведьма она была или не ведьма! Дуськю она знает, ведьму! Паш! Хвостом она крутила!.. Поглядите на неё, а? Ты чаво со мной споришь? Чаво ты споришь, а? Дускю она видала, ведьму Дуськю видала она, – отца понесло! – Да тебя тогда и на свете не было! Вообще не было!!

– Ну и чего, что не было? – спросила мать с подковыркой: с лёгкой улыбочкой и незначительными, мелкими кивками головы. – Ося, ты не прав, никакой нечистой силы тут и не пахнет!

О-о! Эта подковырка с улыбочкой для отца явилась бомбой! Дальше он не мог спокойно говорить и вышел из себя.

– Да ты знаешь, что энта Дуськя, как ты её назвала… О, Паша, я так дальше не могу! Ты погляди на неё, а? Всё она знает! Мать твоя всё знает! Всё она подчистую знает! И была она или не была ведьмой, дЫ как её звали!.. ДЫ ты знаешь, что она в свинью превращалась, а?! А один раз ночий на соседа своего напала, а?! – Отец швырнул ходики на верстак. – Знаешь?! – под руку попался молоток, и молоток загремел. – Знаешь, как тот сосед её дрыном отхайдакал, так она три дня из хаты своей не выходила, охала и ахала, и чуть не померла, а? Знаешь?! – отец вскочил, зачикилял по хате и надел шапку.

– Ну, всё! – с тоской подумал я. – Кончились нетленки. Отца и так нелегко вывести на разговор, а тут со стороны матери улыбочка, покачивание головой и это: «Ося ты не прав», прямо-таки – «оскорбление личности!»

– В свинью?! – крайне удивилась мать. Спохватилась! Видимо, ей хотелось поговорить, и она поняла, что перегнула палку, но поговорить-то очень хотелось! – Свинью-у-у! Да что же ты об этом сразу нам не сказал?! – Мать живо приблизилась к отцу и стянула с головы его шапку. – Я же про то и не знала! Так бы сразу и сказал, что она превращалась в свинью! Это жа совсем другая картина! Значить, она ведьмой была! Ты знаешь, Паша, – легко подталкивая отца к верстаку, мать быстро переключилась на меня, – знаешь, как меня свинья щекотала?

– Как щекотала?! – я не знал, кого слушать.

– А так и щекотала! На Суворах! Иосиф Палыч, я тебе разве про то не рассказывала?!

Смешно нахохлившийся Иосиф Палыч молчал.

– Не рассказывала?! О-о! Это я ещё в девчонках ходила! Ну, в девушках уже, это перед войной было. С подружками ночью на лавочке вот так вот сидим, а она, свинья, к нам подбегает, и это не раз было! Ага, подбегает, значит, да и давай нас пятачком щекотать, под ноги и всё такое…

– Мам! Но, может, свинья эта была настоящая!

– Да что ты?! «Настоящая»! Её сразу и видать, что ведьма! Такая «настоящая» до смерти могла защекотать! Это же правда, Иосиф Палыч? Правда?

– Правда, – буркнул отец. Он слегка отошел от гнева, но был ещё взъерошенный. – Ведьму сразу можно было понять, а они превращались в кого хошь!

– Правильно отец твой говорить! Истинную правду! – сглаживала мать. – У вас же, Ося, у вас в кого превращались, Ося?

– Ды-ы, в кого хошь, – отец выдержал огромную паузу. –У нас, вон, – посмотрел на меня, будто я спросил у него, –у нас, вон, Макар был такой, годок мой, с Павловских, и в ЭМТЭЕСЕ работал. И как-то шел он с Сычей домой от тёщи. А тёща у него была ещё та штучка. С нечистой водилась. Ну и поругались они меж собой. Сильно поругались. И тёща ему пригрозила: «Гляди, – мол, – Макар, я тебя в такие края отошлю, что и телят там своих не увидишь!» Ну, в общем, схлестнулись родственнички! Чего уж там не поделили? Не знаю. Но он же в активистах ходил, спорить любил! Ага. А ты же знаешь, от хутора Сычи до Павловска идти – вот! Спустился вниз и всё! Километра два, можа, чуть больше. Шел в обед! Днем! Тверёзый был, как положено, но злой! Тёща – это жа нешуточное дело! Ага, идёт, глядь – заиц, как из-под земли! Вот он сидит! Макар глаза протёр – заиц-то в метре сидит, ага, протер и к нему. Заиц скок-скок от него, но не боится! Как кролик!

– Но, может, кролик это и был? – и тут я не вытерпел.

Отец болезненно сморщился.

– Паша, ты отцу нервы не трепи, а? – попросила меня мать. – Видишь, как он переживает!

– Ну и мать у нас! Ну и ну-у! Из любых положений выйдет! – родитель машинально ухватил ходики и уже дружелюбно улыбнулся мне.

– Но я жа не знала, что она в свинью превращалась. Дуськя энта. А может и не Дуськя. Я и не знаю, как её звали, ведьму ту…

– Я, Паша, скоро умру, – с напускной печалью сообщил вдруг отец.

– Чего так?! – выпалил я.

– Да она чего же! Скоро и девятый десяток пойдеть! – родитель притворно вздохнул и вновь положил часы на верстак, молоток потрогал.

– О-о, да ты ещё герой! Ты ещё сто лет проживёшь, а вот я, я нежилец. У меня, Паша, в нутрях так болит, так всё болит, спасу нету!

Я ненавидел эту тему разговора, которая с годами всё чаще стала возникать у отца с матерью. И, глядя вот сейчас на них, в один миг, по-новому осознал и с чувством щемящей тоски принял сигнал в сердце своем, что да, сдали они, постарели. Но не хотелось за сигналом этим следовать далее, а отец вновь взял ходики и как-то бережно взял и указал:

– Видишь, Паша, анкер стёрси! Железяка, а стирается. Я жа сам его напаивал, а он стёрси. А человек?! У него же тоже предел есть. Кто ему анкер напаяет? Сам Бог? И захочет он мне напаивать, а? Я сейчас не про смерть говорю. Куда меня Боженькя поместить? Налево или направо? Хэ-хэ! Мать вчера про Махра рассказывала. Видишь, какой он был? Стоял на своём и всё! Но он же знал, за что стоял! Вот в чем разница! Бабушка твоя, Варвара Григорьевна, вот такой же была. А я? Прожил жизнь и начинаешь думать. Сколько грехов натворил! Чего вот мы строили? В городах, может, и настроили всего и разного. Вон, Гагарин! Куда забрались?! Это же, наверное, хорошо! А в хуторах?! Куда они забираются, хутора? Где они, хутора? Вы же, дети, все поразъехались! Кому тут дальше жить? Работать? И кто сюда ещё приедет? Василий, что ли, зять? Или брат твой Сашка? Да в сельское хозяйство и на такую зарплату ты их палками не загонишь! Сколько я воровал, Паша, чтобы всех вас, детишек, на ноги поставить? От хорошей жизни что ли? В мельнице! Было же не моё, а я – брал!

– Но ты же не себе только брал? Ты же и людям помогал, – мягко возразила мать.

– Да какая разница, Нина? Себе, не себе! Я воровал! Это фактически! Почему так выстроили нашу крестьянскую жизню, что надо обязательно воровать?! А?! Какую пословицу у нас сейчас чаще всего говорять, а?

– Не украдешь – не проживешь, – скоро сообразила Димитриевна.

– А-а, не украдёшь – не проживешь. Точно! А это – грех! Нина, грех! Сама знаешь! Мать говорила: «Ося, никогда не бери чужого без спросу! Никогда!» Я вот это запомнил на всю жизнь! А с другой стороны, как тут не возьмёшь? Как ты построишь какой-нибудь катушок? Где ты доску достанешь?! Тащщить надо! Вон! – отец указал в окошко, откуда было видно курятник. – Я бы его давно перестроил, а из чего я его строить буду, из какого материала? Я на пенсии, и воровать мне неоткуда! Среди полей живем, среди зерна, а чтобы прожить зиму, скотину прокормить, надо стащить несколько мешков, потому что совхоз тебе не выпишет. Не положено! Я, Паша, на мельнице вон сколько проработал, но мне зерна не положено было брать, потому что я был служащий. Мельник –служащий, и зерна служащему не положено было. Не положено и всё тут! Как так?! А как бы мы выжили, если бы я не тащщил?! Ведь ты же всегда грамотучий был, всегда спорил со мной, так вот и ответь мне – воровать можно али нет?

– Ну-у, пап, в таком положение, наверное, можно, – ответил я неуверенно.

– В каком таком положении?! – изумился отец.

– Вы же сами всё это производите, поэтому, наверное, можно брать…

– А где это записано, Паш, государственное брать? – робко поставила вопрос мать.

– Ага, где записано у гусударства тащщить?! – обрадовался неожиданной поддержке отец. – За это можно и в тюрьму сесть, а? А ведь тащщат всё! Силос, зерно, дрова из лесу, доски из пилорамы, паташки с плантации – всё! Раньше, Паша, раньше, твой прадед Иван Осьпович ни на кого не надеялся! Сам, всё сам со своею семьёй делал! И вспахать, и посеять, и собрать, и худобу всю поднять. Тогда каждый работал на себя, а не на чужого дядю! ТОГДА – попробуй, укради! О-о-о! Да и в голове ни у кого не укладывалось, чтоб украсть у кого-то и что-то! А?..

Я, действительно, не знал, что ответить отцу, а он продолжил:

– Вот Горбача – Перетрухина ты вспомнил! Пастуха хуторского нашего. А я тебе сейчас расскажу, расскажу про него. Мы тогда с тобой на чём остановились?

– Могу точно сказать – на сапогах! – я забрался на отцовскую кровать и удобно обхватил отцовскую подушку. Мне было так удобно, что в таком состоянии я готов был пребывать хоть вечность! Вчерашняя жара в хате чуть спала, но в печке трещали дрова, и рядом с печкой стояло ведро с углем, которое отец уже принёс из дровяника, пока во сне я наслаждался запахом ушника…

– На каких сапогах? – не понял отец.

– Ну, друзья ему, Перетрухину, сапоги скрипучие принесли…

– А-а-а, «друзья!» Да-да-да! Дружки-и! – оживился отец. Он быстро отошел от гнева на несправедливую насмешку со стороны жАны своей, Димитриевны. – Вспомнил, вспомнил… Там такие друзья были, что не дай и не приведи Господи! С такими друзьями луччи не встречаться! Не догадываешься, что это за друзья были?

– Не-ет, – тяну я, хотя догадываюсь, но хочется услышать от самого рассказчика. – Может, они были революционеры? – пытаюсь шутить.

– О-о, точно-точно! – смеётся отец. – РевОльцанеры! – Отцу, видать, нравилось само слово, «революционеры», но путал он его, как хотел! – О-о, как правильно ты угадал – ревУльцанеры! Ха-ха… Ну, слухай! Они жа, когда сапожки ему отдали, а чирички-то взяли, Паша, взяли чирички. Похохотали, похохотали, да и пошли энти ревОльцанеры. А Перетрухин в сапожках стал притопывать, а они ему – ну в самый раз! Рыпять, скрыпять и всё такое! А потом они ему стали так давить, так давить, а у одного сапожка носок повёл в сторону. Он – на баз, а на базу сапожки энти блескучие да новые – в труху рассыпались! Во-о, Паша, как бываить!

– Не понимаю, как это бывает!

– Щас поймёшь! Ага! Он энтих товарищей нашел своих, а они – ни слухом, ни духом! Про сапожки те! Они и не были у него, у энтого Горбача – Перетрухина!

– Тогда кто же к нему приходил? – замер я в ожидание ответа.

И мать замерла с иголкой в руке. Убрав со стола и закончив мыть посуду, она уже сидела на своей кровати и прихватывала болтающуюся пуговицу на моем пальто.

– Черти, – оглядев нас, ответил отец.

– Как?! – притворно воскликнул я. Я так и знал, что отец ТАК ответит.

– Господи помилуй! – вздохнула мать, перекрестилась, глядя на икону. – Бываить, – и продолжила пришивать пуговицу.

– Черти! – повторил отец. – И знаешь, за ЧЕМ они приходили?

– Да откуда же я могу знать, пап?!

– За цветочиком, за папоротником! Понимаешь?! Я жа табе рассказывал, как он колдуном стал?

– Рассказывал, но я трошки подзабыл! – хитрю я. В этой истории с Перетрухиным, «страшно похожим на Горбача», мне хотелось услышать другие детали и факты.

– Ему, Перетрухину, в чирики попал папоротник, какой цвел. И всё! Гришка Перетрухин стал колдуном. Но, правда, он и до этого черную магию почитывал, и всё шло к тому, чаво он хотел. А про цветочек он, видать, и не догадывалси, про чиричок, куда папоротник попал. А нечистой силе энтот цветочек прям нужон был. Видать, для них энтот цветочек, как для худых валенок шило. Вот за чириками они и пришли, черти, под видом друзей Гришкиных. Но это же – страшная сила, Па-ша! Нечистая?! – отец широко раскрыл глаза и выдержал огромную паузу. – Ты понимаешь, какая это страшная сила?! Ивана Коваля с Верхней Речки помнишь?

– Здоровый, мордатый такой?

– Точно – мордатый!

– Кто же его не помнит?! Бандюган на всю округу!

– Во-во! Бандюган на всю округу. Я тебе сейчас про него расскажу, а потом и про Перетрухина. Знаешь, какой он бесстрашный был?! Иван? Что ты, что ты!

– А скольки он сидел? В тюрьме! – вставила свое слово мать.

– Никого не боялси, драчун был ужасный! – продолжил отец. – Ну, они же все у меня бывали на мельнице. И сильные, и слабые – всем исть хотелось. Все приходили! И как-то, это в осень дело было, прям в позднюю осень. Ага, чего-то они у меня, три дружка, в мельнице загуляли. И Иван с ними, третий! А уж работа кончилась, я уж движок остановил. Темно стало. А они ни в какую не собираются по хатам своим расходиться. А мне-то к вам идти пора, худобу кормить и всё такое. И я их еле-еле выпроводил. А Коваль-то за зерном пришел. Но это редко было.

– Да никогда за зерном он не приходил! Это уж к жалмерке какой-то ему нужно было. Не с пустыми руками, –опять Димитриевна поправку произвела.

– Точно-точно! – согласился отец. – И вот ему знак даю, мол, останься, насыплю! Ага. Энти – домой, по хатам своим тронулись. Один на Карасёвку, второй через талы на Лапины, а Ковалю – через гору, на Верхнюю Речку. Остался он да и говорит мне:

– Палыч, я завтра, а?

– Гляди, – говорю, – Иван. – А сам удивляюсь. Пришел за зерном, считай, первый раз, а сам… – табе виднее! – говорю. Ага. На завтра Иван не приходить, на послезавтра его нету, и на послепослезавтра. Ну, думаю, тебе не надо, а я сабе зачем голову ломать буду. Не знаю, сколько дней прошло, не помню, заявляется. Лицо всё драное, как кошки драли! Там такие раны! О-о! И сам какой-то не похожий на себя, какой-то напуганный, но тверёзый! Да он не то, чтобы пьяница, был. Бандит! Какой пьяница! Да и раньше так не пили, как сейчас. Раньше совесть ка-кую-то имели. Ну, бывало и выпивали. Ага.

– Чего, – спрашиваю, – Иван? Чего такой?

Иван мой раны на лице гладит, а глазами шарит по углам. В мельнице опять все происходило, шарит и говорить мне тихо:

– Ты, Палыч, никому ничаво не говори, а? Прям никому!

– Чего не говорить?

– Чего я табе сейчас расскажу.

– Ды никому я ничаво не собираюсь рассказывать! Рассказывай! – Я ему говорю, а у самого мурашки по спине! Весь район в страхе держит, а мне секрет хочет какой-то рассказать. Можа, кого убил? И зачем мне энтот секрет в голове у меня.

– Они жа, Паша, казачки, твоему отцу всё рассказывали! Всякую чепуху! И не чепуху, – вновь мать реплику посылает от своей кровати.

– И хохлы – тожа! Ха-ха! Было дело, было. И вот, «рассказывай», говорю ему. Иван начинает рассказывать, а сам всё опять по углам шарит, шарит – боится! Ты понимаешь?! Боится! Прям чудно!

– Я, – говорит, – от тебя к жалмерке хотел одной зайтить. К другой. Не к той, а к другой. Ну, чёрт попутал! Пришел к тебе вон за ЧЕМ, а сам… От тебя в горку поднялси, иду. И прошел всего – нет ничего, и ста метров не миновал, и тут два моих товарища! Откуда они взялись?!

– Здорова, – говорят, – Иван.

– Здорова, – отвечаю им, а сам и байдюже! Ну, никак не мог я там сразу сообразить!

– Пошли, – говорять, – пошли, Вань, выпьем!

– О-о, – отвечаю им, – с такими дружками да завсегда и пожалуйста! – Ну, мы жа у тебя скольки выпили? Литру! Я жа тверёзый был! Ты жа знаешь, скольки мне нужно для дури! Ведро! Ну! Подхватили они меня под мышки и двинулися мы. Куда идем?! Я и не думаю, и по сторонам не гляжу. Иду, как в тумане, Палыч, как в тумане! А она же – зябко! Не май месяц! Они похохатывають и я с ними хохочу. Иду, иду, иду, иду и уж запыхалси, а зябко! Ты понимаешь? А потом вдруг думаю – а чего они такие высокие? Друзья-товарищи мои? Я жа на голову выше их, друзей моих и товарищей этих! Пытаюсь башку свою задрать, чтоб в глаза их поглидеть, а она меня не слухается. Башка! Прям вот так упирается в землю! Дальше – больше. Земля-то подмёрзла, иду и слышу, как мои сапоги шаркають, вслухываюсь дальше – слышу цокот копыт. Лошадиных копыт, Палыч! Гляжу, голова-то вниз клонится, гляжу, вижу сапоги свои, а сбоку сапог – копыта! И справа, и слева! И не лошадиные, – козлиные! Палыч! Копыта каких-то здоровых козлов! И про себя так отмечаю, не вслух, а про себя!

– Вот это козлики!

И вдруг громовой голос:

– Козлики, козлики! – и хохот. Да такой хохот, что у меня живот похолодел. Жуткий хохот – на все хутора!

Я голову тут задираю, а мои товарищи на копытах – под четыре-пять метров роста!

– Да ты чего?!

– Вот тебе крест! – крестится Иван. – Тут как раз в один момент про крест я и вспомнил, бабушку свою, Марусю, вспомнил, как мы с ней в Нижнюю Речку в церковь до революции ходили, когда я ещё маленьким был. Вспомнил, да как изо всех сил рванулся, да заорал:

– Господи, помилуй! Господи, помилуй! – И веришь или нет, но креститься стал! Палыч! А сам и забыл, когда в последний раз лоб перекрещивал. Вот ведь! Когда припёрло, так враз вспомнил! Не этапы все свои, а Бога вспомнил! Ну, тут такой вихрь поднялси! Хохот до небес, вихорь, и меня энта сила нечистая оторвала от земли и швырнула на куст терновый. Хорошо, Палыч, хорошо на тёрин попал! Вишь, вон, – на лицо, своё показывает, – только харю и ободрал, а так бы разбилси! Что ты! Там такая силища! Жутко, Палыч, жутко! Всякого повидал, но такое?! В кустах лежу и маракую: так энти друзья-товарищи, какие меня вели, они жа покойники! Давно откинулись!

– Как?! – пытаю я Ивана, а сам по углам тоже начинаю глидеть. Но он жа, Иван, по-блатному стал говорить и половину слов я его не разобрал.

– А вот так! Померли давно. А товарищи энти – лихие были!

– Да это, небось, те товарищи, с какими он в войну быка украл и первый срок за быка того и получил, – рассуждает мать.

– Не знаю, Нина, не знаю. Он мне про них – ни слова. «Товарищи», мол, и всё!

– Ну, – дальше Иван говорит, – я вскочил, а сам не пойму, иде я оказалси? Смотрел, смотрел – талы манинские! Под Манины они меня довели! Это же – чёрти куда! К хохлам в Воронежскую! Вот это да-а, думаю, выпил с товарищами! И бегом, бегом до двора своего! Спотыкаюся, а ору изо-всей мочи: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!»

– Вот, Паша, какая история, про нечистую!

– Революционеры?!

– Револьцанеры! Ага-ага! И после того, не знаю сколько времени прошло, да, месяц? Меньше? Нина?

– Месяца полтора, – уточнила мать. – Снег выпал уж. И хороший снег. И по первому снегу он и повесилси. В конюшне! Ты помнишь энту историю?

– Конечно, помню! Я уж в школу ходил, – вспоминаю я.

– Да, так, так – согласился отец. – По первому снегу. Товарищи за собой потянули. Лихие. А-а, а ты говоришь!

История про Ивана Коваля, как бы это умно сказать, –совсем другой жанр. И он требует иного подхода, иной интонации, много строчек, много героев, так что про него, если выпадет время, в другой раз. Григорий Перетрухин – Горбач рвётся на страницы! Прямо-таки стучится, мол, давай, выпускай! Ну, что же, терпеливый ты мой, вновь предоставим слово Иосифу Павловичу, свидетелю ТЕХ событий.

– Но с Гришкой, Паша, всё пошло по-другому! – отец скрипнул своей табуреткой, удобнее устраиваясь. – Когда он с нечистой силой связался, знаешь, какой стал?! Но он же сам продался нечистой! Понимаешь?! Перетрухин! Но это уж в революцию было! Все взрослые казаки на разных фронтах воюют, а Перетрухин всем женщинам в округе предсказываить: кто, где погиб или кто, где находится. Колдун! Ну! И себя уж так он возомнил, так возомнил! Прям до небес поднялси! А силушку колдовскую он уже и потерял. Понимаешь? Энти жа черти-револьцанеры, они жа папортник-цветочек взяли! С чиричками! Взяли, и силушка его колдовская стала и подводить. Видать, он сам это чуял, но хорохорилси!

Шел как-то хутором и увидал: у Харламовых на плетне хомут висить. И вот он его взял, хомут, взял, да и к сабе понёс. Скумуниздил, проще сказать! Власть-то новая пришла! Ага! А люди увидали, что это он хомут стащил. И деды его, казаки, вызвали к себе. Мол, чаво ты такое творишь? Ага! Он там сначала брыкалсяотпирался, мол, «не я это брал!», а потом: «А чаво тут такого? На плетне висел, можа, он им не нужОн был!» О-о, не нужОн! Как не нужОн?! Это же вещь! Да чужая! Спроси! Если не нужон – дадуть табе, а так? Украл? Но главное – Перетрухин не сознаётся, что виноватый! Ну, деды тут долго не стали рассуждать. Решили наказать. Надели ему этот ворованный хомут на шею и пустили по улице. Народ вышел, ну все же, Паша, вышли! Вышли и глядять на него, на вора. Вор! Это же такой для всех позор раньше был! Ага! Впереди Перетрухин с хомутом на шее, сзади дед-казак с нагайкой. И идуть к майдану, к центральному месту на Водинах. Вот идуть, а Перетрухин и говорить, как ему приказали:

– Я украл хомут, я украл хомут…

А дед ему, какой с нагайкой;

– Чаво шепчишь? А ну, громче!

Перетрухин погромче:

– Я украл хомут, я украл хомут…

Дед опять ему командуить:

– А ну ишшо громче!

Тут Перетрухин орать стал:

– Я украл хомут! Я украл хомут!!

А все смотрят, смеются, пальцами на Перетрухина показывають. Позор! Позор! Привели его на майдан и стали решать, чаво с ним дальше делать, с Перетрухиным. Деды жа, казаки, решали раньше всё! Чего решили, то и сделали! Ага! Постановили – выпороть. Не помню, сколько плетей ему присудили. Деды командують:

– Сымай штаны!

Перетрухин в крик и ор.

– Сымай! Подлец такой и разэтакий.

А он упирается, орёть вовсю:

– Не могёте меня бить! Я известная в округе личность!

– Ещё КАК могём! «Личность!»

– Сейчас другая власть пришла, и вы не имеете право!

– О-о, подлец ты такой! Револьцанер нашёлси! Права он тут качаить! Сымай!

Ну, а чего ты тут поделаешь? Против всех не попрёшь! Ореть, а сам сымаить! Ага! Штаны! Ну, положили его. Я жа, Паша, сам, вот этими глазами сам видал! Ага! Положили его прям на землю, и дед Харламов, а они же нам сродственники были, ты понимаешь?! И дед Харламов плёткой стегать его стал. А стегал, не то чтобы со злостью, а так вот, для близиру! Для порядка! Но это же позор, Паша! Кто на такого человека потом смотреть будет нормально? Вор! Так вот, выпороли, а потом стали решать, чего с ним дальше делать. Оставить в хуторе или выгнать с позором? Видишь, какие раньше законы правильные были?! Сами всё решали и сами всё исполняли. А щас… – Отец остановился, задумался.

– Ну, и что? – спросил я. – Выгнали?

– Да ты знаешь, среди дедов, какие решали, и наш дед был, Иван Осьпович. Он и предложи:

– Пущай останется, до поры до времени, а там поглядим на него.

– Вот и осталси Перетрухин до поры до времени, – отец со вздохом и покачал головой.

– Как это – до поры до времени? – не понял я. – Пока не исправится?

– Опосля доскажу, чем энта история закончилась, – отец опять вздохнул и продолжил. – Пойдём на баз! Коз надо напоить!

– Пап, а Макар с зайцем, а?

– Ну, да-да-да! – поддержала меня мать. – И мне интересно, чем дело закончилось. Про Коваля-то я знала, а про Макара первый раз слышу.

– Ды как жа, первый? –Первый!

– Да… – отец приподнялся с табуретки и нехотя переключился на другую тему. – Энтот заиц так завел Макара, в такую яму, что не вылезти из неё и ничаво. А вокруг этой ямы собрались другие зайцы – видимо-невидимо – и так стали хохотать, что Макар чуть с ума не сошел!

– Как это так?! – удивляюсь я.

– Нечистая, Паша.

– Но почему её столько много было, этой силы?

– А ты думаешь, что её сейчас меньше? – парировал отец.

– Я её не вижу, – не сразу отвечаю отцу.

– Паша, – осторожно вклинилась Димитриевна. Она уже прихватила пуговицу и стала затягивать дырку в моём кармане. – А ты знаешь, как бабушка твоя, Дарья Антоновна говорит? Святое место пустым не бывает. Были церква – был Бог. Не стало церквей – пришел чёрт. Вот табе и нечистая.

В те Горбачевские времена я далек был от религии, но заметил, что с умножением морщин и седин родительских множилось и их обращение к Богу. Может, человек так устроен? Чем ближе к концу своей жизни, тем чаще начинает в Небо глядеть? Мать никогда не скрывала своих религиозных убеждений, она была верующей, а отец никогда не говорил о них. Стеснялся, наверное. Но в последние годы своей жизни начал проводить опыты, о которых я и не знал. Однажды, когда я приехал домой, – это было ранней весной, – отец в слегка приподнятом настроении повёл меня в маленький придел коридорный. Этот тесный закуток, где обычно хранились семейные съестные припасы, находился напротив кабинета отцовского. Вот завел отец меня туда и начал показывать банки с водой:

– Гляди на эту банку! Видишь чаво?

– Ну, банка…

– Какая банка?

– «Какая банка» – с водой, пап, с мокрой водой!

– О, умный он, «с мокрой водой». С какой мокрой?! Гляди дюжей!

– Да это вода, кажется, зелёная. Зацвела, что ли?

– А вот эта банка, мокрая?! – отец просветлел. – Гляди, гляди! Не прошибнись!

– Да тоже такая, кажется, тоже зацвела?

– А вот эта?! – отец торжественно указывал на банку, какая была в середине! Не прошибнись! Не прошибнись!

– А чего тут прошибаться – чисто слеза!

– Сляза, Пашка, сляза! – радостно восклицает отец.

– И чего? – пытаю я его.

– А вот эти?! – отец, точно фокусник, снимает светлую тряпицу ещё с двух банок трёхлитровых.

– СлЯза, пап! – радуюсь и я.

– А-а, сляза! Правильно ты говоришь! Вот это я в прошлом году набирал, а это – в позапрошлом, а вот эту – в этом.

– И что это за вода? – спрашиваю отца, хотя начинаю догадываться, ЧТО это за вода.

– Крещенская, Паш! Эти банки, – родитель указывает на банки с зелёной водой, – я наливал до Крещения и после Крещения, а вот эту слязу – прям в Крещение! И ничаво с ней не происходит! Это как? Ты понимаешь, какая это сила?! Василий жа, вот, зять, он жа тоже набирает воду Крещенскую! И она у него тоже не цветёт! В один день набираем! И в Няхавах, и тут, у меня! Вот объясни! Это как?! А-а, а ты говоришь, Бога нет…

– Да не говорил я тебе об этом! Наоборот, я знаю, что во всем мире вода Крещенская не портится.

– Я не знаю, как там во всем мире, а у нас с Василие м точно, не портится!

Выходит так, что отец своими действиями и поступками был сторонником апостола Фомы: пока своими глазами не увижу, пока своими руками не пощупаю – не поверю!

Наконец-то мы во дворе.

Я любил свой баз! Здесь столько труда родительского и детского было вложено для облагораживания его, база! Сколько раз отец вместе с нами, сыновьями, катухи перестраивал, погреб перекапывал, крышу хаты перекрывал и сколько яблонь, слив, вишен, груш было посажено вокруг двора. Отец всегда жалел клёны, а они каждый год лезли, точно сорная трава. И каждый год отец ворчал и приказывал:

– Пашка, а сруби ты к чёрту вон энтот кленок! Ды и энтот тоже жалко, но и его – прям под корень! Прям под корень! О-о, да дай ты им волю, лет через пять по своему двору и не пройдёшь! – в подобных высказываниях отец всегда глубоко и шумно вздыхал! – Эх, да какая жа у нас земелюшка! Цаны ей нету!

Возле летней кухоньки росла молоденькая стройная верба. Она стояла, точно застенчивая девушка. И мама каждый раз при случае рассказывала историю возникновения её, «девушки» этой.

– Я своему Палычу года два талдычила: ну, вбей ты мне возле кухни какую-нибудь сухую палку, и чтобы из неё п-о больше веток сухих торчало! Мне банки пустые и мытые не на что вешать! И раз аж до скандала дело дошло. Разозли-л си мой Палыч, пошел за катух, приносить палку сухую.

– Пойдеть такая?!

– Ты чего?! – я ему. – Чаво ты мне за кочерыжку принёс? Для одной банки? – раза три я его посылала за катух. А там куча сухих дров лежала, не знаю, скольки лет назад срубленных. Наконец, принёс и спрашивать меня не стал. Затесал и забил поглубже. Так я на эту вешалку не нарадовалась! Банок десять я на неё могла повесить, и тряпочки, и кастрюли, и чаво угодно! Года два я на неё всё вешала! А потом, в третью вёсну, гляжу! Батюшки мои! А она вся зазеленела! Вот это вешалка вышла! И Палыч мой заметил, что вешалка моя зазеленела. Подходить и так, с ехидцей:

– Ну!? Мне опять за катух, а эту вешалку топориком почикать?

– Да ты чего? – я ему. – Почикать! Такая красота! Пущай растеть! А банки я на палисадник, на штакетник буду носить! Вот такая красота в нашем дворе и образовалась!

Отцовский баз всегда кишел живностью и здесь такие батальные сцены разыгрывались с участием разных представителей животного мира. Как вот сейчас. Отец ещё с крыльца, как мальчишка, озорно воскликнул:

– А ну-ка, лупани, лупани ты его!

– Кого? – не понял я.

– Гляди-гляди! Вишь, вон, красный петух с толстым гребешком за серым гоняется?

По базу, в поисках какого-никакого зёрнышка, в одиночку, гуськом дефилировали с десяток индюшек и десятка два, а то и три, куриц с петухами. Всю эту слегка парадную картину портила беготня двух петухов.

– Почему он его гоняет? – спросил я. – Глянь, он аж захромал, серый! Ей, ей, а ну! – попытался я влезть в петушиные разборки.

– Не лезь! Гляди, чего дальше будет! – остановил меня отец.

– С громким клёкотом промчавшись по двору, серый петух близко подлетел к индюшкам, просочился сквозь них и встал сзади. Индюшки вдруг как по команде вскрылились и погнались за красным петухом с золотистым хвостом.

– Гляди, гляди! Вот, подлюга, что делает?! Ты посмотри, а?! Да не туда ты глядишь! За серым смотри! О, сволочь, о, проныра!

Пока индюшки гнались за красным петухом, серый быстро огляделся и бросился с любовными петушиными страстями к проходившей мимо него курице…

– Я, Паша, каждый день смотрю на них и поражаюсь, –отец развел руками. – Терпеть не могу этого, серого, и диву даюсь, откуль у него такой ум?! Красный, он вон, прямой и боец! Вечером в курятник он заходит последним и взлетает на самую высокую жёрдочку, прям под потолок. Ночью они спят и не дерутся, а утром он первым вылетает из курятника и тут начинается война! Весь день продолжается форменная война! До крови с индюшками бьётся. А серый, – о-о-о, серый! Красный ему не дает кур топтать и сами куры от него бегуть, от серого, тогда он разыграить спектаклю, красного разозлить и к индюшкам бегом! Под защиту! Те глядять, чаво это нашего дружка, страдальца серого красный забижаить? И на красного! А тем временем серый делаить своё дело. Ты понимаешь?! Кто его учил?! Откуль у него этот ум?

– Чем умнее, тем подлее, – высказался я.

– Как, как?! – оживился отец.

– Нет, не всегда, – поправил я свою мысль. – Но частенько бывает!

– Частенько?! – хохотнул родитель.

– Да заруби ты его! – Проникшись уважением к красному, советую я отцу.

– Зачем? Мы с матерью решили индюшек перевести. Больно хлопотное дело. И вот тогда я посмотрю на серого. Как энтот умник будет скакать! Без защиты.

Мы качали воду в ведра и поили коз. Коровы на ту пору у отца-матери уже не было. «Хлопотное дело»! Отец же гнул свою линию:

– Я вот, Паша, раньше не обращал внимания на такие картинки, а сейчас могу точно сказать, что животные всяческие и птицы похожи на людей!

– Пап, ну ты – философ!

– Кто, кто? – скривился отец.

– Зря ты обижаешься! Философы – это много знающие, мудрые люди, которые занимаются «всяческими» исследованиями.

– «Мудрые». С годами станешь мудрым. Это же сколько всякого и разного в жизни пришлось перевидать?! Вот я тебе опять про этого Горбача-Перетрухина. До конца доскажу. Видишь, какой он был?! Мы жа с ним, мальчишки хуторские, в ночную скотину стерегли. Да он всего и всех боялся! И змей боялся, и от всяких паучков бегом бежал. Всем поддакивал, всем улыбался. Прямо такой добрый-добрый! Но его никто и не обижал! Живёт себе и живёт. А как с нечистой связался, да стал предсказывать всем, а узнавал ведь до точности, как вот энта в Болгарии…

– Ванга?

– Ванга, Ванга! Ага, ага! И вот как стал Вангой, возомнил о себе. Страшно возгордился! – «Я, я, я!» Якал всё. А тут такое случись – высекли его! Да из хутора чуть ли не выперли! Ну и что? На гордость наступили! О-о, ужа-асно! Но он, ты знаешь, на первое время после того, как высекли его, шелковый стал! Ходил по хутору, руку к сердцу прикладывал, кланялся всем и говорил:

– Бес попутал! С хомутом! Ну, попутал рогатый! Попутал!

А все же в хуторе знали, что он с энтим рогатым под ручку ходить! Ага! А потом Горбач наш пропал. В Солонку подалси! А в Солонке револьцанеры водились! Или он с ними снюхалси, или – чаво? Он, видать, и до хомута с ними якшалси. Времена-то мутные настали! Да-а! И он то пропадал, то появлялси, а в Солонке его часто видали. Ага! А потом заявился оттуда прям какой-то не такой! Как этот, как ты назвал? Философ? Хэ-хэ! – коротко хохотнул отец. – Будто он узнал то, чего другие не знают. Дня два ходил, улыбался, но руку к груди уже и не прикладывал, и к Харламовым зашел. Зашел, Паша. На баз зашел. Дед Яшка, сам Харлам, какой его сёк, вышел к нему. А он ему, Горбач, дескать, и сказал:

– Прости, дед Яшка, прости за хомут, но мы с тобой скоро и стренимси!

– Как, стренимси? – вроде как дед Яшка его спросил.

– Ну, стренимси, стренимси!

Сказал со смешком и ушел. Но как от Харламовых он вышел, так и пропал. Опять пропал! Но на этот раз надолго ушел. И никто его нигде и не видел. Ни в Солонке, нигде! Куда двинулся, зачем? А эти времена же лихие были! Революция! Туда вон, к Вёшкам, там такое уже творилось. Казанская, Вёшки, Шумилинская, куда твой дед Павло потом дом свой свезёт на школу. В Шумилинскую. И школа, говорят, там до сих пор стоит! Из нашего материала! Ты знаешь про то?

– Знаю, пап, ты мне уже рассказывал.

– Во-от. И, значит, все, кто призывного возраста были, все воевали. Кто за царя, кто за Ленина, кто в бандах, но красных мало было в нашем хуторе, Паша, мало. Хуторяне-казаки жили самостоятельно. Я не помню бедных и нищих у нас на Водиных. Не помню! Вот у нас были батраки. Муж с женой – Жуковы. Воронежские. Но они и столовались вместе с нами, а дед твой Пашка так же вместе с ними, батраками, работал в поле. А Иван Осьпович рассчитывался с ними на равных: что сыну, то и батракам! Но я же это знаю хорошо! Когда Жуковы уходили от нас, так Иван Осьпович им выплатил всё, что было положено, да ещё сверху телушку стельную им отдал. Так они так благодарили, так благодарили деда! Понимаешь?! Я тебе дальше скажу! Во время войны – это уже вот, с немцами, я от ЭМТЭЕСА ездил в Калач за запчастями. Я же хромой. По броне шел. Да-а. Один ездил зимой на лошадях. Такой мороз стоял жуткий! И снега было в том году – о-о-о! И мы случайно встретились с дядей Тимошкой Жуковым, какой у нас батрачил. В то время он уже не молодой был, не призывного возраста. Так что не воевал. И вот, случайно встретились. Он так обрадовался! Я его узнал, окликнул. А они прямо рядом с дорогой жили, под Калачом, а ехал я уже назад, в Нехаево. И вот, повстречались, как родственники! Он в хату к себе пригласил, покормили они меня, отогрелся я у них трошки. Они меня обо всём расспросили, деда вспоминали добрым словом – во-о! А ты, говоришь! – отец помолчал и продолжил. – До сих пор до конца не понимаю, почему отец Павло в красные ушел…

– Может, чтобы вас всех детей сохранить?

– Да это – да. Ты и прав. Я сам так всю жизнь склонялся. Мать, Варвара Григорьевна, хворала, я с коленной чашечкой простреленной, хромой, брату Ивану и года не было. Куда ты тут двинешься?!

– Ну, и что с Перетрухиным? Ты меня вконец заинтриговал! Пропал и пропал?

– Такие не пропадают просто так. Да-а… Когда с Перетрухиным всё это произошло, отец ходил во всяких бандах! Глядишь, и нет его, и нет его, вдруг среди ночи в окно кто-то стучит. Появляется голодный, голодный, как кобель, а одетый – чёрте как! Щёки набьёт какой-нибудь едой! И всё на ходу, всё на ходу! Кого-нибудь из нас детишек скорее, скорее погладит по головке, ухватит шматок сала, хлеба побольше и опять пропал! Казак!

– А в каких бандах дед Пашка бывал?

– Да откуда я знаю? Он нам не докладал. Он даже одежду менял! Как вступит в шайкю какую-нибудь, так и поменяет. То в каком-то немецком мундире приходил, то какие-то у него галифе – чёрте какие были! Непомерно большие! Я, Паша, всего не помню, а вот, кусками, кусками в памяти. Но вот же, помню, говорю тебе, отец такой чудной! Щёки у него, как у сурка, полные харчами, а мать, Варвара Григорьевна, к ему с кружкой с молоком:

– На, Павел Иванович, запей, а то подависи, не дай Бог.

А отец чего-то шамкает ей, ни поймёшь, ни разберёшь! Ага! И Ивана, сына своего младшего, скорее-скорее по голове гладить. Спешить! А сам ещё и в окна поглядываить. И вот, слухай! Была уже весна ранняя, снег ещё лежал и хаты отапливали. Дым, помню, из труб. А наше подворье чуть выше других находилось. Так что весь хутор нам хорошо видать. Ага! А сам хутор на отшибе стоял в степи, ну, ты же знаешь, что там яры да степь. Вокруг воюют: то оттуда какие-то вести, то отсюда, а у нас на Водиных пока ничего такого особого не происходило. Но прошел слух – будто вышел указ за подписью Ленина, что всех казаков должны изничтожить. Ты понимаешь?! Это же сурьёзно об том говорили! Мол, сначала всех атаманов, офицеров, всё начальство, в общем, а потом и до рядовых казачков доберутся. Но в это некоторые и не верили. Прадед твой, Иван Осьпович, вот так вот головой мотал и говорил:

– О-о, да как так? Ни могёть такого быть, ни могёть, – дескать, – чаво, весь хутор изничтожуть?! И все хутора?! Да как такое могёть быть?! А кто жа тут жить останется?!

Отец вдруг поймал себя на последней фразе: – Вишь как, Иван Осьпович и прав оказалси. Хутор Водины, он сейчас есть? – Нету, Пашка, нету. Да. И вот слухай дальше! Однажды днём, прямо среди белого дня прискакали к нам человек пятнадцать верховых. В кожанках. А кожанки хорошие такие, хорошей выделки. Да. Кони под ними, под верховыми – резвые, всё, как положено! Только на кожанках у них, на грудях, банты красные. Револьцанеры! Сын! Револьцанеры! Живые! И у нас на Водинах. С револьверами, наганами! Да! И среди них! – Ёшь-мышь! Борода солёная! Наш Горбач-Перетрухин! И тоже с бантом красным! И с наганом! Наш добрый Гриша, колдун Перетрухин, с наганом! Да не где-нибудь сзади он ехал – впереди! Впереди всех! О-о, знаешь, какой вид он имел?! Будто в каждом сапоге у него по цветочку-папоротнику! Всё жа, сын мой, произошло всё быстро! Они ехали вот с той стороны, где сейчас совхоз «Динамо». «Динама» в то время и в помине не было! Это твой отец уж в тридцатых строил «Динамо». А дома, строительный материал, знаешь, откуда возили? Для строительства «Динама»? Много домов…

– Да откуда же я знаю?!

– Из Водиных. Я жа сразу узнал Харламовский дом. Да не только Харламовский. Харламовский я запомнил по окнам. Да и двери были те же самые…

– Пап, не отвлекайся, а? Давай про Перетрухина!

– Ага-ага, – охотно соглашается отец. – И вот, значит, мы с Тишкой, братом, были на базу. Я жа хромой, только и начинал привыкать – чикилять. Коленная чашечка ещё болела, а знаешь, как непривычно было?! Хромать… Одна нога не гнётся, инвалид! Чаво ты тут сделаишь? – родитель поперхнулся в неожиданно накатившихся слезах, но засмущался и быстро справился с нахлынувшими чувствами. Помолчал и продолжил. – Ага. Чикилять. А наш баз-то тыном был обнесен. Крепость! Паша, форменная крепость! Вот так Иван Осьпович, дед, построил своё жильё! Да. А мы с Тишкой как раз были на крыльце. Вот это я хорошо тоже помню. Вдвоём! И мы как увидали верховых, и к воротам бросились с крыльца. За ворота собрались вылететь! И как у меня ума хватило?! Я жа старше Тишки! А он впереди бегёть, я-то – хромой, ага, и я ему:

– Погодь, Тиша!

Ты понимаешь, сын? Кто меня подтолкнул остановиться? И я ему:

– Погодь, Тиша! Давай из щелочки посмотрим, – а у нас там возле ворот щелочка была. И мы из неё иногда поглядывали на улицу. Когда темно или чё. Гости какие к деду приезжали, или провожали их. Мы – к этой щелочке. Ага. И вот мы к ней прилипли и глядим. И вот, как они ехали, и сразу к Харламовым. А Харламовы от нас – метров пятьдесят, шестьдесят?! Соседи! Рядом! Ты понимаешь? Ага. Не кричали, не орали. Подъехали. Перетрухин первым с коня спрыгнул. Он прям как спешил, Горбач этот. Торопилси! Спрыгнул и в ворота. А один, какой, видать, за старшего был у них у всех, что-то сказал, человек пять спешились и тоже в ворота двинулись. Не все с коней слезли. Кто в верхах озираются так, на наш двор посмотрели, а энтот, старший, аж на стременах привстал, в наш двор глядел. И у меня душа, как говорят, в пятки ушла! Но я жа скольки военных видал-перевидал?! И казачьи сборы, и чаво только не видал, хыть и дитём! Проезжали же казаки, но те же – СВОИ были! А эти?! Понимаешь, какая такая предчувствия?! ЧУЖИЕ и всё!! Во как! И вот, Перетрухин в ворота, а они открытые! Я почему всегда ругаюсь со всеми? – «Закрывайте ворота, закрывайте ворота! Вы чё?! На щеколду или как! Обязательно ворота за собой надо закрывать!»

Ага. А ворота у Харламовых были открытые, почему так случилось, не могу понять. Перетрухин заходит к ним, а за ним ещё человек пять. Но они жа были и с оружием! Наганы наганами, но у кого и винтовки были со штыками! Понимаешь?! Зашли. У Харламовых кобель забрехал, наш кобель заскулил, загавкал, и все вокруг собаки, как взвыли, что ли? Так вот забрехали, забрехали! Сколько времени прошло, как энти, какие с Перетрухиным скрылись с наших глаз? Произошло всё быстро. Мы потом с братом, Тихоном Палычем, вспоминали не раз, сошлись во мнении: пять минут они были в доме Харламовых, пять минут. Сначала кто-то вскрикнул там, в дому. Громко-громко вскрикнул и затих. Потом ещё кричали, но не так громко, потом опять громкий крик, как детский, и опять всё стало тихо. Но нас с Тихоном напугал дед наш, Иван Осьпович. Мы даже не слышали, как он вышел на баз из хаты, с крыльца спустился и подошел к нам.

– Вы чего подсматриваете? – спросил он.

– Там Гришка-колдун! Там Гришка-колдун! – Его же так и звали: «Гришка-колдун». Ага. Закричали мы с Тишкой и стали за ворота показывать. Но тихо, конечно, закричали.

Видать, дед наш понял, что у соседей что-то не то, и он пошел за ворота. А у него, у деда, Ивана Осьповича, с Гришкой иногда беседы происходили. Ну, разговоры! О чем они говорили и брехать не буду! И дед нам не докладал. Но Гришка же ставил свои стожки сена с нашими рядом! Дед ему разрешал! Это ещё до революции было. И потом, когда Гришку выпороли, дед жа наш предложил оставить его пока в хуторе. Понимаешь?! И вот вышел наш дед за ворота, а мы опять – у щелочки своей. И тут Гришка Перетрухин выходит из ворот Харламовских. О-о, сын! Такие картины лучше не видать! Он вышел весь в крови. От него ажник пар шел! Ты понимаешь?! И он как полоумный к лошади сваёй, а она – в дыбошки! Сорвалась с тына и с храпом рванула вниз по хутору. Ты жа знаешь, что у казаков кони ко всему были привыкшие. И к крови тоже. В бою, как же? И кровь лилась, и всё было, но тут! Не ТА, видать, кровь на Гришке была. Не ТА. И этот Гришка разворачивается вот так, а тут дед наш из ворот вышел.

– А, казачки! – заорал Гришка и мат из него такой посыпалси! О-о, что ты! Что ты! Мы от него такого и не слыхали. Значит, заорал и на деда нашего.

Мы тут с Тишкой у сваёй щелочки так и замерли.

И вот, орёт он матом и на деда, идет к нему. А дед, Иван Осьпович, он жа не одну войну прошел. Это опять же мы с братами, с Тихоном, Петром, Иваном, когда взрослые стали, потом рассуждали про нашего деда. Ага. И чего бы ему было терять? ЖизнЮ? Но как терять её? Не бегом жа бежать. Пятнадцать энтих револьцанеров, чертей энтих при оружии. Не сбЯжишь, сын, не сбЯжишь! И вот, стоит он на одном месте, Иван Осьпович. Руки вот так вот опустил, а сам прямой, как штырь! Но он, понимаешь, Паша, прадед твой какой-то силой обладал. В глазах у него энта сила была! Он и быков разъярённых останавливал, ты понимаешь? Взглядом! Но тут жа – не бык! Зверь похлеще, об двух ногах! Видишь жа, скольки он вынашивал свою злость к людям, Гришка? Слабый, слабый, а как попал в такую шайкю, как и он – о-о, это страшная сила! Рази ж он мог один осмелиться вот так двинуться на кого-нибудь?! А тут шайкя, сын, шайкя чертей! И вот подошел Гришка и в метрах двух стал от деда. Весь в крови. У него и лицо в крови, видать, как вытирался, замазался, – и руки в крови, и вот он с дрожью в голосе орёт:

– Кончилось ваше времечко, казачки поганые. Мы вас всех перевешаем и порубим вашими жа топорами.

А энти револьцанеры, они уже все на конях. И к деду нашему. Один, здоровый, рыжий, он к Харламовым тоже заходил, мы его с Тишкой потом не раз вспоминали, ага, рыжий. На коне уже, близко к деду подъезжает, винтовкой со штыком тычет в Иван Осьповича и с гоготом… Как-то он назвал старшего по имени и с гоготом:

– А, гляди, какая у этого дядани хатка?! Буржуй! Чистый буржуй! Дай, я его штыком пощекочу!

– Погодь! – как зверь заорал Перетрухин. – Погодь! Я тут сам расправу произведу! Мы их всех тут защекочем! Этого – потом! Этот меня и под защиту брал! Пущай подышить пока! Денёк ещё длинный! – сказал Гришка и так захохотал, два клыка свои так ощеперил! И к старшему обращается: – Правильно я говорю? За мной, товарищи! Там будем щекотать! – сказал и пошел вниз, дальше в хутор, а все остальные тронулись за ним.

Мы с родителем стояли на открытом базке у яслей с сеном, к которым раньше из теплого катуха выходила корова, а сейчас козы тут шурудили. День был пасмурным. В природе стояли тишина и покой, ни ветерка. Только на отцовском базу опять творились война и вероломство: индюшки гнались за красным петухом с золотистым хвостом, а серый петух топтал курицу.

– Гляди, гляди, серый! – как-то машинально отметил это отец и вновь продолжил. – И вот. Револьцанеры двинулись в хутор, а Иван Осьпович – к Харламовым. Мы с Тишкой не вытерпели из ворот своих и тоже – к Харламовым. Там же ещё ровесник мой жил, дружок Аким. Обычно мы утром, как вскочим, поедим и чего там ещё в хате сделаем и на баз! На улицу! Он оттуда, Аким, из своей хаты, а мы отсюда – из своей! Встренимся на дороге и пошли у нас всякие дела детские! Знаешь, как он переживал за мою коленку? Где-нибудь неловко наступишь, он:

– Ося, болить? Ды ты гляди, осторожно. Посиди, посиди! Хочешь, и я с тобой рядом посижу?

Такой сходственный был! А один раз я об лед сильно стукнулся. Больно было аж до слёз. И вот я кое-как к катуху – на базу на ихнем мы играли – к катуху притулился и реву от боли, и он стоит со мной и ревет. Ревет и говорить мне:

– Я, Ося, как вырасту большим, на дохтура выучусь. И обязательно тебе коленку вылечу!

Да-а, – отец помолчал, вздохнул и продолжил. – И вот, как зашли к ним на баз, так и увидали топор в плахе. Он весь в крови был, сын. Весь! Перетрухин-то когда, видать, зашел на двор к Харламовым, увидал топор в пеньке, ну и взял его…

– Надо всегда, Пашка, всегда прятать топоры, ножи с чужих глаз. Всегда! Запомни это, сын! – строго наказал отец.

– Пап, да я чего?

– Чего, чего. Беда, она не знаешь, откуда придет. Да. Ну, мы с Тишкой не успели зайти в дом Харламовых. И с Акимом мы больше никогда уже и не повстречались. А я его потом всю жизню вспоминал: вот был бы Акимка, дружок мой, в живых, выучился бы он на дохтура, может, ногу мою он бы и отремонтировал? Да. Иван Осьпович вышел от них весь белый – лицо белое, губы аж свело! За перила крыльца цепляется, чтобы сойти, и никак не могёть перила поймать. Смотрит на нас и не видит нас. А потом увидал, схватил нас за руки ни слова не говоря, схватил и со двора Харламовых потащил.

Мы с Тишкой пока и не знаем, ЧТО там, у Харламовых произошло. А семья у них большая была. Человек около двадцати: снохи, дети. Грудных много, как потом говорили. Да-а, и вот тебе. Мы все в низы – дед приказал. У нас жа дом был с низами, – мать, братья: Иван, Петро, мы с Тишкой, сестра Серафима, бабка Устюшка, – мы все в низы, а дед Иван за оружие. У него жа, сын, у прадеда твоего два крестика было. В коробочках они у него обычно лежали, а если казачий сход проходил или ещё чего, дед одевал их. Как они назывались?

– Георгиевские кресты?

– Георгиевские! Они! Просто я хочу тебе сказать, что дед наш был не халам-балам! Да! И вот он загнал нас в низы и строго-настрого наказал не высовываться оттуда. А сам решил защищать нас. Свою семью, дом. Да! Вот такие дела складывались! Раньше у казака кроме сабли или шашки оружие имелось, много имелось: и винтовки, и ружья, патроны, порох, пули, дробь какая хошь! Всё было. Вот он всё собрал в колидорчике у окошка и стал ждать. Мы жа, сын, крайние жили! Харламовы да мы, а дальше, через ярок, Зотовский двор… Ну, чаво я табе могу сказать? Энти револьцанеры с бантами красными, каких ты страшно любил и каких ты защищал, когда в школе училси, – отец значительно потряс пальцем, –они, энти револьцанеры, порубили и штыками покололи деда Афанасия, какой сзади шел с нагайкой, когда Перетрухин хомут на шее нёс. Так вот порубили его и всю его семью. Там же тоже никого из взрослых казаков не было. Старики, бабы да дети! Ты понимаешь?! Убили тетку Клавдю, родственницу нашу. Харламовы тоже ведь родственниками нам были. И Клавдю, и её мужа, какой с Германской возвратился из плена. Клавдя, как потом рассказывали, увидала, чего энти черти творили, и бросилась защищать Афанасьевских. Ну, как защищать? Видать, увидала да крикнула, мол, чаво это такое?! А у ней такой голос был – мущщинский! Громкий! Они там соседями были с дедом Афанасием. Так Клавдю штыками и закололи. А муж её, он оставался в хуторе и ни с кем не воевал, так вот муж тетки Клавди увидал, что с его женой сотворили, с ружьём из хаты сваёй выскочил и успел одного револьцанера хлопнуть. И его из нагана убили.

Как бы там дело дальше пошло, Богу известно, но оттуда, с яра, от Лебяжего хутора, наши казаки на конях выскочили. Револьцанеры тут заметались, видать, они не ожидали от Лебяжьего наскока такого. Пошла пальба. Трёх револьцанеров положили. И тогда они кинулись назад. Мимо нашего двора. Кинулись, да опрокинулись. Дед Иван, он када подмогу увидал, сразу за ворота выскочил с карабином своим! Видать, дед наш в худшем случае собирался из дома отстреливаться. А тут подмога! Да какая! Как увидал, и за ворота! А они, револьцанеры, знаешь, как драпали?! Рыжего энтого, здорового, какой хотел деду рёбра штыком пощекотать, Иван Осьпович снял с коня. Не убил, но ранил. Сильно ранил. Конь – в дыбошки, рыжий упал, а конь оставил его и рванулся дальше налегке. А другая группа револьцанеров, видя такое дело, свернула в горку, не доезжая нашего двора. Сза-ди наши казаки, а тут неожиданно дед наш с винтарём впереди. Он жа стоял на дороге! Выходило так: или грудь в крестах, или голова в кустах! Во, как выходило дело! Те вверх вильнули, казаки за ними, а рыжий револьцанер возле нашего двора лежит и стонает. Живой! Иван Осьпович тут сразу:

– Где Перетрухин? Где он есть?!

А хуторяне тут же стали собираться, кто-то и сказал, дескать, Перетрухин у деда Афанасия Мальчика отбил, коня, Паша. Конь – Мальчик. Там такой конь был у деда Афанасия! О-о, скакун! С ним тяжело было тягаться. И, значит, Перетрухин, когда услышал стрельбу, увидал казаков от Лебяжьего, так обротал энтого Мальчика – и в галоп. Шайкя револьцанеров к нашему двору рванула, и Горбач пока с ними сзади. А когда он понял, что старым путём, по которому они поскакали, отходить нельзя, поскакал в другую сторону. Но он жа пастухом был, он жа знал все пути-дорожки местные. Дед Иван, было, рванулся за ним, да дальше хутора не поскакал. Времени много прошло. Не догнать. И вот он – к рыжему. К раненому этому. Кто-то из хуторян заметил, что штык от винтовки рыжего в крови.

– За что ты детей грудных штыком колол?! – Дед наш Иван к нему приступил. А сам весь в дрожи, дед. – Как ты мог грудных детей колоть?! Анчихрист ты! Что они табе сделали? Грудные!?

– Это не я! Я не колол! – орёт рыжий.

– А штык у тебя в крови! В чьёй крови?! А? Анчихрист!

В общем, все хуторяне собрались у нашего двора вокруг рыжего. Он-то сначала орал, по сторонам таращился, а вдруг откуль-нибудь помощь какая-никакая подоспеет, а потом и орать перестал. Понял, что ором тут делу не поможешь, и что конец приходить. Платить надо по делам! Ляжить так, как зверь загнанный и каликами зыркаить. Те снизу, кто видал, стали рассказывать, как семью деда Афанасия убили. Оказывается, дед Афанасий и его младшие помощники, дети, внуки скотину свою поили, сена подкладывали. И тут револьцанеры показались. Перетрухин как влетел во двор, так сразу из нагана и стрельнул в деда Афанасия. Энти остальные, человек пять-шесть, спешились и пошли крушить всех. И штыками кололи, и стреляли, в дом зашли. В общем – всех. Всех побили и покололи Афанасьевских. А дед Иван и говорит, а вы, мол, пойдите, посмотрите, что эти анчихристы с Харламовыми сделали. В общем, через час времени поднялся такой вой женский, крик в хуторе – жуткий! Собаки выли, бабы орали. Там же, сын, с Харламовыми так расправились! Не дай Бог! Кололи, понимаешь, штыками кололи грудных младенцев! Перетрухин топором харламовским сам порубил несколько человек. И что же это за новая власть приходила?! Детей! Но они при чем?! Дети! А ты говоришь – револьцанеры хорошие! А-а-а!

Народ до того был обозлён, что решили сжечь его, рыжего! И вот туда, повыше нас, принесли старый плетень, рыжего – на плетень. Соломы, сена принесли знаешь сколько? Всё в кучу, рыжего сверху и подожгли. Вот, сын, как расправились! Как он орал! Так орал, так орал! На всю жизнь свою энтого рыжего запомнил. Да. А казаки наши догнали тех револьцанеров и всех их поубивали в яру. Они жа, револьцанеры, без Перетрухина поскакали, дорогу толком не знали. И решили незаметно яром проскочить, а яр был глубокий, а в конце обрывался. В общем, там они себе могилу нашли, черти окаянные! Кто их звал?! Умники! Жизни они нас приехали учить! Со штыками и наганами! Где эти Водины сейчас?! Считай, с того дня хутор наш и стал умирать. Где он нонча?! Да. Сорок дней бабы наши носили платки черные. Весь хутор считай. И тут к нам дорожку, как протоптали. И те, и энти через нас, через хутор, правда, такого уже и не было, чтобы детей убивать. Дед Иван всё за семью свою, за нас боялси. Следил за нами, за детьми, как за гусятами малыми. А ночий с карабином спал.

– А Перетрухин, пап?

– Перетрухин пропал, и всё! С концами! И никто его никогда нигде и не видал! А когда он в телевизоре вылез, мы с твоей матерью сидели, новости смотрели, ага, когда он вылез, я аж прям растерялси! О! Нечистая! Это же надо так?! Он совсем не постарел! Каким был семьдесят лет назад, таким и осталси! Тольки пинжак у него новый!

– И туфли скрипучие?

– Ботинки, что ли? Ага-ага! Видать, скрипучии! С цвяточиком папоротником! Ха-ха! – отца развеселила собственная шутка. – Скрипучии, скрипучии, ага! И вот сижу, пялюсь на него и диву даюсь, а сам вслух:

– Гришка-колдун!

– Иде, Гришка? – мать спрашивает меня.

– Да вон, гляди! С пятном на лбу! – я ей.

– Да не Гришка, а Мишка, – она мне. – И не Мишка, а Михаил Сергеич! Это тебе всё же – Генеральный секретарь, а не хухры-мухры, – это она мне, Димитриевна.

– Пап! Но ты такую страшную историю поведал! А почему ты раньше об этом никогда мне не говорил?! – я был поражен повествованию отца.

– Тебе?! – отец будто ждал от меня этот вопрос. – Комсомольцу?! Ты забыл, как мы с тобой катух тут чистили, забыл? Прям вот тут вот, на этом базке? А? Ты ещё в школе учился? – судя по выражению моего лица, отец определил, что я вспомнил! Вспомнил! Тогда родитель покивал головой. – А-а-а… – Покивал и ушел. Ушел в хату. А я остался один на базке козьём.

В другой раз, может быть, в коробочке мозговой своей я и не отыскал бы ТУ давнюю историю. Она почти что совсем выветрилась из памяти. А сейчас в одну секунду проявилась до мельчайших подробностей.

Стояла осень. День был пасмурным, как сегодня. И отец позвал меня чистить базок. Занятие это, надо сказать, не из лёгких. Вилами отслаивать от земли более чем полуметровый пласт, плотно утрамбованный коровьими, овечьими и козьими копытами, пласт соломы с сеном, перемешанных навозом. В общем, всё это, совсем НЕ в поэтическом языке звучит, как НАВОЗ! Так вот, сначала его надо было отодрать от земли, потом перекинуть через забор, а уж от забора, с другой стороны двора, передвинуть в общую навозную кучу. А учился я тогда классе в седьмом, восьмом. В крестьянском деле сызмальства надо иметь охоту и азарт, иначе от тоски и жалости к себе, хорошему, можно обозлиться и податься в те самые «револьцанеры». Семейные. Да! Но если родители вовремя начинают приучать своих детей ко всем хозяйственным делам, охота к труду и азарт к нему – придут обязательно! Как говорится, дело это наживное. Помнится, в день тот, с первых минут оценив объём работы, я уже пожалел себя, а отец точно определил моё настроение:

– А кто же, Павло, всё это чистить будет? Я один? Вас, вон, четверо! И всех вас на ноги поднять надо. Знаешь, сколько худобы было у твоего прадеда Ивана Осьповича?! Ты даже не представляешь себе! И все работали! Все! От мала до велика!

– Это ещё при царе было, – взбрыкнул я.

– И что? При царе?

– Царь был плохой, и все мучились при нём! – начал выдавать я свои школьные познания.

– Откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь? – начал злиться отец.

– Мы в классе проходим! А у меня пятёрка по истории! –вознёсся я.

– Ты, умник! В классе он проходит! Кидай, кидай! Да чище чисть! И до самой земли! Ты в школе проходишь, а я всё своими глазами видал! Умничает он тут мне ещё! Знаешь, какая раньше жизнЯ была? При царе? Правильная жизнЯ была!

– Да, – гнул я свою линию, – если бы не Ленин, если бы не революция, так бы все и ходили безграмотными и голодными!

– Да что ты со мной споришь?! Сопляк! Револьцанер нашелси! Да ты знаешь, что твои револьцанеры в Водинах устроили, а? С Харламовыми, а?

– Харламовы, может, белые были, вот с ними они и расправились, – лез я поперёк.

Помню, родитель мой затрясся в бешенстве, и я испугался. Таким я его никогда не видел. Даже подумал:

– Вот как ткнёт меня сейчас вилами…

Секунды три-четыре он испепелял меня страшным взглядом, а потом глубоко воткнул вилы в навозный пласт и тихо, с дрожью в голосе, произнёс:

– Почистишь до конца, до земли. Всё! Один! Проверю! – сказал и, не оглянувшись, зачикилял в хату.

Конечно, я почистил. До конца, до земли всё и один. А за двором даже всплакнул, когда перебрасывал навоз в кучу. Всплакнул от жалости к себе.

Как я мог забыть тот давний отцовский урок? А отец, оказывается, помнит его. Я стоял на базке, курил и машинально глядел на индюшек, петухов…

На крыльцо вышел отец в летней рубашке, с улыбкой:

– Ну, чего ты там притулилси? Револьцанер? Мать зовёть! Пошли исть!

– Базок будем чистить? – спросил я.

– Базок?! – хрипло засмеялся родитель и взъерошил совсем седую свою шевелюру.

Content

П. Богучаров
Иосиф

Иосиф

Вопреки

Чай китайский и все такое…

Пятнадцать соток

Как под грушей

Щекотала ласточка…

Чьивы!

За нетленками

«Револьцанеры»