Юрий Тихомиров

ПОЛИГОН ЗНАКИ СУДЬБЫ рассказы

Предисловие

Что нам интересно читать, а что – не очень? Для чего нужна книга: чтобы уйти на время из надоевшего реального мира в придуманный? Что нам ближе – истории, которые могли бы случиться с кем-то и когда-то, или рассказы о событиях, которые точно происходили на самом деле с обычными (или не совсем обычными) людьми… Вопросы без однозначных ответов, и грань неясна, как, впрочем, бывает часто. А задаю я их себе сама, собрав в книгу, в виде рассказов, записи моего папы. Военного человека и сына военного человека.

Хронология событий не соблюдена. Один из Полигонов, являясь, практически, действующим лицом в этих записях, будет прописан везде с большой буквы, независимо от правил грамматики. Так же, как и одна из Академий.

Дочь военного человека.

Рассказ 1-й

Земли предков. Имена

Моя мама, Матрёна Ивановна, никогда не обсуждала со мной своё деревенское происхождение. Она его стеснялась, наверное. Хотя в те годы, когда она родилась, а это был 1911 год, три четверти, или даже немногим более того населения страны были жителями деревни. А львиную долю всех остальных составляли выходцы из деревни. И что в этом плохого? Это – история развития страны, а, в общем-то, и история развития всего человечества. Кстати говоря, мама и две из трех её сестёр переиначили свои имена, данные им моим дедушкой. Впрочем, неофициально переиначили, в паспортах всё было так, как определил их отец, по святцам. Святцы – это книга, в которой перечислены церковные праздники и дни поминовения святых. Маму все родственники называли, а все знакомые знали, как Маю или Марию. А полностью называли – Мая Ивановна. Я сам-то узнал, что она Матрёна только в очень зрелом возрасте. Хотя и слышал, как мой отец иногда называл её Мотей. Её сестру Аглаю называли Галей, наверное, по некоторому созвучию, а сестру Ефросинью все звали Тоней. Правда, у моей бабушки иногда прорывалось в разговоре в адрес тёти Тони имя Фруза. Произносила она его в соответствии со смоленским говором, то есть “Хруза”. Там, где росла моя мама, вместо «хвост» говорили «фост», а вместо «Фёдор» – «Хвёдор». Наверное, у лингвистов имеется для этого объяснение. Добавлю для полноты семейной картины, что девичья фамилия моей мамы была Клёцкина. И её братья и сестры тоже носили эту фамилию. У меня есть сомнение только в отношении Алексея, старшего из её братьев. Родственники часто называли его Лыкашем. Возможно, он носил другую фамилию – Лыкаш. Всё это забавно, так как мой дедушка, их отец, по паспорту был Иван Пименович Пименов, а моя бабушка, их мама, была Варвара Вакуловна Вакулова, причём тоже по паспорту. Получается, что дети носили фамилию, не совпадающую ни с фамилией отца, ни с фамилией матери.

Итак, Матрёна Ивановна родилась и провела детские годы в деревне Орешково, что в Смоленской губернии, на берегу Днепра, в самом верхнем его течении. Ходила в сельскую школу, по-моему, в Богдановщину. Продолжила образование в маленьком городке Духовщина, в тех же краях, где окончила педучилище. В Москву со своим отцом переехала в возрасте, близком к 20 годам.

Отец мой, Сергей Кузьмич (по старым документам – Козьмич), тоже родом из деревни, а именно из деревни Дуляпино, которая находится в Ивановской области, правда, называется сейчас селом. А тогда это вообще была Костромская губерния. Но семья перебралась в город Юрьевец на Волге, когда мой отец был ещё совсем маленьким ребёнком. Поэтому в семейных разговорах и воспоминаниях всегда присутствовал именно Юрьевец. Я написал «Юрьевец на Волге» потому, что раньше так нужно было писать на почтовых конвертах, чтобы сортировщикам почты было легче, так как есть ещё и город Юрьевец во Владимирской области.

Но вернёмся к Смоленщине. На родине мамы я побывал, можно считать, трижды. В 1947 году родители посадили меня в поезд и попросили проводницу высадить на станции Издешково. Там меня должна была встретить моя двоюродная сестра Нюра (Анна), дочь моей тёти Оли. Нюра была на пару лет старше меня, а мне было 13. Мы друг друга никогда до этого не видели. Лето я должен был провести у тёти, в деревне Сопотово на Днепре. Вместе со мной с поезда сошло много народа. Я решил ждать, пока все разойдутся. Через некоторое время возле станционного домика, кроме меня, осталась только одна девушка. Я понял, что это и есть моя сестра. Мы нерешительно двинулись навстречу друг другу. Быстро выяснили, что я и она – те самые, кем и должны быть.

От Издешково до Сопотово была грунтовая дорога протяжённостью более 20 километров. Лошадь наша могла идти только шагом, а управлял ей очень старый человек. О них, о человеке и лошади, отдельно расскажу позже. Красота кругом была необыкновенная. До этого в сельской местности я видел только бескрайную степь в Казахстане, в Кустанайской области во время эвакуации, и подмосковные обжитые пейзажи. Правда, ещё были и волжские пейзажи под Юрьевцем, но их я видел, в основном, с воды. А вода на местности – это низкая точка обзора, и видно не всё.

А в той дороге я видел типичные пейзажи средней полосы с лиственными лесами, полями и лугами. Большинство полей заросло и не обрабатывалось – последствия войны. На многие поля начал наступать молодой лес. Тишина… до звона в ушах. Слышны только птицы, да иногда скрипнет телега. Ехали, в основном, молча.

В войну люди жили в землянках. Тётя Оля говорила, что дома сожгли наши отступавшие войска. Правда ли это – не знаю. Когда я был в тех краях много лет спустя, уже говорили, что дома сожгли немцы. А тётя Оля говорила, что ни немцев, ни партизан она не видела.

Когда я приехал в Сопотово, только две семьи ещё продолжали жить в землянках. В землянки я не заходил, видел их только издали. В тех краях тогда был жив общинный дух, поэтому дома строили всей деревней. Кто и как определял очерёдность этой стройки – не знаю. Всем заправляли женщины. Ссор и пререканий особых не было. Здоровых мужчин забрали на фронт в самом начале войны, и практически все они погибли. Тётя Оля получила похоронку на своего мужа, Афанасия Ковалёва, ещё до того, как к этим краям подошли немцы.

Я уже упомянул, что родной деревней моей мамы была деревня Орешково. Там жили, до переезда в Москву, мои дедушка и бабушка – Пименов Иван Пименович и Вакулова Варвара Вакуловна. Родственники говорили мне, что при отъезде в Москву дед Ваня оставил дом старшей дочери Ольге и её мужу Афанасию. Как же тётя Оля оказалась в Сопотове? Одну из версий я услышал в последние приезды на Смоленщину. Речь, правда, была не конкретно о тёте Оле. Когда война отступила, и в тех краях начались восстановительные работы, властями было принято решение ограничить фронт работ с учётом экономических возможностей. Война-то продолжалась. Электричество решили провести в ограниченное число деревень. Жителям других деревень советовали не ждать, а строить дома в этих деревнях. В число деревень, подлежащих электрификации в первую очередь, попали Сопотово и, расположенное на этом же берегу, ниже по течению, Мосолово. Последнее находится почти напротив того места, где была деревня Орешково. Впоследствии я выяснил, что и в Мосолово жили мои родственники, но более дальние, чем тётя Оля.

Рассказ 2-й

Старик и лошадь

Через несколько дней пребывания в Сопотове я встретил старика, который вёз меня из Издешково, и его лошадь. Старик предложил мне забраться на телегу, что я с охотой и сделал. Мне кажется, что так было. А возможно, что к старику меня пристроила тётя Оля. Мы поехали к Днепру. Там старик завёл лошадь с телегой в Днепр, достал длинную палку, на конце которой было закреплено жестяное ведёрко небольших размеров, и стал наполнять водой большую бочку, которая стояла на телеге. Потом мы поехали по грунтовке в какуюто бригаду, работавшую на поле. Сразу замечу, что не знаю и не помню, чем занимались колхозники и что они делали с водой, которую привёз им старик.

Так, за половину дня, мы объехали несколько бригад. По дороге я заметил, что старик часто бросает вожжи и берётся за них только на развилках дороги. Даже на повороте, если нет развилки или пересечения, старик не управлял лошадью. Я удивился, а он мне объяснил, что лошадь совершенно слепая и идёт, чувствуя дорогу копытами. И не сбивается с дороги, даже если дорога поворачивает. Очень старая была лошадь. Молодых в начале войны всех забрали в Красную армию. Я ездил так со стариком несколько раз.

Ещё через несколько дней я стал невольным свидетелем громких препирательств между стариком и председателем колхоза. Подошёл после их нехорошего разговора к старику, надеясь, что он меня опять пригласит покататься. Но старик был сердит, а мне сказал, что ему дают новую лошадь, а на старой лошади больше ездить не будут. Я вставил, что это ведь хорошо. На это старик ответил, что старую лошадь жалко. Если на ней перестанут работать, она издохнет через 2-3 недели. В общем, меня он с собой в тот раз не пригласил, а за конюшней я увидел старую слепую лошадь, которая мирно щипала траву. Её и потом каждый день утром выпускали из конюшни пастись на лугу. Ровно через две недели произошло то, что предсказал старик. Тогда-то я и понял смысл поговорки: “Старую лошадь оглобли держат”.

Рассказ 3-й

Второе посещение Смоленщины. Голавли

Я поехал на свою малую родину с Матрёной Ивановной и своими детьми в 1971 году, а жена моя, Галинка, осталась в Москве. Тёти Оли уже не было. Адреса её младшей дочери Тани, которая оставалась на Смоленщине, не было. Старшая, Нюра, жила в других краях. Остановились у бабы Дуни, одинокой женщины, нашей дальней родственницы. Правда, степень родства нашего семейства с ней мне неизвестна. Жила она в Мосолове. Красивое место. Деревня разделена на две части родниковым ручьем, который течёт по оврагу и впадает в Днепр.

Я уже упоминал, что Мосолово и Орешково располагались на противоположных берегах Днепра. Между деревнями был брод глубиной чуть выше колен. Там, где располагались остатки Орешково, останавливался рейсовый автобус, на котором мы через месяц и уехали в райцентр Сафоново, где сели на поезд до Москвы. Уже было видно, что деревня Орешково заканчивает своё существование. В ней оставалось всего несколько домов, и держалась она, по-моему, только на том, что там была продуктовая лавка.

А Мосолово процветало. После укрупнения колхозов здесь располагалась бригада. Правление находилось близко от дома бабы Дуни, и я каждый день видел развод на работы. Рабочие группы развозили на поля на грузовых автомобилях. Удивляло только то, что развод начинался в 8 утра и длился около получаса. Следовательно, сельскохозяйственные работы начинались около 9 часов. По прежним понятиям это считалось бы совсем поздно.

Я с детьми почти весь день проводил на воздухе. Много гуляли по берегу Днепра. В этом месте река чистая и мелкая. За исключением небольших омутов, глубина везде не более метра. Да и в омутах, видимо, она не более двух с небольшим метров. Вода чистая, дно, в основном, песчаное, покрытое во многих местах водной растительностью, которая полощется, следуя подводным течениям. В солнечную погоду, в прогалинах водной растительности, на фоне чистого песка хорошо видны стайки голавлей. Они стоят в нижней по течению части прогалин и иногда бросаются вперёд за чемто съедобным, занесённым на прогалину течением. Заманчиво было попробовать их поймать, но у меня не было снастей. Впрочем, как выяснилось через несколько дней, у меня бы это и не вышло.

Дело было так. Сидел я на бережку. Сын гонялся за кузнечиками, бабочками, стрекозами. Дочь, рядом со мной, собирала цветочки и играла с ними. По берегу проходил пожилой дядечка, местный житель. В сельской местности принято здороваться и с незнакомыми, это я узнал много раньше, ещё в молодые годы. Местный сел и начал расспрашивать, кто мы такие. Было же видно, что мы не местные. В это время подъехала легковушка с четырьмя рыбаками, которые увидели голавлей и собирались хорошо порыбачить. Вооружены они были спиннингами и хорошими удилищами. С собой привезли червей и опарыша. Тут же наловили кузнечиков и других разных насекомых. Но голавли игнорировали все их наживки и приманки, даже если они подсовывались им буквально под нос. Убедившись в тщетности своих усилий, рыбаки уехали.

Тогда местный спросил, не помогу ли я ему наловить рыбы. Я согласился, но выразил сомнение, что нам это удастся. Местный только усмехнулся. Он вынул из мешка лопату с коротким черенком. Зашёл по колено в воду. Нащупал ногами место, где на дне был не песок, а ил с глиной. Ковырнул лопатой и, разломав руками комок ила с глиной, стал выбирать из него маленьких желтоватых червячков со слегка раздвоенными хвостиками. Работал он минут десять, пока не собрал в коробочку нужное ему количество червячков. Затем вынул из мешка фанерную планку с намотанной на неё тонкой бечёвкой. Близко к середине к бечёвке был привязан поводок с крючком и маленькой дробинкой. Один конец бечёвки, длиной с запасом на ширину реки, дал мне, с другим концом бечёвки побрёл на другой берег. Подтянув поводок с крючком к себе, нацепил желтого червячка и попросил меня тянуть к себе бечёвку до тех пор, пока поводок не оказался над одной из прогалин с голавлями. Тогда мы оба ослабили бечёвку, и червячок на поводке опустился на песчаное дно. Мгновенно все голавли бросились к нему. Повезло, а вернее сказать – «не повезло», самому крупному, и он оказался на крючке первым. За полчаса местный житель поймал столько голавлей, сколько ему было нужно, и ещё несколько для меня.

Рассказ 4-й

Третье посещение Смоленщины. Последнее

Фактически это были четыре кратковременных визита за два года. Но период один, поэтому и впечатления общие и одинаковые. Если правильно помню, то два раза мы с Галинкой ездили в Смоленщину на автомобиле ВАЗ 21099 и два раза на “Ниве”. Значит, это были 2006 и 2007 годы. В первую поездку с нами были внуки, на тот момент им было 17 и 16 лет. В тот раз мы поехали в Мосолово наугад. Предполагали, что родственников у меня там нет. Но, по опыту предыдущей поездки в 1971 году, я надеялся, что в большой деревне мы найдём, где остановиться на несколько дней. Дорогу определяли по карте. В Истомино свернули с Минского шоссе. Местная дорога оказалась асфальтированной и с хорошим состоянием покрытия. Где съезд на Мосолово я не знал, а на моей карте этой деревни вообще не было. Проехав немного, увидели женщину с тяжёлыми сумками, идущую в попутном направлении. Предложили подвезти. Оказалось, что она идёт из Истомино в Богдановщину, а это расстояние более 10 километров. Подвезли её до Богдановщины, а по пути она показала нам поворот на Мосолово. После этого поворота – щебёнка из белого камня. Только третья передача, а иногда и вторая. Но всего около 5 километров.

Мосолово трудно было узнать. В нижней части, которая раньше была по площади больше верхней, оказалось всего несколько домов, не больше десяти. Пупырём стоял только один, на въезде. Он был ухожен, вокруг ходило множество гусей, во дворе лаяла злая собака на привязи. Видно, что была и другая живность. Калитка не была заперта. Я вошёл во двор, постучал в дверь и окна. Хозяев дома не оказалось. Да это было ясно и так. Ведь они вышли бы на лай собаки. Ещё несколько домов были явно жилыми, хотя и не в очень хорошем состоянии. Мы решили ждать, тем более, что стояла хорошая погода, а обстановка была умиротворяющей для нас, городских жителей.

Вскоре к дому подошёл мужчина, как выяснилось, хозяин. Спросили, у кого бы можно было остановиться на несколько дней. Он сказал, что и сам бы принял нас, но у него дачники. А больше, сказал, в этой части деревни остановиться не у кого. Посоветовал поехать в верхнюю часть и попроситься к деду Ване или к бабе Мане, которые живут одни. Мы и поехали. В верхней части деревни было всего шесть домиков. Два в очень хорошем состоянии, но было ясно, что и дед Ваня, и баба Маня живут не в этих домах. Чуть проехав, увидели старую женщину на огороде. Я попросил жену, Галинку, выйти и поговорить с ней. Галинка была человеком более общительным и разговорчивым, чем я. Оказалось, что это и есть баба Маня. Через минуту вижу, что Галинка и баба Маня чтото горячо обсуждают, обе машут руками и явно возбуждены. Я заглушил двигатель и пошёл к ним. Оказалось, что баба Маня знает всю мою родню по материнской линии. Более того, её мать и моя оказались двоюродными сестрами, следовательно, и мы с ней – троюродные брат и сестра. Рядом, в переделанном строительном вагончике, в летнее время жила ещё одна моя троюродная сестра – Дуся. А в остальное время она жила у детей в Москве.

Домик у бабы Мани был не очень ухоженный снаружи, но добротный и чистый внутри. Эта женщина всю жизнь прожила в деревне и никогда не была в большом городе. Она держала корову и кур. Сад когда-то был шикарный, но теперь яблони были очень старые. Маня возделывала свой небольшой огород и всё лето косила траву на сено для коровы. Воду брала из родника в ручье, который протекал в овражке между частями деревни. Родники имелись вдоль ручья через каждые 10-20 метров. Зимой, после снегопада к нему приходилось протаптывать тропку. Да ещё надо было спуститься в овражек, а потом и выбраться из него. Магазина близко не было, но раз в неделю в нижнее Мосолово приезжала автолавка. От Маниного дома туда метров 300. Зимой ей приходилось топтать тропу, так как за неделю дорогу заносило, а машины тут не ездили, даже колеи не было. Маня говорила, что тропку топтать приходилось, ступая боком, нога к ноге. А если тропку не топтать, то ещё через неделю, если будет сильный снегопад, вообще не пройдёшь. А в верхнем Мосолове зимой жили только два человека, два старика: дед Ваня и баба Маня. Бабе Мане в первую нашу встречу было уже 79 лет.

Отдохнули мы с внуками хорошо. Погуляли по берегу Днепра, сходили в лес. Разок на берегу развели костер и сварили суп. На свежем воздухе суп показался особенно вкусным. Мальчики на Маню и Дусю произвели сильное впечатление. Они обе сказали, что таких спокойных, уравновешенных, деловых и прилично себя ведущих молодых людей здесь давно не видели.

Два дома в верхней части деревни резко отличались от остальных деревенских домов. Они были вновь построенными, имели крышу из оцинкованного железа, ограду и ухоженные газоны. В этот заезд в них никого не было. Но мы выяснили, что это были летние домики музыкантов из симфонического оркестра, которым управлял знаменитый Федосеев. В нижней части деревни был деревенский дом в очень хорошем состоянии, в котором всё лето жила супруга ударника из того же оркестра. В следующий приезд мы с ней даже поговорили, когда через её двор возвращались с грибами. Она сказала, что уже 19 лет живёт здесь летом, и к ней муж иногда привозит на короткий отдых своих друзей-музыкантов.

После этих поездок Галинка много раз говорила мне, что не понимает, почему моя мама стеснялась своего деревенского происхождения. Её саму просто очаровала природная красота этой местности.

Ещё разок в том же году и разок в следующем мы с Галинкой съездили в Мосолово без внуков. Первый раз за грибами, но не очень успешно, так как Смоленщину залили дожди. Второй раз просто отдохнуть на несколько дней. Конец августа был такой жаркий, что мы даже ежедневно купались в Днепре. Такая была тёплая вода в реке. Жили не в избе, а поставили палатку. Еду готовили на мангале, благо, лес был рядом, и хворосту в нём было полно. Раз Галинка сделала деруны и пошла угостить ими Маню. Та отнеслась к дерунам без интереса, сказала, что местные их часто жарят. Но когда попробовала не местные, а Галинкины деруны, то пришла за добавкой!

Последний раз мы приехали в Мосолово, чтобы поздравить Маню с 80-летием. Больше мы с Галинкой на Смоленщину решили не ездить. Уже и наш собственный возраст, увы, подходил к тому рубежу, за которым такие путешествия не совсем и не всегда оправданы.

Рассказ 5-й

Дозиметрия на Семипалатинском полигоне

В Японии недавно произошло очень сильное землетрясение. Эпицентр его находился в океане. На побережье силу землетрясения оценили в 8,9 балла. Такое бывает очень редко. Последовавшее цунами усилило разрушения и увеличило число жертв. Самыми опасными стали разрушения и повреждения на двух атомных электростанциях. Особенно сильно пострадала одна из них. То есть возникла и радиационная опасность. Но японцы своевременно определили границы зон различной степени опасности и эвакуировали население из опасных зон. Что будет дальше – неизвестно, конечно, своевременно проведённая эвакуация не является панацеей.

Теперь о Семипалатинском полигоне. К событиям на этом полигоне буду, возможно, обращаться далее не раз. Здесь же только об одном – об особенностях организации дозиметрического контроля для тех, кто выполнял работы на заражённой местности при испытаниях ядерного оружия.

На полигоне имелся военный городок, где располагался штаб и все службы, а также жили офицеры постоянного штатного состава полигона. Здесь же были гостиницы и казармы для офицеров, солдат и гражданских лиц, которые в большом количестве прибывали на полигон в период испытания ядерного оружия. В определенные дни я находился в этом городке, но дозиметрического контроля в отношении нашей группы в эти моменты не было, как и в отношении остальных находившихся там людей. А городок находился всего в 40 километрах от того места, где начинались испытательные поля. Правда, до эпицентров взрывов было ещё 15-20 километров. Но местность степная, сухая, ветер с пылью. Хотя для испытаний выбирались периоды, когда роза ветров была направлена в сторону Китая, там были расположены очень малонаселённые районы, но полной гарантии, что облако не пойдёт через городок, не было. Это подтверждается и тем, что в определённые дни в городке по местному радио объявляли предупреждения и давали рекомендации не покидать помещения без особой необходимости. А однажды от местных офицеров мы узнали, что облако от очередного взрыва прошло через городок и отправилось в сторону Новосибирска.

Перед испытательными полями был расположен контрольно-пропускной пункт и небольшой одноэтажный поселок, где размещались необходимые оперативные службы и лица, которым в течение определенного времени ежедневно, или очень часто приходилось выезжать в поле. Нашей группе выделили небольшой домик для офицеров и такой же для солдат. Когда выезжаешь в поле, то перевешиваешь свой номерной жетон с гвоздя одной доски на контрольно-пропускном пункте на гвоздь другой доски. За два часа до ядерного взрыва на второй доске не должно остаться ни одного жетона. В поле не выпускают, если не предъявишь индивидуального дозиметра. Меня, как младшего по званию офицера в нашей команде, назначили ответственным за эти дозиметры. В группе было 5 офицеров и 6 солдат. «Индивидуальные» не означает «персональные». Утром я получал 11 дозиметров, на каждый наклеивал кусочек пластыря и ставил номера, закреплённые мной за каждым членом группы.

Дозиметр имел форму авторучки и зажим, с помощью которого он фиксировался в нагрудном кармане. Это был простейший прибор конденсаторного типа. Утром конденсаторы дозиметров заряжались офицерами пункта дозиметрического контроля. Когда вечером я сдавал их, то по степени разряда конденсатора, вызванного радиоактивным излучением, те же офицеры определяли полученную дневную дозу радиации и записывали ее в журнал учёта.

У меня сразу возник вопрос, что будет, если конденсатор уже полностью разрядился, а я ещё нахожусь под облучением. На самом дозиметрето никакой индикации на этот случай нет. Второй день был свободным от испытаний, а днём на пункте дозиметрического контроля почти никого нет. Толпа бывает только утром и в конце рабочего дня. На пункте работали молодые офицеры, лейтенанты и старшие лейтенанты, как и я. Задал им свой вопрос. Они объяснили, что дневная норма облучения по инструкции не должна превышать 2 рентген. Поэтому дозиметр (конденсатор дозиметра) утром заряжают так, чтобы он показывал в конце дня не более 2 рентген! И у них в журнале учёта всегда все в порядке, никто лишнего не получает. Я буквально обалдел. Понял, что надо было что-то делать.

Пошёл к старшему нашей группы. Но здесь необходимо небольшое отступление. При каждой командировке с целью испытаний танков, в принимающую войсковую часть направляется директива Главкома сухопутными войсками или Заместителя министра обороны, в зависимости от подчинения этой части. Ну, во всяком случае, так было в описываемый период времени. В ней указывается всё, необходимое для испытаний, обеспечение. Часто в число расходных материалов включалось 2-3, а иногда и больше, литров спирта под предлогом необходимости обслуживания оптических приборов, в том числе инфракрасных, а также гироскопов и т.п. Конечно, по этому назначению полностью спирт не использовался. Спирт всегда хранился, как положено, в сейфе, а ключ от сейфа всегда доверялся мне, как непьющему, а потому самому надёжному хранителю. С этим ключом я не расставался даже в бане.

Особенностью ситуации на Семипалатинском полигоне был очень строгий сухой закон, который вводился на период испытаний. За его соблюдением следила служба безопасности, представленная сотрудниками КГБ. У нас был спирт на законных основаниях, и цена его в этих условиях была очень велика. Старший нашей группы разрешил мне воспользоваться некоторым количеством спирта из резерва. И в результате мне удалось договориться с командой пункта дозиметрического контроля о том, чтобы 11 наших дозиметров заряжались до уровня 5 рентген. Правда, мне приходилось являться на пункт за некоторое время до его открытия и через некоторое время после его закрытия и дожидаться условного сигнала от офицеров пункта. Но за это мы стали получать более объективную информацию о полученных дозах облучения. И иногда они выходили за уровень 2 рентген. Но до 5 рентген не доходили, не считая одного случая, о котором, возможно, расскажу отдельно, если вспомню. Это позволило нам более равномерно распределять время полевых работ между членами группы.

В заключение скажу, что за месяц и неделю каждый из нас (и офицеры, и солдаты) получил от 42 до 44 рентген. Кроме того самого случая, о котором я упомянул.

Рассказ 6-й

События

Событие первое. Возможно, оно и есть самое знаменательное, так как без него не было бы остальных знаменательных событий. Назову точную дату – 31 декабря 1958 года.

В конце 1957 года я окончил Военную Академию бронетанковых войск. Тогда она ещё носила имя И.В. Сталина. Наш выпуск был последним, когда окончившим вручали серебряный значок с этим именем. Все последующие выпуски всех военных академий получали значки, изготовленные из белого сплава, на которых вообще не было щитка с указанием названия академии. Эти значки в офицерском сообществе получили название “голых”. В начале 1958 года я прибыл к первому своему месту службы – в Кубинку, на Научноисследовательский испытательный Полигон бронетанковой техники.

Мне в то время было без малого 24 года. Время подумать об устройстве семейной жизни. Невест в военном городке Полигона было множество. Дочери офицеров и служащих. Но мне некоторое время было совершенно не до этого. Человек я самолюбивый. Не люблю быть в середняках, а, тем более, в отстающих. Поставил себе целью в короткие сроки добиться хороших результатов в испытательной работе. Употребив слово “работа”, я не ошибся. То, чем занимались офицеры-испытатели, нельзя было назвать службой. Это была трудная, напряжённая, иногда, особенно в командировках, просто адская работа. Именно работа, труд. Чтобы освоить профессию испытателя, мне потребовалось около восьми-девяти месяцев. Всё это время мне было не до гуляний. Кроме того, возможно, чувствовалась определённая стеснительность при общении с противоположным полом. Я ведь с третьего класса и до самого окончания учился в мужской школе. А потом была, ещё более мужская, военная академия. На танцы, которые по выходным проводились в клубе Полигона, я не ходил. Была определенная вероятность того, что при таком ходе событий я мог остаться и холостяком. Если бы не Она. Галя Соколова. Удивительная, необыкновенная девушка, и очень разборчивая в знакомствах. К концу года я созрел и очень хотел познакомиться с ней поближе. Но не знал, как это сделать.

Завершался 1958 год. 31 декабря. Вечер. Поздний вечер. До наступления Нового года уже менее часа. Я сижу на скамейке перед её подъездом. Не решаюсь. А время уходит. Выручил случай. Домой возвращался Галин брат, Юрий. По работе мы с ним не пересекались, но часто играли в настольный теннис. Надо сказать, что наша лаборатория имела пристроенный бокс, в котором могли разместиться два танка. На ночь танки отправлялись в парк, и бокс был свободен. Офицеры лаборатории ставили в боксе стол для игры, и к нам сходились любители настольного тенниса со всего Полигона.

Юрий подошёл, поздоровался и спросил, что я здесь делаю в такой поздний час. Я набрался смелости и сказал, что хотел бы увидеться с его сестрой, да не могу решиться зайти. Он сказал, что поможет, и мы подошли к подъезду. Но дальше я идти не смог. Тогда он наказал мне стоять на месте и не отходить от подъезда, а сам пошёл домой. Через минуту выбежала Галя. Она сама пригласила меня домой! Ей предстояла экзаменационная сессия в институте, и она к ней готовилась. Но ситуация не была обычной, вечер был новогодний, я предложил ей пойти в клуб, где был вечер с танцами. Она согласилась, и с этого момента началось наше настоящее знакомство, которое через полгода привело нас к регистрации брака и к долгой счастливой совместной жизни.

Второе знаменательное событие в моей жизни произошло пару лет спустя. И опять назову точную дату – 20 января 1961 года. На свет появился наш первенец – сын. Назвали Сергеем, в честь моего отца. Он был долгожданным ребенком. Регистрация нашего брака была 12 июля 1959 года, правда, свадьба состоялась только 8 августа. От этого срока и надо вести отсчет. Галинка родила сына в том же роддоме на Шаболовке, где 24 апреля 1934 года был рождён и я.

Третье знаменательное событие. Точная дата – 19 октября 1966 года. На свет появилась наша дочка. Сохранилось моё письмо Галинке в роддом. Я его процитирую полностью, сохраняя «домашнюю» орфографию и пунктуацию.

“Здравствуй, Галинка! Поздравляю с дочкой! Мы с Сергеем очень довольны. Между прочим, мне вчера не пришлось ему объяснять, куда ты пошла. Когда я пришёл за ним, он мне сразу сказал, что мамы дома нет. Я спрашиваю, а откуда он это знает. Как же, отвечает он, ведь вчера вечером мы с мамой договорились, что она больше не будет откладывать и пойдет в роддом. Вот так. Пришлось с ним согласиться, что мама – не обманщица. Кстати, он тебе заготовил письмо. Все сделал сам, даже заклеил в конверт без подсказки. Вот только не хватило духу надписать конверт: ”Папа, я уже устал, пусть так будет”. Перед этим он дважды споткнулся на букве “М”.

Узнал я утром, ночью у вас справки не дают даже по телефону. Сразу после того, как отвел в детский сад сына, послал телеграммы твоей бабушке и твоей маме.

Посылаю тебе шариковый карандашсамоделку. Пиши, как у тебя дела, что надо принести тебе. Какая там дочка по первому впечатлению? Всё очень хорошо. Юра”.

Два комментария. Первый. Авторучки в роддом передавать не разрешали. Карандаши ломались, а заточить их было нечем. В это время начали появляться запасные стержни к шариковым ручкам. Его-то я и вставил в автоматический карандаш, предназначенный для толстых цветных грифелей. Второй. Как Галинка описала первое своё впечатление о дочке, я не помню. Но приведу её подлинные слова, которые она написала на фотоальбоме с фотографиями дочки много лет спустя. Вот они:

«Девочка! Да какая хорошенькая!» – вот первые слова из уст акушерки, которыми было встречено появление на свет маленькой москвички ночью 19 октября 1966 года. И случилось это на старой московской улочке, именуемой Шаболовкой, прекрасной и тихой осенью, под сенью багряно-золотых деревьев, скрывавших от посторонних взглядов неприметное здание, где днём и ночью вершилось чудо появления на свет божий. И какое удивительное сердце у принимающей в свои руки малышку женщины!

Девочка и впрямь оказалась хорошей: ладная да красивая, умная да работящая! Хорошая дочка и чудесная мама двух замечательных парней”.

Лучше я не сказал бы.

Рассказ 7-й

Судьба или просто совпадения?

1944 год, война идёт к концу. Девочка Галя живёт у своей бабушки Мани (Марии Филипповны) в деревне Новое Солнечногорского района Московской области. Когда началась война, бабушка забрала всё семейство Соколовых к себе. Кроме, конечно, главы семейства, Григория Андреевича, который в то время служил в погранвойсках на Дальнем Востоке. Деревня Новое расположена вблизи города Солнечногорска, чуть севернее самого города. Деревня стоит на высоком холме, а внизу протекает река Сестра, которая, то ли впадает в озеро Сенеж, то ли вытекает из него. Скорее последнее.

В том же году мой отец, Сергей Кузьмич, часто бывал в Солнечногорске, инспектировал Высшие военные курсы “Выстрел” по линии Политуправления Московского военного округа, где он служил. Отец любил рыбалку и подгадывал время проверки так, чтобы она заканчивалась в субботу, а в воскресенье можно было порыбачить на Сенеже. Там я впервые и приобщился к рыбной ловле. Я выезжал из Москвы в субботу вечером, так как в те времена суббота была и рабочим, и учебным днем. Тогда меня, 10-летнего мальчика, отправляли в дорогу одного! Как добирался до Ленинградского вокзала в то время – забыл. А вот пригородный поезд помню. Электричек тогда не было. Ходил паровик. На станции Подсолнечная меня встречал офицер с курсов на автомобиле и отвозил к отцу. Ночевали в чьём-то кабинете на диване и составленных вместе креслах. А рыбачить-то отправлялись на лодке в речку Сестру. Как раз под деревню Новое. Мы с Галинкой встретиться не могли, но не раз были очень близко друг от друга!

С 1953 года я ездил на учебу в Академию БТВ через станцию метро “Бауманская”. Это был уже второй курс, нам присвоили офицерское звание и распустили по домам. Галинка в этом же году поступила в Московский Институт иностранных языков и жила напротив Елоховского собора у своей тети Анюты. Это рядом с метро “Бауманская”. Я утром приезжал на “Бауманскую”, а Галинка уезжала на учёбу с этой же станции. Вечером всё повторялось в обратном порядке. Мы не были знакомы, но могли моментами находиться близко друг от друга. Скажем, на встречных лестницах эскалатора.

В годы учёбы в Академии, практически каждый год, у нас были лагерные занятия. Продолжительные летом и короткие зимой. Летние занятия продолжались примерно месяц. Зимние были не более двух недель. Летом мы жили в палатках на берегу залива озера Сенеж. Зимой размещались в казарме рядом с палаточным лагерем. А на противоположном берегу залива располагался комплекс дома отдыха Совмина СССР. А в этом доме отдыха тогда работала поварихой, а потом жила, будучи на пенсии, Галинкина бабушка, после войны перебравшаяся туда из деревни Новое. Галинка часто приезжала в гости к своей бабушке. Если периоды времени совпадали, то мы с Галинкой могли находиться очень близко друг от друга. Между нами мог находиться только залив озера. Очень узкий залив. Не более 250 метров. Но мы по-прежнему не были знакомы.

Мы с Галинкой могли не встретиться и на Полигоне в Кубинке. Галинка после школы собиралась поступить в Институт востоковедения на китайский факультет. Она и поехала сдавать туда документы. Испытательная работа на Полигоне и работа специалиста-китаеведа не имеют точек соприкосновения. Но в 1953 году, когда Галинка оканчивала школу, Институт востоковедения неожиданно прекратил приём девушек на обучение. Это предопределило её поступление на учёбу в Институт иностранных языков им. Мориса Тореза. Но, когда я получил назначение на Полигон, Галинка училась на очном факультете, жила в Москве сначала у своей тётушки, а потом в общежитии, и в городке Полигона появлялась только в выходные дни. А я в выходные дни часто уезжал домой в Москву. К счастью, произошло очередное совпадение или предначертание судьбы. В конце 1957 года, незадолго до моего приезда, на Полигоне открылась вакансия переводчика с немецкого языка. Галинка, узнав об этом от сотрудницы научно-технической библиотеки Полигона Жени Л., перевелась на заочный факультет и устроилась на работу в отдел научно-технической информации Полигона. Это и стало в определённой степени решающим моментом, сказавшимся впоследствии на наших судьбах.

Вообще-то, и моему назначению на Полигон предшествовали весьма любопытные обстоятельства. Я учился в Академии хорошо. Поэтому со мной в конце обучения беседовал начальник профильной, по моей специализации, кафедры и предложил мне остаться инженером лаборатории на кафедре. Это было бы очень перспективное назначение. Я, конечно, согласился. Но во время дипломного проектирования я поругался со старшиной курса, а он был в звании майора, и меня отправили на 3 суток на Гарнизонную офицерскую гауптвахту. Это событие не прошло мимо начальника Академии, так как только он имел право отправить офицера на гауптвахту. В результате на моё назначение на кафедру он наложил вето. Если бы я остался на кафедре в Академии, мы с Галинкой не встретились бы.

Но на этом ведь дело не закончилось. Могло случиться так, что после окончания Академии я поехал бы в Томск. Об этом мне сообщил руководитель моего дипломного проекта, заместитель начальника той самой кафедры. В Томске было промышленное предприятие, профиль производства которого совпадал с профилем моего дипломного проекта. И там нужен был представитель военной приемки соответствующей специализации. Я подходил на эту должность. Такое назначение считалось бы очень хорошим. Моя мама купила даже мне тёплое одеяло из верблюжьей шерсти, так как считала, что в Томске очень холодно. Если бы я уехал в Томск, то мы бы с Галинкой не встретились.

Но накануне приезда комиссии по распределению ко мне, в зал дипломного проектирования, пришёл руководитель моего проекта и, подтвердив, что мне предложат должность военпреда в Томске, сказал, что я должен от неё отказаться. Я удивился, ведь должность военпреда на профильном предприятии меня вполне устраивала. На это руководитель проекта ответил, что подробностей он не знает, но сказать об этом мне ему приказал начальник кафедры. Я сутки мучился и пришёл на комиссию по распределению в смешанных чувствах. Я хотел поехать военпредом в Томск. Это было престижное назначение. Но и велик был авторитет начальника кафедры. Когда я всё-таки заявил об отказе от предложенной мне должности, вся комиссия очень удивилась. Мне сказали, что тогда я получу назначение в войска и предложили выбрать Военный округ. Это было бы самым не престижным назначением. А что случилось далее – так это просто детективная история.

Приказ о распределении (назначении) зачитывали в актовом зале, в присутствии выпускников двух инженерных факультетов (более 200 человек) и всего начальства Академии. Сначала читали престижные назначения: Академия, Полигон в Кубинке, Центральный экспериментальный завод (эксплуатационного оборудования) в Москве, военные приёмки в разных городах. Меня не назвали. Понял, что пролетел. Надо было соглашаться ехать в Томск! Потом пошли назначения в группы советских войск: группа советских войск в Германии (ГСВГ), Северная группа советских войск (в основном Польша), Южная группа советских войск (южные страны, так называемой, народной демократии). Это было менее престижно, но выгодно по финансовым мотивам. Прослужив в любой группе 4 года, офицер при возвращении мог купить автомобиль и при этом без очереди, которая в обычных условиях растягивалась на несколько лет. Прослужив два срока, офицер мог купить и кооперативную квартиру. Меня и тут не назвали. Далее пошли назначения в войска по военным округам. Предпочтительными были округа Московский, Западный (Белоруссия), Украинский, Одесский, Ленинградский. Менее желательными были Приволжский и Уральский. Дальше на восток – ещё хуже. Прочитали приказ до конца, а моей фамилии не назвали!

Куда же меня-то? Приказ зачитывал начальник строевого отдела Академии (так в военных учреждениях называют отдел, который занимается и кадровыми делами). Закончив, он собрал свои бумажки и пошёл на своё место в президиуме. А начальник Академии перед закрытием этого совещания дежурно спросил, есть ли у кого-то вопросы. Я встал, представился и сказал, что меня не назвали. Начальник Академии смотрит на начальника строевого отдела, а тот говорит, что слушать надо было внимательно. Берёт свои бумаги и начинает водить по ним пальцем. Водит долго, и при этом лицо его начинает выглядеть растерянным. Встаёт кто-то из начальников, сидящих в президиуме, подходит к нему и тоже начинает водить пальцем по бумагам. Выглядит тоже плохо. Если Академия при подаче документов для подготовки приказа Министра обороны пропустила мою фамилию, то попадёт всему начальству. Приказ о назначениях выпускников Академии подписывает только Министр обороны, и начальнику Академии придётся объяснять ему свою оплошность.

С детективом пора заканчивать, но современным людям следует напомнить, что в те времена не было компьютеров, принтеров и ксероксов. Все документы, в том числе и приказы Министра обороны, изготавливались и размножались в ограниченном числе на пишущих машинках. Министр обороны подписал общий приказ о назначениях для нескольких Академий. А для каждой Академии сделали выписку в части, ее касающейся, естественно, тоже на пишущей машинке. В выписке для нашей Академии машинистка пропустила мою фамилию. Видимо, что-то отвлекло ее. Сейчас это называют человеческим фактором. При проверке подготовленной выписки ошибку обнаружили и исправили доступным способом – просто допечатали про мое назначение на обороте соответствующего листа. Начальник строевого отдела при чтении приказа с трибуны перекладывал прочитанные листы, не переворачивая их. Мою фамилию отыскали только тогда, когда кто-то из помогавших ему стал откладывать листы, переворачивая их. Но это был далеко не первый из помощников. И тогда я узнал, что поеду в Кубинку, но ещё не знал, что навстречу своей судьбе. Это назначение, как я узнал потом, выхлопотал для меня начальник профильной для моей специализации кафедры, за что я ему безмерно благодарен. Ему не разрешили взять меня на кафедру, но он проявил обо мне заботу.

Во время защиты дипломных проектов едва не случилось ещё одно событие, которое могло помешать мне получить назначение в Кубинку. В Пензе, на заводе счётно-решающих приборов, должны были начать сборку и отладку первой ЭВМ для создававшегося Вычислительного центра Генерального штаба, который в последующем был преобразован в 27-й Научно-исследовательский институт Министерства обороны. Через много лет мне довелось иметь дело с офицерами этого института и даже бывать в нем. Они рассказывали, что эта ЭВМ на электронных лампах занимала в здании центра два этажа. Специалистов для работы на этой ЭВМ в Министерстве обороны не было. Решено было отобрать выпускников различных Военных академий и направить их на подготовку на завод в Пензу. От нашей Академии требовалось направить 6 офицеров. Выбор пал на наше отделение специалистов по электрооборудованию танков, а я тоже попал в число шестёрки. Вообщето, это было очень заманчиво. Но событие не состоялось. К моменту принятия окончательного решения по этому вопросу наша Академия уже отправила в канцелярию Министра обороны проект приказа о других наших назначениях. А в Пензу поехали выпускники Академий, у которых выпуск был на месяц позднее, чем у нас.

Я описал ряд событий, которые, с одной стороны, держали нас с Галинкой близко друг от друга и, с другой стороны, могли воспрепятствовать нашему окончательному сближению. Не мне судить, проявлялась ли во всех этих случаях рука судьбы, или это были простые совпадения.

Рассказ 8-й

События (продолжение)

Четвёртое знаменательное событие в моей жизни произошло 30 июля 1988 года. Дочка родила нам первого внука Алексея. Ощущения другие, чем при рождении своих детей. Человек с возрастом становится сентиментальнее. Больше размышляет и больше знает о жизни. Лучше понимает, что появившемуся на свет человечку предстоит многое в жизни преодолеть и пережить. Мне кажется, что внуков дедушки и бабушки любят нежнее и относятся к ним мягче, чем к своим детям.

Галинка вспоминала единственный случай, когда она опоздала на работу. Работала она тогда в школе, а в этот день, прямо перед началом нового учебного года, должен был состояться педсовет. Мы с ней были вообще-то люди организованные, никогда и никуда не опаздывали. И наши сослуживцы это знали. Поэтому её опоздание было встречено с большим удивлением. Да к тому же она вошла в учительскую с не очень умной улыбкой на лице. Директор спросила, что случилось. Галинка ответила, что внук Алёша с ней заговорил. Все в один голос спросили: “И что же он Вам сказал?” На это Галинка с гордостью ответила, что он сказал “Гу!”.

Пятое знаменательное событие. Если внукапервенца мы получили от дочки, то второго человечка этого поколения подарил нам сын с мамой Ирой. Внучка Ольга родилась 5 октября 1989 года. Таким образом, мы обзавелись и внуком, и внучкой.

Шестое знаменательное событие. Оно произошло на следующий же день после пятого знаменательного события. В тот день, 6 октября, родился второй наш внук, Серёжа. Эмоции переполняли нас с Галинкой: за два дня два подарка судьбы – внучка и второй внук.

Первенцу Лёше принесли брата. Лёша ещё не очень-то разговорился к этому времени, да ему было-то всего один год и два месяца. Брата он называл Гага. Это второе имя так и закрепилось за его младшим братом, до сих пор мы частенько так Серёжу и называем. Правда, у него есть ещё одно имя, которое бытует среди близких родственников – Рыженький, Рыжик, Рыжухин. Происхождение объяснять не требуется. Цвет волос очень схож с цветом волос бабушки. И произносится это имя с любовью. А старшенького с любовью так и называют в семье – Старшенький.

Рассказ 9-й

Земли предков. Верея

Галинка родилась 3 августа 1935 года в деревне Петровское Наро-Фоминского района Московской области. Мама её, Серафима Александровна, преподавала в местной начальной школе, в которой семья и проживала. Отец был рабочим. В старые времена, которые даже я застал, при школах было помещение с отдельным входом для семьи директора или кого-то из учителей. Я учился в московской школе с таким помещением, в котором жил директор школы.

В 2010 году мы с Галинкой съездили в эту деревню. Она расположена на первом “бетонном” кольце, вблизи Алабино. Кольцевая дорога А-107 называется бетонкой по старинке. Конечно, сейчас дорога покрыта асфальтом. Петровское расположено по обе стороны от дороги. Автомобильное движение по дороге напряжённое. Мы остановились у магазина. Деревня живёт, народ ходит. Напротив магазина стоит двухэтажная кирпичная школа. Та ли это школа, Галинка не знала. Её увезли в Кубинку совсем младенцем. Думаю, что в довоенное время это поселение действительно было подмосковной деревней. А сейчас я даже не знаю, как его можно назвать. Магистральную дорогу, проходящую через Петровское, язык не поворачивается назвать главной улицей. Мне показалось, что и на Галинку всё увиденное произвело не очень благоприятное впечатление.

Мы зашли в магазин и купили кое-что из продуктов, в том числе местного хлеба. В Москве хлеб, в общем-то, хороший, но уж очень он какой-то правильный. Без особенностей. За редким исключением, на которое можно наткнуться только совсем по другим ценам. А в разных подмосковных населённых пунктах местный хлеб обычно своеобразный, во многих случаях он вкуснее обычного московского. Возможно, так только кажется, но какаято новизна вкуса всё же каждый раз ощущается. Хлеб из деревни Петровское мы ели дома, и он оказался вкусным. Хотя вряд ли его пекли именно в этой деревне. В целом, мы увидели обычную придорожную деревню. Но для меня она замечательна тем, что в ней родилась моя любимая женщина!

Корни Галинки по материнской линии – в Верее. Там жила семья Провоторовых в нескольких поколениях. Они были известными в городе поварами, и их приглашали на семейные и, как сейчас говорят, корпоративные праздники для приготовления угощений. Один из Галинкиных родственников служил городовым. Это по функциям несколько похоже, хотя и не полностью, на нынешнего участкового. Но городовой был широко известным в определенном городском районе и уважаемым человеком. Прямо скажем, Галинка гордилась своими родственниками из Вереи. Там родилась и её мама, и её бабушка – Мария Филипповна Кауц. Фамилию Кауц бабушка получила от своего второго мужа, латышского стрелка времён революции 1917 года и Гражданской войны, осевшего затем в России.

Бабушка Галинки была одним из двух её родственников, относившихся ко мне, если не с любовью, то уж очень по-доброму и радовавшихся, что у Галинки нормальный муж. Вторым был Володя, дядя Галинки по линии отца, который был всего на 6 лет старше её самой.

О первом муже бабушки Мани, как Марию Филипповну называли родственники, я ничего не знаю. В тяжелые голодные двадцатые годы она с ним и с детьми отправилась в южные края, где, по слухам, меньше голодали. В скитаниях муж и дети, кроме дочки Симы, умерли от болезней. Когда бабушка Маня с единственной дочкой вернулась домой в Верею, её родная мама их не узнала, приняла за нищих и вынесла подаяние.

Бабушка Маня, по семейной традиции, была поварихой и готовила очень вкусно простые блюда. Могу это засвидетельствовать. В этом смысле коечто переняла у неё и Галинка, которая готовила тоже вкусно.

Был период, когда бабушка Маня работала поварихой в санатории в районе Можайска. Вполне возможно, что это тот самый санаторий, в котором поставили на ноги нашу дочь Юлю. А ведь этого не смогли сделать даже врачи в специализированном отделении московской больницы.

Мы с Галинкой и двумя внуками ездили в Верею в 2004 году. Сохранились фотографии из этой поездки. Сначала заехали в центр. Галинка с внуками сходила в краеведческий музей и купила там сувениры – герб города и значки. Красивый, в основном одноэтажный город. Главная часть его расположена на высоком правом берегу реки Протвы. А на левом расположен район города Заречье, который больше похож на большой дачный поселок. На обоих берегах старинные красивые церкви. В центре сохранились торговые ряды. Они есть на наших фотоснимках. И чувствуется, что город построен на благодатном месте. Дышится легко и обстановка не давит на психику.

Надо было перекусить, и мы переехали на левый берег Протвы, где можно было расположиться ближе к воде. Остановились у пешеходного мостика через реку, соединяющего обе части города. После поедания пирожков, испечённых Галинкой для этой поездки, Галинка с Алёшей пошли по мостику посмотреть восстанавливаемую церковь на том берегу, а мы с Серёжей остались у машины. Потом мальчики звонили по мобильному телефону своей маме. Тогда для нас это было событием. В целом, от посещения Вереи остались очень тёплые воспоминания. Хороший город.

Рассказ 10-й

Знакомство с самолётом АН-2, едва не окончившееся плачевно

Команду офицеров из Кубинки срочно направили в город Артёмовск на базу хранения бронетанковой техники. Там готовили партию танков для отправки в одну из арабских стран, и требовалось проверить состояние танков и качество их подготовки. От Москвы до Донецка, тогда ещё называвшегося Сталино, летели на ИЛ-14. Полёт был ужасным. По погодным условиям он проходил на очень малых высотах, и нас трясло, как в автомобиле на ухабистой дороге. А в Донецке пересели на АН-2 местной авиалинии. Этот самолёт имеет металлический каркас, обтянутый брезентом. Но конструкция надежная. В салоне, если так можно назвать внутреннее пространство конкретно того самолета, на котором мы летели, вдоль обоих бортов были скамейки. Именно скамейки, не кресла, и расположены они были именно вдоль бортов. Кроме нас четверых, сели ещё 3 или 4 местных жителя. Никаких мер безопасности, никаких ремней безопасности, просто плоские лавочки. Даже места не пронумерованы и не обозначены. Случись что, пассажиры посыпались бы, как горох. А почти и случилось.

Лето, жарко, двери в кабину лётчиков распахнуты, и они на виду у пассажиров. Лететь всего около 40 минут. Лётчики летают по этому маршруту ежедневно, возят пассажиров и почту, знают маршрут назубок, поэтому в полёте треплются, о чём попало. На подлёте к посадочному полю в Артёмовске в самолёте стало тихо. Кто-то из местных пассажиров вздохнул и, ни к кому не обращаясь, произнёс: “Двигатель заглушили, идём на посадку”. Снижаемся быстро. Вот уже и она, земля, рядом. И в это время в кабине лётчиков начинается какая-то возня, похожая на суету, если не сказать, что на панику. Они машут руками, ругаются, не выбирая выражений, и дёргают всякие рычаги. Земля под нами не более чем в трёх или пяти метрах. К тому же видно, что в действиях лётчиков нет согласованности, а разногласия явно присутствуют. Самолет как бы “взбрыкивает” и становится понятно, что лётчики пытаются его поднять, сколько возможно, от земли, но без работающего двигателя он явно теряет скорость. А почему не садятся – неясно. Наконец, заработал двигатель, мы набрали высоту и минут 10, а то и больше, кружили над взлётнопосадочным полем. Назвать его аэродромом язык не поворачивается. Потом сели, не глуша на этот раз двигатель!

На поле не было никаких строений, даже будки или навеса от дождя. Голое поле. Но нас встречал человек в форме гражданской авиации. Как же он ругал лётчиков! Он кричал, что много раз предупреждал этих… (нецензурные выражения), что нельзя при посадке глушить двигатель.

А было вот что. Лётчики привычно зашли на посадку в обычном направлении. Но авиационным службам пришло в голову по соображениям улучшения качества грунта на поле изменить направление взлёта и посадки на 90 градусов. Соответственно этому, они перенесли знак направления посадки в виде буквы “Т” огромного размера на другую сторону поля. А поперёк прежнего направления посадки и взлёта прорыли несколько дренажных канав, чтобы на поле при дождях не образовывались лужи. Переноса знака наши лётчики не заметили, а дренажные канавы заметили уже у земли. Сразу завести двигатель было невозможно, так как на этих самолетах был инерционный стартер. Требовалось время, чтобы относительно маломощный электродвигатель раскрутил маховик, с помощью которого и запускался двигатель. Вот почему нельзя было глушить двигатель при посадке. И, как мы поняли из слов встречавшего нас человека в форме, это было записано во всех лётных инструкциях. Мы были на волоске от беды. Если бы колёса шасси попали в канаву, прорытую поперёк движения самолета, то он кувырнулся бы через носовую часть на капот двигателя. У лётчиков в этом случае говорят, что самолет “скапотировал”. К счастью, всё обошлось.

Рассказ 11-й

Риск – благородное дело?

Кажется, это было 31 декабря 1959 года. У меня заканчивалась небольшая испытательная работа. Именно заканчивалась, но не была полностью закончена. Вообще-то, на Полигоне было разрешено дописывать отчёты текущего года и в первые дни следующего года. Если начальнику Полигона приносили отчёт после Нового года, то включительно по 10 января он, не спрашивая, подписывал его, ставя дату 31 декабря. Попутно замечу, что в те времена новогодний праздник длился всего два дня – 1 и 2 января. Но у меня дело было сложнее, всё упиралось не только в отчёт. В силу не зависящих от меня причин, я не успевал отстрелять положенное число снарядов на тяжёлом танке. А после Нового года обычно дней 10, а то и больше, стрельбы бывали запрещены.

Стрельбы в тот раз у меня были простые. Стрелять нужно было с места и не по мишеням, а по земляному валу, который должен был улавливать снаряды. Проверялось просто воздействие ударных нагрузок при стрельбе на определённые узлы прицела с гироскопической стабилизацией поля зрения. Со мной на стрельбище был старшина сверхсрочной службы Аполлон Андреевич Ф. Редкое имя. Мы успевали, но, когда осталось всего несколько выстрелов, старшина доложил, что вроде бы отсутствуют два винта, которыми крепится к пушке противооткатное устройство. Засветили фонарик и разглядели, что один винт, кажется, был повреждён уже раньше, так как на теле оставшейся от него части была видна коррозия. А на другом винте срез был свежим. Вообще-то в такой ситуации стрельбу надо прекращать. И я бы так и сделал, если бы не 31 декабря и уже вторая половина дня. А осталось сделать всего 4 выстрела. И Новый год на носу. И неизвестно как выкручиваться со сроком работы после Нового года. А испытания всегда должны заканчиваться в срок, указанный в программе, присылаемой вышестоящей инстанцией.

Работа испытателя всегда связана с риском, но с риском не такого рода. И всё же решаю рискнуть. Не должны же сразу два винта отлететь. По очереди делаем один, потом другой выстрелы. Каждый раз проверяем винты. На месте винты. Делаем третий выстрел, и отлетает ещё один винт. Остался один винт и один выстрел.

Если при последнем выстреле отлетит последний винт, то пушку вынесет в заднюю стенку боевого отделения, а это – перегородка из тонкого листа стали, а за ней двигатель и всё остальное. Но я уже в азарте. Зарядили пушку, оба вылезли из танка. Изолента, куски монтажных проводов, инструмент электрика, включая паяльник на 24 вольта (напряжение бортовой сети танка) у меня всегда были с собой. Я вывел наружу провода от кнопки электроспуска пушки и замкнул их. Раздался выстрел, танк присел, как обычно отклонившись назад, пушка сразу накатилась в исходное положение, и мы поняли, что обошлось. Отлегло. Спасибо последнему винтику, не подвёл.

Для чего тогда мы рискнули? Мне было 25 лет. В возрасте на несколько лет старше я ни за что не поступил бы таким образом. Кроме того, тогда у меня ещё не было достаточного опыта. Я думал, что технические службы испытательного батальона, выделяя танк для испытаний с проведением стрельб, проверят техническое состояние всех систем и устройств вооружения. В дальнейшем я всегда всё проверял сам, не надеясь ни на что и ни на кого. А с Аполлоном Андреевичем я встретился ещё раз на Семипалатинском полигоне и удивился его мастерству, когда он производил погрузку машин, прошедших испытания, на железнодорожные платформы.

Рассказ 12-й

Моё первое знакомство с Кубинкой

В декабре 1957 года, после защиты дипломного проекта и объявления приказа о назначениях, нам предоставили отпуск. Мы догадывались, что выписки из этого приказа должны были поступить и в те части, куда нас назначили. Пять человек из нашего отделения, все молодые и получившие назначение на Полигон, решили съездить туда для первого знакомства. Предписания явиться на Полигон для прохождения службы у нас ещё не было.

На проходной нас не пустили даже на жилую территорию, куда вход был тоже по пропускам. Но на проходной был внутренний телефон, ктото из нас догадался снять трубку, а коммутатор на Полигоне был ручной, и на отзыв телефонистки попросить соединить с дежурным по части. Объяснили дежурному, кто мы такие и зачем приехали. Дежурный оказался нормальным человеком (а впоследствии я понял, что на Полигоне почти все офицеры являются нормальными людьми), он позвонил начальнику строевого отдела, у которого действительно уже была выписка из приказа о наших назначениях, и через некоторое время нам выписали пропуска, каждому в свой отдел. И за каждым пришёл сопровождающий из отдела.

И вот приводят меня в кабинет начальника отдела, там же находится мой будущий начальник лаборатории. Я заранее понимал, что мне, вероятно, будут задавать вопросы. Поэтому несколько дней я только тем и занимался, что мысленно повторял всё, чему меня учили в Академии по стабилизаторам вооружения танков. Именно в эту лабораторию меня и назначили. «Мысленно» – потому, что весь курс по этому разделу был секретным, и дома записей быть не могло. В целом я чувствовал себя вполне подкованным, так как и тема моего дипломного проекта соответствовала этому направлению. Но внутреннее волнение, конечно, было.

Я ожидал чего угодно, но только не того, что прозвучало в первом вопросе и о чём пошла речь дальше. А первый вопрос из уст начальника отдела прозвучал буквально так: “Вы в волейбол играете?” Я удивился, но вопрос-то был для меня выгодным. Я ответил, что играю. Тогда начальник спросил, на каком уровне я играю. Я ответил, что играю за первую сборную Академии. А дальше последовало приглашение всех сотрудников отдела, и было объявлено, что в отдел приходит офицер, который отлично играет в волейбол, более того, является игроком первой сборной команды Академии. Это потом я узнал, что на Полигоне был культ волейбола, соревнования отделов вызывали ажиотажный интерес, но наш отдел был в этом вопросе одним из самых слабых. Могу сказать, что мне удалось значительно повысить волейбольный рейтинг отдела сразу, не дожидаясь окончания отпуска. Меня начальник попросил приезжать в дни проведения игр. Я согласился. А о стабилизаторах вооружения и моих познаниях в этой области вопрос на первой встрече так и не возник.

Рассказ 13-й

Наше с Галинкой первое свидание

Придя к Галинке 31 декабря 1958 года, я пригласил её в клуб Полигона на праздничный вечер, который к тому времени был уже в полном разгаре. И она согласилась. До Нового года оставалось совсем немного времени. Действом в клубе руководил приглашённый затейник, а главным занятием присутствующих были танцы.

Я был счастлив, что преодолел себя, свою стеснительность, граничившую, наверное, с робостью при общении с девушками. Галинка выглядела поначалу несколько растерянной, возможно даже смущённой. Ведь ни она сама, ни местное сообщество военного городка не ожидали появления такой пары на новогоднем вечере. Предпосылок к этому, вроде бы, не было. Галинка осмелела только тогда, когда был объявлен танец с призом за лучшую улыбку, а, желательно, и весёлый смех во время танца.

Чтобы всё было понятно, я должен описать одного персонажа. Коля Ф. – техник отдела артиллерийского вооружения в звании старшего лейтенанта. Он был старше нас. Парень хороший. Отличался исключительной исполнительностью, добросовестностью, обязательностью и другими подобными качествами. И всегда был очень серьёзен. Шутки понимал плохо.

Когда начался танец на приз за лучшую улыбку, Коля пригласил кого-то из девушек. Он танцевал, как всё и всегда делал, серьёзно и ответственно. И при этом так же серьёзно выполнял и поставленную задачу – улыбаться и даже весело смеяться. И выглядело это в его исполнении очень комично. Для всех, кроме него, разумеется.

Я обратил внимание Галинки на то, что выделывал Коля. Не скрою, был в этом расчёт. На победу. Галинка, как она сама говорила, с детства была очень смешливой. А тут, глядя на Колю, она буквально покатывалась со смеху. Конечно, мы с Галинкой получили приз в виде целлулоидного попугайчика. Он хранился у нас до тех пор, пока не подрос наш сын Сергей и не научился ломать игрушки.

После танцев мы с Галинкой гуляли по городку. Новогодняя ночь всегда прекрасна, в любую погоду. К тому же нас переполняли прекрасные чувства. Мы оба понимали, что это не просто свидание, а начало большого совместного пути по жизни. Мы не говорили об этом, но обоим всё было ясно без слов.

Когда мы расставались на крылечке её дома, я попросил у Галинки разрешения поцеловать её в щечку. И она разрешила. Много лет спустя Галинка как-то сказала, что я сразил её тем, что пришел под самый Новый год абсолютно трезвым и в течение всего свидания не лез обниматься и целоваться. Видимо, она была так взволнована, что про тот поцелуй забыла. Хотя память на все события у неё была превосходная, гораздо лучше, чем у меня. Но, надо сказать, что и поцелуй-то в щёчку был совершенно невинным, да ещё с её разрешения. А я до сих пор удивляюсь, насколько в ту ночь я обнаглел, чтобы у такой строгой девушки попросить право на поцелуй, пусть даже и только в щёчку.

Рассказ 14-й

Новичкам везёт

После того, как дети выросли и стали жить своими отдельными взрослыми жизнями, мы Галинкой много раз во время отпуска ездили на рыболовную базу Генштаба в деревне Фёдоровское. Правильно было бы сказать в село Фёдоровское, так как в нём раньше была большая церковь с оградой, по углам которой были башенки. Церковь частично сохранилась, но состояние её в то время, когда мы туда ездили, было плачевным. На эту базу мы ездили отдохнуть и набрать грибов для засолки. Приезжали обычно в понедельник, а уезжали в пятницу. В будние дни на базе проживали обычно 5-6 человек, и можно было разместиться в отдельной комнате. База располагалась на берегу Фёдоровского залива Волги, а точнее Иваньковского водохранилища на Волге. Тишина, красота, полная расслабуха. У нас были свои грибные места, так что с этим проблем не было. Кстати, там нам с Галинкой впервые встретился гриб, который мы не видели и не знали раньше. Местные и завсегдатаи генштабовской базы называли его черноголовиком. По форме он полностью похож на подосиновик. Но шляпка у него совершенно чёрная или чёрно-белая в крапинку, если он растёт под берёзами. Когда я рассказывал про этот гриб опытным московским грибникам, его лично не видевшим, они пытались убедить меня, что это очень тёмный подберёзовик. Я в Подмосковье тоже встречал очень тёмные подберёзовики. Но у них все равно просматривается, пусть и очень густой, но, всё же, коричневатый оттенок. А у черноголовика цвет может быть густым чёрным или с лёгким сдвигом в область серого цвета. Но коричневый оттенок отсутствует полностью. Да, и по форме подберёзовик отличается от подосиновика. И структура у него менее плотная, чем у подосиновика. А черноголовик по всем параметрам всё же ближе к подосиновику. И в окраске шляпки, как я уже отметил, присутствуют только чёрно-белые тона.

Но, грибы грибами, а иногда хотелось и порыбачить. Поэтому всегда я брал с собой удочки или спиннинг. Осенью особенно хорошо ловить окуня на малька. Когда я ловил рыбу, Галинка обычно располагалась на корме лодки и читала книгу или просто любовалась окружающей красотой. Иногда комментировала мои азартные действия. Но однажды Галинке надоело сидеть на рыбалке без дела, и она попросилась принять участие непосредственно в ловле рыбы. Это не составило проблемы. На следующий день рано утром мы направились к месту, где я был уверен, что хоть какой-то клёв обязательно будет. Это место было в соседнем с Фёдоровским заливе Светлом. Туда вела искусственно прорытая протока. Она была прорыта, чтобы отделить большой полуостров под названием Зуй от суши и превратить его в остров. На этот остров ближайший колхоз весной завозил молоденьких бычков, которые всё лето, без пастухов нагуливали вес на подножном корму.

В заливе Светлом у меня было заветное место, где вдали от берега был под водой небольшой бугор размерами примерно 4х4 метра. И глубина была всего около метра. А дальше, как и во всём заливе – два с половиной, три метра, иногда чуть глубже. Рыба любит такие места. А рыбаки, приезжавшие на базу, во-первых, редко заходили в залив Светлый, во-вторых, этого места не знали. Я обнаружил его случайно, когда поймал там щуку весом 2 килограмма на спиннинг и, продолжая бросать блесну во все стороны, обнаружил этот бугор. Если его когда-нибудь кто-то и находил, то очень трудно было запомнить место в акватории залива. Бугор-то был не близко от берегов. Но меня, в детстве ещё, отец научил, пусть не очень точно, а всё же замечать место на воде. Для этого надо найти на берегу в двух произвольных направлениях по паре ориентиров, находящихся в створе друг с другом. Это могут быть чем-то отличающиеся от других деревья, кусты, местные элементы рельефа, строения вдалеке и т.п. Тогда на воде достаточно найти место, откуда видны эти два створа. И я ни разу в заливе Светлом не ошибся при поиске того самого бугра. Если встать на якорь на бугре, то можно удочку закидывать в любую сторону. Чаще всего удавалось рядом с бугром обнаружить окуня.

В одну из поездок мы нашли бугор, бросили якорь. Минут 10 ушло на подготовку удочек и какие-то другие дела. Дальше я насадил малька на одну из удочек и предложил закинуть её, чтобы передать Галинке. Как бывает поклёвка, и что при этом делать Галинка знала, так как наблюдала этот процесс много раз. Но в тот раз она захотела всё проделать сама. Правда, забросить удочку, как положено, она с первого раза не смогла и уронила малька на крючке прямо под лодку, у самого борта. Я попросил её подождать, так как готовил к забросу вторую удочку. Но Галинка решила поднять удочку и попытаться повторить заброс. Удочка сразу не поднялась, и Галинка стала говорить, что крючок за что-то зацепился. Затем заявила, что там под водой что-то “трепещется”. Глубина под лодкой была маленькая, и когда ей удалось несколько вытянуть леску, я увидел в толще воды окуня таких размеров, каких на Фёдоровском заливе ни сам не ловил, ни у других не видел. Подсачка у нас не было, и я попросил Галинку, чтобы она выбирала леску потихоньку, перегнулся через борт, и мне удалось руками выбросить окуня в лодку. Мы ещё некоторое время ловили и удачно. На базе все рыбаки удивлялись и спрашивали, где поймали такого красавца. Не зря же говорят, что новичкам на рыбалке всегда везёт. Это была единственная рыбалка Галинки, в которой она сама выступала рыбачкой. Она часто её вспоминала.

Вспоминала она и ещё один случай, когда мы с ней наблюдали невиданный жор окуня. Вся акватория огромного Фёдоровского залива просто кипела, бурлила, мальки со шлёпаньем носились по поверхности воды. На всей акватории залива не было пятачка спокойной воды. Такого зрелища я раньше и потом больше не видел. И продолжалось это не минуты, а полтора или два часа. А потом всё пришло в обычную норму, когда то там, то тут образовывались местные очаги коллективной охоты окуня на малька. Это зрелище Галинка тоже вспоминала очень часто. Оно было впечатляющим.

Рассказ 15-й

Свадебное путешествие. Судак и птички

Примерно через месяц после свадьбы мы с Галинкой отправились отдыхать на Юг, к морю, в Анапу. У нас был адрес хозяйки, где можно было нормально устроиться. В купе поезда нам в попутчики попала супружеская пара, которая тоже ехала в Анапу. Это было удобно.

Из дороги запомнился только один эпизод. Поезд остановился в Россоши, а к поезду кинулись местные жители с разными съестными продуктами, но в основном с яблоками. Денег у нас было достаточно. Одна из торговок и уговорила Галинку купить ведро яблок. К счастью, яблоки оказались вкусными, и с помощью второй супружеской пары мы, к приезду в Анапу, их съели.

Первое время Галинка очень расстраивалась, что мы здесь живём, что называется, от пуза, а её родственники в Кубинке не имеют того, чем мы тут располагаем. В первую очередь это касалось винограда. Мы ежедневно покупали по три килограмма винограда. Можно было купить на рынке, а можно было зайти в любой двор, заплатить те же деньги и самому нарезать кисточек прямо с куста.

Загорать на пляж мы не ходили. Галинка стеснялась. Мы нашли укромное место на южной окраине города, где был высокий берег над морем. Там было совершенно пустынно, так как невозможно было спуститься к морю. А вид на море сверху был прекрасный, и всегда дул свежий ветер, спасавший от жары. Но к входу на пляж мы всё-таки регулярно подходили. Дело в том, что там стояла временная палатка с навесом, где готовили и тут же продавали чебуреки. Я раньше чебуреков на юге не пробовал и меры им не знал. Поэтому в первый раз заказал две порции, что мне казалось естественным. Не знаю, как в других местах, а в этой палатке порция состояла из шести чебуреков внушительных размеров. Галинка со своей порцией не справилась, да и я, кажется тоже. Если не ошибаюсь, то мы ухитрились во что-то завернуть оставшиеся и взять с собой. А чебуреки в этой палатке были очень вкусные.

А в 1960 году мы с Галинкой проводили отпуск в Судаке. Спокойное место, песчаный пляж. Устроились в тихой части города. От дома к морю можно было идти не по главной улице, а по большому пустому полю. К морю вела натоптанная дорожка длиной около 350 метров. Над полем всегда кружили какие-то птицы. Видимо, ловили насекомых. Галинка была человеком особенным и птицы это понимали. К морю и обратно всегда шли люди, поодиночке и группами. И на Галинку регулярно с птичек что-то капало. И обязательно на голову. Я ходил рядом, но на меня ни разу не капнуло. Не было заметно, чтобы капало и на других людей. Мы рассказали об этом хозяйке. В ответ она объяснила, что некоторые, особенно местные молодые девушки, специально ходят по полю регулярно, но с ними это бывает крайне редко. А если случается, то считается очень хорошей приметой. Обязательно будет в чём-то удача или счастливый случай. Это нас успокоило.

На следующий год у нас родился сын, и мы не ездили в отпуск. А ещё через год опять отправились в Судак. Остановились у той же хозяйки. Ходили по тому же полю к морю. Птички, видимо, узнали Галинку, но отмечались реже. Видимо, сочли, что один счастливый случай уже произошёл, и умерили свой пыл. Нас с сыном и других прохожих птички, как и раньше, не замечали.

Отношения Галинки с птичками в Судаке не может объяснить ни теория вероятностей, ни математическая статистика. Не всё мы знаем о природе и о мире, в котором живём, похоже, что так. Есть, наверное, какие-то информационные или другие поля, о которых мы не имеем представления, но которые в чём-то проявляются. А объяснений этим проявлениям мы не находим. Пока не находим.

Рассказ 16-й

Необычное наблюдение на Фёдоровском

Однажды осенью мы с Галинкой возвращались по Фёдоровскому заливу на базу с рыбалки. Я грёб, Галинка сидела на корме. Только-только начинались сумерки. Но было ещё очень светло. Галинка заметила в небе, по ходу движения лодки, какой-то огонёк и предложила мне взглянуть на него. Он показался ей необычным. Я бросил весла и обернулся. Действительно, увидел в небе огонёк. Относительно яркий, не мигающий. Он был не очень высоко над горизонтом, но явно далеко. Огонёк двигался параллельно линии горизонта и вдруг мгновенно изменил направление движения строго под прямым углом и начал двигаться вертикально. Я по образованию инженер-механик, хоть и по электрооборудованию, и такой манёвр меня удивил. Мы продолжали следить за огоньком. Он совершал перемещения в определённой зоне, двигаясь или строго горизонтально, или строго вертикально, вправо-влево или вверх-вниз. Направление движения менялось мгновенно, что невозможно, если у носителя огонька была бы масса. А без носителя трудно представить и сам огонёк. Странным было и то, что яркость огонька была постоянной, источник света казался всё время направленным в нашу сторону. Или следовало предположить, что источник света был всенаправленным. Полюбовавшись и поудивлявшись, мы всё же направились на базу. Там в этот будний день располагалось несколько рыбаков и грибников. Местом общения на базе была общая кухня. Нам надо было готовить ужин. На кухне мы рассказали об увиденном явлении кому-то из обитателей базы. И скоро эта весть распространилась по базе. Все вышли на крыльцо. Огонёк продолжал светить и совершать свои странные движения. Это продолжалось почти до полуночи. Потом вдруг огонёк стал мигать, продолжая двигаться, и вскоре погас. Больше мы его не видели. Объяснения этому явлению у меня нет.

Рассказ 17-й

Последний визит в Судак

В третий раз я был в Судаке с сыном. Галинка ждала дочку. Жили всё у той же хозяйки. Установили строгий режим дня. Утром завтракали в кафе на главной улице, где было много блюд, пригодных для питания маленького ребенка. Потом шли к морю. Уходили с моря примерно в 11.30, когда ещё не наступала жара. Как и все предыдущие поездки на Юг, эта была в сентябре, когда отдыхающих было относительно немного. В 12.00 открывался ресторан, который до 15.00 работал в режиме столовой, касательно цен, а качество пищи было значительно выше, чем в столовых и кафе. Мы с сыном всегда были в числе первых посетителей. Ужинали дома молочными продуктами, булочками и т.п. Жаркое время проводили дома, сын обычно засыпал. Перед ужином и ночным сном гуляли по городу.

Запомнились два интересных эпизода. Первый имел место в ресторане к концу первой недели нашего пребывания в Судаке. Как обычно, мы пришли в ресторан на обед, но в тот раз официантки не поспешили к нам подойти. Они все сидели за столиком в углу, а с ними милиционер (понынешнему – полицейский). И вот, вместо официантки к нам идёт милиционер, садится за наш столик и просит меня предъявить документы. Показываю ему свое удостоверение личности офицера. После этого он выкладывает на стол трёхрублевые денежные купюры, которыми я расплачивался за обед все эти дни и просит объяснить их происхождение. Дело в том, что все купюры были новенькими, а их номера шли по порядку. Это вызвало подозрение у официанток, они собрали эти купюры и попросили прийти милицию.

Должен объяснить, что военный Институт, в котором я работал, был учреждением центрального подчинения, и финансовый отдел деньги для зарплаты служащим и денежного содержания офицерам получал в Центральном банке. А там почти всегда выдавали новые деньги из-под станка. Когда я собирался в эту поездку, то попросил кассиршу, которая ездила в банк, взять для меня 3 сотни рублей трёхрублевыми купюрами, чтобы легче было расплачиваться на рынке и в пунктах питания. Кассирша и привезла мне банковскую упаковку этих новеньких купюр. Я их носил в заднем кармане брюк и вынимал по одной. Поэтому номера и шли подряд. Объяснил всё милиционеру, показал ему всю пачку в фирменной банковской упаковке, и вопрос разрешился. После этого случая, если мы приходили в ресторан даже не первыми, нас всегда обслуживали вне очереди.

Второй эпизод произошел на пляже. Мы с сыном каждый день занимали на пляже примерно одно и то же место. Впрочем, так поступали не мы одни. Поэтому через несколько дней я примерно знал в лицо всё наше окружение. Неподалёку располагалась женщина средних лет. В один из дней, уходя с пляжа, она зашла в море по колено и встряхнула свой халатик, чтобы очистить его от прилипшего песка. Выйдя из моря, и надев халатик, она стала шарить по его карманам и сильно разволновалась. Оказывается, в карманах должны были находиться золотые часы с золотым же браслетом. Она кинулась в море к тому месту, где трясла халатиком и стала осматривать дно. Сразу нашлось несколько помощников. Искали долго, но не нашли. Расстроенная, женщина ушла. Добровольцы ещё некоторое время продолжали поиск, но безуспешно. Следующие несколько дней эта женщина на пляже не появлялась. А вопрос о золотых часах окружающие отдыхающие периодически обсуждали.

Через два или три дня наш сын, валандаясь в море, где было совсем мелко, довольно далеко от того места, где женщина трясла халатик, нашёл золотые часы на браслете. Я показал их окружающим и попросил сообщить о находке женщине, потерявшей часы, если кто-то увидит её в городе или на пляже. Через несколько дней женщина появилась на пляже в обычном месте, взяла у нас свои часы, послушала, ходят ли они. На это, конечно, нечего было и надеяться после того, как они пролежали два или три дня в морской воде. Но ведь женщина ушла с часами, даже не сказав нам спасибо! Вот, как-то так. Почему-то, запомнилось и это.

Рассказ 18-й

Музей бронетанковой техники в Кубинке

Когда я служил и работал на Полигоне, Музея БТТ там ещё не было. Все иностранные танки, большинство из которых были либо трофейными, либо полученными от наших союзников в годы войны, стояли под открытым небом за корпусом, в котором располагался штаб Полигона и несколько испытательных отделов. На эту площадку был выход из бокса нашей лаборатории, и в короткие периоды передышки, летом мы выходили на площадку, где располагались эти танки. Отечественные танки, том числе и опытные, не принятые на вооружение, после окончания испытаний числились в составе специального подразделения и находились в крытых боксах, доступ в которые был строго ограничен. Ведь многие опытные образцы продолжали оставаться секретными. С этих боксов впоследствии и начинался Музей. Потом эту территорию расширили и построили новые боксы, в которых разместили и образцы бронетанковой техники иностранного происхождения. Вначале Музей открыто и бесплатно принимал посетителей только один раз в году. Это был День танкистов – второе воскресенье сентября. В другие дни в Музей можно было попасть только организованной группой по предварительной заявке с приложением списка состава группы. При этом проход в Музей осуществлялся через жилую и служебную территории Полигона. Потом сделали подъезд и проход к Музею со стороны Минского шоссе и свободное посещение Музея в течение года. Одновременно ввели и плату за посещение Музея.

Мы с дочкой возили внуков в Музей, когда они были ещё школьниками, и когда свободное посещение было возможно только в День танкистов. Для детей, да и для взрослых там много интересного. Например, там стоит самоходная мортира с калибром орудия 600 мм немецкого производства времён Второй мировой войны. Она разрабатывалась как осадное оружие и, вроде бы, единственный раз была использована при осаде Севастополя. Но точных данных об этом нет. Серийно это оружие не выпускалось.

В Музее есть опытный образец единственного в своем роде четырёхгусеничного тяжёлого танка. Он был разработан, по-моему, в Ленинградском КБ. Этот образец фигурировал на показе Хрущёву в 1961 году, проводившемся на Полигоне. С этим танком я не работал, так как его испытания не проводились. Но удалось прокатиться на нём по местности. Не за рычагами, конечно, а стоя на сиденье в башне и высунувшись по пояс из башенного люка. Рядом с ним стоит тяжёлый танк объект 770 Челябинского КБ. Он тоже не проходил испытаний, но с ним я занимался, так как на нём стоял новый стабилизатор пушки. Измерял параметры стабилизатора, определял удобство работы с ним. К сожалению, не удалось провести киносъемку точности стабилизации пушки при движении танка. Оба этих танка закончили своё существование только в опытных образцах. Вскоре после этого показа Хрущёв, который был Первым секретарем ЦК КПСС, то есть фактическим главой государства, запретил разработку и производство тяжёлых танков.

На обоих указанных танках была установлена 130-мм пушка, заимствованная из арсенала морской береговой артиллерии. Она могла поражать любые из существовавших и разрабатывавшихся тогда зарубежных танков. Но сила отдачи у неё была так велика, что для установки на танк её пришлось снабдить дульным тормозом метровой длины. При выстреле из этой пушки на стрельбище в жилом городке Полигона дребезжали стёкла окон. А расстояние между городком и стрельбищем составляло около 2 км. Находиться же при стрельбе вблизи танка, особенно сзади него, было опасно из-за возможности поражения ушных барабанных перепонок.

Вообще, в Музее много опытных образцов танков, на лобовой броне которых выбиты номера, состоящие из цепочки нулей и цифры 1, 2 или 3 в конце. Я участвовал в испытаниях некоторых из этих образцов и с удовольствием показал эти образцы внукам.

Был там и танк – моя лебединая песня на Полигоне. На испытаниях он фигурировал как объект 432, а меньше, чем через год после моего ухода с Полигона, был принят на вооружение под маркой танка Т-64, положившего начало новому семейству танков, разрабатывавшемуся на протяжении длительного периода времени. Это был первый в мире танк с автоматом заряжания, опередивший в этом отношении зарубежные аналоги примерно на 15 лет.

Увидели внуки и дочка в Музее и американский лёгкий танк М41. Мне довелось участвовать в его испытаниях, почти полной разборке и последующей обратной сборке. Должен сказать, что после всего этого танк был полностью работоспособен и на нём проводились различные эксперименты.

В апреле 2013 года на телевидении была передача, в которой показывали Музей. В этой передаче было сказано, что он организован в 1938 году. Вообще-то, это не соответствует действительности. Могу абсолютно точно заявить, что в годы моего пребывания на Полигоне с 1958 по 1963 никакого музея в Кубинке не было. Было много старых танков, как довоенных, так и времён войны. Было много трофейных танков разных стран. Были танки, поставлявшиеся нам в годы войны из США и Великобритании. Было много опытных образцов современных отечественных танков, прошедших испытания и оставленных на Полигоне. Эти танки числились в подразделении, которое имело условное наименование “Подразделение ***”.

Танки и другие бронированные машины иностранного производства стояли на открытой площадке служебной территории у главного корпуса, на которую был выход из бокса нашей лаборатории. Танки и боевые машины отечественного производства располагались в закрытых боксах Подразделения ***. Доступ в эти боксы был ограничен, так как с некоторых опытных образцов, включая и те, которые не были приняты на вооружение, не был снят гриф секретности. Никаких экскурсий в боксы Подразделения ***, где хранились образцы отечественных танков, или на открытую стоянку у главного корпуса Полигона, где стояли образцы зарубежных танков, в годы моего пребывания на Полигоне не проводилось.

Боксы Подразделения *** использовались также отделом хранения бронетанковой техники Полигона. Для каждого принятого на вооружение объекта бронетанковой техники разрабатывались методы и средства, предназначенные для их консервации при длительном хранении без эксплуатации.

Попутно расскажу об одной ситуации, которая однажды сложилась на Полигоне. Когда-то, на заре организации Полигона, приказом Министра обороны ему были определены две организационные структуры, в составе которых должны были находиться танки и боевые машины, проходящие или прошедшие испытания. Так появились испытательный танковый батальон и танковая рота хранения. Воинские должностные категории офицеров в этих формированиях соответствовали аналогичным должностным категориям в войсках. А по численности боевых машин была огромная разница. В войсках рота насчитывала 10 танков, батальон – 32 танка. В испытательном батальоне Полигона численность боевых машин не была постоянной, но не опускалась ниже 100 единиц. А в роте хранения Полигона было более 100 машин. История произошла вскоре после моего ухода с Полигона, когда хорошие человеческие связи ещё сохранялись. На Полигон был назначен новый начальник, генерал-майор. Он долгие годы служил в войсках, а на Полигон пришел из Академии с должности начальника кафедры эксплуатации бронетанковой техники. Вступив в должность начальника Полигона, он начал знакомиться с подразделениями. Побывав в нескольких испытательных отделах, он зашёл в роту хранения. Командира роты и его заместителя на месте не оказалось, нового начальника встретил старшина роты. Он представился, как и положено: “Старшина роты старшина сверхсрочной службы такой-то”. Фамилию этого старшины не помню, но в лицо его я хорошо знал. Генералу почему-то пришло в голову спросить у старшины, сколько в его роте машин. Старшина ответил: “В роте 118 машин, товарищ генерал”. Генерал знал, что в роте должно быть 10 машин, он закрыл глаза, помотал головой и повторил вопрос: “Вы, наверное, меня не поняли. Я спрашиваю, сколько у вас в роте машин”. Старшина повторил ответ слово в слово. Генералу стало плохо, он покачнулся, но окружающие из свиты его подхватили, не дали упасть. Срочно вызвали врача из медсанчасти Полигона. Врач, жена моего первого начальника отдела, определила, что генерала надо везти в госпиталь. У него оказался инфаркт миокарда. Он долго пролежал в госпитале, потом его отправили в отпуск. А закончилось всё тем, что начальником Полигона он пробыл менее года и ушёл в отставку. Вот такая грустная история.

Рассказ 19-й

Несостоявшаяся командировка на полигон в Капустин Яр

В 1961 году на ракетном полигоне Капустин Яр, расположенном в низовье Волги, за Волгоградом, на левом берегу, планировался показ ракетной техники первому секретарю ЦК КПСС. На этот показ, в порядке исключения, пробился конструктор танкового КБ Ленинградского металлического завода К. с тяжелым танком Т-10М, оснащённым не просто стабилизатором пушки, но и стабилизированным прицелом. Правильнее говорить, прицелом со стабилизированным полем зрения. Собственно, из-за этой системы стабилизации вооружения К. и удалось просунуть этот танк на непрофильный для него показ военной техники.

В те годы отечественное танкостроение было единственным в мире, выпускавшим танки со стабилизатором вооружения. Стабилизатор пушки обеспечивал при стрельбе с ходу вероятность попадания снаряда в бортовую проекцию танка, равную 60 % (0,6). Прицел со стабилизированным полем зрения позволял довести этот показатель до 70 % (0,7). Прошу извинить меня за то, что вероятность выражаю не в долях единицы, что было бы правильно, а в процентах. Но так она выражалась во всех официальных документах. Правда, и называлась она часто не вероятностью попадания, а эффективностью поражения. А это было совсем плохо, так как одно дело «попасть», а другое дело «поразить». Не всякое попадание приводит к поражению.

Стабилизатором вооружения танка Т-10М в Кубинке занимался я. Меня начальство и определило в число участников показа. Экипаж танка тоже должен был быть нашим, кубинским. По статусу полигона Капустин Яр, для командировки на него нужен был допуск по режиму секретности более высокого уровня, чем требовался на нашем Полигоне. Все офицеры при получении первого офицерского звания автоматически получали допуск к секретным документам и секретной военной технике и вооружению по так называемой второй форме. При посещении учреждений других министерств нам и выдавали справку, в верхнем правом углу которой и было написано “форма вторая”. Определением уровня персональной формы допуска занимался КГБ. Для посещения полигона Капустин Яр требовался допуск по первой форме. Соответствующие документы на мою персону и были отправлены в КГБ. Чтобы пояснить, с какой подробностью в этом пакете документов должна была быть написана автобиография, замечу, что я должен был указать не только дату смерти отца, но и кладбище, на котором он похоронен и номер могилы. Для этого моей матушке пришлось сходить на Даниловское кладбище и узнать этот самый номер. Примерно через два месяца я получил разрешение на допуск по первой форме. И стал готовиться к показу. Он должен был состояться в мае.

Как выяснилось позднее, получение допуска было условием необходимым, но не достаточным. Список участников показа должен был пройти утверждение в Министерстве обороны, в Военно-промышленной комиссии Совета Министров и в ЦК КПСС. Уровень показа был самым высоким. На одном из этапов утверждения списка кто-то решил, что представительство танкового Полигона в лице старшего лейтенанта неприлично для показа такого уровня. Меня из списка исключили, вместо меня включили подполковника К. Игоря Ивановича из нашей же лаборатории, в срочном порядке по указаниям свыше оформили ему соответствующий допуск, и он поехал на показ. Уехал он в начале мая, а реально провел в Капустином Яру около полугода, ничего практически не делая. Показ откладывался несколько раз. Правда, периодически проводились репетиции показа в присутствии высокопоставленных генералов и чиновников. Но что стоит испытателю, который на испытаниях отстреливает десятки, а иногда и сотни снарядов, сделать один заезд и произвести 5 выстрелов. Ерунда, особенно, если это делается не чаще одного-двух раз в месяц. Конечно, в остальное время мучиться от безделья не представляется большим удовольствием.

А теперь об одной математической неувязке, которая оказалась связанной с этим показом. Для стрельбы из танка, который должен был принять участие в показе, прокламировалась вероятность попадания в мишень 70 % (ещё раз прошу извинить за проценты, а не доли единицы). Но эта величина проверяется на испытаниях при большом объёме стрельб. А нет никаких гарантий, что она будет получена при пяти выстрелах. Если стабилизатор в порядке, а это гарантировалось квалификацией представителя Полигона, то при пяти выстрелах можно было получить 60 % или 80 %, если в мишень попадали 3 или 4 снаряда. Могло получиться и 40 % , или все 100 %. Но при любом исходе не получилось бы 70 %. Ведь 70 % могут быть получены при пяти выстрелах, если будет 3 с половиной попадания. А этого не может быть. Вот такая получалась арифметика. Следовательно, при стрельбе на показе было необходимо получить 80 % или 100 %. Но техника это обеспечить с гарантией при пяти выстрелах не может. То, что проделал на показе Игорь Иванович, проделал бы и я, так как эта проблема обсуждалась нами ещё в Кубинке, когда предполагалось, что поеду я. Ещё до показа он подъехал на танке близко к мишени, сделал 4 пробоины выстрелом из пушки в разных местах мишени. А на самом показе из танка стрелял мимо мишени, для чего специально была сбита установка прицела. И было получено требуемое значение вероятности попадания в виде 80 %. Перед стрельбой, естественно первого секретаря не возили смотреть мишень, а после стрельбы его отвезли к мишени и он лично убедился, что в мишень “попали” 4 из 5 снарядов.

Больше ничего про этот показ не расскажу. Скажу только, что старшего лейтенанта забраковали, а на самом показе кто-то из начальства распорядился подполковника К. одеть в форму сержанта и представлять его, как командира танка. Так и было сделано. И ещё один момент. Полученный мной допуск по первой форме оказал мне плохую услугу. Осенью того же года на Семипалатинский полигон отправлялся эшелон с бронетанковой техникой. Его должна была сопровождать группа из шести солдат со своим командиром, младшим офицером испытательного батальона Полигона. Им всем был оформлен допуск по первой форме, что требовалось по статусу Семипалатинского полигона. Но буквально за пару дней до отправки эшелона КГБ отозвал допуск на офицера. Причем эта организация никогда не объясняла причин своих действий. Срочно потребовался младший офицер уже имеющий допуск по первой форме, так как группу солдат одних отправлять было нельзя. Вот я и загудел в ту ужасную командировку.

Рассказ 20-й

57 белых грибов на маленьком пятачке

Танковый Полигон в Кубинке был одной из вершин “необитаемого” треугольника на территории Московской области. Две другие вершины этого треугольника были представлены городками мотострелковой Таманской дивизии, располагавшимся вблизи Алабино, и танковой Кантемировской дивизии, располагавшимся на окраине Наро-Фоминска. Обе дивизии были парадными, и в них часто приезжали высокопоставленные, в том числе иностранные гости. Полигон и обе дивизии имели стрельбища, на которых часто проводились танковые стрельбы. Поэтому внутри треугольника, образованного указанными вершинами, не было населённых пунктов. А местность была в основном лесистая. Только прежде, чем идти в лес за грибами, необходимо было позвонить дежурному по Полигону и узнать, нет ли в этот день стрельб. У дежурного была информация не только по Полигону, но и по обеим дивизиям.

Грибов в лесу было много. Если осенью у меня рабочий день заканчивался на стрельбище, то я шёл домой не через служебную территорию, а вдоль танковой трассы по краю леса. Этот маршрут по расстоянию составлял около километра. И без грибов на жарёху я домой не приходил. Так делал не я один, и всем грибов хватало. Правда, на этом пути белые практически не попадались. За белыми надо было заходить в лес с другой стороны, перейдя танковую трассу в другом месте.

Однажды мы с Галинкой пошли в лес набрать грибов уже после возвращения с работы домой. Это была суббота, но в те времена она была рабочим днём. Правда, субботний рабочий день уже сократили на один час, и он заканчивался в 17.00. Лес был рядом, надо было только два раза пересечь танковую трассу. Но было сухо, и это не представляло труда. Мы быстро переоделись и двинулись к лесу. Грибники, которые в этот день были свободны от работы, уже возвращались из леса с корзинами и говорили нам, что грибы по краю леса они все собрали, и их больше нет. Понятно, что это были шутки. Лес в Кубинке был очень большой и грибной, всех не соберёшь, а грибников было не очень много – территория-то закрытая. Да и мы с Галинкой умели собирать грибы. Мы прошли по нескольким своим заветным полянкам, набрали на жарёху и возвращались домой.

На выходе из леса, который был в этом месте преимущественно лиственным, имелся маленький пятачок, размером примерно 6х6 метров, заросший молодыми ёлочками. Они росли плотной кучкой, были чуть выше человеческого роста, а ветви у них росли от основания стволов у самой земли. Стояли они так плотно, что продраться через этот участок нельзя было, да и необходимости такой не было. Рядом была хорошо натоптанная тропа. Видимо, никто из проходивших здесь грибников ни разу не удосужился приподнять низко растущие ветки и заглянуть под ёлки. А Галинке это пришло в голову. Я срезал ей палку. Она приподняла нижние ветки в одном месте, потом в другом и вскрикнула от удивления. Весь пятачок под ёлками был усеян белыми грибами. Галинка, перемещаясь на коленках, срывала грибы, а я укладывал их в корзину и пересчитывал. Насчитал 57 штук. Были крупные, были средние, были и мелкие. Но у грибников принято белые считать поштучно независимо от размера. Даже при долгом походе в лес за грибами такое число белых редко удавалось найти.

Это было на выходе из леса, и мы, довольные, пошли домой. Но, не успел я сделать несколько шагов, как споткнулся и чуть не упал. На хоженой тропе не бывает препятствий, об которые можно споткнуться, и я пошёл бы дальше. Но, то ли я оглянулся, то ли Галинка, шедшая следом, посмотрела, обо что я споткнулся, но мы увидели прямо на тропе крупный и мощный белый гриб. Он с трудом пробивал плотный грунт на тропе, и значительная его часть была ещё в грунте. Я был в сапогах и споткнулся так, что едва не упал, а гриб устоял. Такой он был крепкий. Это был красивый заключительный аккорд нашей прогулки за грибами в тот день.

Мы с Галинкой, возможно, не были классными грибниками, но мы были азартными и, несомненно, удачливыми в этом деле. В течение многих лет мы ездили за грибами в сентябре, когда я брал отпуск, на Фёдоровский залив. Ездили в будние дни своим ходом, когда на рыболовной базе пребывали только пенсионеры, да и их было мало. На электричке ехали до Конаково, а дальше, на автобусе, к обеду добирались до места. В один из приездов сразу собрались в лес. На причале несколько завсегдатаев базы возились со своими делами. Нас знали. Увидев корзины, стали уверять нас, что опята ещё не пошли, а других грибов в лесу нет, и что они каждый день проверяют, не появились ли опята.

Мы всё же отправились в лес. У нас с Галинкой было заветное место, где даже в таком случае можно было найти хоть несколько грибов на суп или жарёху. Туда мы и отправились. Пересекли залив, привязали лодку на том берегу и потопали. Идти было не близко и по местам, где грибов обычно не было. Шли через поле, где однажды, не в этот раз, мы с Галинкой видели лису, которая “мышковала”. Я эту лису видел как-то раньше, а Галинке показал при случае, когда мы ходили за калиной. За этим полем, в маленьком перелеске было два хороших куста калины, о которых мало кто знал. Но в этот раз мы шли за грибами. Пройдя поле, пересекли небольшой перелесок и вышли на опушку леса, вдоль которой за первыми рядами деревьев тянулась очень длинная траншея шириной 1,5-2 метра и глубиной около метра. Края траншеи давно осыпались, она заросла реденькой травкой, местами кустарником, и от открытого пространства была отделена уже довольно большими деревьями. Лес в этом месте не был грибным. Но если внимательно осматривать траншею, то кучку самых разных грибов обычно можно было набрать. Обычно, но не всегда. Нам на этот раз не повезло. Мы нашли всего несколько штук. Когда всю траншею прошли, решили возвращаться на базу, но не по тропе, а зайти глубже в лес. Место там было низкое, сыроватое, и попадались погибшие берёзы. Пней, на которых бывают опята, в этом лесу не было, так как деревья там были слабенькие и заготовок дров там не производилось.

Если бы мы шли и продолжали искать грибы, как положено, под ногами, то и вернулись бы на базу с пустыми корзинами. Но Галинке это надоело, и она стала смотреть по сторонам. Вдруг она остановилась и позвала меня. Я подошёл и ахнул. Она стояла у засохшей, погибшей берёзы, ствол которой был сплошь покрыт опятами. Но ни один грибник их бы не обнаружил, так как они росли не у основания ствола, близко к земле, а на высоте метра три и выше. Опят было много, и они были не только что появившиеся. Я такое увидел впервые. Лезть по гладкому стволу было невозможно, а грибы достать нужно. Я срезал тоненькое деревце, сделал шестик, привязал к нему нож с помощью куска верёвочки, который случайно оказался привязанным к ручке корзины, и начал срезать опята. А Галинка собирала их внизу и складывала в корзину. Срезать удалось только нижние опята, остальные было не достать. Мы пошли дальше, высматривая сухие берёзы. Их было не очень много, но видны они были издали хорошо. Не на каждой, но на многих были опята и всегда на такой высоте, что достать их с земли было невозможно. Пока мы ходили по лесу и смотрели в поисках грибов под ноги, то и увидеть их не могли. А завсегдатаи базы считали, что опята ещё не пошли. Очень быстро мы наполнили обе корзины, но разве остановишься, когда вокруг полно грибов. Галинка сняла футболку, которая была на ней под штормовкой. Мы связали чем-то ворот, завязали узлом рукава и набили полную футболку опятами, благо, эти грибы не ломаются, если их уплотнять.

Когда мы вернулись на базу, все грибники, которые считали, что опята ещё не пошли, и предупреждали нас, что грибов в лесу нет, обалдели и обзавидовались. Мы, конечно, не стали утаивать секрет, и на следующий день вся грибоварня базы работала на полную мощность.

Приведу ещё один грибной случай, правда, иного свойства. Я приехал на базу Фёдоровского залива с Алёшей, когда он был ещё относительно маленьким мальчиком. Приехали после обеда, на рыбалку ехать было поздно. А выскочить за грибами на жарёху, или супчик, времени хватало. Мы так и решили – сразу сходить за грибами. И опять на лодочном причале услышали предупреждение, что грибов-то нет вовсе, и мы только зря потеряем время. А окунь, мол, на малька хорошо берёт. Но для ловли окуня нужно было ещё подготовить снасти, наловить малька, а это не всегда получается быстро. Мы сели в лодку и переплыли залив. Там все обычно причаливали в том месте, где к берегу подходила просека высоковольтной линии электропередачи. Но я любил некую “секретную гавань”, которая представляла собой узкий извилистый заливчик, частично заросший водной растительностью. Если в нём причалить, то с акватории залива не было видно лодку. Лодки с номерами базы там, на Фёдоровском заливе, не угоняли, но привлекал элемент какой-то таинственности, связанный с “секретной гаванью”. Когда мы бывали на Фёдоровском с Галинкой, мы тоже всегда причаливали в этом месте. Так мы сделали и в этот раз. Пока я привязывал лодку к дереву у самой воды, Лёша вылез на берег и спрашивает, показывая на пенёк метрах в двух в стороне: “Дедушка, а эти грибы хорошие?”. Я оборачиваюсь и вижу большой пень, весь покрытый молодыми опятами. Вот вам и предупреждение, что нет грибов! Обобрав этот пень, мы с Лёшей уже обеспечили себе хорошую жарёху. А в суп надо было бы найти ещё хотя бы пару белых и разных других грибов добавить.

Обрадовавшись, что возвратимся на базу не с пустой корзиной, мы решили погулять по лесу ещё. Я не думал подвергать сомнению слова постоянных посетителей базы о том, что в лесу грибов нет. Они, конечно, практически ежедневно это проверяли. И я не собирался идти с Лёшей далеко, а пошёл опять-таки на “секретное” место, которое располагалось рядом с выходом на берег просеки высоковольтной линии. Там был небольшой участок леса, ограниченный с трёх сторон болотистой местностью. Грибники на него не заходили, они обычно бежали в лес на излюбленные места. Этот участок мне показали два знакомых отставных генерала, которые прозвали его “фазендой”. Мы походили с Лёшей по этой “фазенде” и наполнили корзину грибами на три четверти. Нам хватило и на жарёху, и на суп. Большинство грибов, в том числе три белых, нашёл Леша, у которого глаза были зорче. На всё ушло меньше часа. Когда мы вернулись на лодочный причал, где было несколько постояльцев базы, то вызвали общее удивление. Все спрашивали, где мы набрали грибов. А я всем отвечал, что они же видели, что мы поплыли на противоположный берег всего около часа тому назад. Ну, походили вдоль берега. Про “фазенду” скрыл. На следующий день все ринулись за грибами на свои излюбленные места. Но, увы, вернулись без грибов. Жарёху Лёша не запомнил. А о том, какой вкусный грибной суп получился, вспоминал потом много раз. Во-первых, суп был сварен из совершенно свежих грибов, только что собранных. Во-вторых, суп был сварен из первых в жизни самостоятельно собранных грибов. Такое не забывается. Ну, и в этом супе всего на двоих едоков было три хороших белых гриба. Он действительно был очень вкусным.

Я знал одного только человека, который собирал грибы мастерски. Это был мой отец, Сергей Кузьмич. Мне довелось сходить с ним за грибами несколько раз при поездках в Юрьевец. Если ходили в лес за городом, где грибов мало, то он набирал полную корзину, когда его братья или сестры, в том числе старшая Нина Кузьминична, которая жила в Юрьевце, не набирали и половины. А если при этом ещё сравнивать набранные ими грибы по качеству, то грибы отца выигрывали по всем статьям. Перезрелых или слабых грибов он не брал.

Вдвоём с отцом я ходил за грибами, когда плавали на левый берег Волги ловить рыбу, а клёва не было. Тогда, не всякий, правда, раз, но мы ходили в лес за грибами. В таких случаях отец носил корзину, но сам грибы не собирал. Он только показывал мне, где и какой вид грибов следует искать. Иногда укажет на берёзки, метрах в 20-ти от нас, назовёт травку, которая там растёт, и скажет, что там следует поискать белый или, скажем, хороший подосиновик. И точно, эти грибы там я и находил. Вот так мы и собирали. Отец издали обозначал те места, где должны расти конкретные грибы, а я ходил и действительно там их и собирал. Увидеть издали грибы на таком расстоянии в траве, даже редкой, естественно, было невозможно. Потом я часто сожалел о том, что не расспросил отца как следует о том, где и какие грибы надо искать. А отец, возможно, считал, что меня ещё рано этому учить. Он ведь не мог предполагать, что его жизнь оборвется так рано.

Рассказ 21-й

Командировка в Калининградскую область

Новые власти Москвы обнаружили, что в Москве плохие пешеходные тротуары. Было принято решение заменить на этих тротуарах асфальт на плитку. В связи с этим вспомнилась мне командировка в Калининградскую область, бывшую немецкую Восточную Пруссию. Я там был в двух городах – Советске (бывшем Тильзите) и Гусеве (бывшем Гумбиннене). Так в этих городах сохранились ещё с довоенных времен тротуары, покрытые каменной или искусственной плиткой. Они были в прекрасном состоянии, уложены так, что во время дождя на них не было ни одной лужи. Для сравнения отмечу, что возле нашего дома в Митино на асфальтовом покрытии существуют три лужи больших размеров, которые просыхают только в те периоды, когда долго нет дождя. А на новом бульваре вдоль Митинской улицы, проложенном между двумя выходами из метро, уложена на дорожке плитка, и луж даже при дожде нет. Но, взамен этого, уже был один довольно заметный провал грунта, который быстро заделали, так как он был непосредственно на дорожке. Правда, за ним на том же месте последовал второй провал, который не засыпается уже более полугода. Этот случился не на дорожке, а на газоне. А дорожка под плиткой в этом месте получила заметный уклон, и я это место предпочитаю обходить другим путём.

Во время командировки в Калининградскую область мы испытывали три серийных тяжелых танка Т-10М. Это были танки Челябинского завода. В наше распоряжение был выделен “газик” (понынешнему “уазик”) и грузовой автомобиль (если не ошибаюсь, ГАЗ-63, полноприводный). Тогда я не поинтересовался, а сейчас не могу объяснить, почему мы базировались не на одном месте и не на территории какой-либо воинской части. Мы несколько раз меняли дислокацию, причём каждый раз располагались в заброшенных деревнях (бывших немецких). Трассы для танков выбирал наш старший, подполковник М. Только на стрельбы мы перебирались в одну из ближайших войсковых частей. Но это и понятно, стрелять, где попало, нельзя.

В то время область была малонаселённой. Это был 1960 год. Проезжая некоторые деревни, мы видели, что они недавно заселены прибывшими из других регионов. Интересно, что во всех этих деревнях заселена была только одна сторона улиц. Вторая всегда была пустой. Переселенцы размещались в старых немецких домах. Они были не деревянными и хорошо сохранились.

Сами испытания в этой командировке не представляли проблем. Просто мы гоняли серийные танки на износ. А они работали исправно. Поэтому несколько замечаний о быте, который не был обычным. На каждом новом месте мы занимали дом в пустой деревне. Нас было пять офицеров с Полигона. Экипажи танков были войсковыми, и о них нам заботиться было не надо. В домах пустой деревни, естественно, не было ни мебели, ни утвари. Только стены и крыша. Для постели находили соломы, накрывали танковым брезентом в несколько слоев. Если поблизости не было воинской части, что чаще всего и случалось, то и еду приходилось готовить самим. Видимо, такие условия быта предусматривались заранее при планировании командировки, так как у нас был элементарный набор посуды и запас продуктов, который мы возили с собой. В некоторых домах сохранились печи и сложенные во дворах плиты, на которых мы и готовили. Правда, чугунные кольца на конфорках отсутствовали, но пару железных прутьев, чтобы перекрыть большое отверстие в плите под размер котелка, мы нашли быстро. С дровами проблем не было. Перелесков было много, а грузовая машина и топоры у нас были. Наш быт осложнялся, пожалуй, только тем, что за месяц пребывания в командировке ни разу не удалось помыться в бане. Но через месяц я уехал, а остальные офицеры остались ещё на две недели. А климат в тех местах влажный. При плюсовой температуре воздуха всего 20-22˚С одежда всё время была мокрая от пота. И после стирки она на верёвке вообще не сохла, можно было и не вешать.

Когда-то при каждом немецком деревенском доме был огород и сад. Огороды конечно, заросли. Был июль, и яблоки ещё не поспели, а вот ягод на кустах было полно. В траве, на бывших грядках собирали даже клубнику. Она слегка выродилась и была мелкой, но вкусной. Из ягод мы даже варили себе компоты. Сами пищу готовили не всё время. Если относительно близко находилась войсковая часть, и если позволяло время, то ездили в столовую.

Из офицеров я был полностью задействован только на стрельбах. Поэтому при передислокациях, а они имели место, как я уже сказал, несколько раз, на выбор дома и первоначальное обустройство отправляли на “газике” именно меня. Деревня намечалась по карте, на которой кем-то были помечены заселённые и незаселённые деревни.

Заслуживает внимания один эпизод из этой командировки. Мы должны были остановиться в деревне, которая располагалась в Калининградской области на границе с Литвой (тогда Литовской ССР). Граница проходила по небольшой речке. Через неё во время войны сапёрами был наведён деревянный мост. Но он был частично разрушен. Хотя при желании по нему можно было перебраться на другой берег. А там был небольшой литовский городок. Это сейчас Литва и Россия – разные государства. А тогда это была одна страна, хотя и разные народы.

Я с ещё одним офицером приехал в деревню напротив литовского городка для обустройства жилья к приезду остальной группы. У того офицера была русская фамилия и немецкое имя Генрих. Он, вообще-то, приехал меня сменить, и на время был шестым в нашей группе. Было утро, хотелось кушать, а до приготовления еды дело могло дойти не скоро. Генрих и предложил сходить в литовский городок покушать. Я пытался его отговорить, но он оказался в данном случае упорней меня.

Мы, хоть и с трудом, но переправились на другой берег с помощью того, что осталось от моста, и пошли по улице, которая вела от берега, в город. Ясно было, что эта улица должна была привести нас в центр города.

Когда шли по улице, у многих домов на лавочках сидели местные жители. При нашем приближении они демонстративно вставали, мужчины снимали кепки или шляпы, кланялись, тоже демонстративно и что-то говорили на своём языке. Понятно, что должны бы приветствовать, но, к сожалению, возникало сомнение, что это были именно приветствия. Взгляды их не были добрыми. Мы здоровались и шли дальше, хотя я несколько раз предлагал Генриху вернуться. Погуляли и хватит. Но он был на ступеньку старше меня по званию, и мы шли дальше.

Вскоре действительно пришли в центр города. Увидели то ли кафе, то ли ресторан, и зашли. На первом этаже маленькое помещение и несколько вешалок, на которых висели кепки и шляпы. Повесили и мы свои фуражки. Поднялись на второй этаж. Там был относительно просторный зал со столиками, причем были и не занятые. Но посетителей было порядочно. Мы сели за пустой столик. Вскоре подошла официантка, приняла у нас заказ. Но мне не понравилось, что когда мы вошли, в зале стало очень тихо. А до этого были громкие разговоры. Сидим 5 минут, 10, 15, 20. Официантка носит на другие столы какие-то напитки и еду, а к нам не подходит. Я в очередной раз предложил Генриху ретироваться, пусть и с позором. Но он попробовал позвать официантку. Та даже не посмотрела в нашу сторону. Почему-то было похоже на то, как если бы она получили от кого-то инструкции, в соответствии с которыми мы для неё перестали существовать.

Через некоторое время, а прошёл уже чуть ли не час, от одного из столиков отделился значительно подвыпивший литовец и направился к нашему столу. Он сел за наш столик и налил водки из принесенной со своего стола бутылки в три рюмки. Пустые рюмки стояли на всех свободных столах. Литовец сказал по-русски, что желает выпить с русскими офицерами. Именно с русскими, а не с советскими, как в то время было принято говорить. Мы сказали ему, что сделаем это с удовольствием, если нам принесут заказанную еду. Пить, не закусывая, да ещё на голодный желудок, мол, нельзя. На это литовец громко, не для нас, а для всего зала, стал разглагольствовать о том, что русские офицеры отказываются выпить с простым литовцем. При этом ещё что-то добавлял политовски. Весь зал к этому времени уже перестал есть и пить, а наблюдал, как будут развиваться события. И в этот момент Генрих сломался. Он, наконец, внял моим уговорам, мы встали и ушли. Заказанную еду нам всё равно, наверное, не принесли бы, так как после заказа прошло уже около часа. Думаю, что если бы мы ещё какое-то время оставались там, дело могло бы закончиться хуже.

Калининградская область после войны была образована на территории бывшей Пруссии. Пруссия раньше входила в состав Германии, но была отделена от основной территории страны Польшей. Во время командировки мне довелось познакомиться с оборонительными сооружениями, которые были построены ещё до войны. Когда мы переезжали с одного места на другое, то часто в полях видели наземные куполообразные сооружения, в которых легко было распознать долговременные укреплённые огневые точки. Когда случилось так, что несколько таких сооружений находилось в пределах видимости из деревни, в которой мы расположились, возникло желание осмотреть одну такую огневую точку. Я и ещё один любознательный офицер в свободное время это и проделали. Купол сооружения был бетонным и очень толстым. Узкий подкоп со ступеньками вел к двери. Какой была дверь, установить не было возможности. Она отсутствовала. Но, по сохранившимся металлическим петлям, можно было судить о том, что она была массивной и тяжёлой. В куполе было несколько амбразур. А во внутреннем помещении был вертикальный колодец со встроенной лестницей. У нас был фонарик, и мы решили спуститься в колодец. Спустившись, мы обнаружили на дне колодца два хода в разные стороны. По ходам можно было идти, слегка пригнувшись. Пол, стены и потолок ходов были укреплены бетоном. На полу было несколько сыровато. Мы прошли примерно сотню метров по одному из ходов и решили дальше не идти. Поднимаясь наверх, мы примерно зафиксировали направления этих ходов. А выйдя на поверхность, поняли, что ходы вели в сторону двух таких же сооружений, видневшихся на расстояниях около километра от того, у которого мы находились. Офицеры из местных войсковых частей говорили, что такие сооружения разбросаны по значительной части области, и что все они, как будто, связаны подземными ходами. Не знаю, так ли это было на самом деле, но мы видели три сооружения, которые определённо были соединены такими ходами.

Рассказ 22-й

Командировка в Днепропетровск

В Днепропетровске располагался штаб танковой дивизии. А сама дивизия постоянно располагалась в Новомосковских лагерях, что в нескольких десятках километров от города. Почему лагеря назвали Новомосковскими – не знаю. Город с таким названием есть в Тульской области, но это далеко от Днепропетровска. Наша испытательная группа насчитывала 5 человек из Кубинки, а с нами были ещё 3 или 4 заводских механика. Нам выделили две квартиры в стандартном четырёхквартирном домике. Он располагался в посёлке, в который каждое лето приезжали семьи офицеров. Отопление было печное. А была зима, правда, уже на исходе. Но дров было достаточно. Печку топили мы сами.

Мы гоняли три серийных средних танка Т-55 на износ. В таких командировках моё участие требовалось обычно только на первых двух тысячах километров пробега, а до капитального ремонта танку полагалось пройти десять тысяч километров. Это объяснялось тем, что все неисправности стабилизатора вооружения обычно выявлялись на этих первых двух тысячах километров и первых двух стрельбах, которые проводились в начале испытаний. Дальше меня обычно сменял офицер отдела артиллерийского вооружения, который и проводил остальные стрельбы.

На этих конкретных испытаниях программой было предусмотрено преодоление водной преграды по дну с полным погружением танка, которое я и застал. Из-за грубой ошибки опытнейшего инженера-испытателя в звании подполковника и не менее опытного старшины сверхсрочной службы нашего Полигона первый же танк залило водой на середине небольшой речки. При организации любого преодоления танками водной преграды по дну обязательно выделяется солдат или группа солдат, обученных основам применения водолазной техники и обеспеченных необходимым снаряжением, а также офицер, отвечающий за проведение аварийных работ. Они, конечно, и присутствовали на месте переправы. С их помощью за утонувший танк был зацеплен трос. Попытка вытащить из воды танк одним из наших оставшихся на берегу танков не удалась. Танк на берегу забуксовал. Подцепили второй танк. Результат тот же, буксовали оба танка. День заканчивался, и утонувший танк остался в реке на ночь.

Утром удалось заполучить в дивизии танковый тягач Т-9, у которого была мощная лебёдка, а главное – бульдозерный отвал. С помощью этого отвала тягач подкопал себе упор в грунте и лебёдкой вытянул танк из реки. Пока танк отбуксировали в тёплый бокс, все агрегаты, в которые попала вода, замёрзли. Предстояла почти полная разборка танка, и не было ясно, что с ним будет дальше. Представители завода сразу заявили, что они не примут претензий ни по одной неисправности на этом танке, если будут продолжены его испытания. Но было интересно привести танк в рабочее состояние и продолжить испытания. Нарочно, специально такой ситуации не создашь ведь.

На мою долю выпало разбираться со стабилизатором вооружения и прицелом. Все блоки, даже те, которые считались водонепроницаемыми, оказались залитыми водой. Уже одно это оказалось важным результатом, так как удалось обнаружить фикцию водонепроницаемости отдельных блоков. На заводах цеха, где собирали блоки электротехнических элементов оборудования, я бывал. Там всегда поддерживается определённый режим чистоты. Ещё строже этот режим на заводе, где производятся гироблоки. В них, кстати, используется специальная приборная смазка, которой у меня не было. А я сушил всю разобранную аппаратуру на пыльной печке, постелив листы миллиметровой бумаги из рулона. Рулон миллиметровой бумаги у испытателей нашей лаборатории был всегда, большие листы миллиметровки нужны были при измерении параметров стабилизатора. Вода в реке была грязная, поэтому перед сушкой пришлось аппаратуру промыть обычной водой. Некоторые реле пришлось вскрыть, чтобы почистить и слегка отполировать вручную контакты. К счастью, вода не попала в систему гидравлики, и её не пришлось разбирать. Моторно-трансмиссионную группу в основном перебирали заводские механики, к которым прибыло пополнение. Завод, хотя и заявил, что не признает результаты дальнейших испытаний этого танка, но ему тоже было интересно эти результаты получить. Все работы были выполнены за несколько дней. Думаю, что это был своеобразный рекорд.

А теперь итог. За оставшиеся 8,5 тысяч километров на двух не тонувших танках было несколько неполадок. А на “утопленнике” не было ни одной!

Во время этой командировки произошёл ещё один запомнившийся эпизод, не имеющий, в отличие от описанного, ни малейшего отношения к испытаниям. Мы питались в офицерской столовой, где кормили, в общем-то, нормально. Иногда в командировках бывало и хуже. Пришли мы както на обед. Встали в очередь на раздачу. За нами встал какой-то подполковник и с ним женщина. Мы всех дивизионных офицеров не знали, хотя многие лица уже примелькались. А повара-раздатчики могли бы и знать. Но «сплоховали».

Когда первые двое из нашей группы взяли свои тарелки на подносы, подполковник этот вышел вперёд, показал поварам какое-то удостоверение и объявил, что два заказа членов нашей группы являются контрольной закупкой и что их повторят. Что тут началось! Выскочил весь персонал столовой во главе с директором. А подполковник с женщиной сели с подносами за отдельный стол, вынули из портфелей небольшие весы с разновесками и начали свою контролёрскую работу. Что они там намерили, мы не узнали. Но через пару дней приехал новый директор столовой и новый шеф-повар. Примерно две с половиной или три недели мы вместе со всем офицерским корпусом дивизии питались почти как в ресторане, но за те же, что и раньше, деньги. Даже чай был настоящий. А потом всё стало, как и раньше, как при прежнем директоре и прежнем шеф-поваре. Но почти три недели мы все-таки покайфовали. К тому же, вскоре закончился и срок моей командировки.

Очень редко на испытания, которые проводились не на Полигоне, приезжал кто-нибудь из начальников. Но в этой командировке произошел необычный случай с затоплением танка. И к нам на три дня приехал начальник отдела комплексных ходовых испытаний полковник Д. Сергей Викторович. Человек очень симпатичный во всех отношениях. А среди всех офицеров Полигона он выделялся тем, что всю зиму ходил в фуражке. В папахе его никто никогда не видел. Даже в крепкий мороз, с ветром он подолгу находился на стрельбище в фуражке, уши у него были красными, но не обмораживались. В дни его пребывания в Новомосковских лагерях мне потребовалось съездить в Днепропетровск. Как обычно в таких случаях бывает, члены испытательной группы надавали мне поручений: что-то каждому купить. И Д. попросил привезти ему мороженого. Просьба понятная. Я все просьбы записал и пошёл к машине. А меня догнал техник из отдела Д. и спросил, какое мороженое я собираюсь ему купить. Я ответил, что из того, что будет, выберу лучшее по своему усмотрению. Техник помотал головой и объяснил мне, что Д. ест только самое дешёвое молочное мороженое, а привезти нужно десять пачек. В Днепропетровске я купил это мороженое, попросил у мороженщицы кусочек сухого льда, завернул все во много слоёв газеты и благополучно довёз до лагерей. А Д. сел за стол и за один приём скушал все десять пачек мороженого.

Рассказ 23-й

Ловля щуки на жерлицы

Абсолютное большинство рыболовов, которые были членами Общества рыболовов и охотников Генерального штаба, ездило на базу, которая располагалась в деревне Фёдоровское, за окунем. Можно было ловить и возле базы, но только очень мелкого. За нормальным же окунем надо было охотиться по всему заливу. А это около 5 километров летом на вёслах, а зимой – пешком по снегу, если просто преодолеть залив в длину. Реально, перемещаясь по заливу в поисках окуня, приходилось проделывать путь, значительно превышающий длину залива. Для некоторых пожилых людей с ослабленным здоровьем это было нереально. Особенно зимой. Делать нечего, зимой им приходилось довольствоваться мелким окунем. А летом многие из них специализировались не на окуне, а ловили в ближайших к базе заливчиках щуку на жерлицы. Щучка тут попадалась довольно мелкая, редко на килограмм, но часто.

Однажды мы с Галинкой приехали на Фёдоровский залив за грибами. Но, как и обычно, выкроили день для рыбалки. Поймали нормально, а на лодочном причале увидели одного из старичков, который возвратился после проверки своих жерлиц и нёс на кукане двух или трёх небольших щучек. Уже в комнате Галинка спросила меня, почему я всё время ловлю окуней, когда люди вон ловят щук. Я объяснил ей, что ловля щук на жерлицы пассивна, рыболов в процессе ловли не участвует и не чувствует азарта, щука засекается сама, и рыболов только снимает её с крючка. Кроме того, щука сильно уступает окуню по вкусовым качествам, а мелкая травяная щука, которых в заливе ловят, ещё имеет и запах водной растительности. Но при этом я заметил, что мои доводы не убедили Галинку.

Через неделю у нас была намечена ещё одна поездка на Фёдоровский залив. К ней я заранее дома смастерил из алюминиевой проволоки примитивные жерлицы и оснастил их соответствующим образом. На Фёдоровском зашёл в мелколесье и срубил несколько шестов, длиной примерно два с половиной метра. Вечером наловил на удочку мелкого окуня и ёршиков. А утром, перед походом в лес за грибами, мы заехали в один из заливов на некотором удалении от базы, я воткнул у травки и в окнах водной растительности шесты, привязал к ним жерлицы и посадил на них живцов. Этот залив был несколько глубже, чем заливы рядом с базой.

Мы набрали грибов, вернулись на базу, обработали их, а потом поехали проверять жерлицы. Их было около десяти штук. Штук шесть или семь были размотаны и на них сидели щуки. Но вытащить всех щук не удалось, две или три так запутались в водной растительности, что пришлось леску оборвать. Одной жерлицы с шестом вообще не нашли. И все-таки, наверное, четыре щуки мы вытащили. Они были примерно на килограмм или чуть больше. Галинка была довольна, но согласилась, что сам процесс ловли отсутствовал. А когда на базе мы одну из щук пожарили на ужин, то она подтвердила, что и вкус и запашок соответствуют тому, о чём я предупреждал. Через день мы, в походе за грибами, побывали в том заливе, где ставили жерлицы, и на свободной воде увидели наш плавающий шест. Подплыли, я взялся за него, и леска натянулась. Вытащили ещё одну щучку. После этой щучьей рыбалки вопрос о ловле щук больше не возникал. Это действительно менее интересно и менее азартно, чем, скажем, ловля окуня на малька. Правда, оговорюсь, что сравниваю в данном случае я именно ловлю щук на жерлицы и ловлю окуня на малька. Другое дело – ловля тех же щук на спиннинг. Эта ловля уже не пассивная, наоборот, она очень активная и интересная. Позднее, возможно, расскажу что-нибудь и об этой ловле.

Рассказ 24-й

Как начиналась работа на Полигоне

Начальный период моего пребывания на Полигоне прошёл в практической учебе. Меня ставили в пару с опытными испытателями для выполнения небольших и не очень сложных заданий. Одновременно учили оформлять отчётные материалы по испытаниям. В этом деле мне очень помог мой первый начальник отдела полковник Ш. Сергей Петрович. Составление отчётного материала по испытаниям оказалось совсем непростым делом. Здесь необходимо отметить, что представители предприятия-разработчика новой техники или предприятия-изготовителя серийной техники были всегда крайне заинтересованы в том, чтобы максимально снизить свои затраты на устранение выявленных недостатков техники. Любые неточности в формулировках отчётных материалов они могли использовать для того, чтобы или устранить недостаток не полностью, или только ослабить его влияние на характеристики техники. А иногда вообще пытались списать выявленный недостаток на неточности или ошибки в работе испытателей. Собственно, это некое противостояние испытателей и разработчиков можно считать естественным процессом. Так как у каждой стороны имеются свои весомые аргументы в пользу своего видения вопроса, в соответствии с имеющимися целями работы. Так, или иначе, но составление отчётных материалов по испытаниям являлось важной составной частью всего процесса испытаний. Ни одна фраза в этих материалах не должна была допускать двоякого толкования.

Практическая часть собственно проведения испытаний не вызывала у меня больших затруднений. Я оканчивал Академию по специальности инженера-механика по электрооборудованию танков и инфракрасной технике. Стабилизатор вооружения входил в состав электрооборудования танка, а инфракрасной техникой занималась вторая лаборатория нашего отдела. Мы были всего лишь вторым выпуском Академии по этой специальности. А все инженеры лаборатории оканчивали Академию раньше и учились по программе просто инженера-механика. Стабилизаторы вооружения они осваивали уже потом, чисто практически. А у меня, спасибо моим академическим преподавателям, была и хорошая теоретическая подготовка. Вот здесь и начинается самое интересное. Во всяком случае, для меня в те годы было совершенно неожиданно и непривычно поначалу, что такое возможно.

К исходу первого года пребывания на Полигоне мне уже поручали, пока ещё небольшие, но уже самостоятельные работы. В один из дней того периода меня вызвал начальник отдела и сообщил, что на завтра заказан пропуск преподавателю профильной кафедры Академии, которого надо будет проконсультировать подробным образом и ответить на вопросы, с которыми он приедет. Я попытался отбиться, но начальник сказал, что звонивший начальник кафедры назвал мою фамилию как желательную. Тогда я спросил, кто из преподавателей приедет, так как я знал их всех. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что приедет К. Владимир Васильевич, который был заместителем начальника кафедры, читал нам курс систем автоматического регулирования, проводил практические занятия по стабилизаторам вооружения и, наконец, был руководителем моего дипломного проекта. И вот он едет ко мне на консультацию. Это было очень волнительно. Но, как выяснилось на следующий день, все вопросы для меня оказались нетрудными, на все я мог отвечать без подготовки. Более того, по ходу беседы я рассказал К. много такого, о чём он и спросить не мог, но о чём я знал уже по опыту испытательной работы. И в течение последующих лет мне неоднократно приходилось консультировать своих бывших преподавателей.

Рассказ 25-й

Гениальный учёный

Александр Васильевич Михайлов стал известен в научных кругах ещё до войны. Он принял участие в конкурсе молодых учёных (кажется, математиков). На конкурс была представлена его работа по теории устойчивости систем автоматического регулирования (систем автоматического управления). Следует оговориться, что это было время, когда ЭВМ не существовали даже в проекте. Речь шла о чисто технических устройствах, в которых регулировался какой-либо параметр в пределах заданного значения с помощью отрицательной обратной связи в системе по отклонению действительного значения параметра от заданного.

Михайлов в своей работе предложил и обосновал критерий устойчивости упомянутых систем. Как бывает иногда в науке, аналогичной проблемой занимался зарубежный ученый Найквист (национальную принадлежность не помню, а уточнять не хочется). Он пришёл практически к такому же результату. Наша страна в то время была настолько изолирована от западного мира, что ни у кого не возникло даже подозрений относительно самостоятельного и независимого решения проблемы двумя учеными. За рубежом в научной и технической литературе этот критерий стал именоваться критерием устойчивости НайквистаМихайлова. В нашей научной литературе некоторое время пытались утвердить название критерий устойчивости Михайлова, но потом и мы вынуждены были признать двойное авторство, но всётаки впереди поставили фамилию своего учёного и пользовались названием критерий МихайловаНайквиста. В те времена это был редкий случай, когда в наименование такого рода за рубежом попала фамилия нашего учёного, а в нашей стране – фамилия современного зарубежного учёного.

Вот с этим человеком мне пришлось познакомиться и вместе работать на Полигоне в Кубинке. Он был создателем первого в мире стабилизатора вооружения танка. В этом направлении мы опередили все страны мира, в которых имелось танкостроение, не менее чем на 15 лет!

Первый стабилизатор, получивший название “Горизонт”, стабилизировал пушку среднего танка Т-54 только в вертикальной плоскости. Он, по официальным техническим характеристикам, обеспечивал вероятность попадания в бортовую проекцию танка при стрельбе с ходу, равную 25 % (0,25 по-научному).

Маленький нюанс истории разработки этого стабилизатора. Чуть ли не впервые в истории отечественных конструкторских разработок, она была организована на конкурсной основе. Начинали разработку три организации: известное своими достижениями в области ракетной и космической техники КБ-1, которое курировал лично Берия, НИИ-88 и ЦНИИ-173, в котором работал Михайлов. Экспериментальные работы велись на Полигоне, на базе лаборатории, в которой я потом работал. Бокс лаборатории был разделен перегородками на отсеки, и каждая из конкурирующих организаций тщательно оберегала свои секреты. На начальном этапе быстро отвалилось КБ-1, для которого разработка стабилизатора показалась маломасштабной. Гораздо дольше продержался НИИ-88. Но на каком-то этапе военными по экономическим и техническим соображениям выбор был сделан в пользу проекта, который был представлен ЦНИИ173.

Михайлов, учёный с мировым именем, в своей организации занимал скромную должность старшего научного сотрудника. Я задавал впоследствии вопрос об этом сотрудникам ЦНИИ-173. Мне рассказали, что в прошлом его пытались продвинуть по карьерной лестнице. Но у него обнаружилось полное отсутствие организаторских способностей, либо нежелание иметь к этому какоелибо отношение. Когда его назначили начальником лаборатории, то через короткий промежуток времени определился чёткий порядок: вся лаборатория отдыхала и мучилась от безделья, а работали только Михайлов с двумя своими постоянными помощниками-техниками. Работал блестяще, но в такой ситуации этого было мало.

Стабилизатор “Горизонт” был принят на вооружение, а коллектив разработчиков был выдвинут на Сталинскую премию. И едва не вышло так, что главный его создатель, Михайлов Александр Васильевич, мог не получить этой премии. Представление на получение премии начинали готовить снизу. Первыми в список попали Михайлов, ещё 2-3 активных участника разработки. Из них Михайлов оказался последним по алфавиту. В список вошли также несколько человек из руководства ЦНИИ173, начальники лаборатории и отдела, директор института и его заместитель по научной работе, которые, естественно, в списке заняли позиции выше разработчиков. Дальше документы пошли в Министерство оборонной промышленности, где тоже нашлись желающие попасть в список кандидатов на премию. Каким-то образом в список попали даже высокопоставленные военные. Не обошлось и без каких-то партийных работников. Когда документы достигли Комитета по присуждению этой самой высокой в стране в те времена премии, список был признан чрезмерно большим. И его начали урезать, не всегда сообразуясь со здравым смыслом. Понятно, что сразу откинули несколько фамилий снизу, то есть реальных разработчиков, в том числе и Михайлова. Правда, выкинули и многих руководителей, которые по своему статусу явно не могли конкретно участвовать в разработке. На завершающем этапе подготовки представления директор ЦНИИ-173 сумел навести справку, касающуюся предполагаемого окончательного варианта списка. Он ужаснулся, когда узнал, что в нём нет Михайлова. Закрутилась административная машина. В результате Михайлов и его ближайшие помощники были возвращены в список, а кого-то из чиновников удалили, чтобы высвободить им их законные места.

Почему же на конкурсе победил проект стабилизатора, разработанный ЦНИИ-173? Очень важным критерием был экономический. А самым дорогим узлом был гироблок. В одноплоскостном стабилизаторе было два гироскопа: один, трёхстепенный, в качестве датчика угла и другой, двухстепенный с торсионной подвеской, в качестве датчика скорости для цепочки отрицательной обратной связи. До этого гироскопические приборы военного назначения использовались главным образом на флоте и в авиации, в навигационной аппаратуре и системах наведения вооружения. К ним предъявлялись очень высокие технические требования. И стоили они соответственно. А танки относились к массовым системам вооружения, и применение на них дорогостоящих приборов и материалов ограничивалось.

Михайлов был прекрасным математиком. Он предложил использовать отбракованные военной приёмкой гироскопы, которые не годились для флота и авиации (а процент брака был очень большим), рассмотрел их как нелинейные элементы в автоматической системе и расчётами доказал, что на выходе можно получить требуемые от стабилизатора технические характеристики. Проектная стоимость стабилизатора существенно уменьшилась. На макетах системы все это было проверено и подтверждено опытным путем, и выбор был сделан.

Через пару лет к стабилизатору “Горизонт” была добавлена система стабилизации башни танка, важную роль в разработке которой, также сыграл Михайлов. Новая система, обеспечившая стабилизацию пушки в двух плоскостях, вертикальной и горизонтальной, получила название “Циклон”. Она обеспечивала вероятность попадания в боковую проекцию танка 60 % (0,6). С этой системы и началась моя работа на Полигоне.

Когда первый стабилизатор “Горизонт”, был принят на вооружение, решено было организовать его производство на заводе в городе Ковров Владимирской области. Правда, отдельные элементы, в частности гироскопы, поступали с других заводов. Для помощи руководству завода в налаживании производства и отладке готовых систем кому-то пришло в голову направить в Ковров Михайлова, как главного разработчика. А надо сказать, что готовые комплекты стабилизаторов на заводе должны были проверяться и отлаживаться в работе на смонтированной на специальной подставке башне танка. Пока Михайлов добирался до завода, в его голове родилось несколько идей по усовершенствованию разработанного образца. А к этому времени заводчане уже проделали часть работ по организации технологических процессов. Но Михайлов, как все умные люди, мог сложнейшие процессы объяснять буквально на пальцах и делать это очень убедительно. Он уговорил заводское руководство внести изменения в конструкцию стабилизатора. А это потянуло за собой изменение технологии изготовления и т.д. Когда все было проделано, Михайлов явился к руководству с новыми предложениями. Неохотно, но заводчане согласились. Ведь характеристики стабилизатора при реализации предложений Михайлова явно улучшались. После очередного такого цикла директор завода отправился в Москву в Министерство и поставил ультиматум: или вы забираете с завода Михайлова, или производство стабилизаторов не только в намеченные сроки, но вообще никогда не начнется, так как он настолько очевидно обосновывает полезность своих усовершенствований, что отказать ему невозможно. Но Михайлов дорвался до реальных систем, а не макетов и уезжать отказывался. Забирать Михайлова с завода, если верить очевидцам, ездил заместитель министра.

Примерно такие же ситуации складывались и на Полигоне, когда испытывались какие-то изменения в схеме или конструкции стабилизаторов. Но мы были людьми военными, у нас было более строго со сроками испытаний, и мы работали с опытными образцами только в рамках той технической документации, которая сопровождала опытный образец. А все мысли, которые в ходе испытаний рождались в голове Михайлова, он уносил с собой, чтобы потом реализовать их уже в рамках новых доработок системы в структуре ЦНИИ-173. Полигон, в соответствии со своей схемой построения работы, проводил испытания только реальных опытных образцов с соответствующей технической документацией, а не реагировал на мысли и устные предложения даже таких выдающихся разработчиков, как Михайлов.

Когда Михайлов в течение длительного времени находился в командировке у нас в лаборатории, на Полигоне, он ежедневно уезжал домой в Москву ночевать, хотя многие прикомандированные москвичи оставались в общежитии, где всегда были свободные места. Приезжал он не с самым ранним паровиком (позднее электричкой) и появлялся у нас обычно после 10 часов. Обычно, но не всегда. Частенько он прибывал только к обеду. И не потому, что выезжал позже. Михайлов был очень увлечен своей работой. Он всё время о чём-то думал, думал увлеченно и периодически пропускал остановку в Кубинке. Ему много раз объясняли, что в этом случае нельзя выходить на следующей остановке, в Чапаевке. Там поезда останавливаются редко. И в ту, и в другую сторону. Как раз тот поезд, на котором Михайлов ездил в Кубинку, в Чапаевке останавливался. А обратного поезда ему приходилось ждать около двух часов.

Иногда Михайлов просил, чтобы ему включили стабилизатор на танке, который почти всегда находился в боксе лаборатории. Он вставал у дульного тормоза пушки, брался рукой за пушку, иногда нажимал на неё, чтобы гидроусилитель стабилизатора отозвался на внешнее возмущение своим урчанием, и о чём-то думал. Стоять так мог и час, и два. Мешать ему в это время было нельзя, у него рождались идеи. Идей у него рождалось много, но не все могли воплотиться в жизнь из-за ограничений технического, технологического и экономического характера.

Однажды мы спросили у его сослуживцев, почему Михайлов не может обзавестись машиной. Ведь за Сталинскую премию он получил хорошую сумму, так как некоторые из руководителей (не все!) удовлетворились лауреатской медалью и званием, а от денег отказались в его пользу. Нам рассказали, что автомобиль у него был. Он, правда, с трудом сдал на водительские права (в то время права не покупались ещё), и инструктор не советовал ему покупать автомобиль и садиться за руль. Тогда частных автошкол не было. Они имелись либо при Добровольном обществе содействия армии, авиации и флоту (ДОСААФ), либо при военных учебных заведениях. Машину Александр Васильевич купил, но проездил всего несколько недель. Потом врезался в столб. Сам отделался ушибами, так как ехал не быстро, а машине раскурочил весь передок. Больше не ездил. На вопрос, как всё случилось, отвечал, что ему на ум пришла интереснейшая мысль, и он не заметил столба.

Рассказ 26-й

Отечественный автомат заряжания танковой пушки

Как и стабилизатор вооружения, автомат заряжания танковой пушки наши танкостроители создали лет на 15 раньше зарубежных. Первые опытные образцы демонстрировались на Полигоне в 1962 году, на опытном тяжёлом танке Челябинского завода «объект 770» и на опытном среднем танке Харьковского завода «объект 432». Челябинский образец разрабатывался под 130-мм пушку. Автомат работал ненадежно. Тяжёлый танк Челябинского завода готовился к показу Хрущёву. На одной из репетиций показа демонстрировалась и работа автомата заряжания упомянутого танка. Присутствовала большая группа высокопоставленных военачальников и гражданских лиц. Диктор, в роли которого выступал один из офицеров отдела средств связи Полигона, объявил, что стрельба из танка будет вестись с использованием автомата заряжания и что интервал между выстрелами составит 7-8 секунд. Танк стрелял с места.

Прозвучал первый выстрел. Присутствовавшие на трибуне засучили рукава, демонстрируя друг другу свои шикарные часы. Проходит 7 секунд – тишина, 8 секунд – тишина, 10 секунд – тишина, 15 секунд – тишина. Некоторые усмехаются, некоторые начинают разговаривать, на часы уже не смотрят. Когда все уже расслабились, шарахнул второй выстрел. А я уже где-то раньше, по-моему, писал, что при выстреле из этой 130-мм пушки в жилом городке тряслись стекла. А трибуна располагалась на стрельбище. У некоторых фуражки слетели с головы. Все опять стали считать секунды. Но всё повторилось. После третьего выстрела фуражка слетела с головы очень большого военачальника. Подняв фуражку, он заорал: “Прекратить!” А как прекратить? Танк не представлен на испытания, а это значит, что он не укомплектован всеми системами. На этом, в частности, не было радиостанции. Если бы танк был с обычной пушкой, к нему подбежал бы кто-нибудь и постучал по броне. Но к этому подбегать было опасно. Если бы выстрел застал человека, стоящего рядом с танком, то он рисковал бы получить разрыв барабанных перепонок. Поэтому организаторы демонстрации дождались следующего выстрела и сразу после него послали к танку гонца с какой-то железякой. Стрельбу прекратили. Понятно, что автомат отказал после первого же выстрела. Заводской экипаж не остановил стрельбу, а режим ручного заряжания осуществлялся только через автомат, для чего надо было по очереди крутить рукоятки гидроприводов отдельных его узлов. Могу с уверенностью сказать, что такой автомат испытаний на Полигоне не прошёл бы.

К этому же показу готовился новый средний танк Харьковского завода «объект 432». В группу испытаний этого танка входил и я. Это был уже опытный образец, укомплектованный всеми системами. Он тоже имел автомат заряжания, но другой конструкции. В качестве вооружения использовалась гладкоствольная 115-мм пушка, которая до этого была уже установлена на серийном танке Т-62.

Автомат, разработанный в Харькове, без неполадок отстрелял на всех репетициях показа. На самом показе была неполадка, но никто её не заметил, кроме заводчан и испытателей. Чуть-чуть дольше оказался интервал между выстрелами, буквально на секунду, другую. Для этой пушки использовалась частично сгорающая гильза с латунным поддоном (донной частью). Самым сложным для автомата заряжания процессом являлось улавливание после выстрела этого поддона и укладка его на место использованного боеприпаса. Если поддон упадет на пол, башню может заклинить или могут быть повреждены какие-то узлы. Чтобы этого не произошло, была введена блокировка, прекращающая стрельбу, если выбрасываемый из казённика пушки поддон не попал в ловушку, которая должна уложить его на место. Это и случилось на показе. Но заводской экипаж, который вел стрельбу, ловил поддон руками и совал его в ловушку, чтобы не нарушался цикл работы автомата, и чтобы не срабатывала блокировка. Поддоны были горячими, но экипаж предусмотрительно запасся брезентовыми рукавицами. Предвидели такую возможность.

Любопытный факт из истории разработки харьковского автомата заряжания, который был, в конце концов, доработан и установлен на танке «объект 432», который после принятия на вооружение получил марку Т-64. Разработка шла напряжённо и несколько отставала от общей разработки танка. А вариант танка без автомата заряжания не рассматривался. Основной конструктор автомата буквально выбивался из сил, но оставались несколько ненадёжных в работе узлов. А возможные альтернативные варианты конструкции не приходили на ум. В этой ситуации руководство КБ решило дать этому основному конструктору автомата двухнедельный отпуск. Конструктора, кстати, против воли его самого, отправили в санаторий на Чёрное море. Там он попал в двухместный номер с инженером одной из московских кондитерских фабрик. Они познакомились, вместе ходили на пляж, вместе гуляли. На юге среди многих отдыхающих популярно было домашнее сухое вино, которое продавали на рынке. Оно кисленькое, утоляет жажду, от него сильно не хмелеют, если много не пить.

За этим вином два инженера разговорились, и, несмотря на строгую секретность, в пределах возможного харьковский инженер стал делиться трудностями в той разработке, которой он занимался. Московский инженер, послушав его, вдруг оживился и переключил разговор на автоматы кондитерских цехов. Оказалось, что некоторые проблемы, о которых говорил харьковчанин, в автоматах кондитерского назначения уже были решены. Конечно, трудно сравнивать два таких различных объекта, как снаряд и конфета, но иногда важна сама техническая идея. Оба инженера настолько увлеклись, что на другой день рассчитались с санаторием, купили билеты и укатили в Москву. Москвич провел харьковчанина на кондитерскую фабрику и показал ему на реальных автоматах те решения, о которых они беседовали в санатории. Говорили, что вернувшись в Харьков, разработчик автомата заряжания в кратчайшие сроки решил почти все проблемы конструкции своего детища. Я не ручаюсь за достоверность этой истории, которую нам, представителям Полигона, рассказывали на испытаниях работники Харьковского КБ. Но они клялись, что так всё и было. А автомат заряжания работал прекрасно, можно сказать, “как конфетка”.

Рассказ 27-й

Американский лёгкий танк M41

Лёгкий американский танк М41 наши вывезли с Кубы, обменяв его на какую-то другую технику. Естественно, что он попал на Полигон в Кубинку для испытаний и исследований. Танк несколько лет стоял на Кубе без дела, и на нем был цел боекомплект, а бак был полностью заправлен американским топливом.

На танке не было стабилизатора вооружения, их в 1951 году, когда был изготовлен танк, вообще не было и в помине. Поэтому поначалу наша лаборатория к работам с этим танком не привлекалась. Но на этом танке стоял гидравлический ручной привод наведения пушки в вертикальной плоскости. Наши танковые артиллеристы с такими устройствами дел не имели. На наших старых танках эти приводы были механическими. Поэтому нашу лабораторию привлекли всё-таки к работам на этапе разборки и описания конструкции узлов и агрегатов танка. А затем нужно было всё обратно собрать и привести в рабочее состояние. Для выполнения этой работы от нашей лаборатории выделили меня.

Время, выделенное на проведение работ, не было очень сильно лимитировано, и я решил перед разборкой замерить пару параметров привода. Когда танки ещё не оснащались стабилизатором вооружения, выполнявшим одновременно и роль силового привода наведения пушки, то на новых образцах танков замерялась скорость наведения пушки. Для этого выбирался определенный угол наведения, близкий к максимальному, и засекалось время наведения пушки на этот угол. У нас к тому времени имелся лёгкий (плавающий) танк ПТ-76. На нём, правда имелся стабилизатор, но при выключенном стабилизаторе пушка наводилась вручную механическим приводом. Я замерил скорость наведения для себя и для слесаря-механика, выделенного мне в помощники. Слесарь-механик был физически крепче меня, и у него скорость наведения оказалась выше, чем у меня. Но скорость наведения пушки на американском танке оказалась выше, чем на отечественном, и у меня, и у него. Я не имел возможности замерить усилия на рукоятках приводов, но было и так очевидно, что на американском танке требовались меньшие усилия.

В качестве исполнительного элемента привода на американском танке стоял гидроцилиндр. В стабилизаторах наших танков тоже использовались гидроцилиндры. При испытаниях стабилизаторов проверялось качество гидроцилиндра следующим образом. При отключенном ручном приводе искусственно вводился режим удержания пушки только гидроцилиндром стабилизатора. К пушке прикладывался определенный момент силы, для чего на дульный срез ствола подвешивался груз определенной массы, и через определенное время определялся угол просадки пушки. Он затем пересчитывался в угловую скорость просадки. Для отечественных танков эта характеристика была известна и даже нормировалась максимально допустимым значением. Я пересчитал массу груза с учетом длины ствола пушки американского танка, подвесил груз и засёк время. Но когда пришло время замерить угол просадки пушки, я обнаружил, что она не просела совсем. Это означало, что под действием приложенной нагрузки перетечки гидравлической жидкости в цилиндре не произошло. Это противоречило моим (и не только моим) представлениям о гидравлических устройствах. Я оставил груз на пушке на ночь, но и утром, если и была просадка, то такая небольшая, что и замерить ее было сложно. Это был первый, но не последний сюрприз, связанный с гидроцилиндром.

На наших стабилизаторах гидроцилиндры при испытаниях должны были проверяться ещё на один, второстепенный, конечно, параметр. Когда стабилизатор выключен, танк по каким-то причинам стоит в парке, а пушка не поставлена на стопор, то на гидроцилиндр действует момент силы от неуравновешенности пушки. При этом гидроцилиндр не должен подтекать по штоку поршня. Был даже норматив по этому поводу. За определённое время со штока не должно стекать определенное число капель гидравлической жидкости. Мы, конечно, никогда эти капли не контролировали. Просто прикладывали к штоку снизу чистую, желательно белую тряпочку, и по размеру масляного пятна на ней на глаз определяли число этих капель. Я проделал такую же процедуру на американском танке. Чистая тряпочка осталась чистой.

Кода я снял все агрегаты привода для их разборки, то обнаружил почти на каждом из них шильдик (металлическая табличка) примерно с такой надписью: “Разборке не подлежит. При отказе заменить новым, а вышедший из строя отправить на фирму…” Далее следовало название и адрес фирмы. Надпись надписью, а мне надо было разбирать, потом ещё снова собрать и привести в рабочее состояние. И здесь меня опять ожидала проблема. Не знаю, как сейчас, а в те времена и у нас, и за рубежом в агрегатах гидравлики был принят крепеж с внутренним шестигранником. В США была не метрическая, а дюймовая система линейных размеров. Наши ключи не подходили под размер шестигранников. Мы с помощником попробовали взять ключи несколько больших размеров и подпилить их под американские размеры. Мой помощник был прекрасным слесарем и быстро это проделал. Но на наших ключах оказалась слишком мягкая сталь, и они гнулись при попытке открутить винты крепления крышек агрегатов. Нашли в ремонтных мастерских Полигона трофейные немецкие ключи под внутренний шестигранник. Но они тоже были выполнены в метрической системе мер. Владелец их попросил нас для начала “испортить ” только один ключ. Подточили его под размер, но при попытке открутить винт потребовалось удлинить ручку ключа с помощью трубки. Усилие увеличилось, и ключ сломался. Немецкая инструментальная сталь оказалась слишком твердой и, следовательно, хрупкой. Обзвонили разные организации, с которыми у нас были связи, и нашли американский комплект ключей. Они поступали к нам в страну во время войны с американской военной техникой. Организация эта как-то от нас зависела, и ключи нам выдала. Первый же американский ключ мы тоже сломали. Видимо, надпись, гласившая “Разборке не подлежит…” была не пустой формальностью. Но я-то должен был разобрать все агрегаты, описать их, а потом собрать. Доложил командирам. Они подумали и разрешили высверливать винты крепления, но так, чтобы потом можно было закрыть агрегаты новыми винтами большего диаметра. Это мы и проделали.

Насос оказался шестерёнчатым, обычным, но это было видно и до разборки по его внешней конфигурации. Коробка с клапанами вызвала интерес только в том, что после удаления клапанов требовалось выяснить схему соединений и переходов различных каналов в моноблоке коробки. Я с такой моноблочной коробкой, имеющей несколько сверлений, неизвестно как соединённых друг с другом, раньше не сталкивался. Пытался просовывать в отверстие тонкие гнущиеся проводки, но они где-то всегда застревали. Помог мой помощник слесарь-механик. Он сбегал к своему курящему товарищу, принес пачку папирос (сигареты тогда ещё не получили такого распространения, как сейчас, да и были ли они, не помню). Он набирал в рот дыма, дул по очереди в разные сверления, а я записывал, из каких сверлений идет дым. Очень быстро нарисовалась вся схема коробки.

Больше всего меня интересовал гидроцилиндр, благодаря которому пушка не проседала под нагрузкой. Я хорошо знал устройство сальников (уплотнений) на наших гидроцилиндрах в системах стабилизаторов. Там на цилиндре был целый ряд простых уплотняющих резиновых колец, уложенных в проточки, и по концам две резиновые самоподжимные манжеты с кольцевыми пружинами. Что же придумали американцы? Когда мы цилиндр вскрыли, я обалдел. На поршне были, кажется, четыре проточки, по две с каждого конца, в которых размещались простые резиновые кольца прямоугольного сечения. И все. Такое уплотнение по моим соображениям не могло обеспечить отсутствие перетечек гидравлической жидкости между полостями цилиндра под нагрузкой.

Но я пока отставил удивление в сторону и продолжал работу. Положено было обмерить цилиндр и поршень. Этим занималась у нас метрологическая (измерительная) лаборатория, приписанная к отделу танковых двигателей. Она была оснащена специальным стационарным измерительным оборудованием. Диаметры цилиндрических деталей обычно измерялись по двум перпендикулярным направлениям, чтобы можно было приблизительно оценить их овальность (эллипсность). Уже подозревая подвох, я попросил работавших там девушек измерить мои детали по четырем направлениям. На следующий день я зашел в лабораторию за результатами и получил на обе детали стандартные бланки, на которых по всем четырем направлениям, обозначенным на окружности, стояли совершенно одинаковые размеры, а овальность была указана равной нулю. При этом размеры указаны с очень высокой точностью. Я принял это за неудачную шутку и попросил выдать мне бланки с действительными результатами измерений. Девушки обиделись. Тогда я пошёл к начальнику лаборатории, показал ему цилиндр и поршень со штоком и полученные бланки измерений. Он имел большой опыт работы, связанной с измерениями, и тоже понял, что так не бывает, что девушки гдето ошиблись. Он повёл меня в зал измерений для перепроверки результатов. Оказалось, что ни поршень, ни цилиндр не имели овальности в пределах точности наших измерений. А их диаметры отличались друг от друга на такую мизерную величину, что стало понятным, почему при простеньких сальниках пушка не проседает под нагрузкой.

Получив такие результаты, я позвонил разработчикам наших стабилизаторов, конкретно в тот отдел, который занимался гидравликой. Они сказали, что так не бывает, что у нас плохая измерительная аппаратура и т.п. Попросили привезти детали к ним. Я съездил, и они убедились, что всё было так, как я им и говорил. Резюме специалистов этого отдела было таким, что они на своем опытном производстве не смогли бы изготовить даже единственную подобную пару цилиндра и поршня. А ведь я им привез серийную продукцию. Выходит, что уже в начале 1960-х годов мы безнадежно отстали от развитых стран в области технологии производства. Мозгов хороших было много, изобретали то, над чем в западных странах мучились ещё годы. А технологии производства были давно устаревшими.

При ходовых испытаниях после обратной сборки всех узлов и агрегатов танка, я не присутствовал, но одна интересная деталь этих испытаний получила на Полигоне широкую известность. Пока танк работал на топливе, с которым прибыл, были сняты его скоростные характеристики. Но на каком-то этапе решили слить оставшееся топливо и сохранить его. Ещё в самом начале образцы этого топлива были направлены в военный ЦНИИ ГСМ для определения отечественного аналога или изготовления некоторого запаса такого топлива на будущее. Совпадающего или очень близкого по характеристикам аналога не оказалось. Но ЦНИИ ГСМ определил температурный диапазон отгонки этого топлива. Он оказался несколько более узким, чем принятые у нас диапазоны. Такую отгонку сделали где-то на опытном производстве, и Полигон получил несколько бочек топлива. Но, когда его заправили в бак танка, оказалось, что скоростные характеристики танка несколько снизились. При повторной проверке температурного диапазона отгонки, проведенной ЦНИИ ГСМ, подтвердилось совпадение диапазона отгонки исходного топлива и отогнанного на опытном производстве. Решили, что в американском топливе работают какие-то присадки к топливу. Но тщательный химический анализ не подтвердил наличия присадок. Ковырялись в этом деле специалисты долго. Я всех подробностей не знаю, но знаю конец этой истории.

В конце концов, выяснилось, что диапазон-то отгонки действительно совпадает. Но в американском топливе изъята средняя часть этого диапазона. В результате этого, легкие фракции топлива обеспечивают лучшие условия воспламенения топлива, а более тяжелые фракции обеспечивают более высокую теплотворную способность. А средняя часть фракций удалена, так как оба этих параметра у неё хуже. Когда это стало ясно, то опытное производство, привлеченное к этой работе, заявило, что такую сложную отгонку на имеющемся у них промышленном оборудовании произвести невозможно. А в ЦНИИ ГСМ заявили, что в лабораторных условия образцы такого топлива они могут получить, но в требуемых для танка объемах это тоже невозможно. Правда ведь, что эта история, в общем, похожа на ту, что имела место в случае с гидроцилиндром?

В заключение скажу, что танк после довольно детальной разборки снова собрали, он был на ходу, все системы работали, а сейчас он стоит в Музее БТТ в Кубинке. Мы с внуками там его видели.

Рассказ 28-й

Командировка в Кишинёв

Это был период, когда в войска стали поступать в значительном количестве танки со стабилизаторами вооружения. Войска оказались к этому не готовы. Раньше все стрельбы проводились на учениях и инспекторских проверках с коротких остановок танка, а теперь приходилось стрелять с ходу. Почти с полной уверенностью можно сказать, что в войсках не было ни одного специалиста, умеющего при необходимости отрегулировать стабилизатор, тем более обнаружить и устранить даже простую неисправность. Не были освоены и методы подготовки наводчиков к стрельбе с ходу со стабилизатором. Поэтому при проведении учений и проверок то в одном месте, то в другом, возникали проблемы. Подразделения, а иногда и дивизия в целом, не выполняли нормативов по эффективности стрельбы. В этих случаях, как правило, всё пытались свалить на стабилизатор вооружения. Жалоба отправлялась по команде, и обычно доходила до Главного штаба сухопутных войск. Оттуда шел приказ Начальнику бронетанковых войск послать специалиста и разобраться на месте в причинах плохой стрельбы. Других специалистов, кроме инженеров-испытателей нашей лаборатории, способных справиться с этой задачей, в армии не было. Вот и приходилось нам мотаться по командировкам, чтобы регулировать и ремонтировать стабилизаторы, учить этому офицеров и сверхсрочников, а заодно и обучать наводчиков стрельбе с ходу. Одну их таких командировок, а именно в Кишинёв, я и опишу кратко.

В конце рабочего дня вызывает меня и одного из техников начальник отдела и объявляет, что завтра мы выезжаем в Кишинев. Это вопросов не вызвало, обычно так и бывало, мы к этому привыкли. Дислоцированная в Кишинёве дивизия на окружных учениях отстреляла на “двойку”. В Москве, в Научно-танковом комитете Главного бронетанкового управления будут наши командировочные предписания и билеты на поезд. Машину до Москвы нам на Полигоне выделили. Это всё – как обычно.

А в дивизию из Главного штаба сухопутных войск по закрытому каналу связи отправили депешу примерно такого содержания: “Два специалиста из Главного бронетанкового управления прибудут такого-то числа таким-то поездом”. Ни фамилий наших, ни воинских званий, когда отправлялась депеша, в штабе не знали. Командир дивизии, получив депешу из Главного штаба, начал размышлять, кого послать встречать специалистов из Главного бронетанкового управления. Уровень серьезный. И посылает своего заместителя по тылу в звании полковника. На вокзале он встал на выходе с перрона, всматривается в идущих с поезда пассажиров и видит в военной форме только двух старших лейтенантов. Он понимает, что их-то его и послали встречать. Выражение его лица описать трудно, но легко назвать цвет – он красный, от гнева. Я тоже понимаю, что он нас встречает, подхожу и представляюсь. Полковник, молча, поворачивается и идёт к машине. Мы идём за ним. Не разговаривая, едем в расположение дивизии. А там нас уже ждут командир дивизии в звании генерала и комиссия по проведению учений из штаба Одесского военного округа, в составе которой ещё несколько генералов.

Представляюсь командиру дивизии. У меня всетаки командировка именно в дивизию. Его вычислить легко – он стоит отдельно от комиссии в окружении офицеров разных званий. Выслушав моё представление, командир дивизии, тоже удивленный и разгневанный нашими скромными офицерскими званиями, начинает ругать стабилизаторы вооружения, которые, по его словам, никуда не годятся, и из-за которых дивизия оказалась в таком неприглядном положении. Обычно в таких случаях ругань продолжается минут 15-20. И обращена она больше не к нам, представителям ГБТУ, а к комиссии. Приходится выслушивать. Перебивать нельзя.

Когда командир дивизии иссяк, я задаю вопрос, можно ли прямо сейчас сделать заезд со стрельбой, и если можно, то прошу выделить для этого два танка, из которых стреляли хуже, чем из других, и двух наводчиков, которые стреляли хуже остальных. Это – не наглость. Это – профессионализм. Мы, инженеры лаборатории, знали, что, если стабилизатор исправен, то его можно быстро отрегулировать так, что любой наводчик, получив краткий инструктаж, сможет выполнить зачётное упражнение хотя бы на “тройку”.

Комиссия и командир дивизии после моей просьбы выглядят растерянными. Но командир отдает соответствующее распоряжение. Подгоняют два танка. Залезаю по очереди в оба и быстро, без замера параметров, на глазок регулирую стабилизаторы. На испытаниях нам приходилось вести стрельбу, непрерывно меняя регулировки стабилизатора. Так что этот навык у нас в лаборатории был доведен до автоматизма. Пока загружают в танки боеприпасы, а на это обычно уходит минут 20, так как при этом надо действовать осторожно, спешить нельзя, отвожу в сторону наводчиков и объясняю им элементарные приёмы стрельбы со стабилизатором. Здесь подробности приводить не буду. Кроме того, говорю, что производить выстрелы будут только по моей команде на одном танке и по команде моего техника на другом. Мы оба садимся за рычаги. И поехали. Сразу командую “Заряжай”. Выбираю ровный участок трассы и обязательно без крена и командую “Выстрел”. И так за 500 метров – 5 выстрелов. В успехе я уверен, но всё равно волнуюсь. Результат ошеломляет и комиссию и командира дивизии. Один из наводчиков настрелял на “тройку”, а второй ухитрился настрелять на “четвёрку”. Что после этого было сказано командиром дивизии своим подчиненным, привести здесь не могу по известным причинам. Но одну фразу с купюрой одного только слова приведу: “Какие-то два, … старших лейтенанта за полчаса сделали то, что вы не смогли сделать за год боевой подготовки”.

Кратко поясню, почему для производства выстрела надо выбирать участок трассы или местности без крена танка. Мне ещё в детстве отец объяснил, что самые большие ошибки при стрельбе бывают от так называемого “завала” оружия. При стрельбе на любую дальность ось канала ствола всегда должна иметь некоторый угол возвышения относительно линии прицеливания. Иначе под влиянием гравитации снаряд, или пуля, придет к цели с некоторым снижением. А при наличии угла возвышения канала ствола “завал” оружия вправо или влево автоматически приводит к уходу снаряда вправо или влево и вниз.

Закончив разнос подчинённых, командир повернулся к нам и задал вопрос, которого мы не могли ожидать. Он спросил, в какой гостинице мы устроились. Я не успел ответить, что мы сразу с поезда сюда, как вперёд выскочил его заместитель по тылу, который встречал нас на вокзале, и заявил, что он забронировал для нас номер в гостинице и назвал одну их гостиниц в центре города. Врал, конечно, но сориентировался вовремя. И наш процесс устройства в гостиницу сразу упростился. А в те времена устроиться в гостиницу в большом городе было большой проблемой. И чем больше был город, тем больше была и проблема.

После этого мы в дивизии были королями. Все наши просьбы и требования выполнялись беспрекословно. Мы провели несколько показательных учебных занятий с офицерами технической службы дивизии, обучили сверхсрочников-механиков регулировкам стабилизатора и мелкому ремонту с использованием войскового комплекта запасных частей и приспособлений к стабилизатору. Провели занятия с наводчиками и объяснили им, как правильно действовать пультом наведения при стрельбе. Рассказали им, как они должны взаимодействовать с механиком-водителем, который видит трассу и должен помочь наводчику выбрать момент для выстрела. Через несколько дней снова приехала окружная комиссия, и были проведены повторные стрельбы. Дивизия успешно выполнила упражнение.

Нам пора было уезжать, но командир попросил провести небольшое занятие с его заместителями и штабом дивизии. Чтобы они знали, что требовать с подчиненных, заявил командир. Провели мы и это занятие. В конце занятия командир спросил, каким поездом мы собираемся уезжать. Мы сказали, что собираемся улететь самолетом. Я не успел ещё сказать, каким рейсом, как вскочил тот самый заместитель командира по тылу и заявил, что он всё организует. И, действительно, организовал. Мы попросили его подать нам машину на полчаса раньше, чтобы заехать на рынок и купить черешни. Был май, и она на юге уже поспела, так как была ранняя весна. Но заместитель по тылу сказал, что на рынок нам ехать не надо, а черешню мы купим в другом месте, о котором он даст указание водителю. По дороге в аэропорт водитель завёз нас в какую-то деревню, подъехал к известному ему дому и подал хозяину записку, можно было понять от кого. Хозяин ушёл и через 15-20 минут вынес нам по обычному для перевозки фруктов с юга ящику с такой черешней, какой мы раньше никогда не видели и не пробовали. Эту черешню Галинка всегда вспоминала, когда об этом заходила речь.

Рассказ 29-й

Топография на практике в академии

В наше время спутниковой навигационной аппаратуры ещё не было и не могло быть, так как и спутников тогда ещё не было. Моряки определяли свое местоположение по небесным светилам и звёздам. Сухопутные войска ориентировались по топографическим картам, используя характерные объекты на местности. Это днём. А ночью?

Нас, слушателей Академии, вывезли на незнакомую местность. Заставили днём многократно пройти мерный участок, считая шаги. Идти надо было обычным темпом и, по возможности, равномерно. Каждый должен был определить длину своего шага. Вечером привезли на новую незнакомую местность в начальную точку пути и дали схему пешего маршрута по бездорожью. Часть маршрута проходила по лесу, часть по открытой местности. Но дорог на маршруте не было. Маршрут состоял из прямолинейных участков с заданными направлениями и длиной. Направление надо было держать по компасу, а длину отсчитывать шагами. По маршруту пускали парами. Все уходили молча. Должны были считать шаги! Но вот пошла пара Ветров и Чуйкин. Отойдя метров сто, Ветров запел неаполитанскую песню:

“Над водой тихо звезды мерцают,

И листвой шелестит ветерок.

В чистом небе Луна проплывает,

Словно лилии белой цветок.”

Преподаватель топографии удивлённо спрашивает, как же он считает шаги? Ему отвечают, что шаги считает Чуйкин. Хотя ясно, что шаги должны считать оба, чтобы уменьшить вероятность ошибки в определении длины пройденного участка. И в это самое время песню подхватывает Чуйкин. Не помню, как мы оправдали это музыкальное вступление для нашего преподавателя. Но дело в том, что к этому времени мы кое-чему в Академии уже научились. Мы и не думали бродить по маршруту парами. На некотором удалении от начальной точки мы собрались все вместе. Выделили двух или трёх ”ботаников”, которые дотошно считали шаги, переводили их в метры и километры, следили за направлением по компасу. А в конце маршрута, когда уже были видны включенные фары ожидавших нас машин, мы стали поочередно подходить к месту назначения парами. Кстати, там нас ждала полевая кухня с отличным завтраком. И уже светало.

Когда пришла на место назначения пара Ветров и Чуйкин, преподаватель их спросил, как же они считали шаги во время пения. Ветров сразу ему ответил, что шаги они считали в уме, а вслух только пели. Почему-то ответ Ветрова нашего преподавателя вполне удовлетворил.

Рассказ 30-й

Необычные обстоятельства командировки в Ленинград

В Ленинграде (Санкт-Петербурге понынешнему) располагался самый крупный в стране артиллерийский полигон Сухопутных войск. Располагался он на окраине города с названием Ржевка. По-простому, Ржевкой, назывался в нашей среде и сам полигон. Из города до Ржевки ходил трамвай. Езда на нем занимала много времени, но другого транспорта не было. Значительную часть пути трамвай шел по совершенно пустынной местности, без признаков жилья.

Когда-то на Ржевке было три отдельных полигона: собственно артиллерийский, морской артиллерийский и стрелковый. Стрелковый полигон постепенно заглох, а два других объединили в один. В те времена, о которых пишу, полигон уже назывался Ракетно-артиллерийским и был таким по факту. Мне довелось побывать на этом полигоне несколько раз и об этом ещё напишу обязательно. На Ржевке проводились первые стрельбы из опытных образцов танков, если в систему вооружения вносились какие-либо изменения или на танк ставилось новое вооружение. Это была область ответственности Главного ракетно-артиллерийского управления.

На этот раз команда испытателей Кубинки состояла всего из двух человек. Я был вместе с подполковником А. из артиллерийского отдела. 25 апреля мы получили распоряжение срочно, на следующий же день, выехать в Ленинград. Поезда туда шли, в основном, в ночь. Значит, мы прибудем 27 апреля утром. Пока устроимся в гостинице, позавтракаем, доберёмся до Ржевки, будет уже обед. Уйдёт время и на оформление пропуска. А на носу майские праздники. Мы пошли к начальству с предложением ехать хотя бы после майских праздников. Но нам показали телефонограмму из нашего Главного управления с приказом выслать представителей Полигона 26 апреля. Приказ есть приказ. И мы поехали.

Когда 27 апреля, после обеда мы добрались до полигона на Ржевке, там очень удивились нашему приезду, объяснили, что танки ещё даже не отгружены с завода, который находился на Урале в Нижнем Тагиле, и что реально испытания начнутся 11 мая. Нам даже пропуска не выписали. В результате: мы в Ленинграде, делать нечего, времени – почти две недели. Посоветовавшись между собой, мы решили пригласить на майские дни своих жён и культурно провести время. И Галинка, и жена А. работали. Но, прихватив за свой счет несколько дней, они смогли приехать, помоему, на 5-6 дней. А погуляли мы в эти дни очень хорошо. Перед встречей жён мы перебрались из гарнизонной в более приличную гостиницу вблизи от центра города. По городу ездили на такси, съездили в Петергоф на теплоходе. Питались хоть и не в ресторанах, но в хороших кафе и столовых. Я в Ленинграде был уже не в первый раз и знал, где хорошо кормят. У обеих пар в гостинице были одноместные номера с душем и туалетом, что по тем временам было почти роскошью. Правда, нам пришлось доплатить за раскладушку на второго человека, от которой мы сразу после оплаты и отказались. Завтракать мы с Галинкой часто ходили в кафе на Невском проспекте, где можно было покушать блинчиков с красной икрой или чтото другое, но тоже очень вкусное. А ещё ходили в кафе “Молочное” там же. В нём брали сосиски, которые были размером с мизинец взрослого человека, сделанные, видимо, по специальному заказу. Очень вкусные сосиски. Надо ещё сказать, что Галинка приехала не в разношенных туфельках, нарядилась в новенькие, на каблучках. Сбила, конечно же, сразу ноги, и мы купили ей новые летние туфли, которые она почувствовала удобными на ноге. О культурной программе нечего и говорить. Ленинград богат на достопримечательности. Когда пришло время жёнам уезжать, выяснилось, что обратного билета они не брали, а денег у них с собой было мало. У обеих мало. Мы с А. съездили на вокзал и купили билеты на Москву.

Когда наши жёны, очень довольные поездкой, нас покинули, мы с А. стали подводить итоги. Вся программа визита наших жён финансировалась из наших командировочных денег, а их мы всегда брали с собой только с небольшим запасом. А. пытался предположить, что наши жёны – женщины опытные и сообразят, что надо как-то компенсировать наши расходы. Ведь нам предстояло пробыть в Ленинграде ещё около месяца. Сразу скажу, что обалдевшие от шикарно проведенного времени наши любимые не подумали, из каких средств это всё оплачивалось. Но мы с А. вынуждены были предположить и этот худший вариант, который и оказался фактическим. Мы отложили деньги на оплату гарнизонной гостиницы и на обратный билет (как и во всех командировках, эти деньги достались на хранение мне) и подсчитали оставшиеся, объединив их в общую кассу. В результате получилось так, что весь оставшийся период мы питались следующим образом. На завтрак – по одному пирожку с капустой или повидлом и стакан чая в столовой напротив гарнизонной гостиницы. Пирожок с мясом, который стоил 10 копеек, что в два раза дороже указанных, и кофе с молоком могли позволить себе только раз в неделю. Обедали всегда в офицерской столовой на Ржевке, даже в выходные дни туда ездили, так как там было дешевле, чем в городе. На ужин брали одну бутылку кефира на двоих и простую булочку без всякой начинки. Так питались два офицера с очень приличным по тем временам денежным содержанием.

Когда я вернулся домой и при случае рассказал всё это Галинке, она, конечно, долго смеялась и спросила, почему мы не позвонили и не попросили выслать денег. Но разве могли два офицера, пригласив своих любимых женщин хорошо провести праздничные дни в красивом городе, потом звонить и просить, чтобы они прислали им денег? Нет, конечно. Впоследствии Галинка часто вспоминала эту поездку, как хорошо проведённое время, но вспоминала и чем всё это закончилось.

Рассказ 31-й

Наши авто

Первые свои права на вождение автомобиля я получил в Академии в 1953 году, и они сохранились по сей день. У нас был обязательный учебный курс вождения в программе обучения на кафедре автомобилей. Учились вождению мы на грузовом автомобиле ГАЗ-51. Коробка передач без синхронизаторов. Современным водителям это трудно даже объяснить. Переключение с высшей передачи на низшую производилось обязательно с промежуточной перегазовкой. Иначе шестерни рычали и не втыкались. После получения прав за время учебы в Академии никакой практики вождения у меня не было. Во время работы на Полигоне эпизодически приходилось водить грузовые автомобили во время командировок. Но чаще всего это было не на дорогах, а на местности вдоль танковой трассы. В молодые годы у нас с Галинкой была финансовая возможность купить автомобиль. Но мы такой задачи перед собой не ставили. Уж очень сложно обстояли дела с ремонтом и обслуживанием, с запасными частями, с резиной.

Первую машину, ВАЗ-21099, мы купили в очень солидном возрасте, в январе 2004 года. Машина по ходовым качествам отличная. Расход топлива приемлемый – 8 литров на 100 км. Дорогу держала прекрасно. На прямом участке шоссе можно было бы бросить руль, и машина держала бы направление очень долго. Сколько конкретно, естественно, я не проверял. На этой машине мы с Галинкой проехали 28000 км. Проехали вместе с Юлей и внуками через Ивановскую область до родины моего отца города Юрьевца на Волге и обратно через Владимирскую область. Съездили в Новгородскую область на озеро Велье, что севернее Селигера. Съездили в Смоленскую область на Днепр, где родина моей матери. И объездили много мест в Подмосковье. Единственным недостатком, который докучал, было дребезжание приборной панели (торпедо) на плохой дороге. Я просил автослесарей как-то ее закрепить или проложить демпфирующие прокладки, но они утверждали, что это конструктивный недостаток машины. Хотя, возможно, просто не хотели возиться с этим делом. Или не имели достаточных навыков.

Через три года эксплуатации этой машины мы решили поменять её на новую. И чёрт меня дернул польститься на пятидверную “Ниву”. Пожалел я об этом очень скоро. Да, с точки зрения проходимости эта машина великолепна. За год мы с Галинкой дважды съездили на Днепр. Один раз в конце ноября. На другой машине мы бы не проехали в тех дорожных условиях, когда съезжаешь с асфальта на осеннее бездорожье. Но за рулём этой машины я сразу вспомнил молодые годы, когда приходилось водить грузовые машины. Минимальный радиус поворота – 6,5 метра. Расход топлива – близко к 12 литрам на 100 км. Даже при движении по свободному от машин шоссе невозможно отвести глаз от дороги ни на мгновение. Машина совершенно не держала дороги. Если бы ещё её уводило в одну сторону, то это можно было бы убрать перенастройкой схода-развала колес. Так нет же, её водило из стороны в сторону. Я терпел целый год, пока в одной из поездок за руль не села дочь. Она сразу сказала, что на такой машине ездить нельзя и надо её менять. Что мы и сделали.

Поездили по салонам, посмотрели разные машины, сопоставили цены со своими финансовыми возможностями и купили Хёндай “Акцент”. Машина хорошая, шустрая, двигатель имел мощность 101 л.с. В управлении на ходу удобная, есть гидроусилитель руля. Поездил я на этой машине всего один месяц. Машина понравилась дочке, и я с удовольствием поменял свой “Акцент” на её “Логан”.

И вот в лице “Логана” мы с Галинкой получили то, что нам и было надо. Как будто машина была специально заточена под нас. Машина очень понравилась мне, но ещё больше, по-моему, она понравилась Галинке. Очень часто во время разных поездок она говорила, что хорошо, что у нас есть машина, и хорошо, что этой машиной является именно “Логан”. А я впервые почувствовал комфортабельную езду. На “Ниве” мы проехали всего 8000 км, а на “Логане” – 26000 км. Всего мы с Галинкой за семь с небольшим лет проехали на трёх машинах 62000 км. Полтора оборота вокруг Земного шара по экватору.

Рассказ 32-й

Рыбацкие рекорды

В относительно старые времена я выписывал журнал “Рыболов”. В нём сообщалось о рекордных по весу экземплярах пойманных рыб разных пород. Для леща фигурировали экземпляры весом от 5 до 6 кг. А в один из отцовских отпусков, который мы проводили в Юрьевце, наш родственник дядя Федя (по-моему, отец жены Николая Кузьмича Алевтины Федоровны) принес нам леща, который весил 8 кг. Правда, он был пойман не на любительскую снасть, а попал в сеть рыболовной артели, в которой работал дядя Федя. Была и фотография, на которой я держал этого леща перед собой. Но фотографию эту, а она была в альбоме у моей мамы, кто-то забрал себе. И я почти наверняка знаю, кто это сделал. После визитов этого гостя из альбома мамы постепенно исчезли все фотографии моего отца военного времени и многие другие.

А в один из приездов к Галинкиной бабушке Мане на Сенеж я, с маленьким совсем сыном, катался на лодке и заодно баловался спиннингом. По опыту ещё академических лагерей, располагавшихся напротив санатория, в котором жила бабушка, я знал, что ближе к лагерному городку Академии на озере имеется яма. Если почти всё озеро имеет глубину не более 2,5 метров, то на яме глубина достигала 5-7 метров. Любители рыбной ловли из числа преподавателей Академии часто пытались поймать на этой яме судака. Но я тогда не слышал, чтобы у кого-то это закончилось успехом. Но судак в яме точно был. В том же корпусе, что и бабушка, жил пенсионер, тоже из бывших сотрудников санатория. Ему можно было заказать судака, и он его добывал. Ловил ночью. Какой снастью он это делал – я не смог узнать. Бабушка для нас разок такой заказ сделала. Этот дядечка заказ принял, но сказал, что с гарантией на следующий же день может и не выполнить его. Но обещал, что в течение 2-3 дней судака поймает. И поймал. Но это только к слову.

А я с сыном в лодке нашел ту яму и стал бросать спиннинг. Время у нас не было лимитировано, мы ведь отдыхали. Но был слабый ветерок, и лодку постоянно с ямы сносило. Тогда я решил использовать старинный способ ловли, которым мы с отцом иногда пользовались на Волге. У старых русских рыболовов он назывался ловлей “на дорожку”. Но в нашей стране он на какое-то время был забыт, а потом вернулся с иностранным названием “троллинг”. Я сел за вёсла, предварительно сделав заброс блесны и дождавшись, когда она опустится до дна и начал потихоньку грести. Катушку спиннинга поставил на тормоз с трещоткой и отдал спиннинг сыну, наказав, чтобы он крепко его держал. При поклёвке рыбы тормоза хватило бы, чтобы произошла подсечка, но сильного рывка удилища не было бы. Да и я был наготове.

После нескольких проездов по яме поклёвка состоялась. Я перехватил у сына удилище и почувствовал, что на крючке крупная рыба. Но через небольшой промежуток времени она сошла. Мы возобновили проезды по яме. И случилась ещё поклевка. На этот раз рыба засеклась надежно, и мне удалось подтащить ее к борту лодки. Вынимать пришлось руками, но мне это удалось сделать. Нам попался такой крупный окунь, каких я не видел даже на Волге. На причале сын попросил, чтобы я дал ему нести окуня домой. Я срезал прутик с обрезком сучка, завел его через жабры в рот окуня, получился окунь на импровизированном кукане. Сын гордо нес его по территории санатория, и все встречные останавливались и удивлялись. Бабушка сходила в столовую и взвесила окуня. Его вес оказался более двух килограммов. Мне помнится величина 2,4 кг, но, когда раньше я кому-нибудь называл эту величину, то все говорили, что такого не бывает. Поэтому я и говорю осторожно: “более двух килограммов”. Вес крупных экземпляров окуней, о которых писали в журнале “Рыболов”, доходил до 1,7– 1,8 кг.

Рассказ 33-й

Посещение монастырей

Когда мы с Галинкой обзавелись автомобилем, у нас появилась возможность посещать интересные места, в том числе известные монастыри. Наверное, лучше сказать, широко известные монастыри. Естественно, что в данном случае речь идет о монастырях, расположенных в пределах однодневной поездки. Но сначала скажу несколько слов о более давнем посещении Соловецкого монастыря. Это было в рамках туристической поездки по Карелии с посещением Соловецких островов. В этом монастыре мы пробыли несколько дней и располагались в монашеской келье. Место там благодатное, и мы чувствовали себя очень хорошо, я бы сказал, пожалуй, как-то умиротворённо. Не испортило настроения даже то, что кормили на турбазе плохо.

А теперь о поездке в монастыри на автомобиле. Первым был Саввино-Сторожевский монастырь. Галинка с Юлей (кажется, были и мальчики) ходили и осматривали внутренние достопримечательности. А я после общего осмотра внутреннего пространства пошёл вокруг монастыря по периметру его стен. Вид открывается потрясающий. Сверху видны далеко леса, поля, холмы. А вблизи монастыря красивая долина Москвы-реки. А ещё в этом монастыре пекут очень вкусный хлеб, и у хлебной лавки даже стоит очередь. Его можно употреблять с каким-либо напитком без всяких добавок.

Два раза мы с Галинкой были на Бородинском поле. Первый раз с мальчиками. Гуляли по полю, осмотрели памятники, которых там много, посетили музей, но в монастырь не поехали. Мальчишки притомились, и мы не захотели их мучить. Второй раз были с сыном специально с целью посещения монастыря. У меня впечатление осталось двойственное. С одной стороны, в монастыре тихо и спокойно, ничто не беспокоит. Но, с другой стороны, осталось такое чувство, что чего-то там не хватает. Галинка надеялась купить настоящего бородинского хлеба. Но его не было. Никакого хлеба не было. Видимо хлебопекарня не работала вообще, а не только в тот день.

Про монастыри рассказываю не обязательно в последовательности их посещения. Я плохо запоминаю даты и последовательность событий. В нашей семье этим занималась Галинка.

Нам с Галинкой очень понравился ИосифоВолоцкой монастырь. Мы ездили туда с сыном. Не могу сказать, что там есть какие-то достопримечательные постройки. Знаменитая, очень высокая башня была разрушена в старые годы. От неё остался только фундамент и табличка с пояснительной надписью. Территория ухожена, и везде ходят служители или монахи и все время что-то подправляют на газонах, клумбах и дорожках. Ходишь по монастырю, и душа отдыхает. Купили монастырского мёда. В лавке продавалось ещё много всяких продуктов с монастырского подворья.

С сыном же ездили в Оптину пустынь и отдельно в Тихонову пустынь. Два монастыря, связанных общей историей и общими старцами-основателями. Но два разных впечатления. От посещения Оптиной пустыни осталось очень приятное воспоминание. Огромное количество туристов. Кроме частных машин, на отдаленной от монастыря большой автостоянке было полтора, а может, и два десятка больших туристических автобусов. Судя по номерам, они привезли туристов из многих городов. Народу на территории монастыря много, но это не вызывает раздражения. Все ходят спокойно, не мельтешат и не мешают друг другу. Все церкви открыты. Везде чисто. И вся обстановка какаято спокойная. Говорят, старцы ходили по округе несколько лет, прежде, чем выбрать для монастыря это место. В разных местах они ставили шалаши и жили некоторое время, чтобы оценить это место и прочувствовать его телом и душой. И выбор их можно только одобрить. Ходили мы по монастырю долго, а уезжали умиротворенные.

А вот Тихонова пустынь, расположенная, в общем, в тех же краях, произвела какое-то унылое впечатление. Вход церкви перед нами закрыли на замок. Когда откроют, было неизвестно. И все служители выглядели недружелюбными. Мы ходили по территории, но не видно было, чтобы хоть кто-то из них был чем-нибудь занят. Удовлетворения от посещения этого монастыря мы не получили.

И совсем печально выглядел НовоИерусалимский монастырь. Правда, он пострадал не только в советские времена, но и был разрушен фашистами, наступавшими на Москву. Но ведь после войны прошло столько лет, да и постсоветские времена уже насчитывают более двух десятков лет. Многие монастыри и церкви за это время восстановлены. А тут такой знаменитый по истории монастырь, расположенный вблизи столицы, находится в таком запущенном состоянии. Какие-то работы ведутся, кругом разложено много строительного материала. Но вызывает удивление, что среди рабочих, занятых восстановительными работами, почти нет людей, которых по наружности можно было бы отнести к христианам. Это люди явно другой религиозной принадлежности. Не кощунство ли это? Что касается парка при монастыре, то он частично зарос бурьяном, частично засорен засохшими деревьями и кустарниками, дорожки не ухожены, на всей территории парка имеется только одна скамейка, да и на нее садиться не хочется, в таком она состоянии. К реке Истра, которая здесь называется Иордань, мы подойти не сумели, все подходы перекрыты, кругом ограды. У святого источника трудно набрать воду. Она льётся из трубки, что ниже уровня дорожки. Нужно было встать в ямку. Я с больной ногой сделать это не смог. Спасибо добрым людям, помогли.

Рассказ 34-й

Гремячий ключ и Талеж

Есть в Подмосковье красивые очень места. Их немало. Мы с Галинкой многие посетили, но, естественно, не все. Это невозможно. Запомнились своей необычностью два таких места: Гремячий ключ и Талеж. Называю их в том порядке, в каком посещали, а описывать буду в обратном порядке.

Талеж – это поселок, расположенный в нескольких километрах от Чеховской усадьбы в Мелихово. На окраине поселка есть живописная долина, В которой бьёт родник и по которой протекает маленький ручей. Этот небольшой уголок земли является подворьем монастыря, расположенного в Талеже на высоком холме.

Долина с родником и ручьем красива сама по себе. Но ее дополнительно облагородили, устроив удобные деревянные лестницы с перилами, мостики через ручей, две закрытые купели – мужскую и женскую, маленькую часовенку, беседку для отдыха, красиво оформив родник. Все это сделано красиво, с любовью, профессионально до мелочей, и в то же время гармонично вписано в природу долины.

Говорят, что средства на обустройство этого уголка природы пожертвовал какой-то местный криминальный авторитет. Что он криминальный – это плохо. А что помог обустроить этот красивый уголок природы – спасибо ему. По выходным сюда приезжает множество туристов. В будние дни их, конечно, меньше, но поток не иссякает. Говорят, что благодарные монахи во главе с настоятелем монастыря похоронили этого криминального авторитета, который был убит в одной из криминальных разборок, на территории монастыря. Правда ли это – не знаю. В монастырь нам заехать не удалось.

Я был в Талеже дважды. Один раз вдвоем с Галинкой, второй раз с Юлиным семейством и её подругами.

Совсем другое, но не менее живописное место – это Гремячий ключ. До этого места примерно 75 км по Ярославскому шоссе, потом около 12 км направо по второй бетонке (дорога А-108). Далее ещё раз направо по указателю и несколько километров по грунтовке, которая не везде в хорошем состоянии. В отличие от Талежа, здесь настоящее буйство дикой природы при легком вмешательстве человека. С высокого обрыва (около 30 метров) бьёт струями водопада мощный родник. По легенде, он забил после молитвы, которую здесь сотворил Сергий Радонежский.

У подножия холма протекает небольшой ручей, через который есть пешеходный мостик. В этот ручей приезжающие туристы про традиции бросают монетки, чтобы вернуться на это место ещё раз. Бросили и мы с Галинкой монетки, и не только за себя, а и за всех своих близких родственников. У подножия холма построена деревянная церковь и деревянная часовня. Вода родника в два основных больших потока по долбленым из бревен желобам отводится к душевой кабине и к расположенной рядом с ней купели и к другой кабине, которая используется в основном для забора воды в привезенные с собой ёмкости. В купель туристы тоже бросают монетки, и здесь их гораздо больше, чем в ручье. Можно было без преувеличения сказать, что все дно купели засыпано этими монетками. Есть также две смотровые площадки на разных высотах, куда также по желобам подаётся родниковая вода, но меньшими потоками.

Ключ очень мощный. Два основных потока льются толщиной в руку взрослого человека, а существует ещё множество мелких потоков. Особенностью ключа является то, что в любое время года можно принять душ под его потоком или искупаться в купели, не боясь простудиться. Юлина подруга Наташа, кажется, испытала это на себе, когда они были там весной в ещё холодное время. А про Галинку я могу это точно подтвердить. При этом, будучи по натуре в определенной степени максималисткой, Галинка стояла под струёй ключа довольно долго. И потом не было ни малейших признаков простуды или переохлаждения. А общий тонус организма заметно повысился, и настроение улучшилось.

У Гремячего ключа я был четырежды. Один раз с Галинкой, Юлей и мальчиками, второй раз с Юлей, мальчиками и Юлиными подругами, третий раз с Галинкой и с сыном, четвертый раз с Галинкой и Алёшей. Последовательность этих поездок я мог и перепутать.

Рассказ 35-й

Стрельба из пистолета

У каждого офицера есть личное оружие, которым считается пистолет, записанный за ним в удостоверении личности и хранящийся на складе вооружения части или у дежурного по части. Этот пистолет выдается офицеру для проведения стрельб, которые бывают (по крайней мере, бывали раньше) два раза в год. При каждой такой стрельбе офицеру выдается по 6 патронов: три тренировочных и три зачётных. Я всегда получал на этих стрельбах отличную оценку. В первые годы службы моим штатным личным оружием был пистолет ТТ. Из него я обычно выбивал 29 очков из 30 возможных. Это очень хороший результат. Бывали, конечно, стрельбы, когда удавалось выбить всего 28 очков, но бывали и на 30 очков. Пистолет ТТ был для меня, что называется, “прикладистым”. У него центр массы был несколько смещён вперед от рукоятки, и мне это было удобно.

Когда в качестве штатного пистолета стал новый пистолет Макарова (ПМ), мои результаты несколько снизились. Я стал выбивать только 2728 очков. Это также соответствует отличной оценке, но результат явно хуже. Дело в том, что у пистолета ПМ центр массы оказался практически на уровне рукоятки, по крайней мере, приблизился к ней. Некоторым это подходило, и они стали стрелять лучше, а некоторым не подошло, и они стали стрелять хуже. Я оказался в числе последних.

А вообще-то первый раз я стрелял из боевого пистолета ещё ребенком в возрасте 11 лет и потом чуть позже. У отца был именной пистолет, подаренный ему за какие-то заслуги неизвестным мне военачальником. Именные пистолеты офицеров всё равно хранятся в части. Но отец был командиром части и брал этот пистолет с несколькими коробками патронов в отпуск, когда ездил в Юрьевец. На рыбалке на левом берегу Волги, где почти не было населенных пунктов, мы стреляли по консервной банке, привязанной на верёвке к ветке дерева. Так делалось специально, чтобы труднее было попасть, банка ведь раскачивалась, если был хоть маленький ветерок. Отец попадал часто, я очень редко, а иногда и совсем не попадал. Рука была слабая, а пистолет всё-таки был для меня тяжёлым. Но уже тогда отец объяснил мне, что самый большой промах бывает при завале оружия вправо или влево. То есть, когда пистолет наклонён вправо или влево. Это помогло мне в будущем. И не только при стрельбе из пистолета, но и при обучении наводчиков стрельбе из танка с ходу. При движении танка очень важно производить выстрел, когда танк движется по относительно горизонтальному в поперечном направлении участку трассы. То есть, когда он не имеет крена. А это возможно только в том случае, если организовано взаимодействие наводчика с механиком-водителем, который лучше видит трассу и должен подсказывать наводчику, когда следует произвести выстрел.

Во время службы на Полигоне приходилось мне участвовать и в соревнованиях по стрельбе. Тогда для этих целей использовался малокалиберный спортивный пистолет Марголина. Пистолет мне нравился, и я стрелял из него вполне прилично, если учесть, что специальных тренировок не проводилось, а пистолет брался в руки только на соревновании. Давалось десять патронов тренировочных (пристрелочных) и десять зачётных. В первое время я выбивал 88-90 очков из 100 возможных. Был даже чемпионом Полигона, о чем имеется грамота, входил в сборную Полигона по стрельбе. К пистолету Марголина придавались специальные грузики различной массой, которые легко устанавливались под стволом или под рукояткой. С помощью этих грузиков можно было смещать центр массы пистолета вперед относительно рукоятки или к ней. И я всегда этим пользовался.

Поскольку мне часто приходилось организовывать стрельбы из танков, я был хорошо знаком с начальником склада артвооружения и боеприпасов Полигона капитаном Витей Л. Спортивные пистолеты тоже хранились у него на складе, и он приносил на соревнования 5 пистолетов. А стреляли все из пистолета, который достался. Витя однажды пригласил меня на свой склад, в котором был маленький тир. Каждый стрелок целится по-своему, а пистолет на заводе пристреливается со станка при наводке в цель по оптическому прибору. Но можно пристрелять пистолет под конкретного стрелка. Это делают для спортсменов, занимающихся стрелковым спортом и имеющим свое личное оружие. При этом перебивается (смещается) прицельная мушка оружия. Начальник артсклада, Витя Л., это и проделал под меня на одном из соревновательных пистолетов. А на соревнованиях он говорил мне, на какой дорожке находится этот пистолет. Мои результаты без всяких дополнительных усилий улучшились, и я стал выбивать 90-92 очка.

Между прочим, судьба свела меня с сыном конструктора этого пистолета. Мы с ним работали много лет в соседних отделах Института военно-технической информации. Серёжа был старшим научным сотрудником, а потом начальником лаборатории отдела вычислительной техники. Он во всех отношениях был очень симпатичным человеком. У него было очень слабое зрение, и он носил очки с очень сильными линзами. А его папа, конструктор пистолета, был слепым. И, тем не менее, смог сконструировать прекрасный спортивный пистолет.

Рассказ 36-й

История с противотанковым ружьём

Эту историю рассказал мне отец. Но сначала уточним терминологию. Отдаю сразу дань огромного уважения Галинке, которая всегда считала, что, прежде, чем начинать о чём-то разговор, надо дать, как она говорила, дефиницию понятиям. Так вот, это оружие ошибочно кем-то было названо ружьём. Ружьё – это гладкоствольное оружие. Во времена 20-го века это было, главным образом, охотничье оружие. Почти все боевое оружие, а стрелковое полностью, было нарезным. Даже название “винтовка” идет от слова “винт”, так как нарезка ствола была винтовой. Но термин “противотанковое ружьё” прижился, и им приходится пользоваться.

Первые противотанковые ружья (ПТР) стали поступать в действующие войска в самом начале войны. Они выпускались в двух вариантах. Более легкое ПТР конструкции Дегтярева было однозарядным. Самозарядное ПТР конструкции Симонова имело магазин на несколько выстрелов, но было несколько тяжелее. ПТР могли успешно применяться по легко бронированным целям, но нанести серьезные повреждения танку они не могли, хотя некоторую эффективность при стрельбе на небольшую дальность всё же имели. Почему-то этому виду оружия была присвоена очень высокая степень секретности. Когда в дивизию, где отец воевал в должности комиссара дивизии, поступили первые ПТР, то в сопроводительном документе было указано, что в случае попадания этого оружия в руки противника, самую серьезную ответственность будут нести командир и комиссар дивизии. Почему оба? Так в то время в армии не было единоначалия. Оно было введено позже. А на тот период в армии существовало двуначалие, при котором одинаковые права имели командир и комиссар, но они же несли и одинаковую ответственность за действия вверенной им части. А что означала “самая серьезная ответственность”, которая упоминалась в документе, в военное время обоим разъяснять не надо было. Командир дивизии сказал отцу, чтобы тот подумал, как не допустить попадания ПТР в руки противника. В результате, вместо того, чтобы отправиться на передовую и вести огонь по танкам и другим бронированным машинам противника, а противотанковых средств в дивизии в то время было мало, ПТР отправились охранять в тылу дивизионную хлебопекарню. Видимо, подобные или схожие решения принимались и в других дивизиях, так как вскоре пришёл документ, отменяющий то, что было в первоначальном сопроводительном документе. И ПТР, в соответствии со своим назначением, отправились на передовую для борьбы с бронированными объектами.

Рассказ 37-й

Комитет народного контроля при ЦК КПСС

С этой организацией я познакомился случайно. Работал я уже в Институте военно-технической информации. Начальника нашего отдела вызвал начальник Института и сказал, что звонили из Комитета народного контроля и просили прислать специалиста для консультации по вопросам состояния и развития техники сухопутных войск за рубежом. Если такая организация “просит”, то это означает приказ, который следует выполнить беспрекословно. О какой конкретно технике идет речь не уточнили, а начальник Института не спросил. В нашем отделе были специалисты по всем основным видам вооружения и военной техники сухопутных войск. Все были в звании подполковника или полковника. Один я был в то время майором. Поэтому я и оказался крайним. Мои данные сообщили в Комитет, а там ответили, что приехать надо завтра в 16.00. Комитет народного контроля размещался в том же здании, что и ЦК КПСС, только вход был не со Старой площади, а с улицы Куйбышева (сейчас она называется как-то по-другому). Мне сказали, что пропуск не заказывается, а вход контролируется по предъявлению партийного билета.

В такие организации положено было являться в штатском. В нём я на следующий день и явился на работу и всю первую часть дня перечитывал отчеты нашего отдела по разным видам вооружения и техники. Кроме тех, конечно, которые касались танков и противотанкового оружия, в подготовке которых сам же и участвовал.

Раз назначили в 16.00, то я своевременно выехал по назначению с небольшим запасом времени, так как дорога была на метро. Прибыл я на Старую площадь в 15.45, нашёл вход с вывеской этого Комитета. Приготовил партбилет и вошел в здание. За дверьми оказалось несколько ступенек лестницы с ковровой дорожкой, наверху небольшая будка, в которой сидел, видимо, охранник. А другой охранник прохаживался поперёк прохода. Конечно, это была не просто охрана, а сотрудники КГБ. Охранник, который прохаживался, остановился и, не спрашивая у меня никаких документов, в том числе и партбилета, сказал буквально следующее: “Юрий Сергеевич, вам назначено в 16.00, а сейчас только без 12 минут 16”. Я обалдел от того, что меня узнали в лицо, когда мои документы ещё не смотрели, а заявка на меня накануне была передана всего лишь по телефону. Тогда мобильников ещё не было, и телефоны не могли передавать картинки. И ещё меня сразила точность в отношении времени, которая, на мой взгляд, граничила с придурью. Я вышел на улицу, погулял 10 минут и вошёл опять без одной минуты 16! На этот раз мне было сказано, что следует подняться на второй этаж, указано было, в какую сторону идти по этажу, и назван был номер кабинета.

Когда я нашёл кабинет, постучал и вошёл, меня ждал сюрприз. За столом сидел человек, знакомый мне по Главному бронетанковому управлению. Его фамилия была Г. (знал я и его имя и отчество, но забыл). По работе в бытность мою на Полигоне я с ним не контактировал. Но мне часто приходилось работать с документами в кабинете кураторов нашей лаборатории. Это была работа с отчётами по испытаниям, подготовка различных справок оперативного характера и тому подобное. А у Г., видимо, кто-то из наших кураторов был в друзьях, и он часто заходил в кабинет в перерывах работы.

Меня Г. сразу узнал. После хорошего обмена приветствиями и рукопожатия сразу перешли к делу. Оказалось, что его интересовали сведения о зарубежных армейских автомобилях и транспортерах высокой проходимости (снегоходах, болотоходах и т.п.). Я сказал ему, что у нас в отделе есть подполковник, который именно этой тематикой и занимается. На что мне Г. ответил, что будет иметь дело только со мной, раз моё начальство сделало такой выбор. Я попытался объяснить ему, что мы просто не знали точно тематику, по которой надо было послать специалиста. Но это не возымело действия.

До конца дня я получил разъяснения относительно постановки задачи, то есть, что именно от меня требовалось, и договорился, что на другой день до обеда буду работать у себя, собирать нужные сведения и подбирать информационные материалы. Что-либо записать для памяти мне не было разрешено. На следующий день я приехал точно в назначенное время и вынужден был вторую половину дня писать в секретную тетрадь Г. ответы на полученные накануне вопросы. Всё это по памяти. В конце дня получил кое-какие уточнения по разным вопросам и кучу новых вопросов. Этот цикл продолжался несколько дней. Пару дней пришлось провести в Комитете целиком.

Несмотря на периодическую смену охранников, у меня ни разу не проверили документов. Та ещё у них там была служба охраны.

Пару раз мне пришлось с Г. сходить в комитетскую столовую. Готовили там шикарно, а цены были просто символическими. Временами у нас были перерывы. Он выходил в конец коридора покурить у открытого окна. Меня одного оставлять в кабинете, естественно, было нельзя. Всё-таки мы были знакомы, к тому же оба танкисты из одного ведомства, и Г. разговорился. Он рассказал, как попал в Комитет. Это заслуживает пересказа, так как сведения получены из первых рук.

В Главном бронетанковом управлении Г. имел звание подполковника, и перспективы получить звание полковника у него не было. Однажды его вызвал начальник, сказал, что его вызывают в Комитет народного контроля, и поинтересовался, в чём и где Г. провинился. Г. такого греха за собой не знал, чтобы им заинтересовался такой высокий контрольный орган. В комитете его принял сотрудник в штатском, как впоследствии Г. выяснил, он имел звание полковника. Этот полковник предложил Г. перейти на работу в Комитет. Г. спросил, на каких условиях это предполагается. Сотрудник сказал, что Г. сразу будет присвоено звание полковника, но предупредил, что за воинские звания в Комитете не платят, так как он не является органом Министерства обороны. Тогда Г. спросил, какая же у него будет зарплата (оклад по должности). Полковник ответил, что она у всех сотрудников в звании полковника одинаковая и составляет 300 рублей. Г. подумал, что и подполковником он получает более 450 рублей, терять в зарплате в полтора раза глупо. Он отказался от предложения и ушёл. Придя на свою работу, он рассказал близким друзьям о поездке в Комитет, и те его поддержали.

Служба пошла дальше. Но через несколько дней его снова вызвали в Комитет. Он пытался отпереться от этого у своего начальника, но тот заставил его поехать. На этот раз Г. принял другой сотрудник, который, как выяснилось потом, был уже генералом. Он, видимо, имел право говорить больше, и объяснил Г. всю ситуацию.

Передаю ее со слов самого Г. Вся военная и штатская одежда ему обеспечивалась бесплатно с головы до ног. Одежда для его жены покупалась в специальном магазине по смешным ценам или шилась в специальном же ателье по таким же ценам. Бесплатно выдавался продуктовый паек, на который, по словам Г., жили он с женой и двумя детьми, а ещё родители жены, которые жили тоже в Москве. Кое-что из того пайка он посылал в посылках своим родителям, которые жили в другом городе. На круглогодичной основе семье предоставлялась бесплатная дача с полной обстановкой и посудой. Бельё же, занавески на окнах, полотенца менялись еженедельно. У Г. была машина, но на дачу можно было ездить и на служебном автобусе (дача была на специальном дачном участке). Можно добавить сюда и ежегодные семейные путевки в санаторий или дом отдыха и многое другое. То есть, зарплата в 300 рублей фактически давалась на карманные расходы. Перед такими условиями Г., конечно, не устоял.

Рассказ 38-й

Военпред с тонким музыкальным слухом

На опытных танках, которые именовались “объект 432”, а впоследствии были приняты на вооружение под маркой Т-64, устанавливался двигатель нового типа. Это был, так называемый, оппозитный двигатель. Он представлял собой высокооборотный дизель, имевший 5 цилиндров, 10 поршней и 2 коленчатых вала. В каждом цилиндре два поршня двигались навстречу друг другу или в противоположных направлениях в разные моменты времени. Камера сгорания образовывалась не между поршнем и крышкой блока цилиндров, как в обычном поршневом двигателе, а между двумя поршнями одного цилиндра в момент их наибольшего сближения. Эта конструкция была известна и ранее, но впервые, по-моему, реализовывалась практически на наземном транспортном средстве.

Первые образцы этого двигателя имели много конструктивных недоработок и часто выходили из строя. На первых испытаниях танков «объект 432» двигатели нарабатывали не более 15 часов. При выходе из строя, в двигателе происходили настолько сильные разрушении, что установить первоначальную причину неисправности не представлялось возможным. В целом, танки имели высокие тактико-технические характеристики, все были заинтересованы в успешном завершении проекта. Но для этого на тот период надо было сначала решить проблему с двигателем.

И вот, во время одного из пробегов танков по круговой трассе длиной около 50 км, когда они проезжали через парк, военпред Харьковского КБ попросил остановить танки. Он утверждал, что на одном из танков изменился звук работающего двигателя. Надо сказать, что на этих танках звук двигателя был непривычным для уха танкиста. Эксплуатационные обороты прежних двигателей составляли около 1800 об/мин, а на этих танках были высокооборотные двигатели с эксплуатационными оборотами около 3000 об/мин. Звук был гораздо более высоким и пронзительным. Но это между прочим, а к делу отношения не имело. Заводчане и наши кубинские специалисты прогнали оба танка по очереди по маленькому кругу около парка и разницу в звучании двигателей не обнаружили. А военпред умолял снять подозрительный двигатель с танка. Но у него не было реальных доказательств своей правоты, и танки продолжили ходовые испытания. Через один круг тот двигатель, о котором говорил военпред, разрушился. Но ведь ему и так подошло время наработки моточасов, при котором двигатели и выходили из строя. Все сочли, что это просто совпадение. А двигатель заменили и продолжили испытания.

Через какое-то время военпред снова услышал какое-то изменение звучания одного из двигателей. На этот раз некоторые засомневались в случайности первого совпадения и присоединились к мнению военпреда о необходимости разборки двигателя и тщательной диагностики деталей. Но их было мало, победило большинство, и танки продолжили движение. И опять вскоре двигатель, на который указывал военпред, вышел из строя.

На третий раз военпреда послушали, сняли двигатель, разобрали его и при диагностике нашли микротрещину в одной из деталей. Эту деталь усилили, и двигатели стали работать вдвое дольше, то есть около 30 часов. Это, конечно, катастрофически мало для танкового двигателя. Но следующую недоработку конструкции оказалось легко обнаружить. Доработанные образцы двигателей работали уже около 80 часов. Специалисты говорили, что это обычный процесс, сопровождающий разработку нового двигателя, и ничего удивительного в этом нет. При приеме танка на вооружение двигатели на опытных образцах нарабатывали уже около 200 часов. Этого тоже было мало, так как по техническим требованиям танковый двигатель в то время должен был работать до капитального ремонта 400 часов. Но уже было видно, что этот ресурс двигателя будет обеспечен, и танк был принят на вооружение.

Рассказ 39-й

Ленинградский ракетно-артиллерийский полигон

Полигон располагался на восточной окраине Ленинграда (Санкт-Петербурга) – на Ржевке. Директриссы (направления стрельбы) были обращены в сторону Ладожского озера. Территория полигона расходилась сектором, доходила до берега Ладожского озера и захватывала часть его акватории. Уже в те времена, когда я приезжал на этот полигон из Кубинки, по-моему, стрельба из основного городка полигона, расположенного на окраине города, не велась. А вот ракетные пуски со стартовых площадок на некотором удалении от основного городка, похоже, велись. Танковое стрельбище располагалось в урочище Нясино, что на половине примерно пути от Ржевки до Ладожского озера.

С этого урочища и начну. Оно называется так потому, что это – сильно приболоченное место. Сухо только на возвышенных местах, которых там мало. На одном из таких мест и располагалось танковое стрельбище. Рядом со стрельбищем протекала маленькая речушка. Ширина 4-5 метров, глубина 1-1,5 метров. В речушке водились мелкая плотва и окунь, которых мы иногда ловили во время небольших передышек в работе.

На дороге у стрельбища – шлагбаум и домик, в котором жили муж с женой. Похоже, что они жили там круглый год, то есть постоянно. Их обязанность заключалась в проверке документов при проезде по дороге служебных машин полигона. Об этом их заблаговременно предупреждал дежурный по полигону. Заезда на территорию полигона с обычных автомобильных дорог не было. На полигоне была своя закрытая дорожная сеть с несколькими такими шлагбаумами.

Муж этого семейства неофициально выполнял ещё одну обязанность. Полигон занимал огромную территорию, закрытую для туристов и простых граждан. Места были болотистые и лесистые. На этой территории, как в заповеднике, водилось много всякого зверя. Фактически на него можно было охотиться безо всяких лицензий. Поэтому в урочище Нясино к мужу этого семейства периодически приезжали группы высокопоставленных военачальников на охоту. А муж семейства выполнял при этом роль егеря, так как знал все тропы в округе, по которым ходили звери. Знал он и места, где можно было охотиться на боровую птицу. Однажды, кажется, в мае, мы с ещё одним офицером попросили его показать нам птиц на току. Он затемно провёл нас на место, которое было расположено не так уж далеко от его избы и от стрельбища. Поляна была расчищена от кустарника. Она была присыпана песком и золой, которые подтаскивал сюда сам этот “егерь”. Он говорил, что птицы прилетают на поляну не только во время токования, но и всё лето. Они купаются в золе, как городские воробьи в пыли, чтобы избавиться от кровососущих насекомых. Вокруг поляны было устроено несколько шалашей, чтобы можно было выбрать позицию в зависимости от направления ветра. Зрелище с рассветом мы увидели невероятно красивое, только я не запомнил, были то глухари или тетерева. Описывать не буду, всё это есть в литературе.

Мы, испытатели, располагались в трёх домиках. Жена обозначенного семейства раз, примерно, в десять дней меняла нам постельное бельё. Питьевую воду нам возили из Ленинграда, а умываться летом удобно было в речке. Отдельный домик занимали кухня и столовая.

Интересная истории была на танковом стрельбище с поварами. Когда-то сюда на период испытаний, то есть на месяц-полтора, тыловое управление Ленинградского военного округа по запросу полигона присылало повара из какой-нибудь гарнизонной столовой. Ехали они сюда с неохотой. Условия работы тяжёлые, плита на дровах, горячего водоснабжения нет, подсобного рабочего нет и так далее, всё – с минусом. Возможности унести домой какие-то продукты тоже нет. Но в один момент ситуация изменилась. В городе проводилось какоето совещание по вопросам общественного питания. На этом совещании рядом оказались начальник отдела тылового обеспечения военного округа, занимавшийся гарнизонными столовыми, и управляющий трестом, которому подчинялись все рестораны города. Замечу для ясности, что в те времена частных ресторанов не было, как и вообще любых частных предприятий. За разговорами военный начальник пожаловался гражданскому начальнику на ситуацию, которая возникала с поварами в Нясино. Гражданский начальник страшно обрадовался. Оказалось, что у него нет надежного способа наказывать провинившихся поваров ресторанов. И, по взаимной договоренности этих двух начальников, при нашем приезде в Нясино, а испытания там не проводились без участия танкистов, стали присылать провинившихся поваров из городских ресторанов. Хотя кулинарные возможности и набор продуктов были всегда ограничены, но готовили они вкусно.

Правда, один раз чуть не произошел сбой. Мы приехали в Нясино. Повар уже был там. Приходим по расписанию покушать. Повар подаёт нам макароны без какой-либо приправы. Ну, понятно, ещё не успел раскрутить свое кулинарное производство. Но вечером опять макароны. Утром и в обед – тоже макароны. Мы поняли, что тут чтото неладно. До следующего дня в испытаниях был перерыв, и мы, посоветовавшись, решили пойти всем вместе и поговорить с поваром, чтобы выяснить ситуацию. Поговорили по душам и выяснили, что он обиделся на своё руководство, а отыграться решил на нас. Мы ему объяснили свою полную непричастность к его наказанию, и мужик одумался. Дальше всё пошло хорошо, претензий к кормёжке у нас не было.

Самым крупным недостатком пребывания в Нясино было неимоверное обилие комаров. Их было несметное количество. Ещё до моих поездок офицеры полигона перепробовали все средства, которые можно было купить в аптеках и парфюмерных отделах магазинов. Ни одно из них не оказалось хоть мало-мальски эффективным. Нясинские комары просто не обращали на эти средства внимания. Вечером, несмотря на усталость, трудно было заснуть. А утром вся подушка была в кровоподтёках. Наконец, наши кубинские офицеры как раз перед моей очередной поездкой в Нясино отправились в Главное медицинское управление Вооруженных сил. Оказалось, что эффективное средство есть. Но в аптеках оно не продаётся. Если не изменяет память, то оно называется диметилфталат. Маслянистая густая бесцветная жидкость без выраженного запаха. Офицерам из Кубинки выдали бутылку или две и разрешили приезжать перед каждой командировкой. Но предупредили, что действие этого средства длится не более трёх часов. А ночь гораздо длиннее. Но хоть заснуть можно было спокойно. Может возникнуть вопрос, а как же туристы спят ночью в палатке, и комары их не беспокоят. Ответ простой. И мы Галинкой и внуками с этой проблемой в походах не столкнулись. Перед сном обычными средствами выкуриваешь комаров из палатки, залезаешь в нее и закрываешь вход сеткой на молнии. Сколько комаров потом скапливается на сетке снаружи, внуки, наверняка, помнят. А в избах урочища Нясино были щели, доступные для проникновения комаров внутрь даже при закрытых дверях.

Испытания в Нясино обычно продолжались около месяца, но не дольше полутора месяцев. Бани там не было. В жаркий период можно было слегка помыться в речке. Переодеваясь, снятое белье складывали в чемодан. Когда дома Галинка открывала чемодан, все бельё в нем оказывалось пересыпанным дохлыми комарами. По этому факту можно было представить, сколько их в Нясино было живых. Ведь в чемодан они попадали случайно, когда он открывался и закрывался.

В одну из командировок в Нясино с нами были заводчане из Харькова. Тогда я впервые увидел человека, которого комары не трогают вообще. Это был один из харьковчан. Днём, вечером, утром, если было жарко, он ходил раздетым по пояс, и ни один комар на него даже не садился. Наши подозрения, что у него есть какое-то средство, которое он держит в секрете, рассеяли заводские товарищи, которые знали его давно. Они шутили, что “комары его просто не любят”. А мой товарищ по отделу, Д., который занимался стабилизатором плавающего танка, говорил, что он встречал на испытаниях такого же работника Сталинградского завода.

Когда на испытаниях в Нясино что-то на танке выходило из строя, и для ремонта требовались запасные агрегаты или вызов заводских механиков, бывали перерывы в работе в течение нескольких дней. В такие перерывы иногда удавалось съездить на Ладогу половить с берега подлещиков. Хороших уловов не было. С каменистого берега, без лодки и с самодельными удилищами на таком водоеме хорошо не поймаешь. Но отдохнуть удавалось. А по дороге к озеру был сероводородный источник. Говорили, что он зарегистрирован в соответствующих органах как лечебный. Но доступа к нему в лечебных целях не было. Наличие источника по характерному и всем известному запаху обнаруживалось за несколько километров. А вблизи него долго находиться было невозможно. Рядом с источником была забетонирована металлическая стойка, а к ней цепью прикреплена металлическая кружка из нержавеющей стали. Особым вкусом вода не отличалась.

Некоторые офицеры во время перерывов в работе ходили в лес в поисках лосиных рогов. И часто удавалось их найти. А на Полигоне в Кубинке мастеров на все руки было много, и к этим рогам можно было приделать подставку или подвеску, какую закажешь или на выбор. Но я что-то не сподобился на это.

Когда я в первый раз приехал в командировку на Ржевку, то в числе испытателей от местных артиллеристов оказался включенным майор П., которого я знал по Академии. Он учился на курс раньше меня, был болельщиком сборных команд Академии и посещал все наши матчи. Учился он хорошо, по-моему, даже окончил Академию с золотой медалью. Судьба занесла его на Ракетноартиллерийский полигон. Куда только танкистов не заносила судьба. Если придёт время, и вспомню про это, то обязательно напишу. В первые дни приезда на полигон мы артиллеристам обычно не были нужны, даже мешали, если лезли с вопросами. Обычно они старались избавиться от нас, отправив нас в город отдыхать и осматривать достопримечательности.

А я попросил П. провести меня по территории городка, где не закрыт проход. Он согласился. Ничего необычного я там не увидел, но об одном интересном моменте расскажу. Подходя к какомуто небольшому бетонному сооружению без окон, я увидел двух штатских работников полигона, которые занимались необычным делом. Рядом с ними стоял штабель ящиков со снарядами. Почему-то артиллерийские снаряды чаще всего перевозятся и хранятся по два в ящике. Но это к слову. Работники вынимали из ящиков снаряды (по одному, естественно), клали их на бетонную тумбу высотой около метра и скатывали их с тумбы. Снаряды падали вниз, где была площадка, покрытая каким-то материалом. Это не был бетон, но я пощупал ногой и понял, что покрытие жёсткое. После этого они снова укладывали снаряды ящик и перекладывали его с другой штабель.

Я спросил у рабочих, чем они занимаются, для чего бросают снаряды с тумбы. Ответ был сногсшибательным. Они сказали, что таким образом проверяется надёжность предохранительных устройств взрывателя. Ещё по учебе в Академии я знал, что предохранитель имеет три степени защиты от непроизвольного срабатывания. Взрыватели переводятся в рабочее положение ручной установкой дальности срабатывания и очень большой силой инерции, действующей на снаряд при выстреле. При этом снимаются все степени защиты. Я уточнил у рабочих, в боевом ли снаряжении снаряды, с которыми они работают, и получил положительный ответ. Тогда я спросил, что будет, если взрыватель во время их проверки все же сработает. На это они пожали плечами, рассмеялись и разъяснили мне, что последний такой случай произошел ещё в прошлом веке, когда устройства предохранения были примитивными. С тех пор больше таких случаев не было, и быть не может. Они указали на бетонное сооружение, о котором я упомянул, и сказали, что когда-то в это сооружение скатывали снаряды по специальному желобу, который имел броневую дверцу. Внутри сооружения снаряды падали на пол. И по инструкции после каждого снаряда необходимо было выждать 2 часа, так как возможен был так называемый тлеющий подрыв снаряда. С этим я уже сталкивался на танковых стрельбах. Если при выстреле произошла осечка, то экипаж должен покинуть танк, и к танку нельзя было подходить в течение именно 2 часов.

Мне, танкисту, показалось все происходящее странным. Если взрыватели на все сто процентов надежные, то зачем их так проверять. Если всётаки есть хоть какая-то вероятность отказа, то сделайте несколько муляжей снарядов разной массы и проверяйте на них взрыватели. Но не таким же способом, как мне пришлось увидеть. Тем более странным было увидеть это на артиллерийском полигоне. В артиллерии вообще очень строго соблюдаются различные инструкции и правила безопасности. А тут такой явный формализм.

Когда мы отошли от этого места, я уточнил у П., не шутили ли со мной работники полигона, но он подтвердил все их слова. При этом П., а он ведь тоже был танкистом, рассказал мне ещё об одном примере формального подхода к серьёзным вещам. Он сказал, что все снаряды, которые мы будем использовать при стрельбе из наших танков по нашей программе испытаний, сейчас погрузят на автомашины и провезут 500 км по дорогам на территории полигона. Дороги эти были кое-где бетонными, но с очень хорошей подгонкой бетонных плит друг к другу в стыках, а кое-где и асфальтированными. Кроме того, и тогда уже армейские автомобили Газ-63 имели хорошую подвеску. П. объяснил, что так проверялись снаряды ещё тогда, когда автомашин не было и в помине, а снаряды возили на телегах гужевым транспортом по ухабистым дорогам без покрытия. Хотя и тогда ведь эта проверка была опасной! Возить же снаряды на автомобиле по хорошим дорогам совсем не имело смысла с точки зрения их испытаний. Я поинтересовался, почему этот вид проверки, если уж он считается необходимым, не заменить испытаниями на вибростенде. Но П. ответил, что некоторые положения современных инструкций существуют у артиллеристов едва ли не с Петровских времен. И в них написано, что 500 км следует возить снаряды на штатном транспортном средстве. Вот и возят.

С артиллерийским буквоедством я потом сталкивался ещё не раз. Но не могу же я всё время писать об отрицательных явлениях на этом полигоне. На нём было и много положительного. Гораздо больше, чем те странные моменты, о которых я не мог не упомянуть.

Перед началом испытаний на Ленинградском полигоне составлялся график проведения этих испытаний. В нём указывались сроки проведения испытаний по всем пунктам программы испытания и ответственные лица. Подобные графики обычно составлялись и на нашем Полигоне, но это были документы ведущего отдела, не более, и указать в нем ответственных лиц, кроме собственно участников испытаний от задействованных испытательных отделов, не было возможности. А в графике проведения испытаний на Ленинградском полигоне фигурировали все задействованные отделы и службы Полигона. Ответственный исполнитель представлял составленный им и согласованный со всеми задействованными сторонами график на подпись начальнику полигона генералмайору Б. Ивану Ивановичу, который командовал полигоном уже много лет и пользовался большим уважением всего личного состава. На нашем Полигоне контролировался только срок окончания испытаний и представления отчёта по ним. Промежуточные сроки были на усмотрение ответственного исполнителя. У артиллеристов же о выполнении каждого этапа ответственный исполнитель должен был докладывать самому Б. или назначенному им представителю командования полигоном. Когда подходило время начала очередного этапа, ответственный исполнитель уточнял все работы со службами полигона и больше об этом не беспокоился. У нас же ответственный исполнитель каждый день вынужден был согласовывать различные работы с разными службами Полигона. Как говорилось в известной рекламе: “Почувствуйте разницу”.

В деталях, не предусмотренных графиком, ответственный исполнитель не бегал по службам или не обзванивал их. Приведу только один пример. Мы проводили стрельбы в Нясино. Некоторое время стояла жаркая и сухая погода при отсутствии ветра. Трасса длиной 500 метров, по которой двигались танки при стрельбе с ходу, высохла, стала разбитой и сильно пылила. После каждого заезда приходилось ждать 20-30 минут, пока будут видны мишени. Один день промучились, а после обеда артиллерист, который руководил испытаниями, позвонил на Ржевку (по полевому телефону!) дежурному по полигону и передал ему, что испытания задерживаются из-за погодных условий и, чтобы выдержать график испытаний в Нясино, нужна поливальная машина. Говорил с паузами, видимо, дежурный записывал. Передав сообщение, артиллерист крутанул ручку телефона в знак отбоя. Нам сказал, что завтра приедет поливальная машина.

Мы, танкисты удивились его уверенности, что машина приедет, и усомнились, что сообщить дежурному по части достаточно, чтобы завтра же пришла эта машина. В Кубинке я бы вообще не поверил, что на стрельбище можно заполучить поливальную машину. А если бы это и было возможно, то пришлось бы потратить день на все согласования, а утром самому прийти в парк, чтобы кто-то не перехватил эту машину. Да что-то я и не припомню, чтобы на Полигоне в Кубинке была такая машина. Но ответственный артиллерист нас успокоил. Он сказал, что сослался на график проведения работ, а все знают, что график утверждается Б., значит, он должен быть обязательно выполнен. И на следующий день утром к 9 часам машина была в Нясино и оставалась там несколько дней, пока не пришёл дождь и не увлажнил трассу. Вот это порядок, вот это организация работ!

Следует сказать, что этот порядок на Ленинградском ракетно-артиллерийском полигоне установил и поддерживал его начальник генералмайор артиллерии Б. Иван Иванович в течение многих лет.

Рассказ 40-й

Первые бронебойные подкалиберные снаряды

Броня и бронебойные снаряды всегда развиваются в борьбе между собой, обгоняя друг друга лишь на время. Бронебойных снарядов есть несколько типов. Я расскажу здесь только об одном из них, не вдаваясь в технические подробности относительно их бронепробивной способности. Просто краткая история и один интересный случай на испытаниях.

Бронебойный снаряд, использующий кинетическую энергию, пробивает броню за счет оказываемого на неё давления. Упрощая ситуацию, можно сказать, что при одинаковой массе большее давление на броню обеспечит тот снаряд, у которого больше скорость и меньше диаметр. Скорость пока оставим в стороне, к ней вернемся позже. А как быть с диаметром (калибром)? Ведь для увеличения массы снаряда приходится увеличивать его диаметр, а значит и калибр пушки. А не хотелось бы. Вот пушкари и придумали подкалиберный снаряд. То есть снаряд, у которого диаметр меньше калибра пушки. А чтобы при выстреле провести его по стволу для придания необходимой скорости снабдили его легким секторным поддоном, который под действием сил сопротивления воздуха отделяется от снаряда после вылета из ствола и разлетается в стороны. А чтобы сохранить массу снаряда при меньшем диаметре, сделали его более длинным и снабдили вольфрамовым сердечником.

Следует признать, что первыми до этого додумались не мы, а иностранцы. Конкретно – англичане. Они создали подкалиберный бронебойный снаряд для своей 105-мм нарезной танковой пушки. Попутно им удалось увеличить начальную скорость снаряда. Бронебойный эффект оказался впечатляющим.

Когда об этом стало известно руководству нашей страны, оно поставило задачу, как у нас раньше водилось, не просто догнать, но и перегнать англичан. Догнать – означало, в первую очередь, разработать подкалиберный снаряд. А перегнать – означало обеспечить снаряду более высокую начальную скорость. А она у английской пушки была очень высокой и составляла 1475 м/с. Наши пушкари стали, как говорится в сказках, чесать затылки. Догнать, то есть разработать подкалиберный снаряд, было не трудно. Его конструкция была известна и проста. А вот перегнать оказалось труднее. Дело в том, что на наших пушках сталь была хуже, чем на английских. Поэтому даже скорости 1475 м/с достичь не смогли. Ствол не выдерживал. А заполучить для стволов танковых пушек сталь более высокого качества не позволяли возможности нашего “народного” хозяйства.

Разработчики пушек и снарядов пошли на хитрость. Они предложили перейти с нарезных пушек на гладкоствольные. Опытный образец такой пушки калибром 115 мм позволил получить начальную скорость 1600 м/с. Когда об этом докладывали руководству страны и военачальникам, то умолчали, что нарезные пушки в свое время появились не зря. Нарезное оружие обеспечивает существенно более высокую точность стрельбы, чем гладкоствольное, за счет стабилизации снаряда или пули в полёте вращением. Но те, кто принимал решение, об этом не знали или не подумали. А главная задача – догнать и перегнать – решалась. И гладкоствольная пушка была принята на вооружение. Да, она стреляла менее точно, чем нарезная пушка. Но путём разных ухищрений удалось в некоторой мере сократить её отставание от нарезных пушек по этому параметру. А чтобы как-то обеспечить стабилизацию снаряда в полете, пришлось снабдить его небольшим оперением в хвостовой части. Хвостовое оперение несколько скосили, и снаряд в полёте все-таки проворачивался вокруг продольной оси, чтобы компенсировалась неизбежная при его изготовлении некоторая разбалансировка.

Впервые гладкоствольная 115-мм пушка была установлена на танке Т-62. Но тогда всё делалось в спешке, и полноценных испытаний этой пушки проведено не было. Политика тогда обогнала технику. Я присутствовал на Ржевке при испытаниях подкалиберных снарядов для этой пушки, когда она была установлена на опытных образцах танка объект 432. Расскажу об одном любопытном и интересном эпизоде на этих испытаниях. Перед каждой стрельбой обычно проводится выверка прицела и пристрелка или проверка пристрелки пушки. Стреляют с места тремя выстрелами на очень небольшую дальность. Этим проверяется совмещение линии визирования прицела и оси канала ствола пушки. На дульном срезе пушки при её изготовлении наносятся две пары рисок, одна вертикальная, другая горизонтальная. На эти риски накладываются с помощью любой мастики, например, пластилина, две нити, образующие перекрестие, соответствующее точке на оси канала ствола. При вынутом бойке клина затвора через полученное небольшое отверстие с помощью оптической трубки наводят ствол в центр круговой мишени. Затем проверяется визирование прицельной марки в центр мишени. Если при этом имеется расхождение направлений оси канала ствола и линии визирования прицела, то их совмещение производится выверочными винтами прицела. После этого делаются три контрольных выстрела.

В нашем случае пристрелка дала хорошие результаты. Начали стрельбу с хода по удалённым мишеням. Дня два или три всё шло, как надо. А потом, в один из дней, вдруг состоялся заезд, при котором все пять выстрелов не только не попали в мишень, но не дали даже пробоин в фанерном щите, на котором была нарисована мишень. Проверили пристрелку – всё оказалось в порядке. В таких случаях было принято, и не только в войсках, валить вину на стабилизатор вооружения. Логика простая. Раз на пристрелке с места пушка бьёт точно в цель, а при стрельбе с ходу со стабилизатором бьёт мимо, следовательно, виноват стабилизатор. А это была моя зона ответственности. Я тщательно проверил все характеристики стабилизатора, проехал на обоих танках по трассе на месте наводчика пушки, глядя в прицел, и убедился, что в моем хозяйстве всё в полном порядке. Заодно, выдвинул резонный аргумент, что на двух танках одновременно стабилизаторы не могли халтурить. Разбирались дня два, но установить ничего не смогли. И вдруг, на следующий день танки начали стрелять нормально. Что произошло, никто понять не мог. Испытания продолжились. Но через некоторое время ситуация повторилась. Явно что-то происходило, чего мы понять не могли.

Надо было для начала узнать, куда же уходят снаряды. Артиллеристы вызвали своих рабочих, которые увеличили размеры щита с мишенью. Но и в щит увеличенного размера мы не попали. Потом опять пошла нормальная стрельба. Вызвали специалистов по баллистике, но и они не смогли разгадать загадку. Ситуация прояснилась только тогда, когда размер щита с мишенью довели до 20 метров в ширину и 8 метров в высоту. Оказалось, что в загадочных случаях снаряды улетают в сторону, если дует боковой ветер. Но не сносятся ветром, а наоборот, уходят в ту сторону, откуда дует ветер. Привлекли к разбору ситуации специалистов по аэродинамике. Они сразу прояснили нам ситуацию. При встречном или попутном в определённом секторе ветре снаряды летели хорошо. А боковой ветер сильнее действует на хвостовую часть длинного снаряда, где имеется оперение. Хвост снаряда заносит по ветру, а головная его часть разворачивается в сторону ветра, и снаряд не сносится ветром, а наоборот, начинает заруливать “на ветер”. Пришлось на время внести изменения в программу испытаний и не стрелять при боковом ветре. А разработчики снаряда совместно со специалистами по аэродинамике начали ломать голову над тем, как исправить положение. И они нашли какое-то решение. Но это было уже после моего ухода с Кубинского Полигона. Я только слышал, что для устранения выявленного недостатка пришлось “ухудшить” аэродинамику снаряда, чтото сделав с его носовой частью, незначительно потеряв при этом в скорости полёта на больших дальностях. Но за точность этого не ручаюсь.

Рассказ 41-й

Главный конструктор специального КБ

В то время, когда я работал на Полигоне в Кубинке, Красногорский оптико-механический завод был известен очень многим жителям страны по популярным в народе фотоаппаратам марок “Зоркий” и “Зенит”. Но завод занимался не только фотоаппаратами. На нём работали несколько специальных КБ, которые разрабатывали прицелы для артиллерии, авиации и флота, перископы для подводных лодок другие оптические приборы военного назначения. Это было мощное предприятие военнопромышленного комплекса. Я оказался связанным по работе с одним из КБ этого завода, когда для тяжёлого танка Т-10М был разработан стабилизированный в двух плоскостях прицел танковой пушки. На предыдущих образцах танков стабилизировалась в двух плоскостях только пушка, а прицел был просто механически с ней связан. Здесь же, фактически с высокой точностью стабилизировалось поле зрения прицела путём механической связи головного зеркала прицела с гироблоком, а силовые приводы сохраняли положение пушки и башни в пространстве, с меньшей точностью, конечно, на основании сигналов рассогласования, снимаемых с гироблока. Выстрел же мог производиться только в пределах небольшого угла рассогласования линии прицеливания и положения пушки. Это позволило повысить точность стрельбы из танка с ходу примерно на 10 %. А стоимость системы выросла раза в полтора, а то и больше. Но это издержки, с которыми при разработке нового вооружения приходиться часто мириться. Часто, но не всегда. Чуть ниже этот вопрос я ещё затрону.

Главным узлом нового прицела была гироскопическая рама (гирорама), в которой были объединены два трёхстепенных гироскопа. Кроме того, ещё два двухстепенных гироскопа были установлены на пушке. Они измеряли скорость рассогласования пушки и прицела, что необходимо было для работы схемы отрицательной обратной связи приводов стабилизатора пушки.

Главным конструктором прицела, в частности, собственно гирорамы был Б. (имя и отчество его я забыл). Сам принцип объединения двух гироскопов в общую раму был известен и раньше. Но на практике реализовывался очень редко, хотя и имел некоторые преимущества. Уж очень сложна была механическая конструкция такого прибора. В технической литературе можно было найти много схем построения гирорамы. Они отличались кинематикой связи гироскопов между собой. Б. планировал получить свидетельство об изобретении (патенты тогда в стране не выдавались вообще) и защитить на своей гирораме докторскую диссертацию. Но, ни то, ни другое долгое время ему не удавалось. Дело было в том, что он не мог ни описать, ни объяснить на словах, как его гирорама работает. А это у многих вызывало сомнение в авторстве Б.

Этим стабилизатором в лаборатории занимался я и пару раз лично пытался получить у Б. объяснения работы его гирорамы. Он говорил на эту тему много, но сбивчиво, и понять ничего было нельзя. В нашей лаборатории был майор Д., который увлекался немецким языком и знал его прилично, что неоднократно подтверждала Галинка. А надо сказать, что в научной и технической литературе, перед Второй мировой войной, разработке различных систем на основе гироскопических приборов, в частности, гирорам уделялось большое внимание. И лидировали в этом направлении германские ученые и конструкторы. Поэтому значительная часть публикаций была на немецком языке. Д. несколько раз ездил в нашу центральную библиотеку, которая тогда называлась Ленинской. Он перерыл множество книг, срисовал (тогда не было ксероксов) несколько десятков схем гирорам. Но аналога гирораме Б. не нашёл. Получался парадокс: человек изобрел сложную механическую систему со сложной кинематикой, но не мог объяснить, как она работает. Более того, и другие специалисты не могли понять принцип работы этой системы в такой степени, чтобы толком объяснить это. А работала система хорошо, можно даже сказать, что отлично.

Стабилизатор, между тем, прошел испытания и был принят на вооружение. Через некоторое время была попытка поставить такой же и на средний танк. И результаты на испытаниях были хорошими. Но стабилизатор был всё-таки дорог и сложен в обслуживании, требовал регулярной проверки характеристик и, в случае необходимости, их регулировки, для чего необходимы были дополнительные приборы. Поэтому его нельзя было ставить на основной по задачам и по численности в войсках танк. Не только заводчане, а и многие военные, как сейчас говорят, лоббировали это мероприятие. Но это было бы необоснованным решением. И наша лаборатория приложила большие усилия, чтобы не допустить его принятия.

А Б. через несколько лет всё-таки защитил свою диссертацию. Ему мало кто верил, что от сам разработал схему той самой гирорамы, но доказать обратное тоже никто не мог.

Рассказ 42-й

Поездка в Новгородскую область

Желание съездить в озёрный край было у нас с Галинкой давно. Дополнительно оно подогревалось периодически родителем одного из Галинкиных учеников, А., который много лет звонил и поздравлял её с праздниками. Он был из тех краёв родом. Только не с Селигера, а с озера Велье, расположенного севернее Селигера. Он даже иногда приглашал нас туда, но каждый раз это было не очень конкретно. С приобретением же машины дело упростилось, а мы с ней были всегда легки на подъём. Выбрав удобное время, мы и отправились в дорогу.

Туда надо было ехать по Ленинградскому шоссе до Валдая, а там поворот налево и прямо до озера Велье. Но мы проскочили поворот (навигатора у нас тогда ещё не было). Когда это поняли, то остановились у поста ДПС и спросили у инспекторов, как нам проехать к назначенному месту. Они сказали, что можно возвратиться, а можно поехать и другим путем, который они при этом нам указали. Мы выбрали другой путь. И поехали. Но когда потом посмотрели на карту, то поняли, что инспекторы указали нам окружной путь. А на карте, если ей верить, был и более короткий путь. На него мы и свернули. Через какое-то время решили уточнить дорогу у местных жителей. В одной из деревень нам попалась пожилая женщина, гулявшая с маленькой девочкой. Эту женщину мы потом часто вспоминали. У неё был огромный зонт от солнца с рекламой марки чая. Она сказала, что в целом, мы едем правильно, но можно существенно укоротить путь, если поехать через лес, и указала на эту дорогу.

Мы по ней и поехали. До леса дорога была асфальтирована, а дальше – просто укатана мелким колотым белым камнем, такое покрытие часто встречается. Выбоин и колеи на ней не было, и выглядела она вполне прилично. И мы по ней поехали. Въехали в лес. Белый камень скоро закончился, грунт на дороге был плотный с песком, и машина шла хорошо. Кругом красиво. Но через какое-то время я обратил внимание, что дорога настолько сузилась, что со встречной машиной не разъехаться. А полотно дороги было приподнято, и с обеих сторон были серьезные свалы, почти овраги. Местами глубиной несколько метров. Если где-то свалов не было, то там вплотную к дороге подступал лес. Я бы развернулся и поехал обратно, но выйдя из машины и оценив обстановку, понял, что для разворота даже моей легковушки ширины дороги не хватит. Делать было нечего, и мы поехали дальше. А дальше начались затяжные спуски и подъемы. В конце первого же спуска оказалась лужа. Довольно большая. Глубина её нам не была известна. Срезали шестик и попробовали пройти по краю и промерить. Но по всей длине лужи пройти не удалось, ни малейшей обочины не было. Пришлось рисковать. На первой передаче я потихоньку двинулся в лужу. Галинка в машине. Колёсами чувствую, что под водой дорога хорошая, плотная, грязи или ила нет. К счастью, не оказалось и выбоин. Выехать-то выехали, но вода в салон машины все-таки залилась. Если бы застряли в луже, то наше положение было бы очень сложным. Таких луж попалось ещё несколько, но они были менее глубокими. И с ними мы справились без труда. Я уже обнаглел и форсировал их с ходу. Кстати, ехали мы на ВАЗ-21099. Хорошая машина. Когда выехали из леса, поняли, что самое трудное позади.

Дальше, через некоторое время, опять выехали на асфальт. Проехали несколько небольших симпатичных озёр, но возле каждого из них стояли щиты с угрожающими надписями. Запрещалось на берегу этих озер ставить машины, разбивать палатки, ловить рыбу и прочее. Так доехали до озера Велье. К северной его оконечности. Там расположена деревня Большая Уклейна. На дороге разлеглись коровы и телята, жуют жвачку и греются на солнце. Машины не боятся. Некоторых объехать удаётся с трудом. Деревня эта и была родиной того самого родителя Галинкиного ученика. Мы бы в ней и остановились, но не знали, кого спросить, да и постеснялись, если честно говорить. Поехали дальше. Там, где дорога проходила по берегу озера, попытались поговорить с местными жителями, но желающих принять нас на несколько дней не нашли. Почему-то все отправляли нас в местное лесничество, которое располагалось поблизости. Видимо в тех краях это была очень строгая организация. Заехали к лесникам. Жуткое дело. Нам сказали, что выделят место для палатки на берегу, но сказали, что надо будет платить, и показали прейскурант на двух листах А-4. Стоянка машины – … рублей в сутки, разбивка палатки (своей) – … рублей (здесь и далее всё тоже в сутки), использование надувной или разборной лодки (своей собственной!) – … рублей, с каждого отдыхающего – … рублей, сбор грибов в лесу – … рублей, сбор ягод – … рублей, разведение костра для приготовления пищи … рублей и ещё много-много рублей.

Но дело было к вечеру и надо было где-то переночевать. Лесники впереди на “козле”, мы сзади за ними. Проехали около 5 км. Мы по наивности предположили, что нам за такие деньги будет подготовленное место для палатки, хотя бы примитивный столик с врытой скамейкой на столбиках, место для костра. Но нам указали место на голом берегу. Ровного места для палатки нет. К тому же мы здесь точно были не первыми, что легко угадывалось по запаху, исходившему из ближайших кустов. Ладно, мы всё-таки там переночевали.

Залив озера красивый, должен был быть и рыбным. Но я весь вечер проплавал по нему на надувной лодке со спиннингом и не почувствовал ни одной поклевки. Утром мы с Галинкой решили собраться и уехать. Дальше ехать и искать места не захотелось. Обратную дорогу мы нашли по карте без проблем. Путешествие нельзя было считать удачным, но впечатление от него осталось сильное. И мы часто вспоминали эту поездку. И нашу “99ю”, которая не подвела.

Рассказ 43-й

Земли предков. Юрьевец

Точно не помню, кажется, что в 2005 году мы с тобой, Галинка, и с Юлиным семейством поехали на родину моего отца в Юрьевец. Как сейчас я уже знаю, родился-то он не в Юрьевце, а в деревне Дуляпино Костромской губернии, а ныне Ивановской области. Но, видимо, его родители перебрались в Юрьевец, когда ему было ещё относительно мало лет. В рассказах отца город Юрьевец всегда звучал, как родное место.

Юрьевец я имел возможность видеть в три различных периода времени, разделенные многими годами. Первый раз я попал в Юрьевец с отцом, наверное, в 1945 году (плюс/минус 1 год). Это был нормальный провинциальный город, каким и можно было его представить по рассказам отца. Подобные города можно увидеть во многих старых кинофильмах. Дома одноэтажные, с огородом и садом. Улицы чистые. На центральной площади несколько двухэтажных здания районной администрации, райкома партии и, возможно, службы речного пароходства, лесосплавной конторы, районной типографии. Были здания выше одного этажа и на территории пивоваренного завода. Весь город я не обходил, он был сильно вытянут вдоль берега Волги. Может, где-то и ещё были здания выше одного этажа.

На Волге в то время было очень оживлённое движение водного транспорта, пассажирского и грузового. Такого парохода, у которого колесо сзади, и который снят в кинофильме “Волга-Волга”, я не видел. Но основной пассажирский транспорт был представлен пароходами все-таки колёсными. Колёса были с двух сторон, по бортам. Видел и пароход (а, может, уже теплоход?) “Гражданка”, на котором некоторое время в молодости, до призыва в армию, работал отец. Теплоходы с винтовым движителем были редкостью.

Баржи в те времена таскали по Волге буксиры. Это потом их переделали в толкачи. За одним буксиром на длинном тросе цепляли от трех до пяти барж, в зависимости от мощности буксира. Вот буксиры были все винтовыми. Трос был длинным, чтобы струя от винта рассеивалась и не ударяла в буксируемые баржи, тормозя ход.

Особое зрелище представляла буксировка плотов вверх по течению. Так перевозился по Волге лес (брёвна). Когда буксир с плотами, длина которых была огромна, шёл против течения, то казалось, что он стоит. Так медленно он двигался. Местные подростки и молодёжь заплывали на плоты в нижней части города и грелись на солнце, пока плоты двигались до верхней части города.

Многие пассажирские пароходы и теплоходы отец узнавал по гудкам. Как-то мы сидели в садике перед домом и пили чай, или обедали. Раздался один гудок, ему в ответ – два других гудка. Это пароходы при встрече определяют, с какой стороны они обходят друг друга. На реках не было правого или левого движения, как на дорогах. Всё зависело от расположения фарватера, необходимости пристать для пассажирских судов и многих других обстоятельств. Приоритет в определении стороны движения имело судно, движущееся по течению. У него скорость выше и поэтому возможности маневрирования ограничены. Оно и давало первый гудок, а кто-то из помощников рулевого выходил на левый или правый борт и днём размахивал белым флажком, а ночью фонарём, показывая рулевому судна, идущего против течения, с какой стороны ему следует проходить. Если тот соглашался, а так и было практически всегда, то давал два гудка и тоже подтверждал согласие флажком или фонарём. Когда в тот раз прозвучали гудки, отец назвал пароходы и сказал, который идёт сверху, а который – снизу. Как он определил направление движения пароходов, я уже рассказал. Но ведь он и назвал их. Волги из садика через забор не было видно. Я выбежал за ворота на набережную и убедился, что он был прав. Оказалось, что он помнит на слух гудки пароходов с молодых лет, когда сам работал сначала на буксире, а потом на “Гражданке”.

Лесосплавная контора занималась молевым сплавом леса (брёвен) по Унже. Термин “молевой” означает, что брёвна в плоты не вяжут, а в месте лесозаготовок просто сбрасывают в реку. Брёвна сплавляются до определенного места, в данном случае это было устье Унжи и прилегающая часть акватории Волги. Там из заякоренных узких и длинных плотов устраиваются специальные коридоры, в которые после сортировки направляются брёвна для вязки плотов и дальнейшей транспортировки. Всё это устройство называется запанью. Здесь всегда была шикарная рыбалка. Проходя по связанным из брёвен коридорам, сплавляемые брёвна трутся друг о друга, кора местами повреждается, и в воду падают личинки насекомых. Здесь было довольно глубоко, поэтому брал в основном крупный лещ. Это представляло собой проблему, так как хороших лесок для удочек в то время не было. Я всю зиму плел лески из волоса конского хвоста. Который тоже не так легко было добыть. Особенно ценилась леска из белого волоса, а он был очень редко нам доступен.

Лесозаготовки производились на берегах Унжи выше города со звучным названием Кологрив. При молевом сплаве многие брёвна застревали в прибрежных кустах, в упавших в реку деревьях, задерживались на мели и т.п. Специальные бригады сплавщиков ходили по берегам Унжи и сталкивали застрявшие брёвна в воду. А ведь длина реки со всеми изгибами составляет от заготовительных вырубок до устья Волги несколько десятков километров, а то и больше.

Если вовремя не столкнуть застрявшие брёвна, то за них могут цепляться другие, а это иногда приводило к крупным заторам, перегораживающим реку или её часть. На брёвнах в этих заторах сильно повреждается кора, в воду падает ещё больше личинок насекомых, чем в запани, а течение замедляется. В заторах скапливается много рыбы, питающейся этими личинками, и хищной тоже. В таких заторах мы с отцом иногда славно ловили крупных окуней. Проблем с поклёвками не было. Была проблема только быстро вытащить окуня, не дав крючку зацепиться за брёвна.

Пивоваренный завод в Юрьевце был построен очень давно. Он, конечно, был предназначен не для города, а обслуживал в основном речной пассажирский транспорт. По всей Волге были построены такие заводы для снабжения пивом буфетов на пароходах. Заводы и строились в тех местах, где в буфетах чаще всего кончалось пиво. Но и горожане, естественно, пиво пили, и в больших количествах.

В Юрьевце были ещё две достопримечательности. Одной из них была колокольня при церкви, расположенной в центре города. Это была самая высокая из всех колоколен, которые были в других городах на всём течении Волги. Колокольня сразу была видна, как только пароход выходил из-за поворота реки в верхней части города.

Вторую достопримечательность назовём таковой условно. Тем не менее, она бросалась в глаза сразу после того, как взгляд отводился от колокольни и начинал скользить по линии города. Чуть ближе, чем колокольня, сразу замечались два растущих рядом дерева огромной высоты. С воды видны были, конечно, только их кроны. Но было ясно видно, что таких высоких деревьев больше в городе нет. А это были два старых тополя, ствол которых у земли не мог обхватить один человек. И росли они во дворе дома матери моего отца, моей бабушки Ольги Васильевны! В те годы я побывал с отцом в Юрьевце 3 или 4 раза.

Спустя много лет я побывал в Юрьевце с Галинкой и сыном. Это было примерно в 1970 году (плюс/минус 1 год). По Волге уже ходили теплоходы типа “Ракета”. Когда наш теплоход вышел из-за поворота реки, мы увидели знаменитую колокольню. Но я не мог найти взглядом двух тополей. Как потом выяснилось, они засохли от старости, и их спилили. В доме, который остался от бабушки жил мой дядя Николай Кузьмич со своей женой Алевтиной Федоровной. Тополя спилили не у земли, а на высоте метров 5-6. Их стволы были близки друг к другу, и дядя Коля поставил на них помост, сколоченный из досок. На нём он соорудил нечто похожее на рубку речного судна. Был и штурвал, и спасательный круг на стенке, моток каната и некоторые другие вещи подобного рода. Наверх вела самодельная крутая лестница. Мы с сыном поднялись в эту импровизированную рубку, и он был очень доволен увиденным.

Город в то время был очень оживлённым. Жила и Волга. Противоположного берега не было видно – результат строительства Горьковского водохранилища. Дом, в котором жил дядя, был теперь ниже уровня воды в водохранилище. Вдоль всего берега тянулась насыпная дамба с облицовкой бетонными плитами со стороны воды, которые предохраняли дамбу от размывания. К металлическим монтажным скобам, торчащим из этих плит, крепились лодки под подвесные моторы. Их было много.

Но мы остановились не у дяди Коли, а у тёти Александры Кузьминичны. Она жила в доме на более высоком месте, но не “на горе”, как местные жители называли высокий берег Волги. При доме был садик с фруктовыми деревьями и кустами. Тётя Шура сказала, что не успевает обрабатывать ягоды, и показала на вишню, всю усыпанную спелыми ягодами. По наивности, она указала на стремянку и сказала, что мы можем кушать вишню, сколько захотим. Мы, москвичи, жадные до ягод, которые в Москве стоят дорого, очистили вишню от ягод за день с небольшим. Больше с подобными предложениями тётя Шура к нам не обращалась.

Александра Кузьминична была директором пивоваренного завода. Не только ей, но и всем работниками завода разрешалось в конце рабочего дня или смены брать некоторое число бутылок пива с собой по низкой цене. На проходной это записывалось в специальный журнал, а деньги потом вычитали из зарплаты. Но на следующий день надо было обязательно вернуть бутылки, и за этим строго следили. Ни я, ни Галинка пива не любили. Но тётя Шура сказала, что такого пива мы не пробовали. По её словам, пиво после разлива по бутылкам продолжает “жить”, и в нём непрерывно происходят изменения. Пивовары, как она говорила, считают, что бутылочное пиво хорошо один, максимум два дня. А “у вас там, в Москве” в магазин поступает, в лучшем случае пиво трёхдневной и более давности. Те 10 дней, что мы были в Юрьевце, за пивом на проходную ходил я. Там для директора уже была приготовлена сумка с пивом и фруктовой газировкой. В сумке было пиво, которое разливалось в 16.00, а я забирал его в 18.00. Свежее трудно себе представить. Надо сказать, что это было действительно другое пиво, чем можно было купить в Москве. Оно было очень мягкое. Даже Галинка сказала, что неприятных эмоций оно не вызывает.

А сыну доставалось несколько бутылок фруктовой воды. Пил он её очень охотно. А когда мы с Галинкой её попробовали, то нам она тоже понравилась. Она, как ни странно, оказалась тоже вкуснее московской. Секрет этот раскрыла тётя Шура. Она объяснила, что для районного начальства делают каждый день фруктовые напитки отдельно. В них больше фруктового сиропа, чем обычно, и используется только спиртовой сироп, в котором лучше и дольше сохраняются вкусовые и ароматические свойства, и напитки добросовестно газируются.

В Юрьевце пиво пили все. На центральной улице, которая называлась Советская и тянулась практически через весь город параллельно набережной, было несколько пивных ларьков, где продавали пиво из бочек. Можно было даже увидеть, как к ларьку подходит мамаша с ребенком лет 5-7 и берет себе большую кружку пива, а ребёнку стакан, который у продавщицы всегда был заготовлен. При этом в городе не было толстых, и не было видно пьяных.

Ещё один эпизод из Юрьевца того времени. Утром мы прогуливались по набережной. Был выходной день, и было видно, как в разных местах от берега отходили моторки и направлялись в сторону левого берега реки. В каждой лодке чаще всего было по 2 человека: мужчина и женщина. Галинка спросила, куда они все отправляются. Я-то знал, что за грибами, объяснил это Галинке. И сразу предложил ей прийти к 16 часам, чтобы увидеть результат этих поездок. Когда мы пришли примерно в это время на набережную, зрелище произвело на Галинку очень сильное впечатление. В каждой из возвращавшихся лодок было по 3-4 бельевых (очень больших) корзины со шляпками белых грибов и целыми маленькими белыми.

Галинка выросла и многие годы прожила в Кубинке. Это было очень грибное и малодоступное для посторонних место в Подмосковье. Но такого грибного изобилия, какое она увидела в Юрьевце, она и представить себе не могла. Надо сказать, что в этом течении Волги левый берег мало заселён. На нем почти нет городов и очень мало деревень. А леса грибные. Местные жители грибами называли только белые. Остальные имели названия. Ещё ребенком, бывая в Юрьевце с отцом, я иногда слышал на берегу такие разговоры. Приходивших на лодках с того берега спрашивали: “Грибы-то пошли?” И часто в ответ можно было услышать: “Подосиновиков и подберёзовиков полно, а грибы ещё не пошли”. Это означало, что белые ещё не пошли.

Особенно хороши были белые, растущие в дубовых гривах. Говорили, что эти гривы тянулись всегда примерно с севера на юг на многие километры. А шириной они были всего около полкилометра. Грив было, по крайней мере, несколько, а может быть и много. Располагались они рядами с разными интервалами, которые составляли несколько километров, а возможно, где-то и больше, точно не знаю. В ближайшей к Волге гриве мы с отцом иногда собирали грибы. Кроме дуба в этой гриве не было ни деревьев других пород, ни кустарника. Даже травы практически не было, только по опушке. Грибы были видны издалека. Собирать их было легко. Под ножом они были очень плотные, почти как картошка. Происхождение этих грив мне неизвестно. Возможно, что и название города Кологрив в верховье Унжи связано с тем, что он образовался около одной из грив. Кологрив, могло означать около гривы.

Стоит ещё сказать, что местные жители тогда заготавливали только три вида грибов: белые сушили, грузди варили и солили, а рыжики засаливали без варки в больших бутылях емкостью 10 и 20 литров, причём только шляпки, которые по размеру проходили в горло бутыли. Если учесть, что рыжики обычно можно собирать всего неделю или дней десять, легко представить себе, сколько их там было. Сушёные белые почему-то хранили в наволочках. Хозяйки так и обменивались информацией: “Я насушила три наволочки белых, а ты сколько?” А всего в доме, если жила семья с детьми, то заготавливали обычно 4-5 наволочек сушёных белых грибов.

Придётся описать ещё пару эпизодов из того посещения Юрьевца. Я попросил дядю Колю разок взять меня на рыбалку. Он охотно согласился. Я пришёл к нему с вечера. Ночевали в рубке на тополях, чтобы ранним утром не побеспокоить Алевтину Федоровну. С рассветом отплыли от берега метров на 20, не больше. Там до затопления было русло реки, и глубина составляла более 15 метров. Думаю, что реально там было метров 18. Ловили с кормушкой на кольцо. Очень эффективная снасть, но запрещена рыбнадзором. А станция рыбнадзора находилась рядом с нами на берегу. Но дядя Коля успокоил меня, сказав, что инспекторы не дураки, чтобы искать нарушителей правил рыболовства прямо рядом со своей станцией. И действительно, несколько позднее от станции отошли несколько моторок с инспекторами, которые на нас даже внимания не обратили. Психология!

Мы примерно за 4 часа поймали около 30 лещей, каждый более 1,5 кг. Некоторые были около 3 кг. Вечером мы пришли втроем, Галинка, я и сын, и нас угостили свежим лещом горячего копчения. И коптился он в дымоходе русской печи. К лещу были поданы чёрный хлеб и огурчики прямо с грядки огорода во дворе. И больше ничего. Но было очень вкусно, просто объедение!

И ещё, дядя Коля организовал нам прогулку на моторке вдоль берега. С воды город смотрелся очень красиво. Мелкие детали растворяются в общем виде, и ты смотришь на город в целом. Я попросил дядю Колю дать “порулить” Сереже. Он посадил сына рядом и дал ему в руки длинный рычаг, с помощью которого можно было управлять лодкой, поворачивая в стороны подвесной мотор. Дальше мы двигаться перестали, а стали описывать круги на месте в разные стороны. И сколько мы все сына не уговаривали двигаться в одном направлении, не помогало. Ему было интересно только крутить повороты, причём, чем круче, тем интересней. Но дядя Коля дал ему насладиться вволю.

Последний раз мы были в Юрьевце, если не ошибаюсь, в 2005 году большой компанией на двух машинах: мы с Галинкой и Юля с сыновьями. Очень красивый въезд в город с автомобильной дороги. Сворачиваешь с шоссе, идущего вдоль Волги, и на спуске к городу открывается прекрасный вид на водохранилище. А справа небольшой мемориальный парк, разбитый в честь участников Великой отечественной войны. Мы потом посетили этот парк. В нем стоят памятные доски Героям Советского союза, выходцам из Юрьевца. Мы были поражены тем, что из такого небольшого города, районного центра всего, вышли 11 Героев Советского союза! Это много.

Но сам город произвёл на нас удручающее впечатление. Вся часть города, которая расположена внизу “под горой”, непосредственно вдоль берега, как будто вымерла. Мы прошли по центральной улице, которая по-прежнему называется Советской, но не встретили, кажется, ни одного человека. Садики при домиках в большинстве заросли крапивой и бурьяном. Из них идёт какой-то смрадный запах. Ужасное зрелище представляет собой бывший пивоваренный завод. Торчит безжизненная труба, стены основного здания частично разрушены. Церковь рядом с центральной площадью в лесах, но ремонт давно не производится. В выемках церковного здания проросли небольшие деревца даже. Доски на лесах почернели от времени и влаги. А вот здание районной администрации неподалёку стоит во всём своём блеске. Окружённое всей этой разрухой, оно смотрится чудно. Гостиница в плачевном состоянии. Полы скрипят даже ночью, если энергично поменять позу на кровати.

Дома, где жила бабушка, а потом дядя Коля, не существует. От тополей не осталось даже следа. На этом месте какой-то мужчина строил каменный (кирпичный) дом. Я попытался с ним поговорить, но он о прежних хозяевах ничего не знал. Набережная в состоянии какой-то перестройки, но эта перестройка давно прервана. Понять, что хотели с набережной сделать, по ее нынешнему состоянию трудно. Мы пробыли в городе только сутки и уехали. Проезжали через другой районный центр – город Пучеж, следующий город вниз по Волге. Статус обоих городов одинаковый. Но, какая же между ними большая разница. Видно сразу, что Пучеж живет бурной жизнью. На улицах оживлённо. И город ухожен.

В Юрьевце я встретил двоюродного брата и двоюродную сестру, Но об этом, возможно, напишу как-нибудь в другой раз. А может, не стану писать. В одном случае неприятная история, в другом – печальная.

Рассказ 44-й

Рыбалка на Вазузе и в Весьегонске

Через несколько лет после образования водохранилища на реке Вазуза там расплодилось много рыбы. Московские рыболовы хорошо ловили крупного подлещика и хищную рыбу, особенно окуня. Рыбалка всегда была отменная. Первый раз я попал на Вазузу ещё в 1970-е годы. Нескольких рыболовов из нашего Института пригласили рыболовы из НИИ-3, с которым мы были связаны по работе. У них регулярно организовывались такие выезды на большом автобусе, и они знали там все рыбные места. Обещали хорошую ловлю окуня. Сказали, что мотыля брать не надо, окуня там столько, что он хорошо берёт на любую блесну. Нас подхватили вечером у метро Тушинская. Дорога по Волоколамскому шоссе до Зубова, а там поворот на местную дорогу. Замечу, что Новорижского шоссе тогда ещё не было. Ехали всю ночь. Частично дремали, частично слушали рассказы о небывалых уловах. Это было зимой. С рассветом приехали на место и все сразу бросились на лед. За весь день ни один из рыбаков не поймал ни одного стоящего окуня. Если и попадались, то только одни “матросики”. Рыболовы из НИИ-3 говорили, что такое случилось первый раз за многие годы.

Уже когда мы с Галинкой обзавелись машиной, я несколько раз слышал рассказы одного рыболова из нашего подъезда о хорошей зимней рыбалке на Вазузе. Мы с ним были немного знакомы, его дочка училась у Галинки в школе. Я спросил, в каком конкретно месте он рыбачит. И он назвал деревню Дубинино (это уже в Смоленской области). Мне захотелось туда съездить зимой. А чтобы лучше узнать дорогу, мы с Галинкой выбрали время летом и съездили в Дубинино на разведку. Нашли хорошую хозяйку. Приличный дом с автономной системой отопления, горячей водой, туалетом городского типа в доме, а не на улице. Есть даже ванная комната, где можно принять душ. И очень умеренная плата.

Зимой я поехал в Дубинино со своим давним приятелем по рыбалке К. И опять, можно сказать, по нулям. А местные, и хозяйка в том числе, говорили, что накануне все обловились. Второй раз Вазуза меня не приняла. Это было в 2009 году. И больше я с ней не связывался.

В том же 2009 году, но летом, К. предложил мне поехать на рыбалку в Весьегонск. Это считается очень далеко. По одометру на машине могу сказать, что в один конец примерно 450 км от нашего дома. «Примерно» потому, что я заезжал за К. в Водники и точного отсчёта расстояния определить не мог. Про рыбалку в Весьегонске всегда ходили восторженные рассказы. Место довольно глухое, рыболовов мало. Рыбы много. К. ездил туда уже в течение 10 лет и всегда успешно. Я согласился. У К. там был знакомый, который сдавал рыбакам дом и лодку “Казанку”. Мотор надо было везти свой. Он у К. был. Дом деревенский просторный с печкой. Её летом топят сами рыбаки, если холодно. Дрова есть. Плата умеренная. Еду готовят на электрической плитке с двумя конфорками. Есть два холодильника. Места спальных четыре, но К. договаривался, чтобы мы были одни. Это было лето, и я впервые ловил судака на “джигу”. Это вариант спиннинговой снасти. Не скажу, что рыбалка была выдающаяся, но за 10 дней по нескольку полноразмерных судаков мы поймали. А в основном брал мелкий судак и крупный окунь. Удовольствие я получил огромное. Места очень красивые. Там разлившаяся река Молога впадает в Рыбинское водохранилище. Множество мелких и больших островов и проток. Но уже рыбаки плотно осваивают и этот довольно далекий от Москвы район.

В тот же год мы с К. съездили в Весьегонск ещё раз, ближе к осени, всего на 4 дня. Опять клёв был умеренный, но небольшой улов имел место. В 2010 году собирался опять поехать в Весьегонск, но разболелась нога. И поездка сорвалась. Галинка говорила, что отпустит меня на недельку в Весьегонск и в 2011 году, но я сомневался, что решу её оставить одну дома с обузой в виде собачки. Но зимой окончательное решение принимать было преждевременно. А к весне случилось то, что на моё горе случилось.

Рассказ 45-й

Кратко об отдыхе с внуками на Фёдоровском заливе

В 2000-м, 2001-м и 2002-м годах мы с Галинкой и внуками ровно по месяцу провели в палатке на берегу Фёдоровского залива Волги. Подробно описывать не буду, так как это хорошо сохранилось в памяти внуков, и они об этом могут рассказать лучше меня. Приключений было много, как во время всякого дикого отдыха в палатке. Три раза (в каждой поездке) пережили жуткую грозу с ураганным ветром. Но каждый раз всё обходилось, не считая порванных тентов над “кухней”. И что странно, так это то, что быт не заедал и не портил отдыха. Хотя комфорта, конечно, не было никакого. А ведь ещё мы три раза в день готовили еду.

Первый раз мы выбирали место поближе к рыболовной базе и магазину в деревне. Оно располагалось на острове Зуй, прямо напротив летнего лагеря Московского института нефти и газа, который назывался, естественно, “Нефтяник”. В этом лагере был песчаный участок берега, естественный пляж, на который мы с мальчиками переправлялись купаться.

Успешная первая поездка нас с Галинкой вдохновила, и мы во второй раз выехали на Волгу и жили на берегу с видом на открытые водные просторы и чистым песчаным пляжем прямо у выхода из палатки. Это было место, посещаемое туристами. Была там организованная группа школьников из Дмитрова. С ними были педагоги и медсестра с палаткой, обозначенной красным крестом. Я както обратился к медсестре за пластырем или ещё какой-то медицинской мелочью. Ну, они и спросили у меня, кто же с нашей маленькой группой из взрослых-то. Подразумевалось, что мы с Галинкой старики, а не взрослые, и с нами обязательно должен быть ещё кто-то из людей среднего возраста. А когда узнали, что мы одни с внуками, то сильно удивились. В ту, вторую, поездку мне было 67 лет, а Галинке по возвращении исполнилось 66.

Особенно страшная гроза была во время третьей поездки. Место мы выбрали хорошее – на правом, практически необитаемом берегу Фёдоровского залива. Было небольшое, свободное от кустарника место для причаливания лодки и небольшая полянка для палатки. А рядом росли две старые осины в два обхвата каждая. Как мы быстро выяснили, они у основания были довольно сильно повреждены древоточцами. В них даже осы делали себе гнезда. Когда разразилась гроза, ветер с воды дул на нашу стоянку. А у осин была очень большая крона, так как они росли перед опушкой леса, и солнечного света им было много. Осины поскрипывали, но выдержали, слава Богу.

А в нескольких метрах левее нашей полянки мы увидели две довольно толстые осины, поваленные в воду бобрами. Оставшиеся пеньки и комли упавших деревьев были заточены так, как мы затачиваем карандаши. И на этих заточках отчётливо были видны следы работы пары передних зубов зверей. Меня больше всего поразило то, что обе осины бобры повалили в воду строго перпендикулярно к береговой линии и строго параллельно друг другу.

В связи с этим мне вспомнилось, как во время моей преддипломной производственной практики в Челябинске на тракторном заводе потребовалось заменить трубу заводской котельной. Старую трубу решили не разбирать по кирпичику, а повалить на землю целиком. Оказалось, что это возможно, хотя валить трубу надо было точно в проход между зданиями соседних цехов. Тогда я узнал, что в Москве была бригада специалистов, которая выполняла подобные работы. Как они работали, я, конечно, не видел. Но нам об этом рассказывали заводчане.

Приехавшие специалисты по укладке труб точно в заданном направлении довольно долго обследовали основание трубы, дрелью сверлили маленькие отверстия и что-то мерили своими инструментами, простукивали кирпичи и ещё проделывали всякие процедуры. Что-то чертили на бумаге и проводили какие-то расчёты. Потом засверлили в определённых местах несколько отверстий такого диаметра, чтобы в них можно было заложить заряды взрывчатого вещества. Из двух цехов были эвакуирован весь персонал. Заряды были подорваны, и труба наклонилась и легла точно в проход между зданиями двух цехов. Конечно, было много пыли, но цеха не пострадали, не были выбиты даже стёкла в них. Мастера! А вот бобры валят деревья в воду точно в нужном им направлении без всяких расчётов!

Нашим мальчикам по вечерам, перед сном нравилось отплывать вдоль берега на надувной лодке для своих каких-то разговоров. Когда начинало темнеть, я заходил по одному из стволов упавших в воду осин, чтобы позвать ребят. С берега их не было видно, а по стволу осины можно было пройти метров пять в сторону от уреза воды. Так ведь через пару таких моих заходов на осину я обнаружил, что оба ствола оказались сильно загажены бобрами, и пройти по ним нет возможности. Мы поняли, что таким образом они защитили от нас поваленные деревья. Ведь бобры валят деревья в воду не только для получения строительного материала. Они поедают мелкие сучья. А когда мы с Лёшей решили заехать в маленький заливчик рядом со стоянкой с целью поймать щучку, то видели плывущего бобра собственными глазами. Башка у него была размерами почти с голову человека. Дальше из воды выглядывал верх спины длиной более полуметра. Он проплыл вдоль прибрежной осоки метров двадцать, а потом ушёл под воду, показав нам свой большой плоский хвост и шлёпнув им по воде.

Рассказ 46-й

Главный конструктор танкового КБ на харьковском тепловозостроительном заводе

Морозов Александр Александрович входил в число ведущих конструкторов, разрабатывавших танк Т-34. Главным конструктором был Кошкин. Ранее Морозов участвовал в разработке довоенных танков серии БТ (быстроходные танки). После смерти Кошкина Морозов стал главным конструктором танкового КБ Харьковского тепловозостроительного завода.

Мне приходилось много раз видеть Морозова на различных совещаниях и в обычной рабочей обстановке на испытаниях в Чугуеве опытных образцов танка «объект 432». Это был очень умный человек. Говорил он редко и очень мало. Но всегда очень по делу и очень конкретно и ясно. В споры никогда не вступал. Для этого у него был специальный помощник по фамилии Б., которого переспорить практически было невозможно. На различных совещаниях все участвовавшие при упоминании его фамилии всегда нарочито делали ударение на последнем слоге. А он всегда уточнял, что ударение надо делать на первом слоге. И это входило в ритуал любого спора с его участием. И могу заметить, что, возможно, и сам Б. воспринимал это как простой ритуал. Как мне казалось, он никогда на это не обижался. В отличие от Морозова, Б. всегда говорил не по делу, а около дела, и всегда не конкретно. И при этом говорил очень много и, как ни странно, очень убедительно.

Объект 432 был удивительной машиной. Что ни агрегат, что ни система, то сразу новое и часто оригинальное решение. Чего только стоит 5цилиндровый оппозитный двигатель с двумя противоположно движущимися поршнями в каждом цилиндре. Двигатель имел небольшую высоту, что позволило уменьшить и высоту танка, повысив его живучесть на поле боя. На этом танке впервые в практике мирового танкостроения был установлен автомат заряжания пушки, разработанный в КБ Морозова. Впервые в отечественном танкостроении на этом танке был установлен танковый оптический дальномер разработки КБ Красногорского оптико-механического завода. Впервые на отечественных танках был использован гидравлический привод поворота башни в системе ее стабилизации. Впервые на отечественных танках была использована гусеница с резинометаллическим шарниром. И многое другое.

На всех танкистов особое впечатление производила подвеска танка объект 432. Она имела большой динамический ход опорных катков и по три мощных гидроамортизатора с каждого борта: по два на передних катках и по одному на задних катках с каждого борта. Это обеспечивало существенное повышение плавности хода танка по сравнению со всеми предыдущими моделями. На испытаниях в Чугуеве мы нашли как-то осенью замёрзшую пашню, на которой не было снега. По этой пашне при движении поперек борозды танк свободно шёл на скорости до 60 км/ч. И экипаж не чувствовал резких толчков, а ощущал только лёгкую вибрацию. Даже на танке Т-10М, имевшем лучшую плавность хода из всех предыдущих послевоенных танков, не удалось в этих условиях развить скорость более 15 км/ч.

Неоднократно мы замечали, что при движении по разбитой танковой трассе с большой скоростью объект 432 временами отрывается от поверхности трассы и какое-то расстояние пролетает по воздуху. При этом было ясно видно, как полощется нижняя ветвь гусеницы. Среди испытателей зашёл спор, какое расстояние может этот танк пролететь по воздуху, если выбрать для этого специальный участок, но на реальной танковой трассе. Большинство из них сошлось на 6-8 метрах. Но нашлись двое, которые утверждали, что возможно и 10 метров. Интересно, что этими двумя оказались офицеры, которые занимались системой, не имеющей отношения к ходовым качествам танка, но оба занимались одной и той же танковой системой, а именно, стабилизатором вооружения. Одним из них был полковник М., представитель Главного бронетанкового управления, другим был я, тогда капитан, представитель Полигона.

Мы нашли рядом с парком ровный участок местности, на котором можно было максимально разогнать танк и выскочить на трассу на большой скорости. А на трассе в этом месте было плавное углубление и за ним бугорок, который можно было использовать в качестве импровизированного трамплина. Ещё раз подчеркну, что никаких изменений в профиле трассы мы не делали. Только выбрали подходящий участок реальной трассы. Дело было зимой, грунт был твёрдый, но снега было мало. Нам с М., как представителям меньшинства, пришлось взять в руки мётлы и размести участок трассы с бугорком и участок за ним, где должен был приземлиться танк. Договорились о том, что дальность полёта будем отмерять от того места, где обрывается след гусеницы на снегу, до того места, где начинается сплошной след от неё на снегу. Ведь в полёте нижняя часть гусеницы провисает и полощется, временами касаясь поверхности трассы и оставляя подобие пунктирного следа, но опоры танка на грунт в этих местах нет. Мы с М. выговорили условие, что при замере дальности полёта будет учитываться длина опорной части гусеницы, и её половина будет вычитаться в месте окончания следа и прибавляться в месте появления сплошного следа. Эти две точки примерно будут соответствовать точке отрыва центра массы танка от поверхности и точке его приземления.

И начались испытания. Гоняли по очереди два танка. А их и было-то только два. За рычагами механиками-водителями сидели наши солдаты с Полигона. После каждого заезда мы с М. разметали участок трассы, чтобы убрать следы от предыдущего заезда. В результате, во всех заездах, а их было 8, дальность полёта, если измерять по центру масс, составила более 9 метров. А самый дальний полёт составил более 11 метров! Не надо забывать, что масса танка была около 40 тонн.

Сам я лично с Морозовым не общался. Я занимался стабилизатором вооружения, который не входил непосредственно в сферу ответственности главного конструктора танка. Но мне пришлось много раз присутствовать на совещаниях с его участием. При обсуждении с заводчанами разных проблем, возникавших при проведении испытаний, обычно требовалось присутствие всех офицеров испытательной группы Полигона. Не только для представительности. Иногда какието решения, которые кажутся приемлемыми специалистам конкретного профиля, косвенным образом влияют на работу других систем танка или на условия работы членов экипажа в определённых условиях. Совещания редко длились один день, а, тем более, несколько часов. Уж очень сложные на них обсуждались вопросы. И решение приходилось вырабатывать такое, которое устроило бы и разработчиков, и будущих производственников, и военных. Обычно совещания длились 2-3 дня. Морозов на таких совещаниях всегда был серьёзен, но если было нужно, мог включить и юмор. Обычно он молчал очень долго, часто не отвечал даже на вопросы, адресованные ему непосредственно. У него для этого был Б. Но почти всегда совещание заканчивалось сразу, если он брал слово. Он в таких случаях говорил недолго, конкретно, часто образно, и всегда предлагал какое-нибудь решение вопроса, которое вдруг устраивало всех, но до которого никто в процессе обсуждения и споров так не додумался.

Рассказ 47-й

М. Генрих Моисеевич

В Главном бронетанковом управлении, точнее в Научно-танковом комитете этого управления, была группа из 4 офицеров, которая курировала нашу лабораторию в составе 5 офицеров-испытателей с инженерным образованием. Начальника лаборатории в это число не включаю, так как испытаниями он практически не занимался. Хотя во многих других отделах, и даже в другой лаборатории нашего отдела, начальники лабораторий активно участвовали в проведении испытаний. Получалось, что на 5 инженеров-испытателей приходилось 4 управленца.

Один из наших инженеров-испытателей, окончивший Академию на год раньше меня, занимался только испытаниями навигационной аппаратуры. И у него был свой куратор-управленец, который, кстати, был моим оппонентом на защите дипломного проекта. Ещё один инженер-испытатель занимался только испытаниями стабилизаторов вооружения легких танков ПТ-76. У него тоже был свой куратор-управленец. Такая же пара связывала испытателя и управленца стабилизаторов вооружения средних танков, среди которых было несколько разных образцов. До моего прихода был ещё один инженер-испытатель, который занимал в лаборатории единственную должность старшего научного сотрудника. В то время он занимался стабилизаторами вооружения тяжелых танков Т-10М. Когда же в лабораторию пришёл я, то эта тематика перешла ко мне, а он стал заниматься в основном научно-исследовательской работой.

Надо сказать, этот офицер был мало приспособлен к такой работе. Как правило, темы научноисследовательских работ предполагали изучение широкого круга проблем, и работы планировались на срок до года. А этот офицер был человеком увлекающимся. Обычно ко времени завершения каждой работы, которой он занимался, выяснялось, что какой-то вопрос проработан глубоко, а по другим исследования ещё и не начинались. Вся лаборатория в таких случаях “вставала на уши”, и все, сообща, доводили исследования до конца. Таким образом, на мою долю выпали испытания стабилизаторов вооружения тяжёлых танков, которыми я долго и занимался. В Управлении эти стабилизаторы курировал полковник М. Генрих Моисеевич. О нём и пойдет речь.

Стабилизаторами вооружения тяжелых танков я занимался 3 года. Но с началом испытаний нового перспективного среднего танка объект 432, разработанного в КБ Морозова, начальник отдела распорядился снять меня с направления тяжёлых танков и включить в бригаду испытателей этого нового танка. Интересно, что и в Главном управлении произошло нечто подобное. Курировать стабилизатор нового танка назначили М., а не того офицера, который до этого вёл стабилизаторы вооружения средних танков. Получилось так, что в течение всех 6 лет моей работы на Полигоне моим куратором был один и тот же управленец. Я отметил, что к испытаниям танка объект 432 меня подключил начальник отдела. В это время отделом командовал уже не мой первый начальник отдела полковник Ш., у которого, по мнению многих сотрудников отдела, я числился в “любимчиках”, а другой полковник, пришедший из другого отдела и мало интересовавшийся тематикой нашей работы. Назначением же инженеров-испытателей в ту или другую бригаду для проведения конкретных испытаний обычно занимался начальник лаборатории. Поэтому я не исключаю, что сначала М. определили в кураторы стабилизатора вооружения нового танка, а уж он побеспокоился, чтобы и меня подключили к испытаниям этого танка. Но это только мои предположения.

Дело своё М. знал хорошо. Но, как многие управленцы, связанные с разработкой новых образцов вооружения и военной техники, был склонен делать не всегда оправданные уступки разработчикам, рассчитывая на доработку этих образцов уже после принятия их на вооружение. А перед нами, испытателями, стояла задача не допустить такого хода событий и отсечь необоснованные уступки. На этой почве иногда возникали конфликты между Полигоном и Научно-танковым комитетом. Кстати, во всех видах вооруженных сил и родах войск были свои НТК, названия которых расшифровывались одинаково: Научно-технические комитеты. И только в нашем роде войск название НТК расшифровывалось как Научно-танковый комитет. Так он назывался официально. Так было на всех официальных бланках, на всех печатях и штампах.

Так вот, в одном из крупных конфликтов между Полигоном и НТК мне и М. пришлось поучаствовать. На тяжёлых танках со стабилизатором вооружения стоял гиростабилизированный прицел. Он позволял несколько повысить эффективность стрельбы с хода. Но это была сложная и дорогая система. Ремонтных возможностей для этого прицела в войсках не было. Но тяжёлых танков выпускалось мало, и это несколько сглаживало остроту ситуации. Кому-то из начальства пришла в голову мысль поставить такой же прицел на массовый средний танк. А проводником этой идеи в жизнь стал М., который курировал стабилизатор вооружения с таким прицелом на тяжёлом танке. Но это была и моя тематика работы. Мы в лаборатории после тщательного рассмотрения и обсуждения этого вопроса приняли решение, что нельзя в интересах войск допустить такого развития событий. А на разных совещаниях и кулуарных обсуждениях основную борьбу против установки гиростабилизированного прицела на средний танк пришлось вести мне.

Всё же промышленность изготовила два опытных образца среднего танка с таким прицелом. Первые испытания должны были проходить на Ржевке. А поскольку вопрос был очень спорным, в комиссию по оценке целесообразности принятия образцов на вооружение, кроме представителя Полигона и НТК, решили включить несколько представителей войск из Ленинградского военного округа. От НТК был полковник М., от войск – несколько полковников. Должен был ехать и я, но мне, старшему лейтенанту, не удалось бы перетянуть на свою сторону войсковых полковников. А это было необходимо, чтобы “зарубить” представленные промышленностью опытные образцы средних танков. От Полигона делегировали подполковника из нашей лаборатории. Он этими прицелами не занимался, поэтому несколько дней перед поездкой я подробно излагал и обосновывал ему все аргументы против установки гиростабилизированных прицелов на массовые в войсках танки. Упор делался на тех проблемах, с которыми столкнутся войска.

По результатам испытаний член комиссии от Полигона и все войсковые представители проголосовали против предлагавшегося решения, только председатель комиссии, которым был М., вынужден был к решению комиссии писать особое мнение. Говорили, что прецедента подобному случаю не было.

В ходе испытаний нового танка КБ Морозова, которые проводились на Ленинградском ракетноартиллерийском полигоне и на базе дивизии тяжёлых танков в городе Чугуеве, мне много раз приходилось ездить в командировку вместе с М. Ни на Ржевке, ни в Чугуеве бытовых проблем не возникало. Но однажды, по дороге в Чугуев, нам пришлось задержаться на пару дней в Харькове. В те времена в городах, особенно больших, была огромная проблема с гостиницами. Конечно, в Харькове офицерам наверняка можно было остановиться в гостинице у военного коменданта. Но она была расположена на одной из окраин, а метро в Харькове не было, наземный же транспорт ходил медленно. В самом же центре города на площади Дзержинского была хорошая гостиница, которая так и называлась “Харьков”. М. туда и нацелился.

Войдя в гостиницу, мы сразу же увидели на стойке регистратуры традиционную табличку, гласившую: “Мест нет”, до боли знакомую всем, кому приходилось ездить в командировки в то время. Но М. подошёл к стойке и нагло заявил, что для нас забронированы места. Не сработало. Женщина за стойкой перелистала стопку заявок и ответила, что нашей нет. Тогда М. спросил, где находится кабинет директора. Женщина указала на лестницу и сказала, что кабинет директора на втором этаже. Туда мы и пошли. Директор встретил нас вежливо. М. стал показывать своё командировочное предписание, напирая на то, что мы из Главного бронетанкового управления. Опять не сработало. На директора это не подействовало. Он показал нам стопку очередных заявок на бронирование мест, перелистывая их и называя бронирующие организации. Здесь были и министерства, и крупные предприятия, и различные оркестры и ансамбли и так далее. При этом он популярно объяснял, как трудно все эти заявки удовлетворить. На какомто моменте М. его остановил, согласившись, что ситуация действительно сложная. М. встал, директор обрадовался, что неприятный для него визит заканчивается и тоже встал. А М. взял со стола директора простой карандаш и, ткнув им в оборотную сторону последней из прочитанных и отложенных директором заявок, попросил его, на всякий случай, записать наши фамилии. Директора это ни к чему не обязывало, и он охотно записал наши фамилии на оборотной стороне лежавшей на столе заявки.

Мы раскланялись и вышли из кабинета. М. остановил меня и попросил запомнить имя и отчество директора с таблички, висевшей на двери кабинета. Когда спускались по лестнице, М. сказал, что вопрос решён, и вечером мы получим места. Мы зашли в буфет на первом этаже и закусили. Дело было послеобеденное, до вечера надо было чем-то заняться. В вестибюле мы увидели афишу международного волейбольного турнира, из которой узнали, что именно в этот день в новом дворце спорта состоится встреча нашей сборной с какой-то другой. М. сразу предложил туда поехать. Я выразил сомнение, что нам удастся купить билеты. Такие спортивные события в Харькове бывают редко. Но М. ответил, что прорвёмся.

Дворец спорта был далеко от центра города, добирались до него мы долго. Приехали почти к началу матча. Билетов, конечно, не было. Перед входом во дворец стояли три кордона из милиции и контролёров. Мы пошли вокруг дворца. Завернув за второй угол, увидели издали служебный вход. Там стоял один милиционер и старичок-служащий дворца. М. вернулся обратно за угол. Расстегнул сам и заставил меня расстегнуть шинель. Я получил инструкцию идти рядом с ним, но чуть сзади, на милиционера и старичка-служителя не смотреть, а смотреть только на него, ни слова не произносить и не останавливаться. После этого М. быстрым шагом вышел из-за угла и решительно направился к служебному входу. Было видно, что мы очень спешили. Подходя к милиционеру и старичку-служителю, не сбавляя темпа ходьбы, М. махнул рукой в мою сторону и кратко произнес: “Он со мной”. Ни милиционер, ни старичок не успели что-либо сказать, а мы уже входили во дворец. В вестибюле увидели ряд вешалок, сняли и повесили шинели и фуражки. Задерживаться было нельзя, пошли по лестнице, разглядывая указатели. Поднявшись по лестнице, увидели указатель, который гласил: “Выход на трибуны”. Пройдя по коридору в ту сторону, куда он указывал, увидели светлый проём, за которым и были трибуны. Свободных мест, конечно, не было. Некоторые болельщики сидели в проходах на ступеньках. Мы тоже нашли свободную ступеньку и сели. Команды уже выходили на площадку.

Игра закончилась поздно. Тогда не было правила, что очко дается и за выигранный мяч, и за переход подачи. Раньше при переходе подачи команда не получала очка. Поэтому каждый сет мог продолжаться очень долго. В гостиницу приехали близко к полуночи. М. попросил напомнить ему имя и отчество директора и подошёл к стойке регистратуры. Табличка об отсутствии свободных мест была на своем месте. М., назвав имя и отчество директора, сказал дежурной, что тот обещал нам два места. Дежурная изобразила удивление и сказала, что таких указаний она не получала. Но М. сказал, что директор даже записал наши фамилии на одной из заявок, с которыми он днём работал. Дежурная вынула пачку заявок и начала их перекладывать одну за другой. Она смотрела на лицевую часть, а М. – то глядел на оборотную, когда дежурная перекладывала заявки. Наконец дежурная дошла до заявки, на обороте которой красовались наши фамилии, записанные, правда простым карандашом, но рукой директора, почерк которого дежурной был явно хорошо знаком. Она несколько секунд смотрела на заявку, потом посмотрела на часы, висевшие в вестибюле. Звонить директору, чтобы прояснить ситуацию было явно поздно. Пренебречь тем, что он записал наши фамилии, было опасно. Гораздо безопаснее для дежурной было выделить нам двухместный номер. Тем более что вопреки табличке об отсутствии свободных мест, их в гостинице всегда было полно. Так всегда было во всех гостиницах и во всех городах. Частных гостиниц тогда не было. А в государственных гостиницах персоналу было тем проще, чем меньше постояльцев. А на зарплате это не отражалось. Как бы там ни было, а ключи от номера мы получили.

Рассказ 48-й

Харьков

Мои родители переехали в Харьков, по-моему, в 1939 году. Мне, следовательно, было 5 лет. Примерно с этих лет, даже скорее с 6 лет, начинаются мои детские воспоминания. Где и как мы жили до этого в Москве, я не помню. Ни капельки. В отличие от меня Галинка помнила своё детство с гораздо более раннего возраста. Она рассказывала, какие у нее были платьица, пальтишки, шапочки, даже ленты в косах. Как был расположен дом, где у дома была песочница и лавочки и многое другое. И мама её всё это подтверждала. У Галинки вообще была великолепная память. К примеру, скажу, что новые немецкие слова и выражения она запоминала с одного раза. И больше за ними в словарь или справочник не обращалась. Я же в какое-то время для проверки ставил в словаре точки рядом со словами, которые находил. Так запоминалось большинство слов только после пяти “точек”.

Но вернёмся к Харькову. Дом помню смутно. Почему-то он мне кажется таким же, как в Сиротском переулке в Москве. Возможно, детские воспоминания перемешались. Но хорошо помню, что рядом с домом располагалось красивое здание и большой двор какого-то военного училища. На этом дворе было много гимнастических снарядов, и на них летом занимались курсанты. В то время гимнастика в армии была в большом почете. Курсанты, как и положено, занимались не в спортивной форме. Они раздевались до пояса, или оставались в майках, а брюки и сапоги не снимали. Забор не был сплошным, и мы, мальчишки, любили наблюдать за этими занятиями.

Кроме мальчишеского любопытства, у нас был и корыстный интерес. Когда занятия заканчивались, мы через дыры в заборе проникали во двор училища и перебирали руками песок с опилками, которым были заполнены ямы под гимнастическими снарядами. Если повезёт, то удавалось найти монетку или две, выпавшие из карманов брюк курсантов. А перед фасадом здания училища стояли лотошницы, у которых на эти монетки можно было купить несколько ирисок или леденцов. Кому не удалось найти монетку, с тем делились. Это было законом.

Часто мы просто стояли у входа в здание училища и смотрели на входящих и выходящих военных. Слово “офицер” я не употребляю, так как тогда оно ассоциировалось только с белогвардейской армией времён гражданской войны, а к военнослужащим Красной армии не применялось. Не было и погон на плечах. Были петлицы на отложных воротниках гимнастерок, а на петлицах красные эмалированные треугольники у сержантского состава, квадратики, которые почему-то назывались “кубиками”, у младшего командного состава, прямоугольники, которые назывались “шпалами”, у старшего командного состава. Существовали ещё и ромбы для высшего командного состава. Но обладателя петлиц с ромбами нам, конечно, увидеть было невозможно. Я употребил термин “командный состав” не случайно. Тогда вообще не было в армии воинских званий. Военнослужащих называли и к ним обращались по должности: товарищ комвзвода, комроты, комполка, комдив, комбриг и т.д. Были и заместители или помощники командиров: помкомвзвода, замкомбат и др. Каждой должности соответствовали и знаки на петлицах.

Стоя у входа в училище, мы смотрели на военных широко раскрытыми глазами. Некоторые обращали на нас внимание и улыбались нам. Это уже была удача. Некоторые шутливо отдавали нам честь. А это была большая удача, почти счастье. Если очень повезёт, удавалось увидеть орденоносца. Тогда не было орденских планок, которые появились в войну. Видимо, планки появились в связи с тем, что в войну давали много орденов и медалей, а носить их на гимнастерке или кителе в боевых условиях было неудобно. А до войны ордена носили на военной (и гражданской) одежде постоянно. Отсюда и само слово “орденоносец”.

Незабываемое впечатление оставил детский сад, который какое-то время я посещал. В нем ежедневно на полдник давали бутерброд с красной икрой. Видимо, это был очень хороший детский сад. Не знаю, сразу или через некоторое время, но этот бутерброд стал вызывать у меня отрицательные эмоции. Я приноровился прятать его под столик, где была полочка. С тех пор я не люблю красную икру, а заодно и черную.

Где-то недалеко от дома протекала маленькая речка. С берега этой речки зимой дети катались на санках. Но особым шиком было катание на ледышке. Эта ледышка делалась следующим образом: в таз больших размеров наливалась вода до краев, и таз выставлялся на балкон. Когда вода замерзала, таз на некоторое время вносился в комнату. Между стенками таза и льдом образовывалась водяная плёнка, и ледышка отделялась от таза. На ней и катались. К сожалению, мне всё это проделать дома ни разу не разрешили. Но другие ребята, которым это разрешалось, иногда давали мне прокатиться. Усидеть на ледышке было трудно, с нее обычно падали, но было весело. Берег речки казался крутым и очень высоким.

Из Кубинки я много раз ездил на испытания в Чугуев и часто по нескольку дней бывал в Харькове. Речку нашёл. Берег её оказался невысоким и не был крутым, как казалось в детстве. Места, где мы жили, найти не смог. Это и понятно, в войну город был сильно разрушен, а после войны многие районы были перестроены. Да и адреса-то у меня не было, хотя его я мог узнать у своей мамы. Но както не удосужился.

В Харькове нас с сестрой и мамой застала война. В 1941 году мне было 7 лет, а сестре 4 года. Помню опустевшие улицы. Вечером они не освещались. А окна домов закрывали темными шторами. Это было мероприятие, направленное на защиту от ночных бомбардировок. Стёкла окон были крест-накрест проклеены полосками бумаги, чтобы при близком попадании бомбы осколки стёкол не летели в помещение. С приближением фронта эвакуировали жителей. Предприятия начали эвакуировать раньше. Эвакуацию организовывали администрации предприятий и учреждений для своих работников и их семей. Через какое-то время в доме осталось всего две семьи: наша и ещё одна, главы которых были на фронте. Мы эвакуации не подлежали, так как не были связаны ни с одним заводом или учреждением. Та, вторая семья перебралась в нашу квартиру, и две матери стали готовиться к тому, чтобы уйти из города пешком. Хорошо помню, что мать сшила себе и нам с сестрой вещевые заплечные мешочки, куда положила самые необходимые вещи каждого из нас на случай, если в дороге кто-то останется один. Обе мамы уже собирались в дорогу. Далеко бы мы, конечно не ушли. Наши войска отступали быстро. Выручил нас случай. Но с него начну следующий рассказ.

Рассказ 49-й

Эвакуация

Когда моя мать и та женщина, которая перебралась со своими детьми в нашу квартиру, планировали и уже собрались, чуть ли не на следующий день, отправиться из Харькова с детьми пешком, случилось вот что. Близко от города оказалась воинская часть, в которой командиром какого-то подразделения служил муж той женщины. То ли он отпросился у начальства съездить в Харьков, чтобы узнать судьбу своей семьи, то ли его послали по делу, но он оказался в городе на грузовой машине с группой красноармейцев, вооруженных автоматами. Словом, он приехал домой. Здесь надо отдать должное женской интуиции и предусмотрительности. Женщина, которая перебралась к нам, приколола на дверь записку, указав в ней номер нашей квартиры. Кому была адресована эта записка – неизвестно, ведь муж её был на фронте. Но записка сработала.

Когда командир-фронтовик узнал, что его семью оставили в городе на произвол судьбы, он сильно разозлился. Нас всех с нашими вещмешками и сумками быстро посадили в машину к автоматчикам, и мы помчались на вокзал. Командир пошёл к станционному начальству. Но ему сказали, что сформирован чуть ли не последний эшелон с эвакуируемыми, мест в нём нет, и он вот-вот отходит. Тогда автоматчики подхватили наши мешки, и мы побежали на перрон. К эшелону уже был прицеплен паровоз, который пыхтел. Командир нашёл начальника эшелона, а когда тот попытался что-то возразить, командир вынул из кобуры пистолет и подозвал своих автоматчиков. Двери всех вагонов-теплушек были опломбированы, но под такой угрозой начальник эшелона открыл дверь одного из вагонов. Обе наши семьи буквально затолкали в вагон, который и так был переполнен. Командир дождался, пока эшелон тронулся, и началась наша эвакуация.

Наша семья оказалась у самой двери вагона, которая плотно не закрывалась. Мать прикрыла щель нашими же мешками, чтобы меньше дуло. Дуть почти перестало. Но отправились мы вечером, и в первую же ночь, на какой-то остановке поезда, через эту щель один из мешков вспороли снаружи и вытащили из него все, что пролезло в щель. К счастью, женщины нашли где-то, то ли кусок фанеры, то ли доску и стали загораживать щель этим предметом.

Ехали долго и не знали куда. Через пару дней у большинства кончились съестные припасы. Эшелон, если и останавливался, то на каких-то товарных станциях, где не было магазинов. Был только кипяток. Если у кого и были деньги, то купить поесть было негде.

Привезли нас в город Кустанай. Оттуда, не помню на каком транспорте, нас, несколько семей, отвезли в деревню Чернышёвка Мендыгаринского района, Кустанайской области. С нами был сотрудник НКВД (Народный комиссариат внутренних дел, предшественник КГБ и нынешнего ФСБ). Этот сотрудник заходил с каждой семьёй в дом местных жителей, осматривал его и указывал хозяевам, где эвакуированная семья должна будет располагаться. Естественно, что хозяева воспринимали всё это, говоря мягко, без энтузиазма. Это стало тем более понятным, когда позднее мы узнали, что деревня заселена была в период так называемого “раскулачивания” вынужденными переселенцами из центральной России. Говоря проще, ссыльными. При этом мужчины призывного возраста из этой деревни были мобилизованы на фронт. Ну а нас местные стали называть “выковыренными”.

Деревня Чернышёвка была разделена на две части: казахскую и российскую. Не уверен, что обе части деревни так и назывались – Чернышёвка. Скорее всего, у казахской части было своё название. Между этими частями деревни даже было расстояние в несколько сот метров, не занятое домами. Жители двух частей деревни между собой практически не общались. Многие казахи не умели говорить по-русски, и все русские не знали казахского языка. Легко предположить, что ранее это было чисто казахское поселение. Казахи жили лучше. Хотя их семьи были многочисленней, но в каждом доме держали по несколько коров и много овец. У эвакуированных женщин были кое-какие деньги, и они пытались сходить к казахам за продуктами. Но те оказались настроенными враждебно к приезжим и в продаже продуктов отказали. Правда, через некоторое время экономическая заинтересованность взяла верх, и инициативу проявили уже казахи. Но, когда харьковские женщины увидели, в каких условиях производятся и хранятся продукты у казахов, то теперь уже они не пошли на регулярные контакты. Надо сказать, что небольшие деньги у эвакуированных семей всегда были. Они получали их по так называемым аттестатам в зависимости от состава семьи. По таким же аттестатам семьи фронтовиков получали деньги по всей стране. Кстати, в Чернышёвской школе, где через год я начал учиться, что-то не припомню ни одного ребенка-казаха. Похоже, что они вообще не учились.

Заодно, несколько слов о школе. Четыре начальных класса в ней были точно. Были ли классы старше, не помню. Начальные классы занимались парами. Я был в первом классе, а в той же классной комнате, в то же время занимался и третий класс. Учительница была одна на оба класса. Одному классу даст задание, а пока он работает над заданием, что-то объясняет другому. Потом наоборот. Так же занимались второй и четвертый классы. Это в те времена было обычным делом в “малокомплектных” сельских школах по всей стране. Так же занималась и Галинка, когда они жили у своей бабушки в военные годы. Тетрадей у нас не было. Писали мы на страницах казахских книг, прямо поверх текста. Откуда брались книги, не знаю. В деревне магазина не было. А до райцентра, где магазин был, пешком было не дойти, а транспорта не было. Обычных чернил тоже не было (шариковых ручек тогда ещё не существовало вообще). Чернила матери делали сами, то ли по местному, то ли по старинному способу. Из печной трубы соскребалась сажа, мелко растиралась, а затем каким-то образом варилась. В воду что-то ещё добавлялось, по-моему, даже немного молока, которое в семьях эвакуированных было большим дефицитом. Но наши мамы понимали, что ученье – свет. В Чернышёвке я окончил первый класс и получил похвальную грамоту.

Таких домов, как в Чернышёвке, я больше никогда не видел. Стены возводились из кизяка. Леса кругом было мало, кругом была степь. Редко попадались небольшие берёзовые рощи. Очень маленькие по площади и на больших расстояниях друг от друга. Кизяк – это высушенная смесь соломы и коровьего навоза, сформованная в кирпичи крупного размера. Смесь топтали ногами на ограниченной досками квадратной площадке размерами несколько больше детской песочницы. Затем её выкладывали в четырёхсекционные формы из досок сразу на той площадке, где они будут сушиться на солнце. Форму осторожно поднимали, и четыре кирпича кизяка оставались на площадке. Сушка происходила очень быстро. Летом солнце палило нещадно целыми днями. Дождей летом практически не бывало. Потом эти кирпичи укладывали штабелями так, чтобы в промежутках стыков были зазоры. Это – чтобы штабель продувался. Кстати, и у нас в деревнях колотые на зиму дрова часто укладывают в штабеля крест-накрест, с просветами. Видимо, так они лучше сохраняются сухими. Ввиду дефицита дров, в тех краях и печь большей частью топили кизяком. Соотношение соломы и навоза в «кизяке для стройки» и в «кизяке для топки печи» было разное.

Снаружи стены дома обмазывались навозом и белились извёсткой. Глину в небольших количествах где-то там добывали, но её было мало. Использовалась она в смеси все с тем же навозом для подновления пола дома, который был земляным. В нашем доме была перегородка, которая отделяла одну часть дома от другой, где была печка. Про потолок ничего сказать не могу – не помню. А вот крышу помню хорошо. Чем крыши домов крылись в основании, не знаю, но сверху они все были покрыты дёрном, и на них росла трава. Весной и в начале лета она была зеленая, потом сухая желтая. На крышу дома нам забираться не разрешали. А вот по крыше заброшенной конюшни, которая была рядом с нашим домом, мы с мальчишками бегали свободно.

К дому было пристроено небольшое стойло для коровы, а чуть дальше размещался сарай, в котором лежали дрова и кизяк. За сараем шёл огород. Изгороди вокруг дома и огорода не было. Дома стояли реже, чем обычно в наших деревнях. Между соседними домами и огородами было свободное пространство, и огораживаться, наверное, не было необходимости. В конце огородов в большом количестве росла тыква, которую, возможно, и не сажали. По-моему, она росла уже диким образом. За тыквой вокруг всей деревни была широкая полоса конопли выше человеческого роста. Чтолибо о наркотиках я там не слышал. Осенью часть это конопли вырезали, теребили (выколачивали мягкую сердцевину, оставляя только наружный волокнистый слой) и из полученного волокна плели веревки, вязали циновки и разного рода подстилки. Из семян давили конопляное масло. Это масло на вкус было гораздо хуже подсолнечного, а запах имело неприятный. Но эвакуированным приходилось его употреблять, так как оно было дешевле. А за полосой конопли начиналась дикая степь.

В доме, куда нас определили, жили хозяйка и её взрослая дочь. Первая неприязнь с них сошла, как только выяснилось, что на нас было положено выделить три кубометра дров (по кубометру на душу). Хозяйка с дочерью на зиму получали только два кубометра, а тут с нашими кубометрами получалось целых пять. Дрова же там были в большом дефиците. Заготавливали их сами в ближней и дальней берёзовых рощах. Пилить можно было только те деревья, которые указывал лесничий, и только в его присутствии. Дерево (ствол) в лесу же и распиливалось на бревна длиной, кратной метру, а бревна укладывались в прямоугольный штабель высотой ровно метр между четырьмя колышками, которые определяли ширину штабеля тоже равной метру. Лесничий обмерял все это и определял объем в кубометрах. Непростая процедура. Важно было грамотно уложить бревна в штабель, чередуя толстые и тонкие бревна. Тогда в кубометре их оказывалось не намного, но больше. Только после этого можно было увозить дрова домой. Обмануть лесничего мало кому удавалось, да и опасно было, время-то военное. Сучья собирали, они в норму не входили.

В деревне был колхоз, в который входили местные жители из ссыльных. Казахи к колхозу отношения не имели. На них коллективизация не распространилась. Местные жители в колхозе работали плохо, фактически отбывали номер. Понять их можно, если учесть, как они здесь оказались и чего лишились. Эвакуированные женщины организовали свою бригаду и работали, как могли. Кто, как моя мать, выросли в деревне и знали крестьянский труд, тем было легче. А тем, кто был из городских, приходилось туго. Мать была активным членом бригады. Занималась и общественной работой. Сохранилась газета с телеграммой за подписью Сталина в местной газете “Колхозный путь” от 18 апреля 1943 года Она короткая, и я приведу ее полностью:

”Кустанайская область, Мендыгаринский район, село Боровое. Товарищам Уманец и Тихомировой.

Передайте семьям командиров и политработников села Боровое, собравшим 25000 рублей на строительство танковой колонны имени жен фронтовиков, Мой братский привет и благодарность Красной Армии.

И. Сталин”

“Мой” так и написано с большой буквы. Почему село Боровое? В деревне Чернышёвка не было сельсовета или другой администрации. Сельсовет был в деревне Боровое. Его власть распространялась и на деревню Чернышёвка.

Питались мы плохо. Есть хотелось все время. Пробыли вы в эвакуации примерно два года, может быть чуть больше. За всё время мы с сестрой ели белый хлеб два раза. Не булочки, а именно простой белый хлеб. Это было, когда мать ездила в Боровое, чтобы отослать заказные письма. О письмах потом. А из Чернышёвки этого сделать нельзя было, почты не было. В остальное время ели хлеб из ржаной муки, который пёкся в печке. Когда муки было мало, а это было почти всегда, в хлеб добавлялась картошка. Она так и попадалась в хлебе маленькими кусочками. А когда и картошки было мало, то в хлеб добавлялись и хорошо промытые картофельные очистки. Когда же и этого не было, в муку добавляли берёзовую кору.

Готовить муку из берёзовой коры было моим делом. Для этой цели использовалась так называемая ручная крупорушка. Это устройство имело два маленьких жернова. Нижний был закреплен неподвижно. А верхний сидел на оси и имел ручку, за которую его можно было вращать. Было несколько прокладок, с помощью которых можно было регулировать просвет между жерновами. Они когда-то применялись, когда крупорушка действительно использовалась для очищения зёрен крупы разного размера от шелухи. Но крупы не было. А без прокладок крупорушка могла играть роль ручной мельницы. В центре верхнего жернова было отверстие, в которое засыпалась мелко нарубленная кора. Не верхний белый слой коры берёзы, а тот, что под ней коричневый. При вращении верхнего жернова кора перетиралась в муку, которая высыпалась из-под этого жернова наружу во все стороны. А там по периметру нижнего жернова был прилажен жестяный желоб, по форме составлявший виток спирали. Поэтому муку легко было ссыпать в подставленную миску. Хлеб с корой был менее вкусным, но был съедобным.

Чего было вдоволь, так это тыквы. За всю последующую жизнь я не съел и сотой доли того количества тыквы, которое съел в Чернышёвке примерно за два года. Мать моя после возвращения из эвакуации тыкву никогда не покупала. Галинка иногда варила пшённую кашу с тыквой. Очень вкусная получалась каша. А в эвакуации мы ели тыкву просто так, без всего. Это была отдельная еда, отдельное блюдо, если так можно сказать. Тыкву парили в печке на противне ежедневно, если топили печку. Нарезали кусочками и клали на противень кожурой вниз. Кожура к противню всегда немного прижаривалась. А мякоть распаривалась практически до желеобразного состояния. Кусочек с противня и рукой-то не всегда можно было взять. Тогда ели ложкой. Тыква росла, по-моему, диким образом в конце огорода перед полосой конопли. Такое впечатление, что она воспроизводилась каждый год сама собой, так как земля там не копалась, как на грядках огорода или на бороздах картошки. Тыква была двух сортов: с желтой мякотью, вкусная, и с белой мякотью, менее вкусная. Вкусная, конечно, условно, когда очень хочется кушать. Но по внешнему виду мы их не научились различать. Тыква очень хорошо сохранялась в доме на земляном полу всю зиму. Мне кажется, что по местным условиям там могли бы хорошо расти и арбузы, но их там не было.

Весной, когда сходил снег, мы, детишки, рыскали по огородам. Если повезет, удавалось найти картофелину от урожая предыдущего года. Замёрзшую и по весне оттаявшую картошку можно было есть сырой. Она была сладкой. Возможно, крахмал превращался в сахар или что-то подобное. Но было и настоящее весеннее пиршество. Это когда мальчишки постарше отправлялись в дальнюю берёзовую рощу за грачиными яйцами. За ними увязывались и мы. Грачиные гнёзда были там почти на каждой берёзе, и по нескольку штук. Берёзы были высокие, росли они густо, и внизу не было сучков. А стволы были белые и гладкие. Но ребята как-то ухитрялись залезать на них. Они умели отличать там, наверху, насиженные яйца от свежих. Яйца складывались в кепку, которая при спуске держалась в зубах. Когда яиц набиралось достаточно, разжигали костер и яйца пекли в углях. Доставалось и нам, младшим. Удавалось накушаться. Интересно, что в ближней берёзовой роще грачиных гнёзд не было ни одного.

Был ещё один случай, когда мы с сестрой хорошо покушали. Бригада эвакуированных женщин участвовала в изготовлении партии домашней колбасы для фронта. Где делались заготовки мяса, не знаю. Только не в Чернышёвке. Здесь мяса не было. Бригада же должна была произвести горячую обработку этих заготовок в печах. Почему к этой работе подключили нашу бригаду, тоже не знаю. Возможно, где-то на колбасном производстве вышло из строя оборудование, возможно также, что это была политическая акция поддержки жён фронтовиков. Но нам с сестрой перепало по хорошему куску этой самой колбасы. Потом и другие дети рассказывали нам, что они хорошо покушали. Жаль только, что это случилось всего один раз за всё время.

Очень часто мать готовила нам блюдо, которое там называлось “мамалыгой”. Позже я узнал, что оно ничего общего не имело с настоящей мамалыгой. Мать в картофельное пюре добавляла немного поджаренной ржаной муки. Получалась коричневая масса, которая казалась нам очень вкусной. Много лет спустя, наверное, уже в старших классах школы, я попросил маму сделать эту псевдомамалыгу. Она меня отговаривала, но я настоял. Наверное, в эвакуации это казалось вкусным из-за голода, а в нормальных условиях питания впечатления не произвело.

Чего ещё было вдоволь, так это семечек. И подсолнечных и тыквенных. Подсолнечные сушились на печке в сезон, а тыквенные – всю зиму по мере употребления тыквы. Семечки постоянно грызла вся деревня. Но ведь ими не наешься.

В теплое время, особенно весной, мы ели очень много всякой дикой зелени. Особо ценились у детей растения, которые мы называли “трубками”. Они росли в изобилии вокруг небольшого озерка, пока оно летом не пересыхало. Стебли этого растения полые, а жёсткая и волокнистая наружная кожица легко снимается продольными полосками. Остается безвкусная, но очень сочная мякоть. В начале жаркого лета был небольшой период, когда в ближней роще в изобилии росла и плодоносила земляника. В тех краях она была крупная. Ягоды имели размер лесного ореха. Чтобы земляника росла в таком изобилии, я больше нигде не видел. Интересно, что в дальней берёзовой роще земляники не было совсем.

Чтобы закончить вопрос о том, как мы в эвакуации питались, отмечу связанную с этим необычную ситуацию. Уже писал, что в Чернышёвке крыши домов и сельскохозяйственных построек имели верхний слой из дерна. Так вот, на этих крышах в изобилии росли самые настоящие шампиньоны. Росли они и вокруг заброшенной конюшни, но в меньшем количестве. Но, их никто там не собирал и не ел. Считали несъедобными грибами. Это можно сейчас понять. В довоенные годы в нашей стране шампиньоны не выращивались и в магазинах не продавались. Люди знали о шампиньонах, разве что из художественной литературы. Мы с мальчишками набирали мелких шампиньонов в кепки и кидались ими во время игры “в войну”. При нашем, в общем-то, полуголодном существовании шампиньоны тогда могли бы стать хорошим подспорьем.

Расскажу ещё об одной мальчишеской забаве. За деревней, возле старенькой мельницы было озерцо, которое летом пересыхало, но не полностью. Воды в нём летом не было, но почти всё время в нём была жидковатая грязь. Осенью, когда некоторое время шли дожди, грязь покрывалась слоем воды. А когда становилось холодно и озерцо покрывалось первым льдом, под прозрачным слоем льда легко было рассмотреть круглые плоские пузыри газа. Мальчишки постарше какой-нибудь железякой пробуривали маленькое отверстие во льду над пузырьком и поджигали выходящий газ. Надо льдом горел факел, а пузырь уменьшался до тех пор, пока не выходил весь газ. Позже, естественно, я узнал, что это был метан. Озерцо, конечно, было приболоченным. Эта забава продолжалась несколько дней. А потом лед становился толстым и терял прозрачность. Да к тому же начинались снегопады, и лёд накрывало снегом.

Кто только не жует сейчас жевательную резинку. Но раньше в нашей стране её не было. Видели мы её только в зарубежных кинофильмах. И считалось это вредным и неприличным занятием. А в войну в Чернышёвке жвачку жевали все. И эвакуированные тоже приобщились к этому. Но, естественно, жевательной резинки там не было и в помине. Жвачку, которую называли варом, делали местные жители из белого слоя березовой коры. Технологию изготовления вара они держали в секрете и эвакуированным не открывали. Этот вар был почти черным, но с лёгким коричневатым оттенком. К зубам не прилипал. Вкус какой-то был, но словами его описать трудно. Особым шиком было научиться жевать так, чтобы в жвачке образовывался пузырек воздуха и при сжатии челюстей он лопался, издавая звук громкого щелчка. Это удавалось не всем и не сразу. Один кусочек вара можно было жевать несколько дней. И он не терял свих свойств. В обычном состоянии вар был довольно твёрдым, и, прежде чем начать его жевать, надо было его подержать во рту, пока он не нагреется и не размягчится.

Зима в Чернышёвке была очень суровой. В начале зимы выпадало много снега. Для детворы это время было, как говорят, глухим. Изба, школа и всё. Гулять негде. Снег шёл не каждый день. Но из-за постоянных морозов и сухого воздуха он был сыпучим, как песок в пустыне. Ветры же были очень сильные, дули практически постоянно. В результате всё время мела поземка. А местность была ровная и лишенная растительности, способной задерживать снег. Даже, если не было снегопада, утром невозможно было выйти из дома. Дверь открывалась внутрь, а за ней была стенка или даже стена снега, часть которого при открывании двери засыпалась в сени. Утро начиналось с того, что надо было откопать выход из дома. Потом раскинуть снег, чтобы можно было дойти до дороги, проходившей вдоль деревни. Если был сильный ветер, то через некоторое время всё, что было откопано, постепенно засыпалось снова. Иногда дети с трудом добирались до школы, набрав много снега в валенки. Бывали дни, когда дом с одной из сторон заметало под крышу. Если это не было со стороны входной двери, его и не отбрасывали, так как при изменении направления ветра этот снег сметало и уносило. Выйти в поле было практически невозможно, проселочные дороги заметало (а других и не было). А нужно было выбрать хорошую погоду и договориться с лесничим, чтобы заготовить и вывезти из рощи положенные кубометры дров. Заготовка дров разрешалась только зимой.

Попутно замечу, что в Чернышёвке при домах не было туалетов, как это принято в деревнях Европейской части России. Летом ходили за огороды, в коноплю, или дальше в степь. Зимой дальше хлева уйти было невозможно.

А теперь о самом горестном и самом радостном днях эвакуации. Когда мы приехали и устроились в Чернышёвке, мать написала письмо отцу. Письма на фронт отправлялись не по адресу, а по условному номеру “полевой почты”. Войсковые части, участвовавшие в боях, не могли иметь постоянного адреса. Кроме номера полевой почты, указывалась фамилия, имя и отчество адресата. И через какое-то время с этой полевой почты был получен краткий ответ. Что Тихомиров Сергей Кузьмич числится в списке “безвести пропавших”. Да, по грамматике правильнее будет “без вести”, но процитированная формулировка имела хождение, а произносилась с ударением на первом слоге. Это могло означать, что человек или погиб и остался при отступлении на занятой противником территории, или попал в плен. И то и другое практически было равносильно концу. Мать сказала нам с сестрой, что у нас теперь нет отца, и мы все трое долго и горько плакали. Это был самый горестный день нашего пребывания в эвакуации.

Но мать это дело так просто не оставила. Всётаки отец был комиссаром дивизии, а в войну их было не так уж и много. Несколько отойдя от первой вспышки горя, она начала писать письма в разные военные инстанции. Но отовсюду приходил один стандартный ответ, что Тихомиров Сергей Кузьмич “в списках живых, погибших и раненых не числится”. Такова была бюрократическая формулировка, хотя трудно было понять, почему “раненые” не относятся к “живым”. Также, трудно понять, почему раненый комиссар дивизии, имевший при себе все документы и прошедший через дивизионный медсанбат, полевой прифронтовой госпиталь, отправленный затем в тыловой госпиталь в Куйбышев (ныне Самара) и дальше в госпиталь в Фергану, что в Узбекистане, не числился ни в каких списках. Думаю, что и мы, эвакуированные, ни в каких списках не числились, и после войны наша семья так и не смогла бы воссоединиться. Но что-то натолкнуло, или кто-то надоумил мать, чтобы написать письмо на родину отца в Юрьевец. Письмо это она адресовала Юрьевецкому районному военкому. И вскоре получила ответ. В нем сообщалось, что отец был в Юрьевце после выписки из госпиталя, вставал на военный учет, и был направлен для дальнейшего прохождения службы в Политическое управление Московского военного округа. Об этой истории расскажу подробнее позже, сейчас скажу только, что это был самый радостный день нашего пребывания в эвакуации.

После того, как стало известно, где служит отец, разыскать его было просто делом времени, терпения и настойчивости, и это произошло довольно скоро.

Думаю, что это не все впечатления о жизни в эвакуации. Если что-то будет вспоминаться, постараюсь ещё дописать. Но и так расказ “Эвакуация” получился самым длинным. А планировать ничего не буду. Галинка в последние годы регулярно обращала внимание на то, что нам, пожилым людям, нельзя ничего планировать на будущее время. Нужно сосредоточиваться на текущем моменте. Теперь это прочно сидит и в моей голове. Что успею, то и сделаю.

Рассказ 50-й

Париж. Моя первая командировка

Это было во время моей работы на Полигоне. Сразу оговорюсь, что в том Париже, который известен всем, мы испытаний танков не проводили, и я в нём не бывал. Правда, позже, уже во время работы в Институте, такая возможность мне представились. В настоящем Париже должна была состояться международная конференция и выставка по какой-то тематике, имевшей отношение к развитию управляемых противотанковых ракет. Как тогда было принято и у нас, и у наших вероятных противников, на такие международные конференции, симпозиумы и выставки в состав делегаций под видом научных работников включались и специалисты разных спецслужб. Эта конференция в Париже не была исключением, и от Института можно было включить в состав нашей делегации одного сотрудника. Противотанковым вооружением в Институте занимался я, и мне предложили поехать на эту конференцию. Командировка была рассчитана примерно на неделю (а, может, и на две). Но я отказался. Воспитание моё было таково, что такие поездки были мне не по душе.

А теперь вернусь к моей состоявшейся командировке в Париж. Этот Париж был расположен на самом юго-западе страны, близко от города Измаил и почти у самой границы нашей тогдашней страны. Это была часть Одесской области, которая была отделена от всей области узкой полосой Молдавской республики, имевшей выход к Черному морю.

В конце 1958 года и начале 1959 года в войска начали поступать новые тяжелые танки Т-10М. Машина успешно прошла все испытания и была, надо сказать, очень хорошей для своего времени. Что касается приборов и систем, которыми занималась наша лаборатория, то на этом танке впервые в мире был установлен гиростабилизированный прицел Т2С, разработанный и изготавливавшийся на Красногорском оптико-механическом заводе. Он имел очень высокую точность стабилизации поля зрения. Пушку с такой высокой точностью стабилизировать было невозможно. Но специальные контакты разрешения выстрела обеспечивали его производство в момент совмещения направлений линии прицеливания и оси канала ствола пушки с учетом угла возвышения, определявшегося установленной в прицеле дальностью стрельбы.

К началу весны 1959 года, когда состоялась командировка, я уже имел значительный опыт работы с этим танком и был включен в бригаду для проведения испытаний. Это была моя первая командировка, и мне предстояло работать в условиях, когда все решения по вопросам, которые неизбежно будут возникать в ходе испытаний, я должен буду принимать полностью самостоятельно. Три танка должны были пройти по 2000 км каждый при почти постоянно работающем стабилизаторе вооружения. Кроме того, я должен был организовать и провести две стрельбы из танков с ходу. Особенностью стрельб было то, что они должны были вестись по движущимся мишеням. Это был очень редкий случай для испытаний танков в войсках. Обычно такие стрельбы проводились на нашем Полигоне.

Эти испытания не были обычными комплексными испытаниями. Они были специальными и были вызваны вот каким обстоятельством. Я уже упомянул, что танки Т-10М прошли все испытания, выпускались серийно и поступали в войска. И в конце 1958 года из войск поступило несколько рекламаций на бортовые редукторы, в которые попала грязь. Собственно, испытания этих редукторов и было основной целью. Но, как обычно было в таких случаях, попутно ставились задачи испытания других систем и агрегатов танка. В том числе это касалось и стабилизатора вооружения.

Дело, касавшееся бортовых редукторов, было неотложным. Но в марте значительная часть страны оставалась ещё под снегом. Поэтому во все военные округа были разосланы шифрограммы, чтобы найти место испытаний танков в условиях грязи. Все округа ответили, что грязи нет, кроме Одесского. Оттуда сообщили, что в Одесском военном округе есть деревня с названием Париж, где дислоцируется мотострелковый полк, и где грязи достаточно в любое время года.

Позже я узнал происхождение названия деревни. Она была основана после Крымской войны французскими солдатами, оставшимися по какимто причинам на территории России. Говорили, что когда-то в тех краях был и Лондон, и ещё несколько населенных пунктов с непривычными для России названиями. Некоторые из них рассеялись раньше, а некоторые были уничтожены во время войны 1941-45 годов. А Париж сохранился. Он оказался разделённым на две части: Старый Париж и Новый Париж. Железнодорожная станция называлась Парижская.

В Париже располагался мотострелковый полк, в котором был и танковый батальон. Грязи, действительно, было много. Но только в деревне и на дороге в ближайший город Арциз. За пределами деревни в других направлениях грязи не было вообще. Условия жизни офицеров полка были ужасными. Никакого жилья не было. Все снимали комнаты у местных жителей. О культурных развлечениях не было и речи. До Арциза было, наверное, километров 30. Но в этом могу и ошибаться, ездил в этот город всего один раз. Офицерских жен за покупками в Арциз возили на армейских автомобилях ГАЗ-63 или ЗИЛ-151. У них все оси были ведущими. А в периоды дождей или таяния снега вообще для этой цели использовался бронетранспортер. Всем в машине места не хватало. Те, кто ехал, получали от остальных списки того, что надо купить, и деньги. Назначение в Париж у офицеров округа считалось ссылкой. Некоторые подполковники соглашались ехать командиром этого полка в надежде получить звание полковника. Но говорили, что за последние несколько лет получить это звание не удалось ни одному из них. А командирыто менялись не реже раза в год. Причиной было почти полное отсутствие дисциплины и порядка в полку. И понять это можно.

Нас приехало вместе с военпредами и заводчанами примерно 15 человек. Это много для обычных испытаний. Но тут случай был неприятный для разработчиков и завода. Разместили нас в так называемой “ленинской комнате”, которая обязательно была в каждой воинской части. Офицерской столовой в полку, по-моему, не было, а если была, то очень плохая. Мы послали двух или трех предприимчивых ребят по деревне, чтобы как-то решить проблему питания. Им удалось найти одинокую пожилую женщину, согласившуюся готовить еду три раза в день на всю нашу группу. Но она сразу сказала, что это будет дорого. Наши делегаты рассказывали это со смехом. После небольшой прикидки с карандашом на бумажке она назвала сумму, причитавшуюся с каждого человека в день. Сумма эта действительно была смешной. Так дешево питаться в командировке никогда не удавалось. Но это я узнал позднее, ведь это была моя первая командировка. Поскольку была названа сумма в рублях и копейках, наши делегаты поступили благородно, округлив эту сумму до ближайшего рубля в сторону ее увеличения. Женщина была очень довольна. А мы за это, кроме вкусного завтрака, обеда и ужина, получали с собой ещё и по домашней булочке или пирожку. Надо признать, что так вкусно в командировке я потом нигде не питался. Единственной проблемой было то, что принять всех сразу женщина не могла, места за столом не хватало. Но мы все сразу и прийти не могли. Резиновые сапоги взяли с собой лишь некоторые самые предусмотрительные. А пройти по деревне без этих сапог было невозможно.

В соответствии с программой, перед началом ходовых испытаний по грязи я должен был провести первую стрельбу по движущимся мишеням с ходу со стабилизатором вооружения. Организация танковых стрельб дело хлопотное, но должен сказать, что во всех командировках мне всегда помогали офицеры отдела комплексных испытаний, которые, как правило, были и старшими испытательной группы.

Перед стрельбой обычно проводится несколько холостых тренировочных заездов, чтобы наводчики восстановили свои навыки, и было отработано взаимодействие внутри экипажа. И надо же было так случиться, чтобы во время этих тренировок на двух из трех танков вышли из строя стабилизированные прицелы. В принципе, это были ожидавшиеся неисправности. Нам было известно о конструктивном недостатке этих прицелов, и мы его отмечали в наших отчётах о предыдущих испытаниях танков. Но этот недостаток до сих пор не проявлялся на совсем новых прицелах, в самом начале их эксплуатации. Скажу сразу, что этот недостаток к тому времени на заводе уже был устранён в процессе доработки прицелов. Но на эти испытания поступили танки ещё со старыми прицелами. Мне потребовалась разборка прицелов, а это тонкая работа, и для её выполнения нужен был специалист высокой квалификации. Кроме того, после разборки и обратной сборки прицела требовалась его юстировка с помощью специального оборудования.

Я поехал в Арциз звонить на Полигон и просить о помощи. Тогда связь между городами могла осуществляться только со специальных переговорных пунктов. Это сейчас с мобильного телефона можно звонить куда угодно. Весь канал связи с несколькими коммутаторами устанавливался операторами вручную. Да ещё в Кубинке на Полигоне вообще был ручной коммутатор. Оператор (телефонистка) при приёме заказа обычно спрашивала, кого позвать к телефону на том конце линии и кто заказывает вызов. Я сказал, что буду говорить с любым, “кто подойдет”. Это была стандартная общепринятая формулировка. И попросил сказать, что вызывает Париж. У телефонистки в Арцизе это не вызвало удивления, она знала, о каком Париже идет речь. А в нашей лаборатории знали все, что это будет мой вызов. Но телефонистка через некоторое время сказала, что номер не отвечает. Обычно в таких случаях установленный междугородный канал сразу не отключают на случай, если звонящий попросит соединить его с другим номером, так как процесс ручного установления канала связи между городами через множество коммутаторов занимает много времени. Мне нужно было связаться обязательно, а время подпирало. И я ничего умнее не придумал, как назвать добавочный номер телефона в комнате, где работала Галинка. На вопрос кого подозвать к телефону, я сказал, что Соколову. Галинка тогда носила эту фамилию. Телефонистка так и передала, что Соколову вызывает Париж. В этой комнате сидели сотрудники отдела научно-технической информации, которые понятия не имели, что звоню я и откуда звоню. И они с выпученными глазами побежали по всему корпусу искать Галинку и кричали, что её вызывает Париж. Галинка знала, что я поехал в командировку, но тоже не знала про Париж. Когда она это услышала, то сначала возмутилась “грубой шутке”, но к телефону подошла. Ну, а когда все прояснилось, она побежала выполнять мою просьбу. Я сказал, что буду ждать на переговорном пункте звонка из лаборатории. В Париже-то междугородной связи не было. Звонка я дождался, и мне сообщили, что на следующий день после обеда, то есть с вечерним поездом, прибудет механик из Красногорска.

Вечерний поезд приходил около 16 часов. С него сошли несколько женщин с сумками, явно местные, и один молодой мужчина примерно моих лет. Но довольно полный и с плохим зрением, о чём свидетельствовали очки с очень толстыми стеклами. Это и был мой механик. Кажется, его фамилия была Голованов или что– то созвучное. Пусть даже условно, но под этой фамилией я и буду его называть. Мы представились друг другу, и он первым делом спросил, где можно пообедать. Обед у нашей тётушки давно закончился. Я сказал, что ему придётся потерпеть до ужина, что его очень расстроило. Я думал, что он сразу займется прицелами, которые я разместил в нашей комнате на двух составленных вместе столах, застеленных миллиметровкой. Но он лёг спать и сразу заснул. На ужин его еле подняли. А после ужина он снова лег спать до утра. Мы обычно в командировках так не делали. Если была работа, то занимались ей и днем и ночью. В командировке время ценилось очень дорого. Надо мной все посмеялись и сказали, что толку от такого механика не будет.

Работать Голованов начал после завтрака. Очень красиво высвистывал разные мелодии, разбирал прицелы и даже очень мелкие детали, винтики, гайки, шайбы бросал в одну общую кучу. Я пытался сказать ему, что так не делают, что потом мы в этой куче не разберемся. Но он рассердился и попросил не мешать ему. Куча росла, и я понял, что погорел. Обратная сборка займет уйму времени, а мне надо проводить стрельбы. Голованов, между тем, добрался до нужных мест в конструкции прицелов.

Неисправность была вызвана тем, что конструкторы подшипник скольжения сделали из двух стальных деталей. При трении стали по стали образовывались задиры, и подшипник заклинивало. Голованов вручную зашлифовал задиры. А я-то думал, что он привезет одну из этих деталей, изготовленную из бронзы, и выразил сомнение в его работе, предположив, что подшипник может опять заклинить. Но Голованов нагло заявил, что после его работы раньше весь танк развалится, чем эти прицелы выйдут из строя. Так, всё время насвистывая, он обработал оба прицела.

Пришло время собирать прицелы. И тут я увидел настоящее чудо. Голованов своими короткими и толстыми пальцами на ощупь, не глядя, ворошил кучу деталей и крепежа, безошибочно находил нужную деталь, винтик, гайку, шайбу и ставил их на место. При этом постоянно насвистывал. Теперь уже вокруг нас собрались все, кто был в комнате. Когда Голованов закончил сборку, он сказал, что прицелы готовы. Я знал, что после этого требовалась их юстировка с помощью специальных приборов. Но Голованов опять нагло заявил, что после его работы юстировка не требуется. Позже, встречаясь с военпредами на Красногорском заводе, я узнал, что Голованов – лучший механик опытного цеха этого завода. Со зрением у него плохо, но руками он чувствует размеры с невероятной точностью. А прицелы после его ремонта действительно работали безупречно. И по возвращении на Полигон мы проводили с этими прицелами ещё много разных работ, связанных с испытаниями модернизированных агрегатов стабилизатора пушки, много стреляли, и прицелы не подводили.

Во время этой командировки, как и во время любой другой, происходило много интересных событий. Расскажу о некоторых из них. Начну с главного – с грязи. Я уже упомянул, что в деревне её было выше щиколотки. А за деревней было сухо. Для людей грязь была, а для танков грязи не было. Хотя люди грязи боятся, а “танки грязи не боятся”. Наш старший, подполковник Б., мотался на “газике” по всей округе, но найти грязь не мог. Он съездил в Арциз и позвонил начальству Полигона, но оно не могло отменить испытания и приказало грязь искать.

А мы все, испытатели, военпреды, заводчане, валяли дурака. Время убивали, играя в карты, шахматы, шашки, домино. Библиотеки не было, читать было нечего. Это продолжалось дней десять. Потом игры надоели. Надоела и болтовня. Обстановка в комнате начинала накаляться. Было ясно, что командировка затягивается. Через какое-то время в комнате стала обычной такая ситуация: все лежат на койках, смотрят в потолок, все раздражены, никому ничего нельзя сказать, не получив в ответ гадость, ну, и всё остальное в этом духе. Характерный пример из области психологии коллектива. Один Б. был при деле, он искал грязь для танков, но и он был злой.

И вот, в один прекрасный день, дверь в комнату распахивается, влетает Б. и орёт (другое слово здесь не подходит): “Нашёл!” Он прокричал только одно слово, а все сорвались с коек и начали судорожно одеваться. Через несколько минут уже двигалась колонна. Впереди на “газике” Б., за ним три тяжёлых танка, за ними ГАЗ-63 со всей нашей оравой. Расстояние трудно оценить, но ехали долго. Наконец, увидели небольшую низину с пожухлой прошлогодней травой. В ней действительно была грязь, и такая, какая была нужна. Б. провёл короткий инструктаж с техниками и экипажами. Много времени было упущено. Поэтому он сказал, что танки будем гонять круглосуточно, останавливаться будем только для дозаправки танков топливом и смены экипажа. И началось. Это надо было видеть. Три огромных танка месят грязь в небольшой ложбинке. Колея пробивалась очень быстро, танки начинали ползти по грязи днищем. Приходилось часто менять маршрут движения. Скорость движения составляла около 15 км/ч. За сутки танки проходили до 350 километров.

В конце третьего дня к ложбинке подъехал “газик”. Из него вылез какой-то человек в телогрейке и кепке и начал что-то кричать. Но техники имели строгое указание от старшего группы не останавливать танки ни при каких обстоятельствах. А крики человека в кепке за шумом двигателей трёх танков разобрать было невозможно. Человек этот уехал, а танки продолжали свое дело. Когда при смене экипажей Б. доложили об этом человеке, он подтвердил, что все выполняют его распоряжение и на других не обращают внимания. На следующий день к ложбинке подъехал всё тот же “газик”, а за ним “Волга”. Из “газика” вылез всё тот же в кепке, а из “Волги” вылез человек в шляпе и хорошо одетый. Они оба махали руками и что-то кричали, но экипажи выполняли распоряжение Б. На этих двух тоже не обратили внимания. А зря.

Ещё через день к ложбинке подъехала уже кавалькада машин. Одной из них оказался “ЗиМ”. Все знали, что такие машины бывают только у очень больших начальников. Стало ясно, что дальше выполнять только распоряжение Б. было опасно. За Б. послали машину, а пока за ним ездили, выяснилось, что первый в кепке был председателем близлежащего колхоза, второй в шляпе был секретарем райкома КПСС, а теперь во главе большой делегации был уже один из секретарей Одесского обкома КПСС, отвечавший за сельское хозяйство. Очень большой начальник. Испытания, конечно, были остановлены. Правда, к этому времени танкам до 2000 км оставалось всего-то несколько больше 300 км. Основную задачу можно было считать выполненной.

А что касается ложбинки, то она оказалась единственным в округе местом, где в конце лета сохранялась зелёная растительность, и сюда, расположенные поблизости, колхозы и совхозы, по особому графику, пригоняли коров, чтобы те поели свежей травы. После того, как три танка в течение нескольких дней перепахивали гусеницами ложбинку, коровам на ней придётся трудно. Этот скандал дошёл до Москвы и военным досталось. Но все шишки достались высоким чинам. Б. не досталось.

Говорят, что есть “закон парности случаев”. Этот закон, если он существует, проявился и на этот раз. Порчей той ложбинки с зелёным кормом для коров дело не ограничилось. Нам предстояло ещё добегать около 300 км, пусть хоть и по сухому грунту. Трассу выбрали почти целиком по свободной местности, благо близко не было населённых пунктов. Но в одном месте надо было выезжать на грунтовую дорогу, чтобы переехать сухой ручей, русло которого располагалось в глубоком овраге с длинными пологими склонами. Всё обошлось бы, ведь трасса была предельно простая. Если бы не новый механизм поворота ЗКК, установленный впервые на танках Т-10М. Этот механизм планетарного типа был разработан сотрудниками МВТУ Зайчиком, Крейнесом и Кристи. Отсюда и его название ЗКК. Он был более экономичным, чем тормозные ленточные механизмы поворота прежних моделей. Все испытания он прошёл успешно и, как я уже отметил, стоял на серийных танках Т10М. Но при испытаниях этих танков, как выяснилось теперь, не попалось длинных и пологих спусков. А на нашей трассе он был, и произошло вот что. Когда танки на первом же круге подошли к спуску в русло ручья, то, как и положено делать в таких случаях, два, шедших сзади, остановились. Хоть и пологие были спуск и подъём впереди, но у танкистов положено всякие препятствия и трудные участки преодолевать не колонной, а по одному.

Спуск не казался трудным, а за рычагами танков сидели наши кубинские техники, уже не совсем молодые старшие лейтенанты, у которых опыта было выше крыши. И первый танк пошёл на спуск с приличной скоростью. Тут надо сказать, что любое транспортное средство не может двигаться строго по прямой. На автомобилях увод регулируется сходом и развалом колес. Но убрать его совсем невозможно. На гусеничном танке этот метод не может быть применен. Поэтому любой танк заметно уводит. Сказывается производственная несимметричность конструкции, разное натяжение гусениц, разная длина гусениц, обусловленная разным износом шарниров траков, и другие факторы. Поэтому при движении танка возникает постоянная необходимость подправлять направление его движения.

Танк, который пошёл на спуск на хорошей скорости, естественно, через какое-то время немного повело, как я хорошо помню, в правую сторону. Техник привычно взялся за левый рычаг, чтобы выправить направление движения. А танк пошел в сторону увода ещё круче. Техник взял рычаг на себя ещё больше. А танк уже перелетел через небольшое подобие кювета. Техник растерялся и начал дёргать оба рычага. Совершенно случайно ему удалось пустить танк в прежнем направлении, но оно было параллельным дороге за кюветом. А вдоль дороги стояли телеграфные столбы. И техник, который вёл танк с открытым люком, прямо перед собой первый столб и увидел, но столб в этот момент был уже на расстоянии нескольких метров. Он пригнулся, чтобы не снесло ему голову, а столб под ударом 50-тонного танка только хрустнул и отлетел в сторону. Техник судорожно опускал своё сиденье и закрывал люк, а танк тем временем снёс второй столб. Техник пришёл в себя только после третьего столба. Он вспомнил, что в танке есть и тормоз.

Так мы выяснили, что планетарный механизм поворота правильно ведёт себя, если крутящий момент передается по цепочке от двигателя на ходовую часть. А если крутящий момент передается в обратном направлении, от ходовой части к двигателю, что бывает на спуске при уменьшении подачи топлива (режим, известный автомобилистам под названием “торможение двигателем”), то планетарный механизм поворота работает не по правилам, и при пользовании рычагом правого поворота он поворачивает танк ещё круче вправо. То же самое и для левого рычага. То есть, чтобы повернуть на спуске вправо, надо зажимать левый рычаг и наоборот. Позднее этот недостаток конструкторы каким-то образом устранили (возможно, и вернулись к традиционному механизму поворота, точно не знаю). А мы оставили без местной телефонной и телеграфной связи и, главное, без электроэнергии целый район. Леса в тех местах нет, запасных столбов тоже не оказалось. А когда через неделю мы уезжали, столбы ещё не были поставлены. Этот скандал тоже дошел до Москвы. Возможно, и тут кому-то досталось.

И, наконец, последний эпизод из моей первой командировки. Я уже упомянул, что стрелять мы должны были по движущимся мишеням. На испытаниях это делается редко. Да, и не везде, где проводятся испытания, есть соответствующее мишенное оборудование. В данном полку оно было, иначе такой пункт не включили бы в программу испытаний. Особенностью таких испытания является то, что нельзя дать формальную оценку их результатам. Ведь в тактико-технической характеристике танка не было норматива на вероятность попадания при стрельбе по движущейся мишени. Был только соответствующий норматив на стрельбу с ходу по неподвижной мишени, удаленной на 1500 м от исходной позиции. За 500 м движения из танка надо было произвести 5 выстрелов. При значительном числе выстрелов в цель должны были попасть не менее 70 % снарядов (для танка Т-10М). Поэтому моя стрельба в Париже в плане результатов представляла просто профессиональный интерес. А вот организация такой стрельбы сложнее обычной.

Всё, что надо было проделать в порядке подготовки к стрельбе, я проделал. В этом мне помогали и наши кубинские офицеры, особенно наш старший, Б. Со штабом полка все вопросы были согласованы. Штаб, как это было принято, оповестил о стрельбе все местные административные органы. Париж был расположен не в приграничной зоне, но близко от нее, поэтому были оповещены и пограничники. Начались стрельбы. Кроме экипажей танков, все находятся за линией исходной позиции. От штаба полка присутствует офицер, который командует солдатами при мишенном оборудовании, оцеплением и вообще всем обеспечением стрельбы. Мишень должна быть одна. Переноса огня на разные мишени не предусматривалось. Она закреплена на тележке, которая лебедкой протягивается на определенное расстояние с определенной скоростью, чтобы можно было успеть сделать во время заезда 5 выстрелов. На всём пути мишень видна. А справа и слева от начала и конца движения мишени зрение закрывают какие-то лесопосадки. Мишень выезжает из-за лесопосадки и в конце заезжает за другую лесопосадку.

Всё идет нормально. Но вдруг, во время одного из заездов, когда мишень не прошла ещё и половины пути, из-за посадки выезжает вторая “мишень”. Спрашиваю офицера штаба, почему появилась вторая “мишень”, танк-то на заезде и ведёт стрельбу. А офицер тот стоит совсем белый. Смотрит в бинокль и орёт: “Это же танк нашего полка”. Хорошо, что у нас была постоянная радиосвязь всех трёх танков с помощью установленных на них радиостанций. Такого случая мы, конечно, предусмотреть не могли, но при стрельбах всегда радиостанции всех танков, участвующих в стрельбах, бывают включены. А у офицера, отвечающего за стрельбу (в этом случае им был я), всегда есть набор условных сигналов, которые требуется передать на танк, ведущий стрельбу, из танка, стоящего на исходной позиции. Я тут же остановил стрельбу. Если бы наводчик перепутал цели и поразил не мишень, а танк, выехавший на дорогу, которая проходила через стрельбище, то быть бы большой беде. Ведь все стрельбы на испытаниях ведутся только боевыми снарядами. Оказалось, что штабные службы предусмотрели все, но забыли выставить патруль оцепления на этой дороге, которая использовалась очень редко. К счастью, все обошлось. Примерно через час и на этой дороге было выставлено оцепление, и мы продолжили стрельбу.

Вот такая насыщенная событиями была моя первая командировка. Я, конечно, волновался перед поездкой. Но все свои обязанности и работы выполнил на требуемом уровне. И, конечно, был благодарен всем нашим кубинским офицерам, которые понимали, что я еду в командировку впервые, и во всем мне помогали. У испытателей это было принято.

Рассказ 51-й

Дорога на Семипалатинский полигон

О командировке я узнал буквально накануне дня отъезда или за два дня. Вообще-то это не было необычным. Так случалось часто. Бывали даже случаи, когда в обед прибегал дежурный по Полигону и сообщал, что срочно надо ехать, и машина ждёт у гаража или прямо у штабного корпуса. Но, во-первых, здесь надо было ехать с эшелоном, с группой солдат, которых я не знал, да и опыта такого я не имел. Никакого же инструктажа я не получил. Все делалось в аварийном режиме. Во-вторых, меня почему-то обманули. Сказали, что на Семипалатинском полигоне будут модельные взрывы. Модельный взрыв – это огромная куча тротила или другого взрывчатого вещества, подрыв которой позволяет при определённых условиях (на близком расстоянии) моделировать ударную волну ядерного взрыва. И всё. Если бы меня с этой командировкой не застали врасплох, то слегка подумав, я бы усомнился, что под модельные взрывы следует везти в такую даль 18 объектов бронетанковой техники. Но подумать, не было времени. А на следующий день после моего отъезда по радио, телевидению, а потом и в газетах объявили, что в ближайшее время в СССР будут проведены широкомасштабные испытания ядерного оружия. Можно себе представить состояние Галинки, оставшейся в Кубинке с малолетним сыном, которому не было ещё и года.

А всё объяснялось просто. С января 1962 года по Международному договору вводился мораторий на проведение наземных, воздушных и соответствующих морских испытаний ядерного оружия. Я обо всем этом узнал только по прибытии на Семипалатинский полигон.

Наш эшелон насчитывал 16 платформ с танками и другими машинами и теплушку с нарами и жестяной печкой. Четыре самые лёгкие машины размещались по две на платформах. Остальные машины – по одной на платформе. Все машины были накрыты брезентом. У солдат были автоматы, но не было ни одного патрона. У каждого солдата было командировочное предписание до станции Чаган. У меня сначала было такое же. Но потом мне оформили другое, по которому я командировался в Москву в Главное бронетанковое управление, и кого-то послали в Москву, где мне поменяли это предписание ещё на другое – от 12 Главного управления Министерства обороны на Семипалатинский полигон. Удивительно, что у меня не оказалось документа, подтверждающего, что я командую солдатами, с которым еду и что должен охранять эшелон. Не было и какого-нибудь документа, что мы сопровождаем этот эшелон, что мы объединены в какуюто команду. Просто каждый солдат командирован на станцию Чаган без указания какой-нибудь войсковой части на ней, а я командирован в войсковую часть (следовал ее номер) без указания места дислокации этой части.

Когда мы на железнодорожной ветке Полигона погрузились в теплушку, солдаты сообщили мне, что вместо сухого пайка они получили денежное довольствие. Я тоже взял с собой денег, как обычно. А продукты, подумал я, будем покупать в дороге. Правда, на первый день Галинка что-то из съестного мне в дорогу положила, с учётом, что придётся угостить и солдат. Но все это мы слопали, пока стояли на самой станции Кубинка, куда нас отогнали с ветки Полигона. В Кубинке мы стояли часа три, а может и больше, пока нас не прицепили к какому-то проходившему составу. Можно было бы закупить продуктов на всю дорогу, если бы знать. Но мы не знали и этого не сделали. И потом об этом пожалели.

Первая остановка – в Москве. Какая-то из товарных станций. Не то, чтобы купить продукты, нужду справить негде. Везде снуют станционные рабочие, переформируются товарные составы. Спросил у них, где туалет. Они сказали, что в конце станции, где административное здание, минут 15-20 ходьбы в один конец. Спросил, а сколько нам здесь стоять, но рабочие этого не знали. Несколько раз нас перегоняли с одного пути на другой. В конце концов, сформировался новый состав, и мы поехали. Теперь у нас не было никакой еды. Только вода. Ночью ещё пару раз останавливались на товарных станциях. Но, как мы уже поняли, на таких станциях вообще не бывает магазинов. Весь следующий день пили только воду. Колонки с водой на товарных станциях были.

На второй, голодный, день пути нам повезло. Загорелись буксы подшипников у какого-то товарного вагона. Состав остановился у картофельного поля. Солдаты кинулись на поле, выдергивали кусты картофеля, подбирали клубни и в двух пожарных ведрах, которые были в теплушке, таскали и бросали в вагон. Пока машинист с помощником приводили буксы в порядок и возвращались к локомотиву, солдаты успели набрать хорошую горку картофеля. Какую-то часть пути мы ели варёную картошку без соли и без хлеба.

При подъезде к Куйбышеву (ныне Самара) нам опять повезло. Опять горели буксы. А солдаты теперь всё время были наготове. А поле вокруг было кукурузным. В теплушке появилась куча кукурузных початков. Я не принимал участие в сборах урожая. Кто-то должен был следить за машинистами и подать сигнал, когда надо бежать к эшелону, чтобы не отстать. В Куйбышеве нас остановили на огромной товарной станции. Как всегда, я выставил по одному солдату с каждой стороны эшелона для “охраны”. Они прохаживались вдоль эшелона взад и вперёд. Рядом с нами оказались вагонытеплушки с астраханскими арбузами. У нас слюнки потекли. Но двери теплушек были скручены толстой проволокой и опломбированы. Даже если бы их и можно было приоткрыть, то наверняка бы посыпались арбузы, которые были в теплушке до самого верха. А маленькие оконца вверху вагонов были зарешечены. Арбузы для нас были недосягаемы. Пробегавший рабочий сказал, что стоять будем не очень долго, и я пошёл проверять эшелон. На всех остановках я проверял растяжки крепления машин, крепление брезента и просто осматривал платформы. Прошёл в один конец, пролез под вагоном и прошёл вдоль эшелона с другой стороны. Опять пришлось пролезать под вагоном, так как двери с одной стороны теплушки у нас были постоянно закрыты. Четверо солдат, кроме охраны сидели на нарах и курили. Я тоже залез на нары. Вскоре наш состав тронулся. Когда переехали Волгу, солдаты заулыбались и предложили мне заглянуть под нары. Я слез и заглянул. Все пространство под нарами было заполнено арбузами. Как они заполучили их, солдаты не признались. Теперь в нашем рационе, кроме картошки и кукурузы, появились и арбузы, которых хватило до конца пути.

За Волгой дорога в некоторых местах оказалась одноколейной. Для разъезда встречных поездов даже на маленьких станциях были сделаны вторые пути. Но, как ни странно, большинство из этих станций располагались не в населенных пунктах, а в пустой степи. На них обычно стоял только маленький служебный домик. Населенные же пункты располагались на удалении от станции. Только при подъезде к Уралу мы остановились в каком-то посёлке, где был даже не магазин, а маленький продуктовый ларёк. Нам удалось купить там коечто из продуктов, а главное – соль. Жизнь стала лучше, а жить стало легче.

Про наше питание в дороге я рассказал. Хоть и скромно, но все-таки мы питались. А если человек питается, то у него периодически возникает и другая потребность прямо противоположного характера. В начале этого раздела я уже упомянул, что места удовлетворения этой потребности всегда оказываются на достаточном удалении от того места, где переформировываются составы. Работающие здесь железнодорожники, конечно, могут сходить в административное здание, расположенное в 15-20 минутах ходьбы в один конец. А нам это не годилось, так как мы никогда не знали время отправления нашего эшелона. Получалось, что удовлетворить свои низменные потребности на остановках поезда мы не могли. Оставалось только найти способ проделывать это на ходу поезда. Мы сразу отмели напрочь вариант использования для этой цели двери теплушки. Очень неудобно и очень опасно. Оставались платформы с танками. На первой же продолжительной остановке мы положили достаточно соломы под брезент соседней с теплушкой платформы, на которой стоял огромный тяжелый танк. Перевязали брезент так, чтобы под него можно было удобно залезть и из-под него вылезать на ходу поезда. На каждой остановке под него залезали 1-2, а иногда и три человека из нашей команды. А когда поезд отходил от населенного пункта, то они по очереди свешивались с низкого бортика платформы между вагонами, держались за растяжку крепления танка, а за свой поясной ремень привязывались к веревке крепления брезента и делали свое “грязное” дело. Экзотика, а что было делать? Сделав дело, они забирались под брезент и отдыхали там весь оставшийся путь до следующей остановки. Перебраться с платформы в теплушку на ходу поезда не было возможности. Двери в теплушку были только сбоку, а торцевые стенки были глухими.

На этом участке пути от Волги до Урала нас поджидала одна каверза. Поскольку с едой у нас были большие проблемы, нам хотелось ехать быстрее. И эшелон-то наш, как нам говорили все железнодорожники, имел номер с двумя нулями, а это как раз и означало, что он скорый. На одной из упомянутых станций с двойными путями нас отцепили от товарного поезда, который пошёл дальше, а мы остались “на запасном пути”. Я пошёл к служителю железной дороги, который сидел в крошечном станционном домике, узнать, в чём дело. Он ответил, что тот товарный состав, который ушёл, будет двигаться медленно. А наш эшелон скорый, поэтому мы через какое-то время тоже поедем, но быстрее. Меня, в общем, это объяснение устроило. И мы стали ждать, когда поедем быстрее. Но время шло, а мы стояли. И в это самое время, когда мы стояли, мимо нас прошло несколько товарных поездов. Я снова пошёл в станционный домик. Там был всё тот же служитель. Разговаривать с ним было трудно. Он был, судя по внешности, калмыком или казахом и плохо понимал и говорил по-русски. Но я, всё же, добился от него прояснения ситуации.

А она оказалась парадоксальной. Тот товарный поезд, от которого нас отцепили, тащил до этой станции тепловоз, а после нашей отцепки его потащил паровоз. И все поезда, которые за время нашей стоянки прошли мимо, тоже уходили с паровозами. А по железнодорожной инструкции скорый поезд должен идти только с тепловозом или электровозом. Электровоз на этом участке пути исключался ввиду отсутствия подвесной проводной системы. А тепловоз, который привёз нас на эту станцию, пошёл в обратном направлении, так как на этой станции заканчивалась дистанция пути, а следующую дистанцию обслуживала другая тяговая бригада. Вот мы и ждали, когда со встречного направления придёт тепловоз. Только тогда нас можно было подцепить к товарному составу и везти дальше. Вот так мы и простояли без малого сутки в безлюдной степи.

Дальше мы поехали по Южному Уралу. Эту местность только условно можно называть горной. Очень высокие холмы, сплошь покрытые растительностью. Скальные породы видны только в местах, где ведутся какие-то разработки полезных ископаемых. И дорога всё время петляет между этими холмами. Это обстоятельство и озаботило меня. На первой же остановке при обычном обходе эшелона я обнаружил, что у многих машин ослабли растяжки крепления, и машины несколько повернулись на платформе. Это мне не понравилось. Мерного инструмента у меня не было. Пришлось его сделать. Я взял какую-то попавшую под руку палочку и сделал на ней ножом зарубки примерно через 5 см. Бумага, карандаш и ручка при мне были. Шариковые ручки тогда только ещё начинали появляться. И писали они плохо. С собой приходилось возить пузырёк чернил для перьевой авторучки. Я прошёл весь эшелон, промерил своей палочкой расположение машин относительно платформ с обоих бортов в носовой и кормовой частях и зафиксировал всё это на бумаге. На следующей остановке я заметил, что машины опять сместились, но в другую сторону. Появилось желание подтянуть стяжки крепления. Для этого нужны были только ломы и рабочая сила. Ослабшие связки надо было просто закрутить туже. Но отклонения машин от среднего положения, хотя и были противоположны по направлению, но не превышали предыдущие по величине. И это меня остановило. Подтягивать стяжки я не стал.

Как я выяснил уже после возвращения на Полигон, после командировки, это и было правильным решением. Мне объяснили знающие люди, что при формировании эшелона ещё на Полигоне кто-то ошибочно допустил полную затяжку креплений. А они должны были иметь некоторую слабину. Нельзя подтягивать крепления и в пути. Объяснение простое. При входе платформы в поворот или при выходе ее из поворота груз испытывает боковые нагрузки, вызываемые инерционными силами. Если крепление затянуто туго, оно сразу включается в работу и под действием большой силы растягивается. Если его снова затянуть, то в следующий раз оно снова растянется. Понятно, что через несколько циклов стальная проволока лопнет, достигнув так называемого предела текучести. Поэтому при установке на платформу таких машин, как танки, оставляют слабину в креплениях. Когда машина начинает смещаться под действием инерционных сил, то часть энергии поглощается за счет трения гусениц о платформу, и растяжки крепления включаются в работу при более благоприятных для них условиях. Я измерял смещения машин относительно платформ всё время, пока мы ехали по Уралу. И успокоился, когда понял, что эти смещения происходят лишь в определённом диапазоне и всё время в разные стороны, а много поворотов на дороге в одну и ту же сторону быть не может. Каждый левый поворот сменяется правым и наоборот.

Не могу удержаться, чтобы не рассказать об одном любопытном наблюдении во время пути. В конце каждого товарного поезда прицеплялся вагон с открытой задней площадкой, на которой размещался работник железнодорожной службы. Он, видимо, должен был наблюдать за порядком в хвостовой части поезда. У него было два флажка, с помощью которых он мог подавать сигналы машинистам: красный и желтый. Мы только видели, что при подаче машинистом звукового сигнала гудком о предстоящем начале движения поезда, этот работник выставлял в сторону жёлтый флажок так, чтобы он был виден из локомотива. Служба у этого работника была тяжелая. В любое время года и в любую погоду кататься на открытой площадке поезда. К тому же известно, что последний вагон мотает из стороны в сторону гораздо сильнее, чем все остальные. Ведь остальные вагоны имеют сцепку друг с другом спереди и сзади и нагружены, что называется “в растяжку”. А у последнего вагона, где и сидит этот работник, хвостовая часть свободна.

Мы наблюдали на всем пути, как мальчишки, а иногда и девчонки, дразнят этого работника. Вопервых, и до Волги, и за Волгой, и на Урале, и дальше, везде детвора звала его “Гаврилкой”. Неясно, почему. Вслед за поездом кто-то из детей выскакивает на железнодорожное полотно, берет кепку в зубы за козырек и начинает энергично мотать головой из стороны в сторону. Этим они недвусмысленно намекают, что “Гаврилку” так же мотает в его вагоне. Злая шутка. Больше сказать нечего.

И одну интересную вещь я понял в этой поездке. Известно, что в плацкартных вагонах дальнего следования пассажиры неохотно берут билеты с боковыми местами. Я-то думал, что основная причина заключается в том, что эти места расположены на проходе. Но после той поездки моё мнение изменилось. Я говорил, что в нашей теплушке были нары. Они были устроены справа от двери в глубине вагона. Нас было семь человек, но один ночью не спал. Он как бы дежурил. А шесть человек свободно ложились головами по ходу поезда, то есть в продольном направлении относительно вагона. Такое же направление в плацкартных вагонах имеют боковые полки. И первые две ночи мы плохо засыпали и часто просыпались ночью. Нас всё время мотало из стороны в сторону. Кто-то сообразительный на третью ночь предложил лечь не вдоль вагона, а поперек. Ширины вагона хватало, чтобы с одной стороны оставалось место, позволяющее залезать и вылезать всем, кто лежал не с краю. Засыпать и спать стало гораздо лучше. Поразмыслив потом, я понял, что действительно вагон при движении не может раскачиваться взад и вперед. В этом направлении могут ощущаться только толчки при трогании с места и торможении, а это случается редко. А вот из стороны в сторону вагон мотается все время.

Дальше после Урала опять была степь, и приключений не было. Местность безлюдная. С харчами было плохо, но терпимо. А арбузов, картошки и кукурузы мы наелись вдоволь.

Рассказ 52-й

Пионерский лагерь

Один раз за время учёбы в школе меня отправили в летний пионерский лагерь. Была такая форма отдыха для школьников пионерского возраста. Это примерно до 7-го класса, так как основной массе школьников в 7-м классе было уже 14 лет, и их принимали в комсомол.

Пионерские лагеря обычно были ведомственными и закреплялись за крупными учреждениями и предприятиями. Через систему школьного образования распространялось очень мало путёвок. Мне путёвку достала соседка, которая работала в Политуправлении Московского военного округа.

Бытовые условия в лагере, видимо, были нормальные, так как воспоминаний не оставили. А вот кормёжка было плохой. Это был или 1945-й, или 1946-й год. С продуктами тогда вообще было плохо. Мы в лагере постоянно хотели есть. Наверное, это была третья смена, вокруг лагеря росла рябина, она ещё не совсем поспела, была очень кислой и горьковатой, но мы ели ее в больших количествах. Оно, конечно, полезно, но не насытишься.

Примерно в середине смены в пионерских лагерях устраивался родительский день. В этот день, естественно нас покормили лучше, чем обычно. Но к этому дню мы уже пару недель голодали. Ко мне приехали мать и отец. В то время электрических поездов не было, а паровики ходили медленно и не так часто. Да и лагерь мог быть не рядом со станцией. Поэтому родители брали с собой не только что-то для детей, но и себе перекусить.

А дети, увидев еду, набросились на неё и быстро всю умяли, включая и то, что родители захватили для себя. Я тоже быстро съел всё, включая и родительскую долю. Все родители были в шоке. Все, не только мои. Многих детей, меня в том числе, родители забрали из лагеря домой. На следующий же день в лагерь приехала проверяющая комиссия. На складе продуктов была огромная недостача. Администрация не могла моментально приготовиться к такой проверке. Да и продукты достать было трудно. Разразился большой скандал. Чем он закончился, я не знаю. А остаток лета я провёл дома, в привычной обстановке.

Рассказ 53-й

Как я унёс ноги на Семипалатинском полигоне

Ни на одном из объектов, которые мы должны были испытывать на Семипалатинском полигоне, не было стабилизаторов вооружения. Поэтому заняться своим профильным делом я не мог. Но специфическая работа мне нашлась. На большинстве объектов были установлены инфракрасные приборы ночного видения, испытания которых были предусмотрены программой. Во-первых, я изучал эти приборы в Академии, и они записаны в моём дипломе, во-вторых, лаборатория по испытаниям этих приборов входила в состав нашего отдела на Полигоне в Кубинке. На меня эту задачу и возложили.

Объём работ по этому направлению был небольшой. Надо было перед взрывом включить приборы, а после взрыва проверит их работоспособность. Технические же характеристики приборов, подвергшихся воздействию ядерных взрывов, должны были впоследствии проверяться уже на Полигоне в Кубинке.

Но в этом деле была одна закавыка. Сами приборы были тогда ещё мало изучены в условиях реальной эксплуатации. Считалось, что при включении их в работу в дневное время суток возможен выход из строя основного элемента этих приборов – электронно-оптического преобразователя (ЭОП). Он преобразовывал невидимое глазом инфракрасное изображение, попавшее через объектив на чувствительный фотокатод, в видимое изображение на экране, подобном экрану телевизионной трубки. Во всех действовавших наставлениях и инструкциях рекомендовалось не включать приборы днём, а если такая необходимость возникала, то максимально лимитировалось время их работы в этих условиях.

На Семипалатинском полигоне действовало правило, согласно которому за два часа до взрыва все должны были покинуть зону испытаний. Контролировалось это простым способом. На контрольно-пропускном пункте (КПП) висели две большие доски с номерными индивидуальными жетонами. Каждый, кто направлялся в зону испытаний, если допуск в неё был разрешен, перевешивал свой жетон на соответствующую доску. При возвращении в испытательный городок жетон возвращался на прежнее место. За всем этим следили офицеры КПП. Всегда можно было определить, сколько человек находится в зоне испытаний. Таких КПП было несколько, но каждому участнику испытаний было определено, через какой КПП он проходит. После взрыва в зону испытаний разрешалось отправляться не ранее, чем через два часа. Таким образом, если действовать по правилам, то наши приборы были бы включены заведомо более 4 часов. За два часа до взрыва надо покинуть зону, но включить прибор надо раньше, чтобы доехать от места будущего взрыва до КПП. И после взрыва надо выдержать два часа, но ещё надо доехать от КПП до объектов, которые ставились под взрыв. В лучшем случае получалось около 5 часов. А это считалось недопустимым. Была опасность запороть приборы, и не получить результатов вовсе.

Работа испытателя экстремальна по своей сути. Это касается испытаний любых объектов. И она, естественно, часто связана с риском. Вот и в описываемой ситуации пришлось рисковать. Надо было сократить время работы приборов ночного видения. После взрыва этого сделать было невозможно. На испытательное поле начинали пускать только через два часа после взрыва. Да раньше и ехать туда не хотелось. Мы и так, выезжая через два часа после взрыва к своим объектам, нарушали порядок, заезжая за красные флажки, которые выставляла служба дозиметрического контроля. Здесь просится вставка, которую я сейчас и сделаю.

После взрыва заезжать в ту зону, где стояли наши объекты, до конца дня вообще нельзя было. Там уровень радиации был очень высокий. А я обычно с тремя солдатами, не считая механика водителя, подъезжал на бронетранспортёре к объектам, радиометром измерял уровень радиации над гусеницами. Гусеницы обладают самой сильной наведенной радиацией из-за каких-то легирующих металлов (по-моему, из-за марганца). Для себя я сделал на миллиметровке, наклеенной на картон, номограмму, позволяющую сразу без расчёта определить допустимое время нахождения в этой зоне. Мы подъезжали к первой машине, один солдат спрыгивал на неё. Он должен был открыть люк механика-водителя, выключить прибор ночного видения, взять с сиденья датчик для измерения дозы радиации и закрыть люк. То же самое надо было проделать на башне. Но там было два прибора и три датчика, по числу членов экипажа. А я за этот время должен был высадить второго и третьего солдат на следующие объекты. Потом возвратиться к первому объекту, где солдат уже должен стоять снаружи и сразу прыгать на мой бронетранспортёр. Так же забирал двух следующих солдат и переезжал к остальным объектам для повторения всех этих процедур.

Все это мы много раз репетировали ещё в испытательном городке в полной безопасности. Я дотошно рассказывал солдатам, чем им грозит промедление при выполнении этой работы. Не всегда помогало. Делаешь круг, подъезжаешь к объекту, чтобы забрать солдата, а он ещё не вылез из танка, хотя уже должен был это сделать по времени. Простые команды, оклики и т.п. действовали плохо. И я быстро установил, что в подобных ситуациях самым эффективным, если не единственным способом, является грубая матерная ругань. Приходилось пользоваться, так как здоровье своё и солдат было дороже. Никогда раньше и никогда позже мне не приходилось так ругаться.

Возвращаюсь к приборам ночного видения. Если после взрыва ускорить их выключение было невозможно, то оставалось одно – позже включать их перед взрывом. Но для этого надо было договориться с офицерами КПП и решить вопрос с жетонами на досках. Я уже отмечал, что на время проведения испытаний на Семипалатинском полигоне вводился строгий “сухой закон”. За его соблюдением следили сотрудники КГБ и политотдел. Но у нас был спирт, полученный официально по директиве Главкома Сухопутными войсками. И с помощью спирта можно было договориться обо всем.

Маленькое отступление по поводу спирта. Старшим нашей группы был подполковник Т. из Главного бронетанкового управления. Когда поехали получать спирт, наши три кубинских подполковника сразу сказали ему, что самым надёжным в вопросах хранения спирта из всей группы являюсь я. Об этом знал по предыдущим командировкам весь наш Полигон. Чтобы получить спирт на складе, заявку пришлось подписывать у начальника тыла, которому подчинялся склад, у соответствующего сотрудника КГБ, отвечавшего за вопросы безопасности и режима, у начальника политотдела, не отвечавшего ни за что, и утвердить у начальника Полигона. Вместе со спиртом нам выдали сейф (железный ящик) для его хранения.

В офицерской гостинице вся группа села за стол и начала составлять план использования спирта. У одного из нас попадал на время командировки день рождения – отвели небольшую дозу. Чтобы получить на группу не только грузовую машину, которая была положена по директиве, но и “газик”, отвели ещё дозу какому-то автомобильному начальнику. Впереди, через месяц был общенародный праздник 7ноября, тоже доза. Так составился длинный список, в котором был предусмотрен и небольшой резерв на непредвиденные обстоятельства. Т. подписал список и вручил его мне. При этом предупредил, что он сам, возможно, будет иногда требовать корректировки этого списка и выдачи доз, не упомянутых в нём. И добавил, что при этом он будет ругаться, угрожать мне наказанием после возвращения в Кубинку, приказывать по-военному, а я не должен на это поддаваться и могу посылать его, куда подальше. Наши кубинские офицеры группы при этом смеялись.

Как старший группы обещал, так всё и происходило в течение всей командировки. А в конце командировки я удостоился его похвалы. А он отметил, что впервые за все его командировки на этот полигон спирта хватило до конца срока и на все запланированные мероприятия. А остальные офицеры группы опять смеялись. Они и не сомневались, что так и будет.

Опять возвращаюсь к приборам ночного видения. С помощью некоторой дозы спирта из резерва нам удалось договориться с офицерами КПП, что я с одним механиком-водителем буду ездить к нашим объектам, поставленным под ядерный взрыв, позднее, чем за два часа до взрыва. Они поставили только условие, чтобы я проезжал не через ворота КПП, а ехал в объезд ограды, которая отделяла испытательный городок от зоны испытаний и уходила влево и вправо на несколько километров. Как и во многих других случаях, с которыми мне приходилось уже встречаться ранее, ограда не была круговой, а была чисто символической. Круговую ограду зоны испытаний и невозможно было сделать. Эта зона простиралась на неопределенное расстояние от городка. Так было и на Полигоне в Кубинке. Сплошной забор там тянулся вдоль Наро-Фоминского шоссе. Потом уходил в лес и на некотором расстоянии от шоссе просто обрывался. И со стороны Минского шоссе было также. Правда, на Семипалатинском полигоне машину, объезжающую ограду, легко было заметить по огромному шлейфу поднимавшейся пыли, так как земля была сухая и покрытая слоем пыли, а дождей в это время не было. Но на это нам обещали закрыть глаза. Попутно скажу, что в тех местах, где были ядерные взрывы ранее, особенно маловысотные или наземные, пыли не было. Там верхний слой земли был покрыт мелкими спекшимися стекловидными шариками, образовавшимися под действием высокой температуры ядерного взрыва.

Включать ночные приборы я ездил один с механиком-водителем на БРДМ (боевая разведывательно-дозорная машина). Подгадывал время так, чтобы последний прибор включить уже менее чем за час до взрыва, и успеть вернуться в испытательный городок. По жетону на доске учёта, все это время я не числился находящимся в поле. Наши с механиком-водителем жетоны висели на той доске, где висели все остальные жетоны. Всё шло хорошо до определенного момента.

В один из таких заездов, когда я закончил свое дело на последнем объекте и сел в БРДМ, механикводитель пожаловался мне, что перегревается двигатель, что стрелка прибора, показывающего температуру в двигателе, лезет в красную зону даже на холостом ходу, и ему приходится всё время глушить двигатель. Я к тому времени был уже опытным танкистом, хотя двигателями и не занимался. Мы открыли крышку моторно-трансмиссионного отделения, и я быстро определил, что в системе охлаждения двигателя нет охлаждающей жидкости. Вытекла по неизвестной причине. А времени до взрыва оставалось менее часа, да еще несколько минут мы уже провозились с двигателем. До испытательного городка около 15 километров. По пути спрятаться негде.

Первой мыслью было – бросить всё и бежать, сколько сил хватит. Но, по действующим на полигоне правилам, мы были в резиновых сапогах на портянку. В такой обуви далеко не убежишь. Босиком по сухой степи с засохшей жесткой растительностью тоже бежать трудно. На помощь рассчитывать не приходилось. Связи с испытательным городком не было. Минут на пять я сел в машину, чтобы успокоиться и подумать. Решение было единственно возможное. Ясно было, что босиком убежим дальше, чем в резиновых сапогах, хотя и раздерем ноги в кровь. Поэтому для начала разулись. Дальше я решил, что хоть какую-то часть пути надо проехать, пока не запорем двигатель, а потом уже бежать. Больше вариантов не было.

Если бы у нас был танк или гусеничный БТР, то за рычаги я бы сел сам. Навыки вождения этих машин у меня были хорошие. Но на колесной БРДМ я на месте механика-водителя ни разу не сидел. Поэтому доверился солдату. Должен сказать, что мы решили спасаться не в сторону конца ограды, откуда заезжали в поле, а напрямик к КПП. Дело было не в том, что здесь короче, главное, что здесь было много накатанных транспортом дорожек. И бежать здесь было бы легче. Договорились с механиком-водителем, что он разгонит машину очень быстро, и будем ехать, пока не заклинит двигатель. Так и начали. Машина поехала, а я невольно смотрел на стрелку прибора. Когда стрелка довольно быстро подползла к красной зоне, пришла в голову свежая мысль. Я заорал: “Глуши двигатель! Ставь нейтраль!” Реакция у механикаводителя оказалась хорошей, да и кричал я, видимо, очень выразительно. Машина на скорости катила по твердой и ровной поверхности довольно долго, а стрелка чуть отползла от красной зоны. Дальше механик-водитель сам сообразил, что надо делать. Я неотрывно следил за стрелкой прибора, а он четко выполнял мои команды. Захотелось петь, но я не умел. Нам повезло, или механик-водитель действовал очень умело, но мы через некоторое время увидели ворота КПП.

Наша группа обычно встречала нас у края ограды, где мы заезжали в поле. Когда же мы в назначенное время не вернулись, они выждали некоторое время, поняли, что не всё пошло, как надо. Сообразив, что по-аварийному мы будем возвращаться по короткому пути через КПП, они туда и переместились. Поэтому там нас встречала вся наша группа, включая солдат, офицеров КПП и несколько человек, которые случайно проходили мимо и, конечно, поняли, что происходит. Правда, если бы начальником был я, и мои подчинённые вовремя бы не вернулись, рискуя попасть под взрыв, я бы сел в первую попавшуюся машину (танк, бронетранспортер, автомобиль), а их у нас на ходу было несколько, и помчался бы навстречу, выручать ребят. Но, Бог с ними, с начальниками. Мы на БРДМ проскочили ворота, и сразу раздался треск и скрежет – заклинило двигатель нашей машины. Минут через пятнадцать мы наблюдали гриб ядерного взрыва на том самом месте, где находились совсем недавно.

А что касается инфракрасных приборов ночного видения, то после этих наших испытаний из официальных инструкций и наставлений было исключено ограничение на время их включения в дневное время. Дело в том, что ранее это ограничение было введено после того, как выяснилось, что при встречном свете даже простой автомобильной фары прожигается точка на фотокатоде электроннооптического преобразователя инфракрасного света в видимый для глаза диапазон света. Это происходило из-за того, что при затемнённой остальной части фотокатода, весь электрический ток, вырабатываемый источником питания высокого напряжения, проходил через точку, соответствующую изображению фары, создаваемому объективом прибора на фотокатоде. А при работе прибора днём, изображение формируется на всём экране, и электрический ток, величина которого всё-таки ограничена мощностью источника питания, распределяется по всей поверхности фотокатода и не вызывает на нём местных точечных прожиганий. По этой же причине, как мы и выяснили, приборы ночного видения не боятся и светового излучения ядерного взрыва, так как при этом также засвечивается весь фотокатод.

Рассказ 54-й

Разгрузка и погрузка эшелона на Семипалатинском полигоне

Сначала скажу о том, что на период испытаний на Семипалатинском полигоне устанавливался очень жёсткий режим проверки на контрольнопропускных пунктах. У всех прибывающих командированных и возвращающихся из отпусков постоянных работников проверялись чемоданы и ручная кладь. Во-первых, этого требовал вводившийся на период испытаний “сухой закон”. Во-вторых, запрещалось ввозить радиоаппаратуру, фотоаппараты, киноаппараты и многое другое. На контрольнопропускных пунктах, как я уже отмечал, работали сотрудники КГБ.

Я, с шестью солдатами в эшелоне, насчитывавшем 16 грузовых платформ с объектами бронетанковой техники под брезентами и теплушку, не проходил вообще никакой проверки. Мы въехали на территорию полигона, не видя в глаза даже какого-нибудь КПП. Ни у меня, ни у солдат не проверяли документы. А под брезентом в танках и бронетранспортерах можно было провезти, что угодно. У какой-то будки, правда, эшелон останавливался. Что-то, по-моему, только документы, проверяли у машиниста. А потом мы без остановок доехали до места разгрузки, которое было уже глубоко на территории полигона, вблизи испытательного городка, куда из жилого и административного городка тоже надо было проезжать через КПП. А по одноколейной железнодорожной ветке, оказывается, можно было миновать все КПП.

А теперь о разгрузке. Я знал, что на полигоне ко времени нашего прибытия уже должны были быть три наших кубинских подполковника и представитель Главного бронетанкового управления, старший всей нашей группы. Но меня не встречали. Тепловоз остановился в чистом поле возле бетонной платформы с аппарельными съездами в обе стороны. Сейчас аппарели почему-то стали называть пандусами. Одно иностранное слово заменили другим, не менее иностранным. Длина разгрузочно-погрузочной платформы точно соответствовала длине одной грузовой железнодорожной платформы. Машинист поставил эшелон так, что рядом с бетонной платформой оказалась наша первая платформа с тяжёлым танком, и пошёл отцеплять тепловоз. Я кинулся к нему. Ясно было, что первый танк я сгоню, но дальше надо будет протягивать эшелон на длину одной платформы, чтобы согнать следующий танк. И так далее. Но машинист стал размахивать пачкой сопроводительных документов и заявил, что он должен ехать куда-то дальше, чтобы забрать какие-то платформы. Обещал вернуться через 2 часа, но сказал, что к этому времени я должен разгрузить эшелон.

Думаю, что даже с тепловозом для протяжки наших платформ я бы за 2 часа не управился. С 18 машин надо было снять по 4 растяжки крепления из скрученных жгутов толстой проволоки и брезенты, которые, хоть и не так прочно, но всё равно закреплены. При нашем личном составе только на это могло уйти не менее часа. А гнать машины по железнодорожным платформам может согласиться только сумасшедший. Ведь боевые машины по ширине выходят за поперечный габарит железнодорожной платформы. На железнодорожном официальном жаргоне это называется “негабарит нулевой степени”. В результате танк или бронетранспортёр стоит на платформе так, что с обеих сторон с нее свешивается половина гусеницы. Если перемещаться по платформе, то при малейшей оплошности машина может свалиться с платформы. А машинист перед отъездом успел крикнуть, что при задержке разгрузки Министерство обороны будет платить штраф железной дороге за простой платформ и тепловоза.

Первый тяжёлый танк Т-10М я согнал без проблем. На второй платформе стоял такой же танк. Разница заключалась в том, что первый был Челябинского завода, а второй – Ленинградского. Для меня эта разница не выражалась ни в чём. Но она была, и несколько слов об этом следует сказать. На двух заводах выпускались также и средние танки Т-54 и их последующие модификации: на заводе в Нижнем Тагиле и на заводе в Харькове. Основными производителями были заводы в Челябинске и Нижнем Тагиле, на заводах в Ленинграде и Харькове выпускались танки только в количестве, необходимом для поддержания производственных мощностей в рабочем состоянии. Казалось бы, однотипные танки, изготовленные разными заводами, должны быть одинаковыми. На деле же так не было. Если вы собирались открыть крышку какого-нибудь лючка или снять какой-нибудь прибор, то сначала следовало выяснить, под какой размер крепёжных деталей вам потребуется ключ. На танках разных заводов этот размер мог быть разным. Более того, на танках одного завода, но разных лет выпуска, этот размер тоже мог быть разным. Кроме того, если какую-то, пусть и мелкую, модернизацию танков осуществляли на заводах в Ленинграде и Харькове, где располагались КБ-разработчики танков, то вся документация по модернизации тут же передавалась в Челябинск и Нижний Тагил. А если модернизация осуществлялась в Челябинске или Нижнем Тагиле, то документацию в Ленинграде и Харькове, если и получали, то с очень большой задержкой. Вот такая была “здоровая” конкуренция.

Ну, что же, пора вернуться к разгрузке. Хотя я и понимал, что бесполезно, но всё же попробовал перегнать танк со второй платформы на первую. За рычаги посадил сержанта, как более опытного и ответственного из солдат, а сам стал показывать. “Показывать” – значит принятыми у танкистов жестами руководить, стоя перед танком, действиями того, кто сидит за рычагами. Потихоньку мы продвинулись примерно на половину платформы, но удержать продольное направление танка с необходимой точностью не удалось. Танк, находясь большей частью ещё на второй платформе и заехав частью на первую, перекосился. Дальнейшее его движение стало опасным, и я вынужден был его остановить. Стали думать, что делать, хотя надежды что-то придумать практически не было.

Но тут сработала святая вера в то, что танк очень мощная машина. Да, у тяжёлого танка того времени мощность двигателя составляла 750 л.с. Вообще-то это много. Но и масса танка составляла 50 т. Следовательно, на каждую тонну приходилось всего 15 л.с. Если сравнивать со слабеньким “Логаном”, моей последней машиной, то при мощности двигателя 75 л.с. он имел массу около тонны (чуть меньше). 15л.с. на тонну и 75 л.с. на тонну! Но у танка очень хорошее сцепление с грунтом и большая масса. Не у меня, а у кого-то из солдат, родилась шальная мысль – попробовать танком протащить эшелон на одну платформу вперёд. Я уже говорил, что испытателям свойственно рисковать, так как этого от них часто требует их повседневная работа, связанная с экстремальными ситуациями. Попытка “дёрнуть” тяжёлый эшелон танком означала рискнуть главным фрикционом (так называется танковый агрегат, аналогичный автомобильному сцеплению) этого танка. Но другого выхода не было. Сняли с двух танков и соединили тросы. По длине хватило. Надо было за что-то зацепиться. Автосцепка на платформе имеет такую конфигурацию, что за неё не зацепишься. С какойто лёгкой машины сняли более тонкий (более гибкий) трос и зацепились с его помощью за буфер платформы.

Все были возбуждены, и я тоже. В спокойном состоянии я бы за буфер цепляться не стал. Ведь он работает только на сжатие и прикреплен к раме платформы слабыми болтами. При первом же рывке мы эти болты сорвали. Буфер закинули на платформу и стали смотреть, за что бы зацепиться более надежно. Единственным пригодным для этого элементом оказалась ось платформы. Но она вращается вместе с колесами. Значит, будет трение, и петлю троса на оси нужно сделать свободной. Кроме того, будет и трение троса о колесо, так как танк стоит параллельно платформе, но в стороне. Мы ведь не могли гнать танк по рельсовому пути. Он мог двигаться только рядом с ним. Моторных масел и разных смазок у нас было захвачено из Кубинки полно. Смазали трос и ось и начали вторую попытку.

За рычагами сержант, я показываю. Чтобы использовать инерцию танка, сдали назад и ослабили трос. Потом, на первой передаче, потихоньку двинулись вперёд. Трос натянулся, раздался скрежет, танк присел, но эшелон-то двинулся! Тихонько, но двинулся. Все в восторге. А что дальше? Дальше выяснилось, что тормозов у эшелона нет! К счастью, нам повезло. Участок пути был абсолютно горизонтальным. Если бы был хоть малейший уклон в ту сторону, куда мы стронули эшелон, большой беды нам бы не миновать. Но, проехав какое-то расстояние, эшелон остановился, а против разгрузочной платформы оказалось место сцепки двух платформ. Но теперь было ясно, что делать. Ещё чуть-чуть дернули состав, удалось совместить грузовую и разгрузочную платформы, пусть и не идеально, и согнать вторую машину с той платформы, которая оказалась на нужном месте. И разгрузка пошла. Не быстро, конечно.

Когда мы разгрузили примерно половину или чуть больше нашего эшелона, показался тепловоз с несколькими вагонами. Прошло, конечно, не 2 часа, как обещал машинист, а почти 3 часа. Тепловоз остановился, не доезжая до эшелона, машинист спрыгнул и с круглыми глазами подбежал к нам. А мы как раз танком дергали эшелон. Он очень удивился, что такое возможно. Мы же были в азарте. Машинист включился в нашу работу, забыв про тепловоз. А мы и не вспоминали про него. Разгрузили ещё пару платформ, и только тогда машинист вспомнил про тепловоз. С тепловозом-то мы закончили разгрузку очень быстро. Машины все были на ходу, а руку мы уже набили. О штрафе Министерству обороны от железной дороги даже вопрос не возник. Машинист был поражён тем, что и как мы сделали, он был в полном восторге. Наверное, будет рассказывать об этом своим товарищам, которые вряд ли будут ему верить. На прощанье машинист дал гудок и уехал.

Глядя вслед тепловозу и думая, что же дальше делать, я увидел вдали шлейф пыли и понял, что к нам кто-то едет. Действительно, вскоре подкатил “газик”, и на нём были все остальные офицеры нашей испытательной группы. Они знали дорогу к испытательному городку, где должны были базироваться наши машины. Перегонять 18 машин пришлось в два захода, так как офицеров вместе с солдатами было всего 11 человек.

А теперь несколько слов о погрузке машин после окончания испытаний. Часть машин была неисправной. У одной я запорол двигатель, когда спасался из-под ядерного взрыва. Ещё у одной машины отказал двигатель, но выяснить причину отказа, не было времени. У одной машины механизм поворота работал только в одну сторону. Была машина, у которой не включалась задняя передача. Были другие недостатки у многих машин. Ведь они по нескольку раз были под ядерными взрывами и испытали на себе воздействие довольно сильной ударной волны. Глядя на них, я с тоской думал о погрузке. Но оказалось, что этим буду заниматься не я. За неделю перед отъездом прибыл из Кубинки старшина сверхсрочной службы Ф. Апполон Андреевич, который принял у меня командование солдатами и техникой. Грузил он при наличии тепловоза. И всё делал очень быстро и красиво. Неисправные машины заталкивал на платформы и выравнивал с помощью бревна и исправной машины. И делал все это с ювелирной точностью. Могу точно сказать, что я бы с этой задачей быстро не справился.

Рассказ 55-й

Турпоход по Днестру

После окончания первого курса Академии, собралась компания однокурсников в составе 5 человек, решившая отправиться в туристический поход. Был сентябрь, в наших широтах было уже прохладно. Поэтому решили отправиться в южные края. Выбор пал на реку Днестр. Начать решили с города Могилева-Подольского, что на Украине. Туда можно было добраться по железной дороге. Конечного пункта не определили. Палатку большого размера удалось получить в Академии, а лодку рассчитывали приобрести на месте. Деньги для этого были.

Мы приехали в Могилев-Подольский, спросили у местных жителей дорогу и вышли к реке. А там, на берегу, ни вправо, ни влево не было видно ни одной лодки. Мы погрустнели. Спросили у проходившего мимо местного жителя, у кого бы можно было купить лодку. Он удивился и сказал, что на весь город есть только три лодки. Одна у перевозчика в нижней части города и две у перевозчика в верхней части города. Мы пошли вверх по течению к перевозчику с двумя лодками. Одну лодку увидели на берегу, вторая, как потом выяснилось, была в сарае. Начали переговоры. Но перевозчик сказал, что лодку он не продаст ни за какие деньги. Говорили долго, но безрезультатно.

Решили перекусить. Развязали рюкзаки, достали хлеб, консервы, колбасу. Среди нас не было любителей выпить, но мы взяли с собой три или четыре бутылки водки “Столичной” на случай, если кто-то простудится или у кого-то случится расстройство желудка. Водка с названием “Столичная” тогда только появились. Знатоки говорили, что это водка отличного качества. Купить её тогда можно было только в Москве и крупных городах. Рекламных служб тогда не было, но слух о “Столичной”, как об очень хорошей водке, быстро распространился. Ввиду первой крупной неудачи мы решили “с горя” одну бутылку использовать. Расположились мы тут же на виду у перевозчика, и он увидел нашу бутылку. Кто-то из нас заметил, что он смотрит на нас с интересом, и мы пригласили его разделить нашу компанию. Разлили 0,5 литра на шестерых, выпили и начали закусывать. Перевозчик начал расспрашивать об этой водке, а мы, почувствовав его интерес, вынули ещё бутылку и решили на этом сыграть. Когда перевозчик увидел, что у нас бутылка не одна, он стал просить нас продать ему хоть одну. Но мы тут же ответили ему, что “не продадим ни за какие деньги”. И выставили своё условие: мы продаем ему водку, а он продает нам лодку. Перевозчик колебался не очень долго. Сошлись на том, что мы дали ему две бутылки “Столичной” и 550 рублей (по тем временам смешные деньги), а он выкатил нам из сарая лодку. При этом он сказал, что на распитие этих бутылок он пригласит к себе людей, и к нему придут все руководители города.

Лодка была плоскодонной, так как в верхнем течении Днестр изобиловал перекатами и был мелким. Она была в превосходном состоянии, добросовестно просмолена. Длиной она была около 5 метров и достаточно широкая. Расположились мы в ней вольготно. И пока было светло, решили отплыть от города. Отплыли на приличное расстояние (течение было очень быстрым), выбрали удобное место и расположились на первую ночёвку. В Могилеве мы успели купить кое-каких продуктов, а главное – несколько десятков яиц. Утром, сделав богатую яичницу и позавтракав, начали путешествие.

Ниже по течению Днестра на большом протяжении не было крупных населенных пунктов, и мы плыли весь день, стараясь удалиться от города подальше. Маленький перерыв сделали на обед, а ближе к вечеру выбрали место для ночлега у самой воды. Когда поставили палатку и разожгли костер, кто-то из ребят поднялся на высокий берег оглядеться. Оказалась, что там была огромная бахча. Невдалеке виднелась какая-то сторожка. Отправили туда делегатов, чтобы разжиться арбузами. В сторожке они нашли пожилого мужчину, который оказался сторожем этой бахчи. От кого он ее сторожил, было не ясно. Делегаты попросили у него арбузов, сказали, что заплатят. Он спросил, на какую сумму надо арбузов. Делегаты задумались, а сторож сам предложил сумму. Он сказал, что может принести арбузов рублей на пять. В Москве на пять рублей можно было купить два хороших батона хлеба или один арбуз весов 5 кг. Был сентябрь, и в Москве арбузы стоили 1рубль/кг без вырезки. Но сторож ведь сказал, что принесёт арбузов, а не арбуз. Значит, их будет не менее двух. Делегаты решили, что на первый раз хватит, тем более что вечерело, а на юге темнеет быстро. И они вернулись на стоянку.

Прошло порядочно времени, уже было темно, а сторож не появлялся. Мы даже предположили, что сторож уже не придёт. Но затрещали кусты, с обрыва посыпался песок, и показался сторож. Он тащил по земле мешок с арбузами. Мы удивились, дали ему 5 рублей, один арбуз тут же реализовали и начали готовиться к отбою. Но опять затрещали кусты, опять посыпался песок, и сторож притащил второй мешок арбузов. Мы сказали ему, что арбузов нам больше не надо. Но сторож на это ответил, что мы дали ему 5 рублей, и он должен за эти деньги “рассчитаться”. Двух мешков арбузов нам действительно было достаточно. Но сторож сказал, что он принесет нам ещё несколько дынь. Отбой пришлось отложить. А сторож действительно принес нам в счёт 5 рублей несколько маленьких круглых дынь, которые нам, москвичам, были известны под названием “колхозница”.

Поняв местную цену арбузам и дыням, мы в течение всего похода регулярно пополняли их запас без большого ущерба для нашего общего бюджета. Столько арбузов и дынь, а ещё и помидоров, я никогда в жизни после этого не ел. Крупу и “тушёнку” мы привезли с собой. Овощи, яйца, молочные продукты покупали в деревнях. В общем, питались очень добротно. Надо сказать, что в то время “тушенка” была более высокого качества, чем сейчас. В нее не клали субпродукты, как это делают сегодня.

Наш маршрут закончился в городе Рыбница. Здесь была плотина и обширный водоём. У причалов было полно килевых лодок, и нашу плоскодонку продать не удалось. Из Рыбницы на автобусе мы добрались до Кишинёва, а там сели в поезд на Москву.

Рассказ 56-й

Поворотный круг

Этот рассказ будет состоять из двух сюжетов, которые оказались связанными между собой совершенно необычным образом.

Сюжет первый. В конце 1950-х годов в войсках начали появляться инфракрасные приборы ночного видения. Сначала подсветочные с прожектором или фарой инфракрасного света, потом и бесподсветочные. Между прочим, у меня в академическом дипломе записана квалификация инженерамеханика по электрооборудованию танков и инфракрасной технике. С появлением этих приборов возникла необходимость исследования сначала отражения танками и другими объектами бронетанковой техники инфракрасных лучей, а потом и излучения ими в инфракрасной части спектра. Это было необходимо, как разработчикам инфракрасных приборов, так и тем, кто занимался разработкой методов маскировки объектов в инфракрасной части спектра.

Результатом этих исследований всегда становилась круговая диаграмма отражения или излучения для конкретного объекта. Для её получения танк устанавливался на ровной площадке. Вокруг него на определённом расстоянии обозначалась окружность. По этой окружности с определённым шагом переносились измерительные приборы. Круговую диаграмму необходимо было получить для танка с работающим и не работающим двигателем, при разных метеорологических условиях, перед стрельбой и после неё, так как пушка при стрельбе сильно нагревается и меняет уровень излучения. Кроме того, круговая диаграмма строилась при разных углах поворота башни относительно корпуса танка. Легко понять, что работа была длительной по времени, большая часть которого тратилась на перемещение измерительного комплекса вокруг танка, а также на его выверку в каждом новом положении.

Пока дело касалось инфракрасных приборов наблюдения, с этим кое-как справлялись и мирились. Но вскоре начались интенсивные работы по созданию танковых ракет с различными системами самонаведения. Спектр электромагнитных излучений, для которых требовались все те же круговые диаграммы, сильно расширился, а измерительные комплексы сильно усложнились. Фактор времени, необходимого для построения соответствующих круговых диаграмм, стал критическим при проведении исследований, разработок и испытаний бронетанковой техники.

На Полигоне было много умных голов и хорошая производственная база. Выход нашли быстро. Построили вращающуюся платформу с гидроприводом от какой-то зенитной установки, позволяющим строго контролировать угол поворота платформы. На эту платформу ставили танк и поворачивали платформу с танком с заданным угловым шагом. А измерительный комплекс в течение всего времени измерений оставался на месте. Вся установка получила название “поворотного круга”. Проблема потерь времени на определение круговых диаграмм отражения и излучения электромагнитных волн объектами бронетанковой техники была решена. При этом появилась возможность снимать круговые диаграммы одновременно в нескольких разных диапазонах спектра.

Сюжет второй и его связь с первым. Когда я пришел на Полигон, уже ходили слухи о его передислокации. Близость расположения Полигона от Москвы и густонаселённых районов ограничивала возможности ходовых испытаний и стрельб из танков. Началось все с того, что танковое стрельбище располагалось вблизи Минского шоссе, и танки можно было наблюдать из проезжающих машин. Когда на этом участке шоссе были несколько раз замечены автомобили с дипломатическими номерами, стрельбище отделили от шоссе насыпным земляным валом. На валу посадили деревья и кустарник. Визуальное наблюдение было исключено.

Но с началом разработки танковых управляемых ракет на шоссе вновь были замечены автомобили с дипломатическими номерами. Легко было предположить, что их могли интересовать спектры электромагнитных излучений, используемых в системах наведения ракет. Внутренний склон земляного вала выложили металлическими листами, чтобы излучения отражались вверх.

Но каждый раз при подобных событиях возобновлялись разговоры о целесообразности передислокации Полигона. Чаще всего звучали голоса о переносе Полигона в малонаселённые степи Казахстана. Этого очень боялись офицеры и гражданские работники Полигона. Это не устраивало офицеров Главного бронетанкового управления, которым часто приходилось бывать на Полигоне. Этого не хотели и работники КБ и НИИ оборонной промышленности. Они много времени проводили на Полигоне на начальных этапах испытаний новых образцов вооружения. Одно дело для них было ехать в командировку на Полигон, расположенный рядом с Москвой, другое дело – в Казахстан. До определенного времени заинтересованным кругам удавалось гасить возникавшие разговоры о переносе Полигона. Но несколько случаев резко обострили ситуацию.

Системы наведения танковых управляемых ракет в процессе испытаний часто давали сбои. В таких случаях двигатель ракеты продолжал работать, и она совершала неуправляемый полет. Далеко улететь ракета не могла, так как она имела ограниченную дальность действия. Когда выгорал пороховой маршевый двигатель, ракета неизбежно падала. Иногда ракета в таком режиме улетала вперед в сторону целей. Это было совершенно безопасно. Иногда она отклонялась влево или вправо, где были лесные массивы. Это тоже было безопасно, так как грибников и сборщиков ягод в лесу быть не должно, жители военного городка перед походом в лес всегда узнавали у дежурного по Полигону о возможных стрельбах и пусках ракет. Но несколько раз случилось так, что танковые ракеты с неисправной системой наведения, отлетев от места пуска на некоторое расстояние, неожиданно разворачивались и летели в противоположную сторону. Случилось и так, что ракета перемахнула через земляной вал и упала близко к Минскому шоссе.

Разговоры о необходимости перебазирования Полигона в безлюдное место возобновились с новой, ещё большей силой. За разработку танковых ракет отвечало Главное ракетно-артиллерийское управление. В его стенах и состоялось представительное совещание всех заинтересованных сторон, которое должно было всесторонне обсудить проблему и решить вопрос о возможности пусков ракет на Кубинском полигоне. Танкистов представляла группа офицеров во главе с генералполковником О. Он был человеком, мягко говоря, пожилым. Но в то время не было возрастных ограничений для службы офицеров.

Обсуждение вопроса затягивалось. Нужно было дать конкретный ответ руководству Министерства обороны. Но то решение, которое напрашивалось, ни одной из совещавшихся сторон принимать не хотелось. О. под тягучий ход совещания задремал. А председатель совещания, начальник Главного ракетно-артиллерийского управления решил опросить всех руководителей делегаций, чтобы перейти к подготовке окончательного решения. Почемуто он начал с О. Услышав свою фамилию, О. очнулся, встал, несколько помедлил, видимо, вспоминая, о чём идёт речь. Вспомнить не удалось, а говорить что-то надо было. И тут ему пришло на ум, что буквально накануне ему докладывали, что на Полигоне установили и ввели в строй “поворотный круг”, который позволил решить кучу каких-то проблем связанных с танковыми ракетами. Не смущаясь, генерал-полковник О. с умным видом заявил, что ему вчера доложили, что на Полигоне в Кубинке заработал “поворотный круг”, который позволил решить многие проблемы, в том числе и ту, которая обсуждается на совещании. Те, кто знал, о чём говорит О., опустили головы и всеми силами старались скрыть улыбку. Те, кто не знали, что такое “поворотный круг”, постеснялись показать свою неосведомленность. Но те и другие были заинтересованы в том, чтобы Полигон остался на месте. Нашелся кто-то бойкий, кто сразу предложил принять решение, в котором засвидетельствовать, что на Полигоне нашли решение обсуждаемой проблемы и что вопрос о перебазировании Полигона следует отложить. На этом и остановились к всеобщему удовольствию.

Рассказ 57-й

Радиостанция на БТР

Эта история звучит, как анекдот. Более того, много лет спустя, мне приходилось слышать её пересказ именно, как анекдот. Но она произошла в действительности, и вместе с однокашниками по учебному отделению (в военных учебных заведениях так называют учебную группу) я был её очевидцем.

Во время учёбы в Академии мы ежегодно выезжали в лагерь, располагавшийся на берегу озера Сенеж, напротив Солнечногорска. Зимние лагеря были короткими и длились всего неделю или две, а летние – целый месяц. Занятия по тактике, эксплуатации и ремонту техники и некоторые другие вели преподаватели Академии. Иногда, по специальным темам, приглашали преподавателей из других Академий. Хорошо помню одно из занятий, которое проводил преподаватель Академии химзащиты. Он в ходе занятия демонстрировал полевые средства очистки воды для питья и приготовления пищи. Преподаватель показывал разные приборы и установки довольно больших размеров с высокой производительностью. А в заключение решил произвести на нас впечатление, которое бы запомнилось. И ему это удалось.

Преподаватель вынул из кармана нечто, очень похожее на авторучку. Авторучки тогда были чернильные и имели диаметр несколько больший, чем нынешние шариковые. Он снял колпачок и соединил этот прибор с небольшой складной воронкой, которая к нему прилагалась. Потом зачерпнул кружкой воды из ближайшей лужи и залил её в воронку. Пройдя через прибор, вода вытекала тонкой струйкой толщиной меньше, чем спичка. Преподаватель подставил другую, чистую кружку и собрал эту воду. Затем попробовал её сам и предложил попробовать нам. Для этого у него были запасены бумажные стаканчики. Я был среди тех, кто пожелал попробовать воду. Вода, как вода. А лужа-то была грязная. Прибор оказался индивидуальным фильтром, который можно было использовать даже несколько (не много) раз.

Сейчас бы, думаю, сказали, что фильтр был разработан с использованием “нанотехнологий”. Добавлю, что позднее, когда я уже работал в Москве, я рассказал эту историю военным химикам, которые были в нашем Институте в соответствующем отделе. Они тогда рассказали, что на основе тех фильтров военного назначения была разработана и серия бытовых фильтров, которые затем стали поступать в широкую продажу. Ими я пользуюсь и сейчас.

Но история, которую я собрался рассказать, совсем не об этом. В лагере нам обычно показывали новые или модернизированные образцы бронетанковой техники. Пояснения чаще всего давали преподаватели Академии, но иногда это делали офицеры учебного танкового полка. На одном из таких занятий, которое проводил офицер полка, и произошло то, о чём я хочу рассказать. Нам показывали несколько серийных машин, на которых были установлены какие-либо новые системы.

Офицер в звании майора, проводивший занятие, подвёл нас к плавающему гусеничному бронетранспортёру БТР-50П и сказал, что на этом бронетранспортёре вместо устаревшей коротковолновой радиостанции 10-РТ установлена новая радиостанция Р-113 с фиксированными кварцованными волнами в диапазоне УКВ. Старая радиостанция была на лампах, имела ручную конденсаторную настройку и не обеспечивала надёжной связи. Это были 1950-е годы, когда начали бурно развиваться полупроводниковые приборы. А в нашем отделении был слушатель по фамилии Ф., который очень любил задавать вопросы. Когда офицер закончил представление БТР, подытожив его фразой, что он отличается от выпускавшихся ранее именно тем, что на нем установлена новая радиостанция, Ф. сразу и возник. Он задал вопрос, который звучал примерно так: “А скажите, новая радиостанция на транзисторах?” Что подумал майор, я не знаю, но он молча, медленно прошёл вдоль строя нашего отделения в одну сторону, потом в другую, а потом произнес: “Повторяю для тех, кто слушал меня невнимательно. Радиостанция на бронетранспортёре!”

Рассказ 58-й

Как я учил тактику

Сначала следует рассказать о трехступенчатой тактической подготовке военных кадров, существовавшей в те годы. Первую ступень составляли военные училища. Их было много. Они делились на средние и высшие. Собственно военное образование они давали практически одинаковое. Если переводить на язык сухопутных войск, то оно касалось ведения боевых действий в звене взводрота-батальон. Разница между средними и высшими училищами заключалась в статусе гражданского образования. Средние училища давали диплом о среднем гражданском образовании, что применительно к техническим направлениям выливалось в присвоение квалификации “техник”. А соответствующие высшие училища давали квалификацию “инженер”. Отдельное положение занимали три новых военно-инженерных училища в Минске, Киеве и Ростове-на-Дону.

Вторая ступень военного образования была представлена военными академиями видов Вооруженных сил и родов войск. Их было не так уж и много, по-моему, 16.

Были также Военный институт иностранных языков Советской армии, готовивший военных переводчиков; Военные факультеты в гражданских Финансовом и Юридическом институтах и Отделение военных дирижеров при Московской консерватории. Статус этих последних учебных заведений я определить затрудняюсь.

Относительно трёх военных училищ, занимавших отдельное положение – все они были организованы в начале 1950-х годов и это было связано с развитием новых видов военной техники. По статусу они приближались к военным академиям. Но в военные академии принимали уже офицеров (исключая эксперимент с выпускниками школ, начатый в инженерных академиях в 1951 году и продолжавшийся три или четыре года), а в указанные три высших инженерных училища принимали только выпускников школ.

Минское высшее инженерное радиотехническое училище готовило специалистов в области радиолокационных и других радиотехнических систем для войск ПВО стратегического назначения. Киевское высшее инженерное радиотехническое училище готовило специалистов для радиоэлектронных систем разведки и радиопротиводействия. Ростовское высшее инженерное ракетное училище готовило специалистов для Ракетных войск стратегического назначения.

В военных академиях, готовивших кадры для Сухопутных войск, военное образование касалось ведения действий в звене «полк-дивизия», а обзорно и для звена «армия». Поэтому нам, выпускникам школ, тактику на третьем курсе Академии начали преподавать с боевых действий полка. Но тактику боевых действий взвода, роты и батальона, которую учат в училищах, мы не знали. Что такое танковый полк, мы себе наглядно не представляли. А это довольно крупная войсковая единица. Достаточно сказать, что во главе его стоит обычно офицер в звании полковника. На следующем, четвёртом курсе, мы учили уже тактику ведения боевых действий танковой дивизией. Должность командира дивизии уже генеральская. А мы после третьего курса получили звание лейтенантов! В заключение нам прочитали обзорный курс об участии танковой армии в стратегических операциях.

Преподаватели по тактике у нас были, в общем, хорошие. Главное – они понимали, что мы не готовы серьёзно воспринять тактику на предлагавшемся нам уровне. Относились они к нам по-доброму. Преподаватель, который вёл с нашим отделением практические занятия в лагере на местности, часто применял такой методический прием. Он давал нам описание боевой обстановки, объявлял поставленную высшим командиром боевую задачу и предлагал оценить обстановку и выработать решение за командира полка, а позднее и за командира дивизии. Мы честно пытались решить поставленную задачу, и кто-то из нас должен был предложить решение. В роли такого горе-командира часто приходилось выступать и мне. Преподаватель спрашивал, все ли поняли предлагаемое решение и все ли с ним согласны. Так как при этом нам разрешалось общаться друг с другом и работать группами, все обычно отвечали утвердительно. Далее преподаватель говорил, что, если мы поняли, то это означает, что мы теперь знаем, как нельзя действовать в подобной обстановке. И шаг за шагом он разбирал наше решение, подробно указывая на все недочёты и ошибки, допущенные нами. И его логика воспринималась легко, так как была понятна. Но в следующий раз мы опять ошибались, и всё повторялось.

Если бы в конце курса экзамены у нас принимали преподаватели, которые проводили с нами занятия, возможно, всё прошло бы нормально. Но, поскольку наше отделение было специальным, мы сдавали экзамены каждый год в августе, когда почти для всего личного состава Академии был отпускной месяц. В августе и преподавателей в Академии почти не было, не считая преподавателей нашей профильной кафедры электрооборудования танков. В результате, принимать экзамен по тактике в нашем отделении пришел заместитель начальника кафедры военной стратегии. Очень строгий и серьёзный полковник. Я, как всегда, был в первом заходе и пошёл отвечать первым. Ответил на первый вопрос билета и смотрю на экзаменатора. Тот долго молчит, очень долго. Потом предлагает мне перейти ко второму вопросу. Я бойко отвечаю на второй вопрос билета, и ситуация повторяется. После ответа на третий вопрос билета опять следует молчание, но уже не такое долгое.

Экзаменатор берет мою зачётку и листает её, начиная с первой странички. А там у меня очень хорошие оценки. Наконец, полковник произносит примерно следующее: “А вы, товарищ лейтенант, хоть представляете себе, что ни малейшего понятия о тактике у вас нет вообще!” Ситуация стала угрожающей, я мобилизовался и ответил, что представляю. Глаза у экзаменатора округлились, а брови полезли вверх. Но, хоть я и не имел понятия о тактике боевых действий полка и дивизии, но понимал, что надо спасать эту конкретную ситуацию, не давая передышки “противнику”. И я продолжил свой ответ, сказав, что невозможно воспринять сложную тактику боевых действий полка и дивизии, не изучив тактику боевых действий более мелких боевых единиц. Добавил, что мы в войсках не служили и не знаем, что представляет собой полк, а тем более дивизия. Для экзаменатора все это оказалось откровением, идя на экзамен, он не знал, с кем будет иметь дело. Глаза его сузились, брови опустились. Он спросил, всё ли отделение состоит из таких, как я. Я ответил, что все такие же, кроме командира отделения. Полковник опять задумался, но ненадолго. Потом приказал всем оставаться на местах и ушёл. Ушёл надолго. Мы поняли, что он, говоря на языке тактики, правильно оценил обстановку, но затрудняется принять решение. Видимо, пошёл консультироваться с кем-то из начальников. Когда он вернулся, то ещё раз посмотрел мою зачётку и поставил мне оценку “хорошо” или “отлично”, точно не помню, но это зафиксировано в моей выписке из зачётной книжки, приложенной к диплому. В течение примерно часа он пропустил всё отделение, а оценки ставил в зависимости от успеваемости, просматривая зачётки. Вот и вся история с благополучным концом.

Рассказ 59-й

«Фиалка»

“Фиалка” – это кодовое название показа нового вооружения и военной техники Сухопутных войск Хрущёву Н.С., тогда фактическому главе государства. Готовились долго, и на Полигон было доставлено много образцов новой техники, в том числе находившейся ещё в самом начале разработки. Мы, испытатели, и то увидели много такого, о чём до этого не знали. Обо всём не расскажешь, да я не всё и видел. А некоторые образцы вообще почти не вылезали из-под брезента. Да и ходить по выставочной площадке и рассматривать технику не разрешалось.

Но кое-что я всё-таки увидел, так как участвовал в подготовке к показу нового тяжёлого танка Челябинского завода «объект 770». Было ещё два тяжёлых танка Ленинградского завода, в том числе четырёхгусеничный танк. Был и танк «объект 432», с которым я работал очень плотно долгое время. Но об этом танке я уже рассказывал в разных разделах раньше.

Один из интересных эпизодов произошёл во время показа подводного вождения танка. Танк был серийный, экипаж был наш, полигоновский, прекрасно подготовленный. Демонстрация проходила в небольшом бассейне, который был специально сооружён для испытаний оборудования, предназначенного для преодоления танками водных преград по дну с полным погружением. Между прочим, этот бассейн располагался на берегу небольшого искусственного водоёма, построенного силами сотрудников Полигона для испытаний плавающих танков. Для этого был перекрыт плотиной маленький ручей, вытекавший из леса и впадавший где-то дальше в реку Нара. На плотине в одном месте был сделан слив для избыточной воды. Так что, за плотиной ручей тёк, как и раньше, и ущерба природе не было. В работах по сооружению этого водоёма участвовали все сотрудники Полигона и члены их семей. Свою лепту в это дело внесла и Галинка. Я застал водоём уже полностью заполненным водой.

Вернёмся к эпизоду на показе. Подготовленный к подводному вождению танк подошёл к бассейну и начал в него спускаться. Все процессы комментировал один из офицеров Полигона по громкой связи. Танк вошёл в бассейн, над водой была видна только воздухозаборная труба, необходимая для работы двигателя. Пройдя значительную часть бассейна, танк неожиданно остановился. Танкисты поняли, что заглох двигатель, так как на поверхности воды перестали появляться пузыри, образуемые выхлопными газами. Хорошо, что не растерялся офицер, который комментировал происходящее. И радиосвязь с танком поддерживалась. А экипаж слышал комментарий. Офицер объявил для всех (и для экипажа), что сейчас экипаж заглушил двигатель, чтобы собравшимся могла быть показана эвакуация танка, у которого под водой мог заглохнуть двигатель. Это, конечно не было предусмотрено программой показа, но те, кто готовили этот показ, среагировали правильно. Даже при повседневных испытаниях, проводимых в этом бассейне, рядом всегда на всякий случай стоят тягач Т-9 и дежурил водолаз в снаряжении. Так было и на показе. Водолаз спустился в бассейн, зацепил трос лебедки тягача, и танк был вытянут из бассейна. А собравшиеся даже поаплодировали, думая, что всё это было так и задумано. Молодцы танкисты.

Вообще для подводного вождения танков было разработано два типа оборудования. Одно было предназначено для мирного времени и учебной подготовки экипажей. В этот комплект входила так называемая труба-лаз. Труба имела такой же диаметр, как и один из башенных люков танка, на котором она устанавливалась. Внутри трубы были приварены скобы, позволяющие экипажу вылезти из танка. Через неё же осуществлялось питание двигателя воздухом. Второй комплект, боевой, включал воздухозаборную трубу небольшого диаметра, через которую осуществлялось только питание двигателя воздухом. В оба комплекта входили изолирующие противогазы ИП-47, которые обеспечивали дыхание членов экипажа при заполнении танка водой в течение примерно 30 минут. Этого времени было достаточно, чтобы экипаж, в случае аварии, мог покинуть танк. Правда, была одна опасность, связанная с «человеческим фактором». Если танк под водой был неисправным, а на нём была воздухозаборная труба, то экипаж должен был действовать по определенным правилам. Сначала все должны были надеть изолирующие противогазы. Затем надо было, осторожно приоткрыв один из люков, заполнить танк водой, иначе из него невозможно было бы вылезти. А это требовало определённой выдержки. Один, только один из членов экипажа слегка приоткрывал люк, чтобы вода медленно поступала в танк. Сразу открыть люк под давлением воды было трудно. А если это удавалось, то напор воды отбрасывал от люка того, кто его открывал. При этом он мог травмироваться, но кроме того, почти неизбежно, такой ход дела вызывал панику. Хотя все эти операции детально прорабатывались с танковыми экипажами и в учебных классах, и в бассейнах с макетами танков, но при больших войсковых учениях с применением боевого комплекта оборудования для подводного вождения танка всё же имели место случаи гибели людей.

Перескажу ещё один эпизод с показа “Фиалка”. Я не имел к нему ни малейшего отношения и не был свидетелем ни одного из событий, которые и составили этот эпизод. Все изложено со слов других, хорошо знакомых мне офицеров Полигона. На показе был представлен новый вертолёт КБ Миля. Мы все видели его много раз, когда он совершал круги над Полигоном во время многочисленных репетиций. А я видел его стоящим на показной площадке, когда работал с тяжелым танком объект 770. К сожалению, я не помню его марку и могу ошибиться, но это был или МИ-8, или МИ-12. Точно могу сказать, что у него сзади открывался сверху вниз люк, выполнявший функции аппарели, по которой в него загружались лёгкие машины. Собственно, это и должно было демонстрироваться на показе. Вертолёт с находящейся в нём машиной должен был совершить круг над Полигоном. Погрузка и выгрузка машины тоже входили в программу показа.

Но одной из репетиций при посадке вертолёта у него заклинило несущий винт. К счастью для экипажей вертолёта и машины, которая находилась в нём, это произошло не выше метра над поверхностью посадочной площадки. Сработала амортизации подвески, и экипажи вертолёта и находившейся в нём машины не пострадали. Надо сказать, что экипаж вертолёта был с Кубинского аэродрома, где вертолёт проходил испытания. Этот аэродром был укомплектован лётчиками высочайшего класса. Они прекрасно понимали, что вертолёт разбился бы, если бы всё произошло на большей высоте. Говорили, что конструкторы установили причину неисправности и устранили её. Через некоторое время вертолёт снова появился на показной площадке, и тренировки возобновились.

Показы большому начальству тогда готовились долго, иногда по нескольку месяцев. Всё, что предполагалось продемонстрировать на показе, должно было быть доведено до автоматизма. Поэтому проводилось много тренировок, и было много репетиций в присутствии начальства ниже рангом, чем то, которому готовился показ. На одной из очередных репетиций, после многих успешных тренировок, с вертолётом опять приключилась беда. Опять заклинило несущий винт и опять у самой поверхности площадки. И опять обошлось без жертв. Но очевидцы говорили, что пилот вылез из вертолета совсем белый. Он-то лучше всех понимал, чем бы всё это закончилось, если бы винт заклинило буквально на несколько десятков секунд раньше.

Появились предложения ограничить программу показа вертолета, исключив из неё фазу полёта. Но на это не соглашалось КБ Миля. Бригада КБ утверждала, что и эту неисправность она устранила, внеся в конструкцию узла винта какие-то изменения. И тренировки продолжались. В день реального показа вертолёт все фазы отработал нормально. Всё прошло, как предусматривалось программой. Говорили, что больше всех радовался пилот вертолёта. В конце дня, после завершения всего показа, вертолёт отправился на аэродром базирования, расположенный в нескольких километрах от Полигона. Там он зашёл на посадку, и в метре от земли у него заклинило винт! Говорили, что пилота выносили из вертолета на руках, сам он вылезти не мог. При медосмотре врачи обнаружили у него психическое расстройство, и его списали с лётной работы. Вроде бы, некоторое время он работал в штабе, но потом его уволили с военной службы. Трех ситуаций с исходом, близким к смертельному, лётчик не выдержал.

На Полигоне была вполне приличная офицерская столовая. Она называлась офицерской, но в ней питались и гражданские сотрудники Полигона, и прибывающие в командировку. Она открывалась три раза в сутки – утром, в обед и вечером. Но её размеры были ограничены. Многие офицеры и служащие жили в городке и питались дома. В основном, столовая обслуживала молодых офицеров и офицеров-москвичей, живших в общежитии. А за два-три дня до показа на Полигон съехалось много народу. И многие из них ещё на 3-4 дня задержались после показа. Военторг развернул для них временную столовую непосредственно на стрельбище. Она размещалась в огромной палатке. Поскольку все работники нашей столовой были привлечены к работам в этой временной столовой, то наша столовая на время закрылась. И все мы ходили в эту временную столовую. Она тоже работала три раза в сутки. За те же деньги мы питались, почти как в ресторане. Кушанья были проще, чем в ресторане, но качество их приготовления было выше всяких похвал.

Рассказ 60-й

Возвращение из Семипалатинска

То, что со мной происходило, во многом я буду описывать со слов Галинки и моих сослуживцев по отделу Полигона. Сама командировка, вернее то, что мне в ней довелось увидеть, произвело на меня сильное впечатление и вызвало сильные эмоции. Это я понимал. Ведь я бывал много раз на месте ядерных взрывов практически через два часа с минутами после того, как они были произведены. Когда появление в этой зоне было ещё под запретом. Я с солдатами пересекал границу разрешенного доступа, обозначенную дозиметристами красными флажками. Флажки с определенным интервалом времени перемещались всё ближе и ближе к месту взрыва. Но мы проезжали мимо них, когда они были ещё очень далеко от этого места. А нам надо было выключит приборы ночного видения и забрать датчики замера доз радиации с сидений членов экипажей боевых машин. Поэтому я видел результаты ядерных взрывов тогда, когда их ещё не могли видеть другие участники испытаний. О том, что я видел и о своих впечатлениях и эмоциях я никогда и никому не рассказывал, это могут подтвердить все мои родственники, не расскажу об этом и сейчас.

После возвращения домой я чувствовал себя, как и раньше. По крайней мере, мне так казалось. Но, по прошествии примерно полугода, или более, Галинка и мои товарищи по работе рассказали мне, что я был не похож на себя самого, каким они меня знали. Галинка говорила, что я плохо реагировал на то, что мне говорили она и её родственники. Что я не играл, как до этого с маленьким сыном. В основном молчал, много лежал на диване и смотрел в потолок. Неохотно выходил в выходные дни гулять. То есть, вел себя странно. В том же духе говорили мне потом и товарищи в лаборатории. Оказалось, что они ходили к начальнику отдела с просьбой посылать их в командировки вместо меня. Да, я ходил на работу, выполнял, как потом выяснил, не очень ответственные задания. Даже писал по этим заданиям справки. Но ребята честно потом признались, что беспокоились за мое психическое состояние.

Говорили, что такое мое состояние продолжалось около трёх-четырёх месяцев. А потом всё стало приходить в норму. И ещё раз повторю, что самто я всего этого за собой не замечал. Более того, за этот период мы дважды всей испытательной бригадой побывали в Главном госпитале имени Бурденко на медицинском обследовании в радиологическом отделении. Выходит, что и медики не определили отклонений в моем поведении. А, возможно, не говорили мне об этом, зная, что со временем всё должно нормализоваться. К счастью всё и нормализовалось. Иначе я сейчас не смог бы об этом писать.

Несколько слов о медицинских обследованиях в госпитале. Естественно, что у нас брали множество анализов крови в разные пробирки. Мы проходили осмотр в нескольких кабинетах у специалистов. А заканчивалось всё в кабинете начальника радиологического отделения. Он долго рассматривал заключения разных врачей и результаты анализов. Потом беседовал с каждым из нас в присутствии остальных трёх участников бригады. Спрашивал о самочувствии и давал рекомендации. Начальник отделения был высоким, худощавым и совершенно лысым мужчиной, производившим впечатление очень учёного человека. Лет ему было много. В первой же беседе со мной он подошёл и довольно сильно ущипнул меня, прихватив кожу на груди. Через несколько секунд на этом месте образовалось красное пятно. Начальник отделения сразу сказал, что он так и знал, что у меня хрупкие кровеносные сосуды, и порекомендовал мне принимать рутин с аскорбиновой кислотой и кушать лимон, обязательно с кожурой. Я эту рекомендацию выполнял добросовестно. А в следующий раз на таком же осмотре этот врач снова проделал со мной ту же процедуру. Я удивился, что он помнит меня. А красное пятно, хоть и появилось, но очень маленького размера. Спасибо тому доктору, его советом я иногда пользуюсь и теперь.

Закончу это воспоминание на бодрой ноте. В нашей бригаде семипалатинцев был подполковник Н. Он работал в отделе Полигона, занимавшемся противоатомной защитой объектов бронетанковой техники. Это был холостяк в возрасте, который очень следил за своим внешним видом, но с годами несколько располнел и очень переживал по этому поводу. В один из приемов у начальника радиологического отделения на вопрос о том, что его беспокоит, Н. ответил, что его беспокоит приобретаемый излишний вес, что он пытается с этим бороться, но безуспешно. Начальник отделения погладил свою лысину, помолчал, потом сказал, что этому делу можно помочь, и сделал паузу. Н. был очень пунктуальным, обязательным, очень чётким человеком. Он тут же вынул блокнот с ручкой и приготовился записывать рецепт борьбы с полнотой. А начальник отделения, вздохнув, заявил, что выправить положение можно только одним, но очень верным способом – меньше кушать! Н. тоже вздохнул и убрал блокнот с ручкой. Это он знал и сам.

Рассказ 61-й

Теория вероятностей

В школе эту науку нам не преподавали, но с некоторыми элементарными её положениями мне ещё в школьные годы удалось познакомиться при чтении научно-популярной литературы. В Академии теорию вероятностей мы тоже не изучали. А вот на Полигоне этой наукой мне пришлось заняться самостоятельно и довольно плотно. Ведь по характеру работы я был тесно связан со стрельбой и оценкой результатов стрельбы. Да и вообще, обработка результатов испытаний военной техники на ограниченном числе образцов и прогнозирование её надежности при серийном производстве невозможны без использования методов математической статистики и теории вероятностей.

Но в данном случае я собираюсь продемонстрировать только одну небольшую цепочку событий, которые явно выпадают из общих теоретических положений. На первых испытаниях будущих танков Т-64 основные проблемы были связаны с двигателями. В предыдущих разделах я уже упоминал, что на этом танке был установлен двигатель нового типа – оппозитный высокооборотный дизель. Первые экземпляры двигателя имели конструктивные недостатки, в силу которых он работал очень короткое время, после чего основательно выходил из строя. Испытательная трасса имела длину около 50 км, и на ней было два переезда через магистральную железнодорожную трассу МоскваСимферополь. Переезды были участками автомобильных дорог и были оборудованы должным образом, рельсы не выступали за общую поверхность полотна дороги. Общая длина обоих переездов была мала по сравнению с общей протяжённостью испытательной трассы. Условия движения танка на переездах можно было считать идеальными, а нагрузку на двигатель – минимальной. Переезды пересекались на низшей передаче. И при всём этом несколько раз за время испытаний двигатели выходили из строя именно на переездах.

Выяснять причину этих маловероятных событий на месте не было возможности, так как каждый раз необходимо было срочно разблокировать железнодорожную трассу. А дело осложнялось тем, что нам не разрешилось по режимным ограничениям поставить у переезда тягач из дивизии, а снимать танк с переезда можно было только другим, нашим же танком. А они не всегда могли ходить по трассе совсем уж вместе. Но и потом эта загадка много обсуждалась кулуарно, и ни одной правдоподобной версии, объясняющей странность этих событий, выдвинуть не удавалось. По теории вероятности эти события, если и могли происходить, то крайне редко. Но по “принципу зловредности” они происходили.

Рассказ 62-й

Ракеты и топогеодезисты

Дело происходило на Семипалатинском полигоне. Параллельно с целевыми испытаниями ядерных зарядов, представленных в виде авиационных бомб, проводились войсковые испытания ракетного комплекса тактического назначения “Луна-М” с реальными ядерными боевыми частями (боеголовками). Войсковые испытания существенно отличаются от полигонных. Комиссия для их проведения и оценки результатов формируется в основном из войсковых офицеров, испытываемое вооружение обслуживается войсковыми экипажами или боевыми расчетами. Правда, возглавляет такую комиссию обычно представитель соответствующего Главного управления рода войск. Представители испытательного полигона или военпреды включаются в такую комиссию редко. В описываемом случае комиссию возглавлял начальник Главного ракетно-артиллерийского управления Сухопутных войск генерал-полковник С. Но он на Семипалатинском полигоне был наездами, всего два или три раза. На месте работой комиссии руководил один из офицеров этого управления. А всю комиссию (около 10 человек) составляли войсковые офицеры.

Надо сказать, что ракетные войска вообще, и ракетные части Сухопутных войск в частности, в то время только формировались. Подготовленных специально офицеров не было, а их набирали из разных родов войск и служб, привлекая возможностью получить очередное офицерское звание. Квалификация большинства из них оставляла желать лучшего. В той комиссии, о которой я буду рассказывать, были в основном пожилые полковники, немолодые подполковники и два генерала.

Для испытаний боевой эффективности ракетных комплексов на территории Семипалатинского полигона была воспроизведена оборонительная позиция американского пехотного батальона. Техника, конечно, была наша, отечественная. Она была представлена старыми образцами танков, бронетранспортёров, артиллерийских орудий и миномётов, армейских автомобилей и тому подобное. По этой позиции должен был быть нанесен удар оперативно-тактической ракетой с ядерной боевой частью. А комиссия должна была оценить эффективность этого удара. Когда члены комиссии узнали, что на Семипалатинском полигоне присутствуют испытатели танкисты, они пришли к нам за помощью. Честно признались, что оценить степень поражения манекенов, изображающих личный состав, они сумеют, а с танками и другой техникой сделать это им будет трудно. Попросили помочь им в этом деле. Мы, естественно согласились помочь коллегам, тем более что в дни пуска ракет другие ядерные взрывы не планировались.

Пару слов о ракетах. Ракетные комплексы “Луна-М” имели дальность действия 120 км. Это была одна из модернизаций комплекса “Луна”. Пуск осуществлялся на дальность, близкую к максимальной. Для проведения испытаний были выделены две ракеты: основная и запасная. Если первая ракета накроет позицию батальона и выведет его из строя, то второго пуска не предполагалось. Исходные данные для подготовки пуска, как это и должно быть в боевых условиях, определялись по топографическим картам.

После пуска первой ракеты служба дозиметрического контроля разрешила допуск к месту взрыва на следующий день. В этот день мы с комиссией и поехали в район, где была имитирована позиция американского батальона. Сама поездка заслуживает отдельного описания. Мы ехали на “газике”, который был в нашем распоряжении постоянно. А вот комиссию, как оказалось, возили на армейском грузовом автомобиле ГАЗ-63 с брезентовым верхом. Степь, конечно, ровная, но не шоссе, а подвеска на этом автомобиле не особо мягкая. На половине пути члены комиссии попросили сделать остановку. Замечу, что место пассажира в кабине было занято местным дозиметристом, который с помощью рентгенометра постоянно контролировал уровень радиации и давал указания водителю о маршруте движения.

Члены комиссии вылезли из кузова, расположились прямо на земле, многие сняли резиновые сапоги и стали сушить на солнце портянки, многие легли на землю. Молодой дозиметрист в звании старшего лейтенанта бегал среди них и объяснял, что располагаться на земле нельзя, показывал им свой рентгенометр. Но члены комиссии отвечали на это примерно следующим образом: “Отойди, сынок. Не мешай отдохнуть”. Только после того, как члены комиссии отдохнули, мы поехали дальше. А когда приехали к месту, то сразу поняли, что ракета в цель не попала. Не только техника не пострадала, но ни один манекен, даже из стоявших открыто, не пострадал. Понятно было, что промах оказался огромным. Мы сразу уехали, а комиссия осталась определять величину этого промаха.

Перед пуском второй ракеты к нам зашёл представитель комиссии, и мы договорились, что они сначала сами съездят и посмотрят на результаты взрыва, а мы, если потребуется, поедем на другой день и поможем оценить повреждение техники. Представитель комиссии сказал, что ко второму пуску ракеты были уточнены исходные данные и в систему наведения введены соответствующие поправки. После этого второго пуска выяснилось, что опять был допущен промах. Наше участие в работе не потребовалось опять. В результате второго ракетного удара сгорело два стоявших открыто автомобиля и открыто стоявшие манекены. Ракет больше не было, результатов тоже. Ракетчики, осуществлявшие пуски, заявили, что виноваты топографические карты, по которым готовились исходные данные. Соответствующее донесение было отправлено в Москву, и комиссия ожидала решения. В верхах военного руководства решили выделить ещё две ракеты, которые должны были пройти тщательную техническую проверку с участием разработчиков, и две боевые части к ним с ядерными зарядами. А для проверки точности топографических карт на Полигон приехала команда военных топогеодезистов.

Мне удалось издали увидеть работу топогеодезистов. Они должны были пройти пешком всё расстояние от места пуска ракет до цели, а это более 100 км, с теодолитами и вешками, причем двумя разными маршрутами. И при этом на каждой точке необходимо было определять не только направление на следующую точку данного маршрута и расстояние до неё, но эти же параметры нужно было определять и относительно соответствующей точки соседнего маршрута. Потом все пространство между двумя этими маршрутами делится на треугольники с вершинами в опорных точках. А по этим треугольникам уже ведется расчет расстояния и определяется направление между исходной и конечной точкой маршрута. Этот метод так и называется метод “триангуляции”. Треугольник = triangulum по латыни. А кто помнит или знает английский, то три = three, а угол = angle. Тоже угадывается триангуляция. Такой метод позволяет минимизировать (взаимно компенсировать) ошибки измерений на каждом маршруте.

Работа топогеодезистов заняла много времени. Третий пуск ракеты был произведен ещё при нас, но мы не могли работать с комиссией, так как заканчивали свою работу и должны были привести в порядок свои записи, чтобы отправить их на наш Полигон для составления потом отчёта об испытаниях. Но мы слышали, что хорошо накрыть цель не удалось и третьим пуском ракеты. Четвертый пуск ракеты производился уже без нас, и результаты его мне неизвестны. Но известно, что этот ракетный комплекс ещё долго состоял на вооружении нашей армии, возможно, с какими-то доработками. А может быть, действительно была ошибка в топографических картах, и топогеодезистам удалось уточнить эти карты.

Рассказ 63-й

Можно ли на реках глушить рыбу?

Странный вопрос. Конечно, нельзя, и не только на реках, а на любом водоёме. Во-первых, это запрещено и карается соответствующими положениями законов о браконьерстве. Во-вторых, это мероприятие варварское, так как гибнет не только крупная рыба, которую вы добываете, но и вся молодь в зоне распространения ударной волны. Ну, и в-третьих, в отличие от стоячих водоёмов, это может не принести желаемого результата. Вот о третьем обстоятельстве я и хочу рассказать в этом разделе. Первые-то два обсуждению не подлежат. А всех браконьеров могу предупредить, что на реках с быстрым течением глушить рыбу бесполезно, улова, скорее всего, не будет. Приведу пример из личного опыта. Нет, конечно, я не участвовал в использовании этого метода для добычи рыбы. Но оказался с уловом, в отличие от тех, кто этот метод пытался использовать.

В один из приездов в Юрьевец мы с отцом рыбачили на реке Унжа. В тот раз мы забрались довольно далеко от места её впадения в Волгу. Погода была нормальная, а клёва не было. Появилась даже мысль о том, что следует бросить ловлю и вернуться домой.

В это время мы услышали рокот мотора и вскоре увидели моторку, движущуюся вверх по течению. В те времена моторная лодка была большой редкостью. Распространенных ныне подвесных моторов не было. Моторки выпускались на заводах и имели стационарные двигатели обычно автомобильного типа. В частном пользовании таких моторок не было. В Юрьевце было всего несколько моторок в системах служб речного пароходства, сплавной конторы и, возможно, каких-то государственных учреждений. В Унжу заходили только моторки сплавной конторы. Остальным в этой несудоходной реке делать было нечего. И сплавщики всегда к нам причаливали, чтобы поздороваться, поговорить, спросить об улове. А на этой моторке группа людей проехала мимо.

Эпизод остался бы без внимания, если бы не последующие события. Через некоторое время мы с отцом услышали глухие звуки двух прогремевших друг за другом взрывов. Отец, который воевал, сразу сказал, что это взрывы в воде. Значит, приехавшие на моторке люди глушили рыбу. Что поделать? Места на левом берегу Волги были дикие, рыбнадзора тогда в тех краях не было. Безнаказанность браконьерам была гарантирована.

Через непродолжительное время моторка показалась опять, двигаясь в обратном направлении. На этот раз она причалила. Те, кто был в моторке, с нами поговорили, и когда узнали, что мы ничего не поймали, то посочувствовали нам, и сказали, что и их постигла полная неудача, что и они остались без улова. Они признались, что бросили две толовые шашки, а рыбы нет.

Скоро моторка ушла, а мы с отцом продолжили попытки поймать хоть что-то. Возвращаться домой с пустыми руками отец не любил. Это било по его рыбацкому самолюбию. Ловили мы со связанного из брёвен заградительного бона, отбивавшего приносимые течением брёвна от песчаной отмели. Вдруг отец кричит мне, чтобы я посмотрел, что там приближается к моему месту рыбалки на боне и белеет на воде. Я чуть переместился к тому месту, где это “белое” должно было подойти к бону, и обнаружил, что это крупный подлещик, который ещё немного трепыхался, но уйти в глубину не мог. Я успел выхватить его из воды и бросить на бревенчатый бон. И тут я увидел ещё несколько приближающихся рыбин! Позвал отца. Через пару минут рыбы стало пригонять течением столько, что мы вдвоём не успевали выхватывать её из воды. Выбирали только крупные экземпляры. Были лещи, щуки, подусты, крупные окуни и даже судаки. Скоро всё это прекратилось, но мы успели собрать столько рыбы, что заполнили ею две имевшихся у нас больших корзины и клеёнчатую сумку.

Слегка раскинув мозгами, мы поняли, что воспользовались результатами глушения рыбы с моторки. В том месте, где с моторки бросали шашки, было относительно глубоко, иначе не было бы смысла глушить, на мелководье рыбы не добудешь. Но течение и на глубоких местах в Унже было всё же довольно сильным. Моторка, скорее всего, при этом стояла на якоре. А оглушённая рыба, благодаря течению, всплывала не там, где её ожидали браконьеры. Она всплывала гораздо ниже по течению. Поэтому они и остались без добычи. А нам можно считать, что повезло.

Рассказ 64-й

Киносъёмка точности стабилизации вооружения танка

Когда я пришёл на Полигон в Кубинку, танки уже оснащались стабилизаторами вооружения. Это касается только наших отечественных танков! На зарубежных танках стабилизаторы вооружения появились на много лет позже. Пушка стабилизировалась в вертикальной плоскости, а башня – в горизонтальной. Одной из важных операций при испытаниях было определение точности стабилизации. Это производилось с помощью киносъёмки. Киноаппарат устанавливался обычно на маске пушки на специально приваривавшемся кронштейне. Если отдельно от пушки и башни стабилизировалось также и поле зрения прицела, то за окуляром прицела на приваривавшемся к потолку башни кронштейне ставился второй киноаппарат. В поле вместо мишени устанавливался белый щит с чёрным перекрестием. Пушка через прицел наводилась на этот щит, и танк пробегал дорожку на стрельбище, на которой обычно производилась стрельба с ходу.

Сначала несколько слов о киноаппаратах, а потом об обработке результатов киносъёмки. В лаборатории у нас было три профессиональных киноаппарата: трофейный немецкий “Аскания”, отечественный “Родина” и отечественный же “Конвасавтомат”. На всех киноаппаратах частота съёмки была уменьшена до 5 кадров/с с помощью миниатюрных редукторов. И были установлены электромоторы постоянного тока, рассчитанные на напряжение 24 в. Особым требованием к киноаппаратам была высокая надёжность при больших ударных нагрузках. Должен сказать, что по этому параметру “Аскания” не просто превосходила оба наших. За шесть лет пребывания на Полигоне я не припомню ни одного случая, чтобы этот киноаппарат выходил из строя.

Киноаппарат “Родина” представлял собой полную копию “Аскании”. Но он отказывал регулярно. Иногда неисправности удавалось устранить механику нашей лаборатории. А иногда приходилось возить этот киноаппарат для ремонта на киностудию документальных фильмов, с которой у Полигона был соответствующий договор. Что касается киноаппарата “Конвас-автомат”, который производился где-то в Прибалтике, то он был существенно надежнее киноаппарата “Родина”, но, всё-таки, уступал “Аскании”. Иногда приходилось брать киноаппарат с собой в командировку, если по программе испытаний предусматривалось определение точности стабилизации. Кто бы ни ехал в командировку в таком случае, ему с собой давали только “Асканию”. Ведь в войсках возможности отремонтировать киноаппарат не было. Все офицерыиспытатели нашей лаборатории свободно обращались с любым из трёх названных киноаппаратов.

Киноплёнка проявлялась в кинофотолаборатории Полигона. А затем следовала кропотливая и трудоёмкая её обработка. Это желательно было производить в затемнённой комнате. Использовались специальные настольные проекторы, позволяющие вручную по кадрам прокручивать киноплёнку. С каждого кадра снималось отклонение изображения перекрестия на щите, установленном в поле, от перекрестия в центре кадра на плёнке. Отклонения измерялись в миллиметрах по вертикали и по горизонтали. Потом, на основе полученных значений, на миллиметровке строились графики процессов стабилизации пушки в двух плоскостях и по ним определялись средние абсолютные амплитуды отклонений по вертикали и по горизонтали. Полученные значения отклонений пересчитывались в угловые ошибки стабилизации пушки и башни. А иногда все эти операции проводились отдельно и для прицела, если он был стабилизирован автономно. Уже само краткое описание всего этого процесса показывает, что на его осуществление требовалось много времени.

К этому добавлю, что киносъёмку приходилось проводить многократно при различных настройках параметров стабилизатора вооружения. Ясно, что только силами лаборатории мы с этой работой справиться не могли. Нам в помощь часто выделяли девушек из отдела научно-технической информации Полигона. Этот отдел был довольно большой. В него входили: группа переводчиков, группа художников, которые делали иллюстрации к наставлениям и инструкциям для войск, чертежное бюро, кино-фотолаборатория, типография, открытая библиотека научно-технической литературы. Потом Галинка рассказывала, что и ей частенько приходилось заниматься этой работой.

Для нашей киносъёмки мы получали очень хорошие мелкозернистые плёнки. Такие плёнки в магазинах фотоматериалов купить было невозможно. Они поставлялись только киностудиям. Поэтому к нам в лабораторию частенько заходили фотолюбители из других отделов с просьбой отмотать несколько метров хорошей плёнки. Если учесть, что мы расходовали километры плёнки, то мы грешили и эти просьбы удовлетворяли. Признаюсь, что и я свой фотоаппарат заряжал только этими плёнками.

Рассказ 65-й

Отец и картошка

Мы с матерью вернулись в Москву ещё в разгар войны. После голодной Чернышёвки было существенно лучше. Голода, как такового, не было. Но продукты распределялись по продуктовым карточкам, то есть в ограниченных количествах. Одна карточка на хлеб, другая на остальные дефицитные продукты. По хлебной карточке, если мне не изменяет память, было положено 550 граммов хлеба в день для рабочих, 400 граммов для служащих и 300 граммов для иждивенцев. Если я и ошибаюсь, то не по-крупному. В хлебной карточке были талончики по числу дней в конкретном месяце, которые можно было вырезать дома, или которые вырезал ножницами продавец хлеба. Вырезать талончики дома было опасно, их легко было потерять. Каждый талончик был размером в половину самой маленькой почтовой марки. Ещё страшнее было лишиться карточки целиком. Её можно было потерять, или её могли украсть. Карточка не возобновлялась ни при каких обстоятельствах. Карточка на другие продукты имела такие же маленькие талончики, на каждом из которых был обозначен продукт и его количество в граммах. Месячная норма каждого продукта разбивалась порциями на несколько талончиков. За одну покупку можно было реализовать только один талончик на каждый продукт. Продукт одного наименования на два талончика одновременно не отпускался. По этой карточке покупали мясо, которое можно было заменить сушёными грибами, масло, крупу, молочные продукты и ещё ряд наименований.

В булочных и продуктовых магазинах продавцы сразу наклеивали однотипные талончики на белые листы бумаги ровными рядами, чтобы их легко было считать. Эти листы бумаги с наклеенными талончиками были для магазина отчётным документом на проданный товар. Расфасованных продуктов практически не было. Даже хлеб отрезался от буханки и взвешивался, обычно с небольшими довесками. Весы везде были старинные рычажные с гирями. На одну из чашек клались гири, на другую – продукты. Легко себе представить, как медленно при всех этих процедурах с талончиками и весами двигалась очередь. Но люди не роптали.

Без карточек в овощной лавке можно было купить картофель и овощи. Здесь сделаю отступление и вспомню эпизод с нашим очень-очень известным в старые времена клоуном Румянцевым. На афишах его представляли под псевдонимом “Каран Д’Аш”, видимо с вариацией на французский манер, как Д’Артаньян. А в народе его называли просто Карандаш. Румянцев действительно был очень маленького роста.

В одном из представлений Карандаш выходил на сцену с большим мешком за спиной. Бросал мешок на арену и садился на него. Проходило несколько секунд, никакого действия не происходило, и ведущий программы подходил к Карандашу и спрашивал, что у него в мешке. Карандаш отвечал, что в мешке картошка. Тогда ведущий спрашивал, а зачем карандаш сел на этот мешок. Публика была догадливая, и уже под бурные аплодисменты Карандаш отвечал, что вся Москва сидит на картошке, и он тоже сел. Эта реприза выдержала всего несколько представлений. Карандаша временно отстранили от работы.

А теперь об отце и картошке. Чтобы облегчить жизнь москвичам, власти выделяли заводам, фабрикам, учреждениям, в том числе и военным, земельные участки за городом для огородов. Естественно, что люди на этих участках сажали всё ту же картошку. Другие овощи требовали более регулярного ухода. Участки выделялись на пустующих землях и на значительном удалении от Москвы. Частных машин тогда практически ни у кого не было. Электричек не было, ходили паровики. Их скорость была такова, что до Кубинки, например, расположенной в 64 километрах от Москвы, паровик шел почти 2 часа. Я ещё застал это время, когда получил назначение в Кубинку на Полигон. А участки выделяли на удалении до 80-100 км от города. И выбирали глухие места, куда и от железнодорожной станции не на чем было доехать. Предприятия возили своих людей на автобусах.

Отец только один раз принял участие в этом занятии. И это попало на год, когда летом была очень сухая погода. Под посадку картофеля участок вспахали по договоренности с какими-то местными властями. Отец с матерью посадили несколько рядов картошки. А потом, когда пришла пора бороться с сорняками и окучивать посадку, отцу не хватило времени, и ни он, ни мать на участок не ездили. Но на уборку отцу как командиру части пришлось поехать со всеми своими сотрудниками. И здесь выяснилось, что у всех, кто ездил картошку окучивать, урожая почти не было. Картошки было мало, и она была очень мелкой. Только отцовские ряды дали относительно приличный урожай.

Впоследствии люди, сведущие в сельском хозяйстве, объясняли это тем, что при уничтожении сорняков и рыхлении почвы в процессе окучивания создавались условия для испарения воды и высыхания грунта, что пагубно сказывается на урожае в жаркое и сухое лето. А отцовские ряды были закрыты травой, и почва не рыхлилась. Поэтому даже в неблагоприятных погодных условиях под покровом травы в грунте сохранялись остатки влаги. Вот и вся история.

Рассказ 66-й

Показательная рыбалка

В конце войны наши военнопленные из немецких лагерей, расположенных в западных зонах Германии, были интернированы в Англию. Для решения вопросов, связанных с их возвращением домой, в Англию ездили наши дипломатические миссии, в состав которых входили и офицеры. В одну из таких миссий попал знакомый отца, который привёз ему в подарок коробку с набором рыболовных блёсен. А мы как раз в это время собирались с отцом поехать в Юрьевец, на Волгу. Само собой разумеется, что там предполагалась и рыбалка. Раз появились блёсны, отцу пришлось купить и спиннинг, хотя о ловле рыбы на эту снасть он не имел и понятия. Катушки в то время были только обычные инерционные, и нужен был специальный навык, чтобы леска не запутывалась при забросе. Дело усложнялось тем, что капроновых, нейлоновых и прочих синтетических лесок в нашей стране тогда не было. Использовался плетёный шёлковый спиннинговый шнур. Если он запутывался в мокром виде, то затянутые узлы развязать было невозможно, а связывать концы лески было нельзя. Тогда путаница возникала бы при каждом забросе.

Помучившись со спиннингом пару раз, мы в ту поездку больше его на рыбалку не брали. Но освоить эту снасть очень хотелось, поэтому к следующей поездке отец купил спиннинг и мне. И нам повезло. Во второй приезд в Юрьевец ктото из знакомых отца, узнав о наших проблемах, познакомил нас с двумя местными рыболовами, которые были заядлыми спиннингистами. Оба были школьными учителями, и у них все лето было свободным. Спиннинги у них были самодельные, блёсны – тоже. Но они были мастерами. И нас быстро обучили этому способу ловли рыбы. Мы с отцом иногда на рыбалку других, традиционных снастей и не брали. Переправлялись через Волгу на левый берег и пешком ходили по берегам реки Унжа, облавливая заливчики и места с тихим течением. Почти всегда рыбалка была удачной. Но бывало и так, что рыба не брала.

Эпизод первый. Дело было на левом берегу Унжи близко от её впадения в Волгу. Мы с отцом прошли со спиннингами несколько километров вверх, потом вниз по реке и возвращались с рыбалки. День был не очень удачным. Улов кое-какой был, но похвастать им было нельзя. Перед самым устьем Унжи уходила влево небольшая протока, а через неё был узкий наплавной мостик из связанных брёвен. Было и окно в этом месте с перекидным переходом. Протока уходила не сразу в Волгу, а вела к какой-то отдельной плотовязке. У этой протоки обычно дежурила бригада сплавщиков в составе 3-4 человек. Если их не было на месте, то окно в мостике перекрывалось, и весь сплавляемый лес шёл на основную плотовязку через Волгу. А если сплавщики были на месте, то они по какому-то принципу часть брёвен отбирали и направляли в эту протоку.

На этот раз сплавщики были на месте, но у них был вынужденный перерыв, так как брёвен на Унже не было видно. Значит, где-то в верховьях реки какое-то время тому назад был перерыв в процессе лесоповала, а теперь этот перерыв докатился и до устья реки. Сплавщики были заняты перекусом. Мы с отцом тоже присели рядом на высоком берегу, достали свои бутерброды, отец угостил сплавщиков московскими папиросами (сигарет тогда в нашей стране ещё не было), и завязался разговор. Спиннинговые снасти тогда были мало распространены, а покупные красивые спиннинги из клеёного бамбука и блёсны сплавщики наверняка видели впервые. И всё же, к реальным возможностям наших снастей они проявили явный скептицизм. Сказали, что это “хорошие игрушки”. Дальше кто-то из них сказал, что здесь в самом начале протоки регулярно бьёт крупная рыба. И что они не раз ставили жерлицы с живцом, а поймать её никак не могут.

Это был явный намёк на то, чтобы мы тоже попробовали использовать в этом месте свою снасть, а когда у нас ничего не получится, то они смогут торжествовать и оправдать своё недоверие к нашим снастям. И надо же было так случиться, чтобы в это самое время в протоке действительно ударила крупная рыба. По характеру удара мы с отцом сразу определили, что это была щука. Сплавщики улыбнулись, переглянулись, и кто-то из них предложил нам доказать, что наши спиннинги не просто красивые игрушки, а и уловистые снасти. А некоторые открыто стали говорить, что такими снастями нам эту рыбу не поймать. Отец мой был человеком заводным и азартным. Он, конечно, понимал, что вот так с ходу может и не получиться. Но решил всё-таки рискнуть. Обычно в таких показных случаях удача приходит редко. Отец спустился к воде. Спиннингом мы тогда владели уже хорошо. Он бросил блесну вдоль берега протока так, чтобы при её проводке она прошла близко к кустам, где обычно наблюдались удары щуки. Я видел, что он дождался, пока блесна с грузом легли на дно. При ловле щуки предпочтительно вести блесну у дна. Но сейчас отец сильно рисковал. На реках, где идет сплав леса, бывает много затонувших брёвен, сильно намокших при заторах. Их в тех местах звали топляками. При проводке блесны у дна велика вероятность зацепа за эти топляки. А тогда и обрыв блесны. Положив блесну на дно, отец рывкам приподнял её и начал медленную проводку.

И то, что случается редко, произошло. Через несколько секунд проводки последовала поклёвка, удилище круто изогнулось, подсечка произошла сама собой. И началась борьба с рыбой. По изгибу удилища я сразу понял, что рыба была крупная. Сопротивлялась она упорно, и ей помогало течение, так как вываживать рыбу приходилось против него. Сплавщики повскакали с мест. Я схватил багорик на длинной палке, с помощью которого мы выбрасывали рыбу на берег. Борьба со щукой продолжалась несколько минут. Когда отцу удалось подтащить её близко к тому месту, где я стоял, я подцепил её багориком и резким движением выбросил на берег. По глазомерной оценке в щуке было около 5 кг. Это был крупный экземпляр, так как обычно местные рыбаки, и мы тоже, в этих местах на разные снасти ловили щук не крупнее 23 кг. Сплавщики-скептики потерпели поражение, а мы доказали силу нашей снасти. Сплавщики предлагали отцу побросать блесну ещё несколько раз. Но мы с отцом знали, что под одним кустом или под одной корягой бывает только одна щука. Поэтому мы присоединили добычу к нашему улову и двинулись к перевозу через Волгу и домой.

Эпизод второй. Он по сюжету полностью аналогичен первому. Мы с моим сокурсником по Академии, Володей Б., рыбачили на маленькой речке Киржач во Владимирской области. Там, в деревне Ветчи, жила его бабушка. Рыбачили со спиннингами. Обычно мы прочёсывали речку с одного берега на протяжении примерно трёх километров. Потом вброд переходили на другой берег и по нему шли, махая удилищами, в сторону дома. Опять вброд переходили речку, и до деревни оставалось около 300 метров. Стандартно наш общий улов составлял от 5 (в худшем случае) до 10 (в лучшем случае) маленьких щучек массой 600-800 граммов и нескольких окуньков. Редко, не в каждую рыбалку, попадалась щучка массой на килограмм или чуть больше. Но рыбалка была увлекательной.

Вот и в тот раз, который я буду описывать, мы закончили путь по одному берегу, кое-что поймали и решили передохнуть. В этом месте был хороший брод и песчаный берег. Мы присели и достали съестное, которым нас снабдила Володина бабушка. В это время к броду подошел местный мужичок с ружьишком. Он тоже устроился покушать. Естественно, завязался разговор. Это были времена гораздо более поздние, чем те, которые описаны в первом эпизоде. Но по-прежнему спиннинг был редким орудием лова рыбы, и не все были с ним знакомы. Охотник стал расспрашивать нас о спиннинге и выразил сомнение, что на эту снасть можно что-то поймать. Он сказал, что в этом месте у брода, где мы сидели, под нависшими кустами часто бьёт крупная рыба. Местные рыбаки пытались ставить здесь жерлицы с живцом, но поймать рыбу не удавалось никому.

Как и в предыдущем описанном случае, в подтверждение его слов под кустами раздался всплеск. Я сразу понял, что это щука гоняла мелочь. Значит, у нее жор и можно было рискнуть, не опозорившись. Я ещё некоторое время колебался, а Володя вскочил и схватил свой спиннинг. Это шёл уже второй или третий сезон с того времени, как я приобщил его к ловле на спиннинг, и он уже довольно хорошо владел этой не простой снастью. Володя поднялся по берегу повыше, зашёл со стороны кустов, чтобы не пугать рыбу. Удилища у нас были длинные. Не доходя до уреза воды, Володя коротким взмахом бросил блесну под кусты. Подождал, пока она ляжет на дно. Топляков в Киржаче не было, и можно было не бояться зацепов. А если бы зацеп и случился, можно было бы зайти в воду и отцепить блесну. Коротким рывком кончика удилища Володя приподнял блесну над дном и начал медленную проводку. Очень быстро последовала хватка, подсечка, и щука была на крючке. Лески у нас уже были капроновые, прочные, поэтому мелких щучек, которые там водились, мы выволакивали из воды без церемоний. Щучка оказалась приличной для тех мест. На глаз она тянула на килограмм.

Описывать реакцию местного охотника не берусь. Много слов было не подходящих для воспроизведения. А когда мы развязали клеёнчатый мешочек, в котором носили улов, и он увидел там ещё несколько щук, а утро-то было ещё раннее, то он удивился ещё больше. Поинтересовался, сколько стоит наша снасть. Мы назвали примерную стоимость. Охотник заявил, что он продаёт свое ружье, от которого толку мало, и едет в Москву покупать спиннинг. Вот такой простой этот второй эпизод.

Эпизод третий. Сюжет его будет совершенно другим, чем в двух предыдущих. Дело происходило во время нашей второй поездки с внуками на Фёдоровский залив. На этот раз мы расположились на выходе из залива в Волгу. На песчаном мысе. Примерно в 250-300 метрах справа был вход в Фёдоровский залив, а слева находился относительно мелководный залив, образовавшийся при постройке плотины у Дубны, на месте впадения в Волгу небольшого ручья. Раньше на этом месте был лес, который вырубили перед затоплением. Глубина по всему заливу в основном составляла 1,5-2,5 метров, кроме русла ручья, где было глубже. На дне было много пней. При ловле на спиннинг это вызывало зацепы и потери блёсен. Но рыбаки часто посещали это место, так как здесь было много окуней и мелких щучек.

В одну из суббот в хорошую безветренную погоду в этот залив утром нагрянула большая группа рыбаков с нашей генштабовской базы. Мы уже проснулись, но ещё не завтракали. Я с мальчиками наблюдал за рыбаками. Их лодки разбрелись по заливу, и рыбаки хлестали спиннингами во все стороны. Но время шло, а удачных забросов и поимки рыбы не было видно. Рыбаки переговаривались друг с другом и, убедившись, что у всех результат нулевой, вскоре дружно покинули залив.

Я не помню, как возник у нас разговор о том, что рыба в заливе есть, и странно, что все рыбаки, среди которых были и опытные, потерпели неудачу. Мне захотелось доказать мальчикам и себе тоже, что поймать рыбу всё-таки можно. В ту поездку рыбу на спиннинг ловили только мальчики, а я всегда оставался на веслах и отвечал за выбор места ловли. Рыбацкий азарт взял свое, и мы сели в лодку, благо всё было совсем рядом с местом нашего базирования. Не знаю почему, но рыбаки пытались ловить только на чистой воде акватории залива. Но если на чистой воде клёва нет, а рыба в заливе точно есть, то ведь стоило попробовать ловить у травки или даже вообще в траве, где всегда есть небольшие окна. Я предупредил ребят, что в траве нельзя, как обычно мы делали, ловить у дна. В траве в таком случае будут одни зацепы. А ребята к тому времени уже освоили проводку на нужной глубине, если вести отсчет секунд после падения блесны на воду. Должен сказать, что и на открытой воде в том заливе они умело проводили блесну близко ко дну, но выше пней. Обычно там брал окунь. Но я понимал, что в траве более вероятна поимка мелкой и средней щучки. Так оно и получилось. Со всеми перемещениями лодки и холостыми забросами ловля продолжалась не более получаса. Лёша за это время поймал четыре щучки. А Серёжа поймал одну, но самую крупную из всех. Ребята с трофеями запечатлены на фотографиях, которые имеются в семейном альбоме. И им было, чем гордиться. Взрослые дяди-рыбаки уехали с пустыми руками, а они за короткое время поймали нашей бригаде на завтрак. Можно было поймать и больше, но было лето, жара, а хранить рыбу нам было негде.

Рассказ 67-й

Начальник нашей профильной кафедры

Полковник Г. (имя и отчество его я забыл) был начальником моей профильной кафедры в Академии. Кафедра официально называлась, если мне не изменяет память, “Кафедра электрооборудования боевых и транспортных машин”. Фактически же, в мою бытность слушателем Академии, кафедра занималась также танковыми навигационными системами и стабилизаторами вооружения танков. Но этими новыми направлениями занимались новые люди, а Г. представлял собой старую гвардию, которая занималась классическими элементами электрооборудования бронированных машин и армейских автомобилей: генераторами, реле-регуляторами напряжения, аккумуляторными батареями, стартерами, световыми приборами, танковыми вращающимися контактными устройствами (ВКУ), с помощью которых электрические цепи башни соединялись с электрическими цепями корпуса. Г. был автором многих секретных учебных материалов по этой тематике, но у него было и много открытых публикаций по электрооборудованию автомобилей. И он был широко известен, как грамотный специалист именно в этой области.

Это вводная часть, а теперь о том, что я хочу рассказать. Сразу оговорюсь, что описываемая история произошла за пару лет до моего поступления в Академию. А нам, слушателям, её рассказывали преподаватели в перерывах занятий, проводившихся в лагере.

В довоенное время и первые послевоенные годы в стране практически не было частных автомобилей. Они начали появляться, когда у нас стали выпускаться автомобили “Москвич” и “Победа”. В первое время их можно было купить без всякой очереди, были бы деньги. Решил обзавестись автомобилем и полковник Г. Благо, он издал свою очередную книгу об электрооборудовании автомобилей и получил гонорар. Но сначала надо было получить права на вождение автомобиля. Не знаю, были ли тогда курсы по подготовке к сдаче экзаменов на права. Я-то сам получил права, изучая устройство автомобиля, его эксплуатацию и ремонт, а также ПДД, и получая практику вождения на кафедре автомобилей Академии. Автомобиль мы изучали так же серьёзно, как и танк, сдавали в сессию экзамены по автомобилям. А для сдачи экзаменов на получение водительских прав кафедра приглашала инспекторов ГАИ, и мы сдавали эти экзамены прямо на кафедре. И вождение инспектор проверял на грузовых автомобилях кафедры ГАЗ51.

Но Г. пришлось идти сдавать экзамены в ГАИ. Правила дорожного движения он изучил, вождение ему помогли освоить на кафедре автомобилей. Они же провели его по учебным классам и рассказали об общем устройстве автомобиля. Ведь тогда в экзамен на права входила и проверка знания устройства автомобиля, всех его узлов, агрегатов и систем, а также вопросов эксплуатации и ремонта автомобиля. Это было обусловлено тем, что тогда и в течение ещё многих последующих лет даже в Москве не было мастерских автосервиса.

На экзамене по устройству автомобиля Г. “повезло”. Ему попал вопрос по электрооборудованию автомобиля. На свою беду, он решил “блеснуть” перед инспектором ГАИ своими знаниями в этой области. Говоря образно, он сел на своего конька и понёсся сломя голову. Инспектор слушал, пытался что-то вставить, но прервать Г. не сумел. Когда же Г. закончил свою “лекцию”, инспектор сказал ему, что он плёл тут всякую чепуху, а понятия об электрооборудовании автомобиля даже элементарного не имеет. Экзамен у Г. инспектор не принял. Вместо этого он открыл ящик своего стола, вынул оттуда тоненькую брошюрку, показал ее Г. и произнёс примерно такие слова: “Товарищ полковник! К следующему визиту к нам советую вам изучить вот эту книжечку. Называется она ”Общее устройство и работа электрооборудования автомобиля“. Продаётся она в любом книжном магазине и стоит копейки. Кстати, и автор-то книжки ваш однофамилец!” Г. не нашёл в себе смелости признаться, что он и есть автор этой книжечки. При повторном заходе на экзамен в ГАИ вопрос об электрооборудовании автомобиля Г. не попался, и он успешно сдал экзамен по устройству автомобиля.

Рассказ 68-й

Мои преподаватели в академии

Мы изучали в Академии много предметов. И с нами работало много преподавателей. Естественно, что среди них были и очень хорошие, и другие. Особенно сильные преподаватели были у нас на первых двух курсах, когда в программе стояли общетехнические дисциплины, и когда закладывался фундамент, необходимый для успешного изучения на последующих курсах специальных дисциплин. Обо всех преподавателях я, конечно, рассказывать не собираюсь, да и не смог бы этого сделать. Предварительно отмечу только, что большинство преподавателей общетехнических дисциплин были фактически людьми гражданскими. Но в годы войны почти всех военных преподавателей отправили на фронт, а преподавать в Академии призвали преподавателей гражданских ВУЗов, присвоив им соответствующие воинские звания.

Начну с профессора полковника Бернштейна. Не знаю, какое звание следовало поставить первым, учёное или военное. Пусть будет так. Бернштейн был начальником кафедры и читал нам лекции по сопротивлению материалов, проще говоря, по сопромату. Читал блестяще. Кто его лекции слушал и записывал, потом не знали проблем с расчетом конструкций на прочность при курсовом и дипломном проектировании. При проговаривании в лекции тех мест, которые нам следовало записать, он несколько замедлял темп речи, не делая в то же время, повторов сказанного. Кроме того, Бернштейн определенно обладал актерскими способностями, играл голосом, мимикой, где надо, делал многозначительные паузы. Он постоянно подчёркивал, что наука, которую он нам преподает, вопреки распространённому мнению, не является сложной. В ходе лекции находил какие-то интересные ракурсы излагаемого материала. В результате всего этого мы и не ощутили каких-либо трудностей при изучении сопромата.

Сам Бернштейн про себя ничего не рассказывал. На лекциях этого делать было нельзя, а практических и семинарских занятий он не вёл. Но про него нам рассказывали преподаватели кафедры, которые вели эти занятия. От них мы узнали, что Бернштейн был участником группы специалистов, которые производили расчёт на прочность конструкции подвесного Крымского моста через Москвуреку. Пожалуй, это самый красивый из московских мостов. И это полностью соответствует “крылатой” в среде специалистов по сопромату формулировке, которая гласит, что “конструкция выглядит красивой, если она правильно рассчитана”.

Был в практике Бернштейна, как специалиста по сопромату, и весьма курьёзный случай. Дело происходило ещё в довоенные годы. Однажды в учреждение, где работал Бернштейн, приехал сотрудник известного ведомства, располагавшегося на Лубянке. Оно тогда называлось НКВД. Он предъявил соответствующее удостоверение и попросил провести его к рабочему месту Бернштейна. В те времена все знали и понимали, что это может иметь самые печальные последствия. Сотрудник НКВД предъявил своё удостоверение Бернштейну и предложил ему пойти с ним на выход, где его ждёт машина. Очевидцы говорили, что Бернштейн попросил, чтобы ему разрешили заехать домой. Но сотрудник НКВД ответил, что этого не требуется. И Бернштейна повезли на Лубянку.

На Лубянке Бернштейна привели в кабинет какого-то начальника, который и прояснил ситуацию. Оказалось, что в Георгиевском зале Кремля производился ремонт. При снятии с этой целью висевшей там огромной люстры выяснилось, что требуется замена крюка, на котором она висела. С целью расчёта нового крюка, в качестве специалиста по сопромату, и был вызван Бернштейн. Ему сообщили массу люстры и дали два дня на проектирование нового крюка. А здесь следует пояснить, что существовал ГОСТ на эти самые крюки, так что при выборе крюка и расчёты проводить не было необходимости. Просто из ГОСТа нужно было выбрать параметры крюка, соответствующего массе подвешиваемого груза и требуемому запасу прочности. Для Бернштейна это была школьная задачка. И он её решил быстро, выбрав очень солидный запас прочности, соответствующий высокому статусу помещения, в котором этому крюку предстояло выполнять свое предназначение.

Выполнив на листе бумаги чертёж крюка в натуральную величину, и, изложив обоснование своего выбора, Бернштейн через два дня явился на Лубянку. Его принял всё тот же начальник. Он не стал читать приложенное к чертежу обоснование, а долго разглядывал сам принесённый Бернштейном чертёж крюка. Потом он спросил, понимает ли Бернштейн, где будет располагаться этот крюк, и кто под висящей на нем люстрой будет ходить или сидеть. И, не дожидаясь ответа, начальник взял карандаш и своей рукой солидно увеличил размеры крюка на чертеже. Посмотрев на Бернштейна, он сказал, что параметры крюка следует пересчитать заново с учетом высокой степени ответственности этой детали. Бернштейну он дал ещё два дня на расчеты. Делать расчеты под новые параметры Бернштейн не стал. Он подобрал в ГОСТе новый крюк, который по своим размерам примерно соответствовал размерам, обозначенным рукой начальника с Лубянки. Когда он вторично явился на Лубянку, с новым чертежом крюка, то принимавший его начальник, долго не разглядывая чертёж, одобрил его и, поблагодарив Бернштейна за проделанную работу, отпустил его.

А теперь расскажу об одном эпизоде, который реально имел место на экзамене по сопромату в нашем учебном отделении. От предыдущего курса мы узнали, что Бернштейн любит на экзамене сидеть в своем кресле. Мы загодя сходили на кафедру, забрали из его кабинета кресло и перенесли его в аудиторию, где должен был проходить экзамен. Мы узнали также, что Бернштейн практически никогда не ставил неудовлетворительных оценок. Он считал, что слушатель или студент, прослушавший его курс лекций, должен знать сопромат хотя бы на “троечку”. Поэтому ребят послабее направляли к нему, а не к другому преподавателю, тоже принимавшему экзамен. Но совсем слабых в нашем отделении не было. В Академии на каждом экзамене было принято считать средний балл по отделению. Наше отделение обычно получало значение среднего балла 4,70-4,75, а если было 4,65, то это воспринималось как провал.

Экзамен по сопромату, о котором я упомянул, шёл как обычно до определённого момента. Отвечать по билету за стол к Бернштейну сел Юра Б. Вообще-то он был твёрдым “четвёрочником”, но тут неожиданно забуксовал. Видимо, он и сам этого не ожидал и разволновался так, что начал ошибаться в простых вопросах. Бернштейн, как и все преподаватели на экзаменах обычно делают, посмотрел на общий уровень оценок Б. в зачётке. Там всё было в порядке. Бернштейн решил помочь Б. выпутаться из положения и начал задавать ему простые вопросы. Но Юра уже поплыл и не мог собраться с мыслями. А Бернштейн не хотел поставить ему “двойку”. В конце концов, Бернштейн задал Б. самый элементарный вопрос, на который трудно было не ответить правильно. А перед этим вопросом он предупредил Бурцева, что за правильный ответ он поставит ему “тройку”, а иначе будет «двойка”.

Неизвестно, кто в этой ситуации больше волновался, Юра или Бернштейн. Вопрос был действительно простой. Бернштейн изобразил на листке бумаги стержень с простейшей нагрузкой, обозначил сечение и спросил, есть ли в этом сечении касательные напряжения. Ответ был очевиден, касательных напряжение в этом сечении быть не могло. Но Б., от волнения, уже вообще ничего не соображал. Раз спросили, есть ли эти напряжения, значит, они есть, решил он. И ответил: “Есть”. Способность соображать Б. потерял уже давно, но наблюдательность сохранил и мгновенно увидел, что на лице Бернштейна начинает формироваться горькая гримаса. Не растерявшись, Бурцев практически без заметной паузы продолжил свой ответ: “Но они равны нулю”. Что потом было, трудно описать. Бернштейн, а вместе с ним и все, кто был в аудитории, смеялись до упаду минут пять, а то и больше. Успокоившись, Бернштейн взял ручку, помедлил и сказал: “Товарищ младший лейтенант! Я не могу поставить вам тройку.” В аудитории повисла гробовая тишина. А Бернштейн аккуратно вывел в зачётке оценку “хорошо” и расписался. Б. схватил зачётку и вылетел из аудитории. На том экзамене ни один слушатель из нашего отделения не получил оценки ниже “четвёрки”.

Следующим персонажем этого раздела будет профессор полковник Котов. Он, как и Бернштейн, тоже был призван на военную службу в годы войны, а до этого преподавал физику в каком-то гражданском ВУЗе. Котов очень гордился своим воинским званием, но во всём оставался сугубо гражданским человеком. Во всём, кроме одного аспекта. Ему нравилась военная форма одежды. Пожалуй, во всей Академии он был единственным из военнослужащих, кто всегда ходил в сапогах. Это при том, что ношение брюк на выпуск с ботинками была особой привилегией, предоставленной после войны танкистам (и лётчикам) за их боевые заслуги.

По манере чтения лекций Котов представлял собой полную противоположность Бернштейну. Он не играл голосом, не использовал красноречивую мимику, не жестикулировал. Говорил ровным голосом, но это не вызывало ощущения монотонности его речи. И при всём этом он умел удерживать внимание аудитории. Котов обычно в течение всей лекции стоял у доски лицом к аудитории и в то же время, не оборачиваясь к доске, ухитрялся писать на ней все необходимые формулы и ключевые положения учебного материала в словесной форме. Чтобы иметь вполне приличный конспект лекции, достаточно было списывать то, что писал Котов на доске.

А доска в аудитории, где Котов читал лекции, была необычной. Она представляла собой широкую полосу линолеума с соединенными концами. Лента периодически перематывалась, причем исписанный ее участок уходил в соседнее помещение, где лаборант кафедры стирал написанное. Мы много раз внимательно наблюдали, не нажимает ли профессор какую-нибудь кнопку для перемотки ленты, но так ничего заметить и не смогли. Не было замечено также, чтобы Котов подавал какие-то сигналы лаборанту о необходимости перемотки ленты. Каким образом всё это происходило, мы так и не узнали.

Редко, но бывали всё-таки случаи, когда Котов терял контроль над вниманием аудитории. Правда, на нашем курсе этого не было. Но нам рассказали о таком случае ребята с предыдущего курса. Какое-то событие выбило их из привычного учебного настроя, и часть слушателей на лекции Котова слушали его не очень внимательно, а некоторые даже придремнули. Котов это состояние аудитории уловил. И после какой-то очередной фразы по ходу лекции он, не меняя тональности и громкости голоса, произнес: “А теперь я попрошу тех, кто меня не слушает, занимается посторонними делами или дремлет, ВСТАТЬ!” Последнее слово этой фразы было произнесено громко и прозвучало как команда. Часть аудитории вскочила с выпученными глазами. Остальные засмеялись, а Котов улыбнулся. Лекцию можно было продолжать в обычном режиме.

Котову принадлежала одна очень важная для всей Академии заслуга. За два или три года до моего поступления в Академию её начальником был назначен войсковой генерал В. Он и в Академии сначала попытался навести привычный ему войсковой порядок. Но Академия не была обычной войсковой частью. Это был большой офицерский коллектив, состоявший в основном из слушателей и преподавателей Академии. Коллектив со своими очень специфическими задачами. И взаимоотношения внутри этого коллектива тоже были специфическими. В период ознакомления с общей организационной структурой Академии новый начальник планомерно обходил факультеты и кафедры.

Дошла очередь и до кафедры физики. Во время прихода на кафедру генерала В., Котов читал лекцию. В. в сопровождении своих заместителей вошёл в аудиторию и остановился у двери. Котов знал, что надо представиться новому начальнику по-военному. Но военные уставы он, возможно, и читал когда-то, но хорошей практики их использования у него не было. Но он напрягся, изобразив своё собственное понимание строевого шага, приблизился к В. и произнёс, насколько мог, командирским голосом: “Профессор Котов, читаю лекцию по физике”. В. посмотрел на Котова, как на неудавшегося военного, и сказал: “Товарищ полковник! Я сейчас выйду из аудитории. Потом зайду снова, а Вы доложите мне, как положено по Уставу”. Когда В. вторично вошёл в аудиторию, Котов ещё более неуверенным строевым шагом подошёл и уже менее уверенным голосом произнёс: “Профессор Котов, читаю лекцию по физике”. В. рассердился, начал было читать профессору нотацию, но тот обошёл В., ушёл из аудитории, а через пару минут вышел из лаборантской уже в шинели и уехал домой.

На следующий день Котов не явился в Академию. К нему поехала делегация в составе нескольких начальников кафедр, начальника одного из факультетов и замполита Академии. На все уговоры вернуться в Академию Котов отвечал, что это возможно только после того, как генерал В. принесёт ему свои извинения за нетактичное поведение. Скандал продолжался несколько дней, вышел за пределы Академии и дошел до Главного политического управления. Оттуда приехала представительная комиссия, которая заслушала обе стороны и очевидцев происшедшего, коих было весьма много. Результат был очень неожиданным для всего коллектива Академии. Новый начальник Академии в присутствии начальников факультетов и нескольких кафедр принёс извинения профессору Котову, который вернулся на свою кафедру. А генерал В. оказался очень неглупым человеком и в течение многих лет прекрасно руководил Академией. Им были довольны и преподаватели, и слушатели, и работники многочисленных служб. Я застал В. в должности начальника Академии и могу подтвердить, что при нём в Академии была очень благоприятная, здоровая и деловая обстановка, которая располагала к учёбе.

Прежде, чем я начну короткий рассказ ещё об одном моем преподавателе в Академии, сделаю маленькое отступление. Мне хотелось рассказать о нескольких не просто хороших, а великолепных мастерах своего дела. Трудно было начать с когото из них, чтобы тем самым не выделить его среди других. Непроизвольно я начал с очень эффектного внешне профессора Бернштейна. Потом, без какого-то определённого смысла, перешёл на профессора Котова. А теперь решил остановиться и подумать, о ком рассказывать дальше. И, чтобы порядок расположения персонажей в рассказе никак не мог быть увязанным с моим отношением к ним, я решил расставить всех в алфавитном порядке по фамилиям. Кстати, фамилии Бернштейна и Котова и должны были по этому признаку стоять первыми. И я могу спокойно продолжить свой рассказ.

Где-то раньше я уже говорил, что наше учебное отделение занималось не по общей для двух инженерных факультетов программе. Эта программа предусматривала традиционную подготовку инженеров-механиков с ориентацией на тяжёлые гусеничные и колёсные машины. И для выпускников инженерных факультетов Академии Министерством высшего образования был утвержден диплом инженера-механика. А из нас хотели сделать инженеров-электриков, но такого диплома Академия выдать не имела права. Поэтому мы изучали все дисциплины, необходимые для получения диплома инженера-механика, но в минимальном объёме положенных учебных часов. А за счёт высвобожденного таким образом учебного времени, изучали дисциплины, предусмотренные программой подготовки инженера-электрика, но часто в объёме, который не дотягивал даже до минимально допустимого. А ещё нам хотели дать некоторую подготовку, которая была необходима специалистам в танковых войсках, но выходила уже и за рамки программы подготовки инженера-электрика. Назову в качестве примера только два подобных технических направления. Это радиотехника и инфракрасные приборы ночного видения.

Преподавателем основ радиотехники у нас был майор Лазарев. Ему не было и сорока лет. А по образованию он не был танкистом. Радиотехника была его основной специальностью. На изучение этой дисциплины нам было отведено мало времени. Курс радиотехники по числу отведенных на него часов можно было бы назвать скорее обзорным. Если бы не Лазарев. Он так интересно рассказывал не только об устройстве радиотехнической аппаратуры различного назначения, но также и о преимуществах и недостатках различных типов этой аппаратуры, что мы слушали его, наверное, с разинутыми ртами. Лазарев не просто знал свой предмет, но и умел увлечь рассказом о нём слушателей. На первом же занятии он объявил, что разрешает прерывать его в любое время, если что-то воспринимается не совсем понятным, или о чем-то хочется узнать более подробно. Мы ведь занимались специальными дисциплинами отдельно от всего курса, маленькой учебной группой, в небольших аудиториях. Поэтому трудно было делать различие между лекционными и семинарскими занятиями.

Мне, по роду моей работы, после Академии не пришлось заниматься радиотехнической аппаратурой. А несколько моих сокурсников на Полигоне попали в группу обеспечения разработки и испытаний танковых управляемых ракет, в системах управления которыми эта аппаратура применялась. И все они в один голос выражали благодарность за те знания, которые в небольшом по объему курсе ухитрился вложить в нас Лазарев.

Курс теоретической механики нам читал подполковник Метелицын. Если не ошибаюсь, он имел учёную степень доктора наук, а профессорского звания не имел. А лекции читал очень хорошо. И предмет-то был довольно сухой, чисто теоретический, абстрагированный от реальных конструкций. А слушать лектора было интересно. Чем он брал слушателей, сказать затрудняюсь. Голос ровный, эмоциональную окраску рассказу о таком сухом предмете невозможно было придать. Но какая-то скрытая изюминка в его лекциях, видимо, была. И ещё, он очень искусно чертил мелом на доске схемы различных механизмов, прилагаемые силы и моменты сил, линейные и угловые скорости и др. Все прямые линии любой длины на схемах были идеально прямыми. Это было видно невооруженным глазом. Но и все окружности любого диаметра на взгляд тоже были совершенно правильными. Первое время в перерывах мы подходили к доске и веревочкой или каким-нибудь шнурком проверяли диаметры этих окружностей. Диаметры любой окружности по всем направлениям были совершенно одинаковыми. А ведь Метелицын не пользовался никакими чертёжными приспособлениями. Все схемы чертил от руки.

На третьем курсе, когда закончились дисциплины, обязательные для любого технического вуза или факультета, у нас начались специальные дисциплины. Поскольку наше отделение ориентировали на специализацию по электрооборудованию танков, в течение двух семестров мы изучали основы электротехники. Лекции нам читал подполковник Смирнов. Как и в случае с основами радиотехники, эти лекции читались отдельно только для нашего учебного отделения. И обстановка на этих лекциях была близка к обстановке на семинарских занятиях, так как в отделении было всего 27 человек.

Смирнов был человеком, во многом оригинальным. Внешне он очень напоминал Жака Паганеля в исполнении Черкасова в старом нашем фильме ” Дети капитана Гранта”. Смирнов всегда ходил с курительной трубкой. Конечно, он не курил в аудиториях и коридорах Академии. Но трубка всегда была у него в зубах, а если он с кем-нибудь разговаривал, то держал трубку в руке. На первой же лекции Смирнов заявил нам, что трудных для изучения наук не бывает. Просто для усвоения разных наук требуется разное время. Этот тезис многие из нас, в том числе и я, сразу взяли себе на вооружение и всегда руководствовались им. Когда мне пришлось преподавать в школе, сначала, в течение короткого времени, физику, а потом и математику, этот предмет уже в течение трёх лет, я старался внушить школьникам, что эти предметы не являются трудными. Но для усвоения некоторых разделов требуется время и определённый объем упражнений.

От предыдущего курса мы узнали, что к Смирнову можно обращаться с вопросами не только по основам электротехники, но и с вопросами по другим дисциплинам. И не было случая, чтобы обратившийся не получил вразумительного ответа. При этом он не просто кратко отвечал на вопрос. Он сажал пришедшего с вопросом за стол. Выяснял, что именно непонятно. И последовательно разбирал всю ситуацию. Если надо было решить задачку, то он брал из конспекта лекций или из учебника исходные формулы, преобразовывал их так, чтобы можно было получить необходимые величины, и поэтапно решал всю задачу. Поражала его способность логически мыслить, строить переходы от частного к общему и наоборот. И способность довести все это до пришедшего к нему с вопросом. Мы, конечно, старались не злоупотреблять такой возможностью и обращались к Смирнову только в крайних случаях.

Наконец, последний по алфавиту, но едва ли не первый по значению для нас и по оказанному на нас влиянию, наш преподаватель математики Черкасов Андрей Николаевич. Он не был человеком военным. Основное место его работы была какая-то кафедра механико-математического факультета МГУ, где он был доцентом. А в Академии он преподавал по совместительству. Мехмат в МГУ был одним из самых сильных факультетов. На нем преподавали многие очень известные математики. Получить там профессорское звание было делом трудным. Думаю, что Черкасов мог бы этого добиться без большого труда, перейдя на работу в какой-нибудь технический ВУЗ. Но, видимо, чтото удерживало его от этого.

Черкасов читал лекции только на одном нашем курсе, а в нашем учебном отделении ещё и вёл семинарские занятия. На первой же своей лекции он многих удивил, многих покорил, а многих отправил в стан скептиков, но никого не оставил равнодушным. Взойдя на кафедру, он взял в руки список слушателей курса и примерно около получаса называл поочередно все фамилии, просил каждого встать, несколько мгновений его рассматривал, потом просил сесть и называл следующего. Такого у нас ещё не было, хотя несколько лекций уже прошло. Цель этой процедуры была неясной, хотя определенные догадки и появились. В течение этой же лекции, когда кто-то из слушателей отвлекался, Черкасов называл его по фамилии и просил возобновить работу. Скептики после лекции заявили, что это дешёвый трюк, что без труда можно было запомнить двух-трёх человек и потом козырнуть своей памятью. Но через две лекции в нашем отделении состоялось семинарское занятие, на котором Черкасов без труда всех нас, а было нас в то время 27 человек, называл по фамилии и ни разу не задумался и не ошибся. А на последующих лекциях он всегда обращался к любому из слушателей по фамилии. Так постепенно всех скептиков и всех удивленных он перевербовал в своих поклонников.

А нашему отделению Черкасов через какое-то время предложил проводить дополнительные занятия по тем разделам математики, которые он считал очень важными, но которые не входили в нашу программу. Несколько таких занятий он и провёл, но потом нас затянула учебная текучка, и мы отказались от этих занятий. И многие из нас, кому впоследствии пришлось работать на Полигоне, в других научно-исследовательских учреждениях и конструкторских бюро об этом сожалели.

Рассказ 69-й

Коротко о здании Академии, в которой я учился

Военная академия бронетанковых войск размещалась в бывшем московском Екатерининском дворце. Этот дворец передал военному ведомству заступивший на трон Павел I, которому принадлежит заслуга перевода российской армии с так называемой системы “постоя” на казарменное положение. И передача Екатерининского дворца военным была первым шагом на этом пути. А разместился в этом дворцовом комплексе, состоявшем из трёх зданий, Московский гарнизонный полк (Архаровский полк), который имел функции поддержания порядка в гарнизоне и в городе, а также выполнял задачу подготовки кадров для пополнения армии. В первое время из полка отправлялись в различные войсковые формирования небольшие команды подготовленных из рекрутов солдат. А через какое-то время в полку готовились и уходили в армию уже целые роты, а потом и батальоны для вновь формируемых полков.

После изгнания Наполеона из Москвы дворец оказался частично разрушенным. А Московский гарнизонный полк прекратил своё существование. Значительная часть его состава пошла на формирование Тарутинского пехотного полка, а также на формирование Бородинского лейб-пехотного полка. Из оставшейся небольшой части был сформирован Московский внутренний гарнизонный батальон. Позднее он был переименован в ТроицкоСергиевский резервный батальон, а уже в 1910 году преобразован в Троицко-Сергиевский пехотный полк.

Построенный по повелению Екатерины II архитектором Кваренги, дворец изначально имел уличный фасад, украшенный тремя лоджиями с 24 колоннами. После пожара 1812 года осталась лишь одна центральная лоджия с 16 колоннами. Над дальней частью левого бокового фасада здания имеется высокая часть крыши, которая указывает на место, где во дворце находился Тронный зал. До 1917 года в Тронном зале дворца находились почитаемые военнослужащими полка, а затем и учащимися кадетского корпуса портреты и скульптуры Екатерины II. Московский гарнизонный полк и, располагавшийся впоследствии во дворце, кадетский корпус поддерживали здание и прилегающие территории с дворцовым парком и Головинским садом в хорошем состоянии. Ещё в XIX веке Головинский сад стал доступным для широкой публики, и в нём проводились массовые гуляния москвичей. В советское время внутреннее пространство дворца претерпело существенную перепланировку. А в бывшем Тронном зале в моё время был зал дипломного проектирования.

По бордюру крыши Екатерининского дворца в Москве первоначально были установлены такие же скульптуры, как и на Зимнем дворце в Санкт-Петербурге. После пожара часть поврежденных скульптур была заменена. А после пожара в Зимнем дворце, повредившего часть скульптур на крыше, скульптуры с Екатерининского дворца в Москве были сняты, перевезены в СанктПетербург, а часть из них украсила Зимний дворец. Судьба остальных мне неизвестна. Рядом с Екатерининским дворцом я давно не был, а раньше по периметру крыши были отчётливо видны торчавшие штыри, на которых когда-то крепились скульптуры.

Рассказ 70-й

Наша жертва Семипалатинскому полигону

У нашей бригады танкистов на Семипалатинском полигоне было 18 объектов бронетанковой техники, каждый из которых хоть раз, но должен был побывать под ядерным взрывом. А некоторые объекты, как это и было предусмотрено программой испытаний, должны были подвергнуться воздействию поражающих факторов ядерного взрыва дважды или трижды. Но под каждый взрыв мы ставили не все объекты. Следовавшие один за другим ядерные взрывы разносились на территории Полигона на значительное расстояние, чтобы не было их взаимного влияния на результаты испытаний. Поэтому нам приходилось каждый раз перегонять наши машины по территории Полигона на довольно большие расстояния. Перегоняли из базового лагеря к месту взрыва машины, не бывшие ещё под взрывом, перегоняли и уже побывавшие под взрывом с места прежнего взрыва к месту нового взрыва. Этим занимались как солдаты, так и офицеры.

Перегонять машины по сухой степи колонной не представлялось возможным. Погода стояла сухая и безветренная. Даже за колёсной машиной образовывался такой пыльный шлейф, что следовать за ней в течение некоторого времени не было возможности. А двигаться по Полигону можно было только по заранее выбранному маршруту, чтобы обходить участки местности, получившей заражение при уже проведённых взрывах. Поэтому приходилось вести машины с большим интервалом, чтобы не попасть в пыльный шлейф от идущей впереди машины. Но нельзя было и упускать из виду шлейф впереди идущей машины, чтобы не сбиться с маршрута. Радиосвязи у нас не было. Маршрут знал только офицер, который вёл первую машину. Он периодически останавливался, чтобы убедиться, что вторая машина идёт по маршруту за ним следом. То же самое должны были проделывать все остальные, кто вёл следующие машины. Цепочка машин не должна была распадаться. Если же ктото потерял бы из виду шлейф идущей перед ним машины, то он обязан был остановиться и не продолжать движение, чтобы не въехать в зону с повышенной остаточной радиацией. На этот случай были предусмотрены соответствующие действия остальных участников движения, но это потребовало бы длительной остановки, что было крайне нежелательным.

Я вёл машину, следуя по маршруту за нашим кубинским подполковником И. Александром Николаевичем. А перед ним машину вёл наш солдат, которого звали Иван, а фамилия его была очень короткой и начиналась с буквы “У”. Что-то похожее на Усова или Ухова, но я забыл. Поэтому так и буду его называть по имени. Этот Иван упустил из вида шлейф шедшей впереди него машины, но увидел поблизости, как ему показалось бугорок, на который он въехал в надежде увидеть этот самый пыльный шлейф. А чтобы увеличить обзор, он ещё залез на башню и стал смотреть в разные стороны. За этим занятием его и застал И., который держал при движении минимальный возможный интервал.

И. перед этим уже несколько раз был на испытаниях на Семипалатинском полигоне. Он сразу понял, на каком “бугорке” стоит машина Ивана. Как раз в это время и я подъехал к машине И. Он что-то кричал Ивану, но тот не понимал его. А “бугорок” на самом деле был валом, который образуется вокруг воронки при наземном ядерном взрыве. А при таком взрыве грунт вокруг воронки получает очень сильное радиоактивное заражение. И. проехал метров 150 в ту сторону, где стоял Иван, но дальше не двигался. У меня всегда с собой был выделенный на нашу группу рентгенометр. Я вылез из своей машины и померил уровень радиации в том месте, где стояла машина И., к которой подъехал и я. Дальше нам двигаться было нельзя. И до Ивана в это время дошло, что И. руками показывает ему, чтобы он подъехал к нам. Когда Иван подъехал, я сказал И., каков в этом месте уровень радиации, и мы отвели все три машины на маршрут. Но двигаться дальше мы не могли, так как во все стороны перед нами был чистый горизонт. А к нам уже подтянулись ещё две машины, которые шли последними.

Пришлось ждать помощи. Через какое-то время все машины, которые шли перед нами, уперлись в самую первую, и всем стало ясно, что в хвосте колонны что-то случилось. Офицер с головной машины, единственный кто знал маршрут, всех оставил на месте и двинулся по маршруту в обратном направлении. С ним мы догнали тех, кто был впереди. Все ещё раз получили инструктаж о порядке движения и дальше мы двигались без приключений.

Когда вечером я проверил показания наших дозиметров, у большинства показатели были в пределах нормы, у нас с И. норма была превышена, но не критично. А дозиметр Ивана показывал 5 рентген. Но мы-то знали, что больше он и не мог показать, а сколько Иван получил на самом деле, узнать было невозможно. Но об этом я уже рассказывал в рассказе, который называется “Дозиметрия на Семипалатинском полигоне”.

Солдаты вернулись в Кубинку на неделю позднее нас, офицеров, так как сопровождали эшелон с техникой. Их, как и нас ранее, отправили в госпиталь имени Бурденко на медицинское обследование. А через несколько дней мы узнали, что Ивана досрочно демобилизовали и отправили домой. В следующий приезд в госпиталь на обследование мы спросили у начальника радиологического отделения, что с Иваном. Он покачал головой и сказал, что дела у Ивана были настолько плохи, что его даже не стали пробовать лечить. Помолчав, он добавил, что больше двух-трех месяцев Иван не протянет.

Рассказ 71-й

Ранение отца и его возвращение в строй

В войну и в первые годы после войны действующие военные и уволенные с военной службы носили на гимнастерках или кителях знаки о полученных ранениях. Это был прямоугольный кусочек зеленого сукна с жёсткой вставкой, на котором были полоски жёлтого и красного цветов. Полоски жёлтого цвета означали лёгкие ранения и располагались сверху. Полоски красного цвета означали тяжёлые ранения. Жёлтых полосок могло быть несколько, а красная полоска обычно была одна. У отца было две жёлтых полоски и одна красная.

Что представляло собой первое, лёгкое ранение отца, я не знаю. А вот про второе лёгкое ранение мне известно. Это не было результатом попадания пули или осколка снаряда. Это была контузия, которая приравнивалась к лёгкому ранению. Произошло это следующим образом. Командир дивизии был в отлучке, а надо было провести совещание командования дивизии. Формально его проводил отец, как комиссар дивизии, обладавший во время существовавшего тогда двуначалия равными правами с командиром. А фактически совещанием руководил начальник штаба дивизии. После совещания командиров собирались покормить домашними щами, которые готовила хозяйка избы и которые томились в печке. Хозяйки во время совещания в избе, конечно, не было. Совещание подходило к концу, и отец отошёл к печке, чтобы вынуть чугунок и проверить готовность щей. И в этот самый момент в избу влетел и взорвался шальной снаряд, а может быть, и шальная бомба. Погибла почти вся командная верхушка дивизии. В живых остался командир, которого не было в избе. И комиссар, мой отец. Его спасла печка, кирпичами которой он оказался завален. При этом отец и получил контузию.

Как комиссар дивизии, отец не должен был непосредственно участвовать в боевых действиях на передовой, но без этого не обходилось. Без этого трудно было поддерживать боевой дух красноармейцев в условиях постоянного отступления наших войск. В начале войны мы только отступали. А поддержание боевого духа войск и было основной обязанностью комиссара. Результатом же стало то, что отец во время очередного пребывания на передовой получил тяжёлое ранение в голову.

Пуля попала ему в бровь, пробила голову и вышла в затылочной части. Сквозное ранение головы. Медсестра, которая ухаживала за отцом уже в стационарном госпитале, в городе Фергана, рассказывала, что отца привезли в этот госпиталь без сознания, и от момента ранения он находился в таком состоянии около трёх месяцев (если мне не изменяет память). Когда он пришёл в сознание, то выяснилось, что у него перестал видеть один глаз из-за перебитого глазного нерва, и не работала нижняя челюсть из-за каких-то повреждений в височной части. Врачи признали, что восстановить зрение для глаза нет возможности, а с челюстью стали заниматься.

Отец не мог самостоятельно открыть рот, но если ему его открывали, то закрывался он сам. Медсестре, о которой я упомянул, подобрали медицинские щипцы с тонкими губками, надели на губки резиновые трубки, чтобы не повредить зубы, и она несколько раз в день делала зарядку для нижней челюсти. Просовывала отцу в рот губки щипцов, раскрывала рот, ослабляла щипцы, чтобы рот закрылся. Потом снова раскрывала щипцами рот и так далее. Отец говорил, что каждая такая зарядка длилась столько времени, насколько хватало сил и терпения у медсестры. А известно, что женщины гораздо терпеливей и в определенных ситуациях выносливей мужчин. Сделаю отступление и приведу в подтверждение этого один пример, не относящийся напрямую к лечению отца.

То, о чем я расскажу, я ещё в детские годы слышал на Волге, когда мы ездили с отцом в Юрьевец. Об этом рассказывали работники водного транспорта. В составе речного пароходства были специальные суда для проведения каких-либо подводных работ. На них работали водолазы. И было примитивное по нынешним временам оборудование для подачи воздуха водолазу, работающему под водой. В комплект этого оборудования входила ручная насосная установка с двухсторонним коромыслом. Два человека становились по разные стороны коромысла и качали его. Работа этих людей была тяжёлая и монотонная.

Водолаз мог работать под водой не более 30 минут. Это время ограничивалось не из-за проблем с дыханием, хотя они и были. Просто постепенно уставала мышечная система и начинала нарушаться координация движений. Но и без выполнения каких-то определенных действий водолаз не должен был оставаться под водой длительное время. А такие случаи бывали, если водолаз запутывался в каких-то сетевых или тросовых конструкциях или попадал в другие непредвиденные ситуации.

В этом случае рабочие на коромысле насосной установки вынуждены были работать непрерывно в течение всего времени, пока водолаз не освободится сам или к нему не подоспеет помощь. Запасные или сменные бригады для работы на насосной установке на таком судне обычно не имелись. Так вот, мужчин на эту работу не брали. Если приходилось качать воздух довольно долго, то мужчина у коромысла мог упасть от изнеможения, а мог и вообще потерять сознание. Говорили, что на первых порах так и случалось. А свободных рук в экипаже судна при экстренных ситуациях не находилось. Женщина же у коромысла будет работать столько времени, сколько потребуется для спасения водолаза. Срабатывает какой-то специфический женский инстинкт, когда от неё зависит жизнь человека.

Возвращаюсь к рассказу об отце. Через определённое время тренировок челюсть постепенно начала приобретать подвижность и возможность шевелиться самостоятельно. Пришло время, когда врачи решили, что надо начинать кормить отца естественным путем. Но тут они столкнулись с новой проблемой. Любую пищу, которую отец проглатывал, организм через несколько минут выбрасывал обратно. Лекарства, снимающие такую реакцию, не действовали. Посоветовавшись между собой, врачи пришли к отцу и спросили, чего бы ему самому очень хотелось съесть, пусть скажет, а они приложат все силы и достанут любой продукт. Отец задумался и попросил не продукт, а маленькую стопочку водки. За водкой врачи не побежали, спирта в госпитале было достаточно. Они разбавили его и после небольшой порции какой-то еды дали отцу выпить то, что они назвали водкой. Отец поел, выпил, а врачи не расходились. Прошло время, после которого организм обычно отторгал съеденное. Но всё в этот раз было в порядке. Подождали ещё, реакции организма нет. Отец успокоился и заснул, а врачи остались довольны.

Но жизнь часто рождает проблемы там, где их не ждёшь. Кормили-то отца три раза в день, и три раза приём пищи сопровождался приёмом порции алкоголя, а организм был сильно ослаблен. Отец рассказывал, что он не успевал протрезветь за время между приёмами пищи. Но с этой проблемой врачи справились легко. Они стали сначала уменьшать долю спирта, потом объём принимаемой дозы, а через какое-то время совсем прекратили давать отцу этот разбавленный спирт. И всё нормализовалось. Пришла отцу пора предстать перед медицинской комиссией. Комиссия признала отца негодным для военной службы. Он пробыл в госпитале ещё некоторое время, пока не пришёл приказ о его увольнении из армии. Ему выдали временное удостоверение, выписку из приказа об увольнении и проездные документы, которые он попросил до своего родного города Юрьевца, где жила его мама. Харьков, из которого он уезжал, был занят немцами, а где находится его семья, отец не знал.

В Юрьевце отец должен был явиться в районный военкомат, получить там военный билет с освобождением от военной службы и потом оформить себе паспорт. Чем он будет заниматься дальше, отец не представлял себе. Гражданской профессии у него не было. Но опыт политической работы в НКВД и армии, конечно, помог бы ему найти место в районных партийных органах. Но всё сложилось иначе.

В райвоенкомате отцу пришлось начать хождение по кабинетам с районного военного комиссара. Подойдя к двери кабинета, он увидел на ней фамилию и имя своего хорошего знакомого по годам молодости. А когда вошёл в кабинет, то понял, что не ошибся. И военком отца тоже узнал. По принятой в Юрьевце традиции встречать друзей, военком послал кого-то из сотрудников за ящиком пива. Они просидели вдвоём до вечера, наговорились вдоволь. А в конце встречи военком спросил отца, чем тот собирается заняться. Отец ответил, что пока не думал над этим вопросом. Тогда военком спросил, а почему бы отцу не продолжить службу в армии. Отец объяснил ему, что он по всем документам не пригоден для военной службы. На это военком рассмеялся и сказал, что у него в военкомате есть старшина – писарь, который на фронте потерял ногу. И предложил отцу прийти на следующий день.

А на следующий день, когда отец пришёл со всеми своими документами, военком их просмотрел, документ о негодности к военной службе отправил в корзину и спросил, где бы отец хотел продолжить службу. Отец наугад назвал Политическое управление Московского военного округа, а военком оформил ему предписание явиться в это самое управление для дальнейшего прохождения службы. Отец с этим предписанием отправился в Москву и явился в Политуправление. На входе предъявил предписание дежурному. Тот позвонил начальнику отдела кадров Управления. Этот начальник, выписав отцу пропуск и узнав, что тот был комиссаром дивизии, предложил ему на выбор несколько вакантных должностей. Отец выбрал в отделе инспектирования политических отделов военных частей Округа должность инспектора по военным учебным заведениям. Так продолжилась военная служба отца.

Content

Юрий Тихомиров
ПОЛИГОН ЗНАКИ СУДЬБЫ рассказы

Предисловие

Рассказ 1-й Земли предков. Имена

Рассказ 2-й Старик и лошадь

Рассказ 3-й Второе посещение Смоленщины. Голавли

Рассказ 4-й Третье посещение Смоленщины. Последнее

Рассказ 5-й Дозиметрия на Семипалатинском полигоне

Рассказ 6-й События

Рассказ 7-й Судьба или просто совпадения?

Рассказ 8-й События (продолжение)

Рассказ 9-й Земли предков. Верея

Рассказ 10-й Знакомство с самолётом АН-2, едва не окончившееся плачевно

Рассказ 11-й Риск – благородное дело?

Рассказ 12-й Моё первое знакомство с Кубинкой

Рассказ 13-й Наше с Галинкой первое свидание

Рассказ 14-й Новичкам везёт

Рассказ 15-й Свадебное путешествие. Судак и птички

Рассказ 16-й Необычное наблюдение на Фёдоровском

Рассказ 17-й Последний визит в Судак

Рассказ 18-й Музей бронетанковой техники в Кубинке

Рассказ 19-й Несостоявшаяся командировка на полигон в Капустин Яр

Рассказ 20-й 57 белых грибов на маленьком пятачке

Рассказ 21-й Командировка в Калининградскую область

Рассказ 22-й Командировка в Днепропетровск

Рассказ 23-й Ловля щуки на жерлицы

Рассказ 24-й Как начиналась работа на Полигоне

Рассказ 25-й Гениальный учёный

Рассказ 26-й Отечественный автомат заряжания танковой пушки

Рассказ 27-й Американский лёгкий танк M41

Рассказ 28-й Командировка в Кишинёв

Рассказ 29-й Топография на практике в академии

Рассказ 30-й Необычные обстоятельства командировки в Ленинград

Рассказ 31-й Наши авто

Рассказ 32-й Рыбацкие рекорды

Рассказ 33-й Посещение монастырей

Рассказ 34-й Гремячий ключ и Талеж

Рассказ 35-й Стрельба из пистолета

Рассказ 36-й История с противотанковым ружьём

Рассказ 37-й Комитет народного контроля при ЦК КПСС

Рассказ 38-й Военпред с тонким музыкальным слухом

Рассказ 39-й Ленинградский ракетно-артиллерийский полигон

Рассказ 40-й Первые бронебойные подкалиберные снаряды

Рассказ 41-й Главный конструктор специального КБ

Рассказ 42-й Поездка в Новгородскую область

Рассказ 43-й Земли предков. Юрьевец

Рассказ 44-й Рыбалка на Вазузе и в Весьегонске

Рассказ 45-й Кратко об отдыхе с внуками на Фёдоровском заливе

Рассказ 46-й Главный конструктор танкового КБ на харьковском тепловозостроительном заводе

Рассказ 47-й М. Генрих Моисеевич

Рассказ 48-й Харьков

Рассказ 49-й Эвакуация

Рассказ 50-й Париж. Моя первая командировка

Рассказ 51-й Дорога на Семипалатинский полигон

Рассказ 52-й Пионерский лагерь

Рассказ 53-й Как я унёс ноги на Семипалатинском полигоне

Рассказ 54-й Разгрузка и погрузка эшелона на Семипалатинском полигоне

Рассказ 55-й Турпоход по Днестру

Рассказ 56-й Поворотный круг

Рассказ 57-й Радиостанция на БТР

Рассказ 58-й Как я учил тактику

Рассказ 59-й «Фиалка»

Рассказ 60-й Возвращение из Семипалатинска

Рассказ 61-й Теория вероятностей

Рассказ 62-й Ракеты и топогеодезисты

Рассказ 63-й Можно ли на реках глушить рыбу?

Рассказ 64-й Киносъёмка точности стабилизации вооружения танка

Рассказ 65-й Отец и картошка

Рассказ 66-й Показательная рыбалка

Рассказ 67-й Начальник нашей профильной кафедры

Рассказ 68-й Мои преподаватели в академии

Рассказ 69-й Коротко о здании Академии, в которой я учился

Рассказ 70-й Наша жертва Семипалатинскому полигону

Рассказ 71-й Ранение отца и его возвращение в строй